Алексей Юрьевич Безугольный, Федор Леонидович Синицын, Сергей Юрьевич Кондратенко, Максим Валерьевич Медведев

Иностранные войска, созданные Советским Союзом для борьбы с нацизмом

© Безугольный А.Ю., Синицын Ф.Л., Кондратенко С.Ю., Медведев М.В., 2024

© «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2024

Введение

Традицию формирования войск, укомплектованных иностранцами, можно встретить в любую историческую эпоху и едва ли не в любой армии мира. Причины этого явления могли быть самыми разными – от нехватки собственных людских ресурсов до стремления подорвать моральный дух противника, используя в своих целях бывших солдат его армии. Так же разнообразны были и формы комплектования иностранных войск: наем за деньги и иные материальные блага, вербовка добровольцев, принудительный призыв. Императорская Россия, затем Советская Россия и Советский Союз не составили в этом отношении исключения и дают богатый исторический материал для анализа.

Из опыта царской России нас интересует прежде всего период Первой мировой войны, поскольку она дала первый пример массового формирования воинских частей, укомплектованных военнопленными, в последующем широко распространившийся на бескрайних фронтах Гражданской войны, а затем использованный в период Великой Отечественной войны. Аналогичный опыт имели армии других государств, участвовавших в глобальных военных конфликтах первой половины XX в. Применение современного смертоносного оружия и громадные потери воюющих сторон сделали иностранные формирования существенным, хотя качественно и неравноценным дополнением национальных армии. Если прибавить крайнюю политизацию и ожесточение войн этого периода, включение пропаганды в арсенал эффективных средств воздействия на противника и собственные войска и население, то становится понятным, что появление иностранных войск на фронтах войн первой половины XX в. было неизбежным.

В годы Великой Отечественной войны представители десятков этносов воевали плечом к плечу, отражая агрессию германских захватчиков и их сателлитов. В одном строю с частями Красной армии стояли формирования, созданные специально из числа граждан иностранных государств.

В историографии нет единого мнения об этом типе воинских формирований. В советский период они изучались под вполне определенным идеологическим углом, ведь именно от них отсчитывали свое начало армии Варшавского блока. Это накладывало свой отпечаток на качество работ, чьей главной задачей была демонстрация «боевого братства» СССР с восточноевропейскими народами. Достижения современной российской историографии в этом вопросе весьма скромны, хотя тема, несомненно, представляет научный интерес – хотя бы по той причине, что в строительстве иностранных воинских формирований в концентрированном виде выразилась вполне успешная советская политика «мягкой силы», позволившая СССР распространить свое военно-политическое влияние на Восточную Европу. В современной восточноевропейской литературе формирование воинских частей из иностранных граждан на территории Советского Союза нередко оценивается как курс советского правительства на создание «коллаборационистских частей», подобно тому как это делала гитлеровская Германия[1].

В советской делопроизводственной документации под иностранными имелись в виду те воинские формирования, личный состав которых по признаку гражданства (подданства) или национальности представлял народы, чей основной этнический массив находился за пределами СССР (так называемые «несоветские народы»). Отсюда – наименование «иностранные», отличающее их от другого широко распространенного типа воинских формирований – «национальных». Последние комплектовались тоже по моноэтничному принципу, но уже советскими гражданами, представлявшими этносы, чей этнический ареал лежал в границах СССР.

До сих пор внимание историков было сосредоточено на боевых действиях иностранных формирований. Такой взгляд представляется односторонним и плоским при изучении любого воинского формирования, а в случае с иностранными войсками СССР он совсем недопустим, поскольку изначально их функции были значительно шире: кроме собственно своего боевого предназначения, иностранные формирования осуществляли политическую демонстрацию военного союза с Советским Союзом и со всем антигитлеровским блоком. Реализация этой функции чаще всего определяла особенности организации, комплектования и боевого применения иностранных формирований. То есть речь идет о том, что иностранные формирования в СССР создавались прежде всего с политической целью, и этой цели было подчинено все их существование. Исходя из этой посылки в данной работе речь будет идти прежде всего о политических, дипломатических, социальных, этнических аспектах их формирования и комплектования личным составом. Боевые эпизоды будут привлекаться к исследованию лишь в той мере, в какой они будут способствовать раскрытию вышеперечисленных аспектов. Именно этот акцент, на наш взгляд, позволяет понять иностранные формирования как особый феномен военного строительства в СССР в годы Великой Отечественной войны. Следует отметить, что для единого понимания картины использования иностранных войск советским командованием в ряде сюжетов нам пришлось выйти за заявленные рамки изучения лишь иностранных частей, специально сформированных Советским Союзом. В конце войны на правах победителя СССР разворачивал для военных действий против нацистской Германии целые национальные армии, еще недавно союзные Гитлеру (румынскую, болгарскую). В данном случае действовали те же политические принципы и подходы, что и с частями, создававшимися на территории Советского Союза.

В целом военный, дипломатический и политический опыт широкомасштабного формирования, укомплектования, боевого использования и политико-идеологического позиционирования иностранных войск, предпринятый Советским Союзом в годы Великой Отечественной войны, представляется вполне успешным и заслуживающим внимания современных историков, а также органов государственной власти и военного ведомства. Научный анализ и историческая оценка этого опыта даны в этой книге.

Книга состоит из четырех частей, первая из которых посвящена анализу историографии темы и обзору источников. Исследование советской политки строительства иностранных воинских формирований представлено в последующих трех частях книги, отражающих три идеологических, политических и организационных подхода советских властей и органов военного управления в области иностранных военных формирований. Во второй и третьей частях исследования рассмотрены воинские формирования из этносов, представлявших покоренные и оккупированные нацистской Германией страны (соответственно, славянские и неславянские). В четвертой – расмотрены подходы к формированиям из этносов, представлявших враждебные и/или воюющие с СССР страны.

Предметом исследования стали только реализованные проекты иностранных формирований. Поэтому за его пределами остались некоторые наработки в отношении немецких, итальянских, финских военнопленных. Они так и остались замыслами. Поскольку в книге речь идет о строительстве союзных иностранных войск для борьбы с гитлеровской Германией, то в ней также не рассматриваются некоторые удачные опыты по этой части, предпринятые в годы войны на Дальнем Востоке.

Авторы выражают благодарность Российскому научному фонду за финансирование исследования, положенного в основу книги, коллегам-историкам Милане Живанович, Д.А. Плужникову и А.Д. Рогатых, сотрудникам Государственного архива Российской Федерации, Российского государственного архива социально-политической истории, Российского государственного военного архива, Центрального архива Министерства обороны РФ и научной библиотеки Научно-исследовательского института (военной истории) Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил РФ за содействие в поиске материалов, использованных для работы над книгой.

Часть первая

История изучения иностранных формирований в СССР и источники по теме

Глава 1

Между «боевым содружеством» и «национал-предательством»: иностранные формирования в поисках своего места в историографии

Изучение проблемы до 1991 г

В советский период исследование иностранных формирований на территории СССР велось достаточно интенсивно, ведь именно от них отсчитывали свою историю национальные («народные») армии ряда социалистических стран Варшавского блока, а многие участники иностранных формирований заняли самые высокие руководящие посты в своих странах и армиях, вплоть до должностей президента и министра обороны. Однако именно в силу этого обстоятельства тема была зажата в идеологические тиски, а исторические исследования чаще всего оказывались выхолощенными, нацеленными лишь на иллюстрацию «братской боевой дружбы» между советским и восточноевропейскими народами. Исследований обобщающего характера, в которых бы предлагался общий анализ феномена иностранных формирований в СССР в годы Великой Отечественной войны, предпринято немного[2]. Среди них особо следует выделить диссертацию И.И. Шинкарева (1966 г.)[3], подготовленную в Институте военной истории МО СССР на основе изучения закрытых в тот период архивных источников. Диссертант не только проанализировал формирование иностранных войск, представлявших различные европейские государства, но и изучил организационные усилия советских органов власти (Государственный Комитет Обороны, Совет народных комиссаров СССР) и военных органов управления (Генеральный штаб Красной армии, главные управления НКО, Уполномоченный по иностранным формированиям) по созданию и развитию иностранных формирований. Однако и после рассекречивания в начале 1990-х гг. эта высококачественная работа оставалась неизвестной специалистам.

Тематика иностранных формирований отражена также в литературе, посвященной истории отдельных стран Восточной и Южной Европы и их вооруженных сил во Второй мировой войне[4]. Ключевое внимание авторы этих работ уделяли организаторской роли национальных коммунистических партий в создании войсковых формирований и организации отпора оккупантам[5]. Одновременно всячески критиковались «буржуазные» эмигрантские правительства Чехословакии, Польши, которые, как утверждалось, лишь саботировали «активную борьбу против… захватчиков»[6]. Среди работ советского периода следует выделить книгу А.Н. Ратникова, в которой раскрыты вопросы комплектования и формирования югославских воинских частей, в том числе авиационных эскадрилий и танковой бригады, обучения югославских военнослужащих в СССР, отправки советских инструкторов в Народно-освободительную армию Югославии[7]. В монографии Н.С. Держалюка рассмотрены особенности работы советских политорганов с венгерскими военнопленными и формирования среди них антифашистского актива[8]. Боевому пути французской авиационной части «Нормандия», описанию подвигов французских пилотов и боевому содружеству французских летчиков и советских техников были посвящены специальные публикации[9]. Работа Р.Т. Абловой посвящена различным аспектам сотрудничества советской и болгарской стороны в конце войны, в том числе – вопросам реорганизации болгарской армии, проведенной усилиями советского военного ведомства[10].

В работах, посвященных роли Советского Союза в освобождении стран Восточной и Южной Европы в годы Великой Отечественной войны[11], кратко анализируется процесс создания добровольческих формирований в контексте внутри- и внешнеполитического положения в этих странах.

Несмотря на определенные достижения, в советской историографии осталось много лакун, касающихся темы данного исследования. Обстоятельства формирования и боевой путь иностранных войск, сформированных в СССР, мифологизировались по политическим причинам, при этом освещение неудобных вопросов замалчивалось или искажалось.

В фарватере советской историографии следовали и работы из социалистических стран Восточной и Южной Европы[12], хотя на исторические оценки оказывали влияние перипетии двусторонних отношений, например многолетняя напряженность между СССР и Югославией, в связи с чем с подачи лидера страны И.Б. Тито была поставлена под сомнение роль Красной армии как главной силы в освобождении страны от оккупантов[13].

Историки социалистических стран сделали многое, чтобы на местной источниковой базе изучить особенности формирования, комплектования и боевого пути «своих» воинских частей и соединений и другие вопросы военного сотрудничества с Советским Союзом. Так, в 1959–1961 гг. в Праге был издан фундаментальный трехтомный труд «За свободу Чехословакии: Главы из истории чехословацкой воинской части в СССР во время Второй мировой войны», в котором рассмотрены различные аспекты создания и боевого применения чехословацких формирований[14]. Румынские историки уделили внимание участию дивизии «Тудор Владимиреску» и румынской армии в боевых действиях против Германии и союзной ей Венгрии на завершающем этапе Великой Отечественной войны, когда Румыния перешла на сторону антигитлеровской коалиции[15]. В Югославии вышел целый ряд исследований, посвященных вопросам создания югославских авиационных частей в СССР, обучению югославских летчиков в советских военных учебных заведениях[16], о 1-й югославской пехотной бригаде, 2-й танковой бригаде и обучении югославских военнослужащих на территории СССР[17].

Современная российская историография

В целом нельзя назвать интерес к тематике иностранных формирований в СССР в современной исторической науке напряженным и устойчивым. Публикуются отдельные монографии и статьи, защищаются диссертации, однако обобщающего взгляда на проблему, основанного на современной методологии и радикально расширившейся документальной базе, российская наука пока не предложила.

Польские формирования. Несмотря на высокий интерес к истории советско-польских отношений в период войны, отечественная литература по истории формирования польских частей на территории СССР немногочисленна.

Первый всплеск интереса к теме отмечается на рубеже 1980—1990-х гг.[18], когда стала востребована прежде табуированная история армии генерала В. Андерса, сформированной на территории СССР (1941–1942). Этой армии и самому генералу было посвящено несколько статей[19]. Историческое значение его войска оценивается в российской историографии невысоко: после политического маневра, связанного с эвакуацией польской армии из СССР в 1942 г., «ее участие в боевых действиях в период Второй мировой войны ограничилось мелкими стычками и несением караульной службы при британских вооруженных силах в Северной Африке и затем в Италии»[20]. В дальнейшем ни Андерс, ни его подчиненные не смогли вернуться на родину.

Следует отметить качественную работу рязанских краеведов В. Филиппова и Г. Ларина «Против общего врага. Советские воины в Войске Польском»[21]. Авторы охватывают широкий круг вопросов, связанных не только со службой советских офицеров в этом войске, но и с формированием, боевым применением польских войск в течение всей войны (включая армии В. Андерса, З. Берлинга и Войско польское). Большая часть книги носит характер справочника по всем родам войск и воинским частям Войска польского, его высшему и старшему командному составу, системе награждений и т. д., и в этом состоит ее основная ценность. Книга богато иллюстрирована фотоматериалами из коллекции авторов.

Интерес представляют две статьи А.А. Здановича, опубликованные в «Военно-историческом журнале», которые посвящены истории формирования польской армии В. Андерса[22] и частей под командованием З. Берлинга (в последующем – Войска польского)[23]. Автор выявил и проанализировал комплекс труднодоступных для исследователей материалов НКВД – НКГБ, хранящихся в Центральном архиве ФСБ, раскрыл участие советских спецслужб в инициировании и развитии просоветских польских политических организаций на территории СССР, от имени которых формировались польские войсковые части. Автор пришел к выводу, что большинство ключевых инициатив, связанных с определением параметров строительства польских войск, подбором командного состава, политико-пропагандистским обеспечением формирований принадлежит именно советским органам госбезопасности. Следует отметить, что А.А. Зданович доводит свое исследование приблизительно до рубежа 1943–1944 гг., тогда как наибольшего размаха строительство польских войск достигло в 1944–1945 гг.

Отметим также единственную на русском языке биографическую статью о командующем 1-й польской армией З. Берлинге, опубликованную А.Ф. Носковой[24]. Н.С. Лебедева готовила к публикации русский перевод мемуаров В. Андерса «Без последней главы», сопроводив их большой научной статьей, посвященной судьбе польского генерала[25]. Определенный интерес представляет монография В. Парсадановой о Варшавском восстании 1944 г.[26] В работе дан обзор обстоятельств формирования в СССР армий под командованием В. Андерса и З. Берлинга[27]. В ряде журнальных статей рассматриваются отдельные вопросы, связанные с формированием Войска польского[28], комплектованием польских войск белорусами[29], а Красной армии – поляками[30].

Чехословацкие формирования. Среди исследований постсоветского периода в первую очередь следует отметить труды В.В. Марьиной – одного из ведущих отечественных специалистов по новейшей истории Чехии и Словакии. В 1998 г. ею была опубликована статья «Чехословацкий легион в СССР (1939–1941 гг.)»[31], в которой раскрыта история перехода на советскую территорию чехословацких воинских частей в 1939 г. и последующего их интернирования. В фундаментальной двухтомной монографии «Советский Союз и чехо-словацкий вопрос во время Второй мировой войны» (2007, 2009 гг.)[32] В.В. Марьина касается в том числе вопросов военного сотрудничества между двумя странами. В ее статье «Чехословацкие воинские части в СССР. 1941–1945 годы» (2010 г.) проанализированы дипломатические аспекты истории создания этих частей[33]. В статье «В Словакию через Карпаты. К 70-летию Словацкого национального восстания и Карпато-Дуклинской операции Красной армии» (2014 г.) В.В. Марьина отмечает, что эта «операция не может расцениваться как ненужная», в том числе потому, что «она дала возможность [созданному в СССР] чехословацкому корпусу в бою завоевать право вступить на родную землю и создала условия для дальнейшего освобождения чехословацкой территории»[34].

Югославские формирования. В постсоветский период тема югославских воинских формирований, созданных в СССР, рассмотрена в диссертации С.Н. Картавого (2000 г.)[35] и его статье о советской помощи в подготовке кадров для ВВС НОАЮ (2009 г.)[36]. В статье А.Б. Едемского «Москва и антифашистское движение И. Броз Тито (январь – начало октября 1944 г.)» (2010 г.) раскрыты аспекты деятельности югославской военной миссии в СССР[37]. В вышедшей в 2011 г. монографии Л.Я. Гибианского «Югославия в XX веке: Очерки политической истории» освещены некоторые оказания советской помощи НОАЮ. Он отмечает, что «коммунистическое руководство новой Югославии в силу своей тесной политико-идеологической связи с СССР рассматривало советскую военную помощь как наиболее важную и надежную»[38].

Румынские формирования. Среди современных отечественных исследователей, занимающихся проблематикой румынских частей, созданных на территории СССР, стоит выделить воронежского историка Т.П. Малютину, которая в своей диссертации[39] и статьях[40] рассматривает не только процесс принятия решения о формировании дивизии «Тудор Владимиреску», особенности ее формирования, социальный состав, но и анализирует некоторые особенности взаимодействия дивизии с советскими войсками. Автор затрагивает также проблему конфликтов между румынскими и советскими военнослужащими. Однако участие дивизии в боевых действиях в работах Т.П. Малютиной изучено недостаточно.

В ряде публикаций рассматриваются особенности содержания пленных румын, их трудового использования, взаимоотношений с местными жителями и военнопленными других национальностей, проблема репатриации[41]. Отдельные статьи посвящены пропагандистской работе среди военнопленных[42] – в них анализируются особенности работы советского аппарата пропаганды и агитации с румынами, ее эффективность, результаты, в том числе и влияние на формирование румынских добровольческих соединений.

Венгерские формирования. В современной российской историографии важное внимание уделяется изучению истории участия венгерских войск в боевых действиях на советско-германском фронте, в том числе и в карательных операциях против партизан[43]. Отдельным направлением исследований стала разработка таких проблем, как венгерский оккупационный режим и военные преступления венгерских военнослужащих против советских военнопленных и мирного населения[44].

Стоит выделить работы Н.В. Филоненко[45], в которых на обширной источниковой базе рассматриваются вопросы агитационной и пропагандистской работы по разложению венгерской армии.

Были продолжены исследования по проблемам венгерских военнопленных в СССР[46]. В вводной статье венгерского историка Е.М. Варга и его российского коллеги В.И. Коротаева к сборнику документов «Венгерские военнопленные в СССР: Документы 1941–1953 годов»[47], помимо вышеозначенных проблем истории пребывания венгерских военнопленных в СССР, затрагивается вопрос формирования добровольческой воинской части из числа венгерских военнослужащих. При этом подчеркивается роль венгерских коммунистов-эмигрантов и советского военно-политического руководства в данном процессе.

Болгарские формирования. Болгария формально не противостояла Советскому Союзу во Второй мировой войне, поэтому повода создавать болгарские части у советского правительства не было. Однако в 1944–1945 гг. болгарские войска по требованию советской стороны активно применялись в боях с немцами. Отдельные аспекты совместных боевых действий рассматриваются в российской литературе[48].

Французские формирования. Полк «Нормандия – Неман» продолжает привлекать внимание российских историков военной авиации. Благодаря введению в научный оборот новых источников в статьях М.А. Макова[49], А.В. Котлобовского[50], А.Н. Медведя и Д.Б. Хазанова[51] рассмотрены различные аспекты боевой подготовки французских летчиков, их взаимодействие с советскими пилотами во время выполнения боевых зданий.

Следует отметить книгу С.В. Дыбова[52], в которой автор много внимания уделяет дипломатическим вопросам истории полка «Нормандия – Неман». Особо подчеркивается сложный характер решения о направлении полка в СССР, принятое Ш. де Голлем в условиях напряженных отношений с Великобританией. Должное внимание С.В. Дыбов уделил и вопросам взаимодействия советского и французского командования в процессе обеспечения боевой деятельности полка. В книге также приведены уникальные биографические материалы о летчиках полка.

В статье И.А. Антоновой[53] рассматривается повседневная жизнь французских летчиков в период их дислокации на аэродроме в районе Тулы. Автор затрагивает проблемы взаимодействия французов с советским мирным населением (людей с различной культурой), выявляет его особенности и показывает, что, несмотря на ряд бытовых трудностей, отношения между военнослужащими полка и советскими гражданами были деловыми и благожелательными.

Современная зарубежная историография

Как и в отечественной литературе, в зарубежной практически нет работ, предлагающих обобщенный анализ истории иностранных формирований СССР. Исключение представляет монография немецкого историка венгерского происхождения П. Гостони «Сталинские иностранные войска: судьба несоветских войск в составе Красной армии», впервые изданная в 1976 г. и переизданная в 1991 г.[54] Книгу характеризует слабая источниковая база: автор не использовал архивные документы, опираясь лишь на материалы, взятые из советской, польской, чехословацкой, венгерской, а также западной историографии.

Однако современные исследования по тематике вооруженных формирований отдельных стран достаточно многочисленны, поскольку они актуализированы задачами самоидентификации восточноевропейских государств в новой геополитической реальности, в том числе и в отношениях с Россией, принявшей на себя бремя наследия советской истории. Во многих странах Восточной Европы вступление на их территорию войск Красной армии перестало символизировать освобождение страны. Напротив, теперь речь идет о выяснении степени урона от «советской оккупации», и именно в этом контексте изучается участие СССР в создании или реорганизации национальных вооруженных сил.

Польские формирования. Современная польская историография достаточно плодовита, разнообразна и, безусловно, наиболее политизирована. При ее анализе следует отталкиваться от господствующей в Польше концепции «двух оккупаций», где Советскому Союзу отводится место рядом с Третьим рейхом, то есть «вероломного и безжалостного империалиста». Очевидно, поэтому здесь не принято говорить об освободительной миссии Красной армии[55]. В центре внимания польских историков находятся польские войска на европейских и североафриканском театрах военных действий, Армия крайова, ее политические органы управления и так называемые «пруклятые солдаты» (неорганизованное послевоенное антикоммунистическое подполье)[56]. Не последнее место в этом ряду занимает армия генерала В. Андерса[57], сформированная в СССР в 1941 г., однако выведенная в Иран под британское командование летом 1942 г. Польских историков привлекают не только почти кинематографические приключения подопечных Андерса на нескольких континентах и дипломатические перипетии вокруг его армии, но и последовательная антисоветская позиция самого генерала.

Возрожденные в 1943 г. во второй раз польские войска под командованием З. Берлинга, а затем М. Роля-Жимерского, прошедшие вместе с Красной армией с боями до Берлина, не удостоены такого внимания. Официальная польская историография, олицетворяемая Институтом национальной памяти, отказывает «Народному Войску польскому» (Ludowe Wojsko Polskie – LWP) или же «Войску польскому на Востоке» (Wojsko Polskie na Wschodzie) в признании за ним сколько-нибудь существенного вклада в борьбу польского народа с нацизмом, считая его пособником «советских оккупантов»[58].

Однако было бы большим упрощением считать, что тема «советской» польской армии погружена в «туман забвения»[59]. По крайней мере, до последнего времени в польской историографии предпринимались усилия по преодолению сложившихся стереотипов и предрассудков в ее отношении. Среди профессиональных исследователей, изучающих «Войско польское на Востоке», есть представители академической и универси-w latach 1940–1947: Stan badanT i perspektywy rozwoju (częsTcT 1) // Przegląd Historyczno-Wojskowy. 2019/4. S. 80—107; Tym J.S. Dzieje wojska Polskich Sił Zbrojnych w latach 1940–1947: Stan badanT i perspektywy rozwoju (częsTcT 2) // Przegląd Historyczno-Wojskowy. 2020/2. S. 42–77.

тетской науки, военных музеев и других научно-исторических учреждений – в том числе Е. Коспат-Павловский, С. Ячиньский, С. Зволинский, Х. Станчик, Ч. Гжеляк, К. Качмарек, Т. Лешкович[60]. Некоторые современные историографы Войска польского (К. Качмарек, Э. Коспат-Павловский, Е. Налепа и др.) ведут свою научную биографию еще из времен Польской Народной Республики. Их исследования отличаются привлечением широкого круга источников и глубиной их научного анализа. Ряд книг о Войске польском, написанных в самом начале 1990-х гг., переиздан в 2000—2010-х гг., что свидетельствует об общественном интересе к теме.

Историки этого направления справедливо указывают на то, что общая численность «польской армии на Востоке» превышала численность польских войск на Западе в полтора раза и ей пришлось жестоко драться на родной земле и нести большие потери[61]. Разделяя ныне общепринятую в польской историографии концепцию «двух оккупаций», исследователи армии З. Берлинга находят историческое оправдание ее существованию в патриотической мотивации, которой была движима основная масса польских воинов независимо от политического облика всей армии: «Негативное мнение о коммунистической армии не может быть распространено на так называемого простого солдата»[62].

Польские историки обращают внимание и на то, что активные действия польских войск на Восточном фронте стали важным аргументом в отстаивании геополитических интересов Польши, какую бы политическую силу представляло Войско польское. Трудно представить, чтобы претензии польской стороны (например, на впоследствии переданные Польше германские территории) были приняты во внимание в Ялте и Потсдаме, не будь в мае 1943 г. сформирована 1-я польская дивизия, положившая начало 300-тысячной польской армии 1945 г.[63] Все это вполне оправдывает внимание польских историков к истории Войска польского как историческому феномену Второй мировой войны.

Чехословацкие формирования. У чешских историков, в отличие от польских, в целом сохраняются позитивные оценки чехословацких формирований, созданных в годы войны в СССР. Представляют интерес монография К. Рихтера о роли русинского населения Закарпатья в комплектовании этих частей[64], книга К. Рихтера и А. Бенчика, посвященная деятельности главы чехословацкой военной миссии в СССР Г. Пики[65], исследование З. Маршалека об этнических аспектах формирования чехословацких частей за границей в годы Второй мировой войны[66]. Большой вклад в исследование истории чехословацких воинских формирований, созданных в СССР, внес А. Бинар[67].

Определяя место чехословацких частей в борьбе с нацистской Германией и ее союзниками, К. Рихтер отмечает: «Чехословацкое сопротивление на Востоке принимало непосредственное участие в… народном освободительном движении в годы Второй мировой войны», созданные в СССР части «сыграли важную роль в освобождении Чехословакии», «на советско-германском фронте прославили имя чехословацкого воина в демократическом мире и помогли тому, чтобы Чехословакия снова заняла почетное место среди свободных государств Европы и всего мира». Есть у него и взвешенные подходы к советско-чехословацкому военному сотрудничеству: «Вопреки деформации, которую в отношения между народами Чехословакии и Советского Союза внесла эра международного социалистического содружества, существовали чистые ценности военного союза народов, чьи представители вместе воевали и погибали на Восточном фронте Второй мировой войны»[68].

Для трудов А. Бинара также характерен взвешенный подход с признанием заслуг чехословацких воинских частей, созданных в СССР. Он пишет, что к концу войны они стали «крупнейшей частью чехословацких вооруженных сил во время Второй мировой войны… Ключевым вкладом [1-го чехословацкого] армейского корпуса было то, что он показал решимость жителей Чехии и Словакии к восстановлению суверенного Чехословацкого государства… Ядро армейского корпуса было представлено солдатами и офицерами, которые добровольно присоединились к сопротивлению»[69]. Выводы о «патриотизме и мужественном героизме» воинов чехословацких формирований представлены также в книге «70-летие битвы у Соколово. 1-й чехословацкий армейский корпус в СССР» (2013 г.)[70].

В то же время гораздо критичнее в современной Чехии стал подход к проблеме интернирования чехословацких военнослужащих на территории СССР в 1939–1941 гг. Теперь этот факт рассматривается как «советский плен»[71], в рамках которого «на советской земле у восточного подразделения чехословацкой армии не было будущего»[72]. Глава книги К. Рихтера, имеющей характерное название «Война началась в Польше: Засекреченные факты о германо-советской агрессии»[73], об интернированных в СССР чехословацких военнослужащих получила саркастическое наименование: «В советском раю»[74].

Для исследований стала характерна антикоммунистическая парадигма. К. Рихтер противопоставляет «советофильство» и приверженность коммунистической идеологии патриотизму[75]. Он пишет, что чехословацкие воины «воевали за родину, не подозревая, что последствием их боевых усилий будет политическое и великодержавное злоупотребление, приведшее к установлению тоталитарного режима, подчиненного интересам советской империи»[76]. Названия некоторых изданных после 1991 г. книг К. Рихтера о чехословацких воинских частях даны в мрачных тонах: «Через кровавые реки», «А за спиной была смерть», «Апокалипсис в Карпатах», что очевидным образом подчеркивает эти «трудные условия».

А. Бинар считает, что в действиях советского командования в сфере боевого применения 1-го чехословацкого корпуса проявилась «империалистическая политика СССР»[77]. Как бы «извиняя» чехословацких воинов, он пишет, что «несмотря на то, что… корпус воевал в оперативном подчинении Красной армии, большинство его воинов не отождествляли себя с коммунистическим режимом, существовавшим в Советском Союзе. В то время, однако, не было другой альтернативы, кроме как бороться за его поддержку». Подытоживая эту мысль, А. Бинар делает вывод, что «участники чехословацкого военного сопротивления в Советском Союзе боролись за восстановление чехословацкого государства в самых трудных условиях». Деятельность чехословацких коммунистов рассматривается им как «угроза военной сущности чехословацкого сопротивления»[78].

Кроме того, звучит жесткая критика прежней чехословацкой историографии как подчиненной «коммунистической пропаганде», в ходе которой «многие главы» истории «были пропущены или переписаны, чтобы это нравилось советским „вождям“ в Москве или их местоблюстителям в Праге и Братиславе»[79]. Чешские военные историки считают, что одним из главных объектов «настойчивых попыток фальсифицировать и скрыть реальные события» были «те, которые связаны с чехословацкими военными частями на Восточном фронте… Режим попытался интегрировать историю боев за Соколово в образ ведущей роли руководства коммунистического сопротивления в освобождении Чехословакии, намеренно скрывая аполитичные или даже антикоммунистические взгляды значительной части героев Соколово… Только после 1989 года эту важную главу чехословацкой истории удалось деидеологизировать и придать ей то значение, которого она заслуживала»[80].

Югославские формирования. Для югославской (затем – сербской) историографии в период после распада СФРЮ характерны в основном положительные оценки советской военной помощи. Б. Петранович в книге «Сербия во Второй мировой войне, 1939–1945 гг.», изданной в 1992 г., сделал вывод, что «в противоположность британцам, СССР был заинтересован, чтобы НОАЮ трансформировалась в регулярную армию»[81]. Б. Димитриевич в монографии «Югославская народная армия» (2014 г.) рассмотрел вопросы создания в СССР 2-й югославской танковой бригады и оказания другой помощи НОАЮ[82]. П. Байич в диссертации «Союзническая военная помощь народно-освободительному движению, 1943–1945 гг.» (2016 г.) поддержал такое заключение: «То, что она не получила от британцев, НОАЮ позже получила от Советов, и в гораздо большем масштабе», в том числе «лучшие советские танки Т-34 и самолеты Ил-2 – лучшие в своем роде самолеты Второй мировой войны»[83]. О советской помощи в сфере вооружения рассказано в статье Д.З. Велоича (2019 г.)[84], в авиационной сфере – в монографии И. Кукобата «Советское влияние на югославскую авиацию, 1941–1949: между сотрудничеством и противостоянием» (2020 г.)[85]. В то же время касательно довоенных советско-югославских отношений в сфере военно-технического сотрудничества А. Животич сделал спорный вывод, что «нападение Германии на Югославию показало всю неэффективность соглашения с Советским Союзом»[86], заключенного в апреле 1941 г., хотя советско-югославский договор не содержал обязательств военной помощи.

В югославской и сербской историографии сделан акцент на неоднозначности мотивов югославских военнопленных, вступивших в 1-ю югославскую бригаду. Для сербской историографии в целом характерны сдержанные оценки югославских воинских частей, созданных в СССР в годы Великой Отечественной войны. Б. Димитриевич сделал вывод, что «эти формирования просуществовали недолго, и их личный состав не имел большого значения в структуре послевоенной югославской армии»[87]. Практически нет исследований, посвященных 1-й югославской бригаде, а имеющиеся оценки ее формирования и боевого пути – в основном отрицательные. П. Байич пишет, что по причине ее комплектования из числа «бывших членов усташско-домобранского хорватского легиона, дезертировавших или захваченных отрядами Красной армии во время и после Сталинградской битвы», судьба этой воинской части «представляет собой один из самых деликатных вопросов в истории национально-освободительной борьбы»[88] Югославии. Фактически он выразил согласие с тезисом, который ранее прозвучал у Н. Поповича (что в югославской воинской части создалась «деликатная ситуация»)[89]. Словенский историк Б. Годеша в своей статье, опубликованной в 2011 г., дал краткий анализ финальной части боевого пути бригады[90] (когда она уже была «переформатирована»).

Хорватский историк М. Пойич в монографии «369-й хорватский полк на Восточном театре военных действий, 1941–1943 гг.: военный дневник» дал достаточно подробное описание истории 1-й югославской бригады. В его исследовании видна апология этой воинской части и ее командира М. Месича. М. Пойич делает упор на «негативное отношение к ней со стороны руководства Народно-освободительного движения и НОАЮ». Он считает, что обвинения в адрес руководства бригады, «очевидно, что и не скрывалось, исходили из нетерпимости» к ней как к «усташскому формированию». Оценивая ее боевое применение в боях за г. Чачак в октябре – ноябре 1944 г., М. Пойич считает, что командованием НОАЮ «трехдневные круглосуточные бои бригады, которая одна выполнила поставленную ей задачу против превосходящих сил противника с недостаточной поддержкой соседних частей или отсутствием таковой, не были приняты во внимание. Возможно, бригада специально была введена в бой без надлежащей поддержки, чтобы ее скомпрометировать»[91].

Румынские формирования. В современной румынской историографии прежде всего необходимо выделить ряд обобщающих работ по истории «западной кампании» – боевых действий румынской армии на стороне антигитлеровской коалиции[92]. В них подчеркивается роль румынских войск в разгроме Германии и Венгрии, отмечается особое место Румынии в антигитлеровской коалиции. При этом румынские историки указывают на ряд проблем, которые имели место во время совместных боевых действий румынских и советских войск. Так, в ряде работ выдвинут тезис о пренебрежительном отношении командования Красной армии к румынской армии.

Много внимания современные румынские историки уделяют судьбе военнопленных[93]. Исследуются особенности содержания, трудового использования, агитационной и пропагандистской работы среди пленных, взаимоотношений румынских военнослужащих с органами НКВД, проблема репатриации пленных. При этом некоторые авторы делают акцент на тяжелых и даже бесчеловечных условиях содержания румынских военнопленных в СССР. При этом процесс формирования добровольческих соединений рассмотрен поверхностно, без опоры на широкую источниковую базу.

Одним из направлений исследований современных румынских историков является изучение роли дивизий «Тудор Владимиреску» и «Хория, Клошка и Кришан» в установлении коммунистического режима в Румынии[94]. Авторы указывают на особую роль добровольческих соединений и их пропагандистского аппарата в укреплении позиций коммунистов в армии, участие военнослужащих дивизий в подавлении антикоммунистических выступлений и их важную роль в организации отречения короля Михая I 30 декабря 1947 г.

Венгерские формирования. В западной историографии участия Венгрии во Второй мировой войне исследователи подробно рассматривают вопросы военного строительства в стране в предвоенные и военные годы, участие венгерских войск в боевых действиях, особенности их взаимодействия с вермахтом, использование венгерских подразделений в анти-партизанских операциях, внутри- и внешнеполитическое положение в Венгрии, отношение населения к войне и др.[95]

Венгерская историография особое внимание уделяет изучению истории операций венгерской армии во Второй мировой войне, в особенности боевых действий на территории Венгрии. Важное место в работах венгерских исследователей также занимают проблемы политического строительства на венгерской территории, занятой советскими войсками, в частности деятельность Временного национального правительства и установление коммунистического режима[96].

Болгарские формирования. Падение коммунистической власти в Болгарии значительно повлияло на переоценку событий, связанных со вступлением войск Красной армии на болгарскую территорию и втягивания Болгарии в войну против Германии. Некоторые историки стали говорить о «духовном и физическом геноциде, который ожидал все народы, оккупированные Красной армией в конце Второй мировой войны»[97].

События сентября 1944 г. стали оцениваться как советская оккупация, отождествляться с трагедией болгарской истории, третьей национальной катастрофой[98]. Другие болгарские исследователи вводят в научный оборот термины «военно-политическое влияние» и «контроль СССР в Болгарии», оценивая последнюю как «субъект с ограниченным суверенитетом»[99].

Другие болгарские историки, выступая против тезиса о «советской оккупации», настаивают на том, что советские военные органы не участвовали в решении политических, административных и социальных проблем Болгарского государства[100].

В целом в Болгарии позитивно оценивается участие болгарской армии в войне против нацизма. К 65-летию Победы над фашизмом в Софии состоялась болгаро-российская научная конференция о вкладе Болгарии в разгром гитлеровской Германии на заключительном этапе Второй мировой войны. Так, М. Калонкин поднял вопрос о роли Болгарии во Второй мировой войне, сделав акцент на подвиге болгарской армии в защите целостности своего государства. Историк Е. Калинова раскрыла вопросы места Болгарии во внешней политике Советского Союза в годы Второй мировой войны. В выступлении И. Криворова были подняты проблемы взаимодействия между болгарской и советскими армиями в войне против Германии. Автор отмечал важность оперативного подчинения болгарских войск к Красной армии, что в итоге создало благоприятные условия их совместных и согласованных действий в годы войны[101]. Болгарские историки считают, что участие в войне против Германии обошлось в средата на XX век. София, 2005; Ангелов В. Третата национална катастрофа: Съветска окупация в България (1944–1947). София, 2005; Dimitrov V. Stalin’s Cold War: Soviet Foreign Policy, Democracy and Communism in Bulgaria, 1941–1948. New York, 2008.

слишком дорого: 1-я болгарская армия потеряла 16,4 тыс. человек убитыми и ранеными, «что относительно ее личного состава составляет 12,5 %, что в 1,6 раза выше «норм» Второй мировой войны»[102].

Французские формирования. В послевоенные годы во Франции были опубликованы многочисленные мемуары летчиков полка «Нормандия – Неман»[103], документы[104] и исследования[105], основанные прежде всего на французских источниках. В этих работах авторы акцентируют внимание на боевой деятельности полка, в том числе анализируют знаковые воздушные бои. Особую ценность представляют биографические материалы, а для исследования повседневной жизни полка представляет большой интерес описание французскими пилотами своего пребывания в СССР.

Англоязычная литература представлена рядом обобщающих работ, описывающих боевой путь полка, а также публикациями по истории вооруженных сил «Сражающейся Франции», в которых содержится важная справочная информация[106].

История полка «Нормандия – Неман» отражена в работах по истории Франции и советско-французских отношений в годы Великой Отечественной войны[107] – в этих публикациях история полка рассматривается сквозь призму дипломатических отношений между странами антигитлеровской коалиции.

Обзор литературы показывает, что изучение темы иностранных воинских формирований в СССР продолжается главным образом по отдельным, частным направлениям. Тема исследуется в рамках истории конкретных государств, воинских формирований, периодов войны. Попыток обобщающих работ на новой источниковой и методологической базе в последние десятилетия не предпринималось.

Если российские историки в целом сохранили прежний, характерный для советской эпохи «интернациональный» настрой в интерпретации событий, связанных с иностранными воинскими формированиями, созданными в СССР, то современные европейские историки отвергают положительные черты установившихся вместе с освобождением от нацистов режимов «народной демократии», которые теперь рассматриваются как полностью зависимые от Советского Союза. К тому же зарубежные историки волей или неволей транслируют современные политические претензии своих стран к России, что отражается и на содержании научных исследований. С этой позиции историческое оправдание сформированным в СССР или при его помощи иностранным формированиям восточноевропейская историография находит только в патриотической трактовке их участия в военных действиях.

Можно предположить, что «войны памяти», сопровождающие связанные с Россией политические и военные кризисы последних лет, и в дальнейшем актуализируют исторические исследования по военно-политическому сотрудничеству с Советским Союзом в годы Второй мировой войны. В то же время новый виток политизации исторических исследований, идущий в последние годы одновременно встречными курсами, затрудняет создание объективных исследований, не говоря уже о возможностях международной кооперации российских и восточноевропейских историков.

Глава 2

Обзор источников

Источниковая база исследования включает в себя документы фондов российских центральных и ведомственных архивов, опубликованные источники в тематических сборниках, мемуары, материалы периодической печати. Основу исследования составили неопубликованные архивные документы.

В Центральном архиве Министерства обороны РФ (ЦАМО РФ) изучены материалы высших органов военного управления: Генерального штаба Красной армии, Уполномоченного по иностранным военным формированиям, Канцелярии НКО, главных управлений Красной армии, раскрывающих вопросы формирования, комплектования, боевого применения иностранных войск (приказы и распоряжения, разного рода переписка, справочные материалы т. д.).

Наиболее ценным с точки зрения раскрытия темы исследования стали материалы Канцелярии Наркомата обороны СССР (ф. 2), Главного организационно-мобилизационного управления Генерального штаба Красной армии (ф. 7), Главного управления формирования и укомплектования (ф. 56), Главного политического управления (ф. 32), Главного управления кадров (ф. 33) и ряда других. Многие из этих документов рассекречены и переданы в общий доступ ЦАМО РФ в последние годы и впервые вводятся в научный оборот. К сожалению, недоступным для исследователей остается фонд 19, содержащий материалы о работе Уполномоченного Ставки Верховного главнокомандования по иностранным формированиям в СССР. Точно так же до сих пор не рассекречены документы Разведывательного (Главного разведывательного) управления Генерального штаба. В этих двух ведомствах в разные периоды войны была сосредоточена основная организационная работа по иностранным формированиям. Однако участие этих органов в формировании иностранных войск, так же как и деятельность в этой области Наркомата внутренних дел, достаточно полно отражены в открытых архивных документах других фондообразователей и в многочисленных документальных сборниках.

Помимо этого, в ЦАМО РФ были изучены материалы окружных, фронтовых, армейских, корпусных и дивизионных управлений, в оперативное подчинение которых в тот или иной период входили иностранные воинские соединения. Так, боевой путь румынской добровольческой дивизии «Тудор Владимиреску» был исследован с привлечением документов из фондов 135 (Московский военный округ), 240 (2-й Украинский фронт), 381 (27-я армия), 409 (53-я армия), 500 (Трофейный фонд), 899 (33-й стрелковый корпус). Боевая деятельность французского истребительного авиационного полка «Нормандия – Неман» была исследована на основе документов фонда 20 265 (303-я истребительная авиационная дивизия), фонда 21 890 (1-й отдельный истребительный авиационный полк) и др.

В Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) изучены документы фонда высшего чрезвычайного органа государственной власти – Государственного Комитета Обороны (ф. 644)[108]. Анализ нескольких десятков постановлений ГКО, касающихся организации иностранных формирований и рабочих материалов к ним, способствовал целостному представлению о механизмах принятия решений и процедуре их подготовки.

Материалы фонда 17 – «Центральный комитет КПСС (ЦК КПСС)» (опись 125 – Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), опись 128 – Отдел международной информации ЦК ВКП(б)) позволили составить представление об организации пропагандистской работы, направленной на моральное разложение армий стран оси. Фонд 495 (Исполнительный комитет Коминтерна (ИККИ)) содержит материалы зарубежных компартий, с которым тесно взаимодействовал ИККИ до его роспуска в 1943 г., а также документы о работе среди военнопленных, находившихся в лагерях СССР (описи 77, 142, 180 и др.). Документы фонда 517 (Коммунистическая партия Франции) позволили ознакомиться с информационным обеспечением пребывания истребительного авиационного полка «Нормандия – Неман» в Советском Союзе.

В РГАСПИ также изучены личные фонды руководителей государства и коммунистической партии, имевших отношение к иностранным формированиям, – И.В. Сталина (ф. 558), В.М. Молотова (ф. 82), Г.М. Маленкова (ф. 83).

В Российском государственном военном архиве (РГВА) прежде всего использованы документы фондов, отражающих условия содержания, агентурную, пропагандистскую и организаторскую работу среди военнопленных: Главное управление по делам военнопленных и интернированных (ГУПВИ) НКВД-МВД СССР (ф. 1п) и Антифашистский отдел при Политотделе ГУПВИ МВД СССР (ф. 4п, описи 2, 3 – Политотдел УПВИ НКВД СССР; опись 15 – Издательство Антифашистского отдела при Политотделе ГУПВИ МВД СССР).

В Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) изучены важные для раскрытия темы документы международных общественных организаций, широко использовавшиеся для информационно-организаторской и пропагандистской работы среди иностранных граждан, прежде всего западных и южных славян. Для этого привлечены фонды Славянского комитета СССР (ф. 6646), председателя Всеславянского комитета генерал-лейтенанта А.С. Гундорова (ф. 9564), Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (ф. 5283) и др.

В числе материалов Архива внешней политики РФ (АВП РФ) изучены материалы Секретариата В.М. Молотова (ф. 06) и Референтуры по Франции (ф. 0136).

Кроме того, в работе использованы материалы документальной коллекции, хранящейся в несекретной библиотеке Научно-исследовательского института (военной истории) Военной академии Генерального штаба ВС РФ, представляющие собой тематические подборки документов ЦАМО РФ.

Источниковую базу исследования характеризует широкая представленность опубликованных документов. Активная публикация материалов советских и европейских правительств, военных, внешнеполитических и других ведомств, характеризующих двусторонние и многосторонние международные отношения, так или иначе освещающие тему иностранных воинских формирований в СССР, началась еще в советский период[109].

Документальные публикации актуализируют политизированность темы иностранных формирований, созданных в СССР, как и вообще советской политики в Восточной Европе. Чем острее межгосударственные отношения, тем ожидаемо больше публикаций, отражающих стремление российской стороны донести и документально доказать свою позицию в крайне непростой истории взаимоотношений наших народов. Очевидно, поэтому наибольшее число публикаций относится к сфере советско-польских отношений, в тематику которых в 1990-х – начале 2000-х гг. определяли покаянные интенции и акценты, связанные с признанием на высшем государственном уровне соучастия Советского Союза в ликвидации Польского государства в 1939 г., интернировании и последующем уничтожении части польских граждан[110].

Был издан также ряд академических сборников документов из российских, чешских, румынских, венгерских, норвежских, французских архивов[111]. Многие сборники этого периода создавались российскими историками в кооперации с европейскими коллегами, что придавало их содержанию взвешенность и объективность. Для публикации рассекречивались большие массивы документов военных, внешнеполитических ведомств и спецслужб Советского Союза и восточноевропейских стран. Эти издания, как правило, снабжены качественным научно-справочным аппаратом, а вводные статьи к ним представляют собой самостоятельные глубокие исследования. Все они так или иначе содержат данные о воинских формированиях, создававшихся при содействии Советского Союза, поскольку последние являлись важным фактором двусторонних отношений в период войны.

Большой объем документального материала, полезного для разработки темы исследования, содержится в опубликованных материалах, отражающих деятельность высших органов военного управления во время войны – Ставки Верховного главнокомандования и Генерального штаба Красной армии[112], а также в сборнике материалов Главного военного совета РККА по предвоенному периоду[113].

Поскольку «истоки» большинства иностранных формирований вели в лагеря военнопленных системы НКВД, подспорьем для исследования стали фундаментальные сборники документов, выходившие под редакцией волгоградского ученого М.М. Загорулько[114]. Кроме того, издан отдельный большой сборник документов о содержании венгерских военнопленных, их трудовом использовании, политических настроениях, моральном состоянии, агитационной работе среди них, переводе добровольцев из числа пленных в распоряжение Временного национального правительства[115].

Важный источник представляют воспоминания непосредственных участников событий. В разные годы на русском языке были опубликованы мемуары государственных деятелей[116], командующих иностранными войсками (Л. Свобода[117], В. Андерс[118] и др.), представителей военных миссий, тесно вовлеченных в организационный процесс (М. Джилас[119], Н.В. Корнеев[120] и др.), а также офицеров и рядовых солдат – иностранных[121] и советских[122], – так или иначе связанных с иностранными формированиями.

Изученная источниковая база позволяет провести полное и всестороннее исследование строительства иностранных формирований на территории Советского Союза в годы Великой Отечественной войны. Особенностями источниковой базы данной работы являются опора на обширный комплекс впервые выявленных и введенных в научный оборот архивных материалов, в том числе рассекреченных в последнее время;

реконструкция нормативно-правовой базы, положенной в основу строительства иностранных формирований; широкое привлечение воспоминаний, дневников, иных документов личного происхождения, отражающих особенности формирования и боевого применения иностранных воинских частей, союзных Красной армии.

Часть вторая

Исторический опыт и организационно-политические основы формирования иностранных воинских частей в СССР

Глава 3

Иностранные формирования дореволюционной России

Первым иностранным войском, призванным на службу Русскому государству, можно считать варяжские дружины Рюрика. Впоследствии из иноземных наемников образовались военно-торговые дружины, расположившиеся по торговому пути «из варяг в греки». С раздроблением Руси на уделы князья стали призывать себе на помощь отряды кочевников. Московские государи начиная с Иоанна III также пользовались услугами иноземных воинов. К концу XVI в. при московском дворе была создана «иноземная гвардия». При Михаиле Федоровиче иностранные отряды приняли характер постоянных войск, служа в то же время образцом для русских частей. Некоторым иноземцам-рейтарам были даны поместья и вотчины, а других отправляли «на корм» в города. С учреждением регулярной армии в 1700 г. иноземные войска в большей части были переформированы в полки регулярной пехоты и кавалерии[123].

В начале XVIII в. в России опять появляются иностранные войска, к которым, в частности, относились «мекленбургский корпус»[124], «хоругви», созданные из сербских, венгерских и валашских наемников, которые участвовали в Прутском походе[125], а также «голштинские войска» Петра III[126]. С 1751 г. в России формировались сербские гусарские полки, участвовавшие в Семилетней войне[127]. В 1769 г. из Валахии, Молдавии и Болгарии в Россию прибыли от 2 до 3 тыс. волонтеров, из которых был сформирован полк. Во время Русско-турецкой войны 1768–1774 гг. в ряды русской армии принимали валахов, болгар и сербов. В последующие годы они поселились в пределах России и составили костяк Бугского казачьего полка. Это подразделение принимало участие в Русско-турецкой войне 1787–1791 гг., в ходе которой к нему примкнули новые иностранные добровольцы[128].

В 1797 г. Павел I предложил французскому принцу Конде прибыть в Россию вместе с его армией для несения военной службы в России и последующего участия в войне с революционной Францией[129]. Император выдвинул условия, что войска Конде составят отдельный корпус за пределами общего состава русской армии, но «будут подчиняться на территории моей страны той же дисциплине и служить так же, как мои собственные, без единого исключения», а также должны будут принести «общепринятую присягу»[130].

Многие дворяне из корпуса Конде в связи с перспективой перехода в Россию покинули его ряды, и к концу января 1798 г. численность корпуса составляла 4320 человек, в том числе 355 генералов и офицеров. Штаб корпуса Конде вскоре был расквартирован в городе Дубно[131]. В середине апреля 1798 г. корпус насчитывал около 6 тыс. человек и состоял из пяти полков (одного гренадерского, двух мушкетерских и двух драгунских), одного артиллерийского батальона, двух отдельных пехотных рот охраны и полицейской роты[132].

В 1799 г. Россия направила корпус Конде на помощь Австрии в войне против Франции. В октябре того же года в боях под Констанцем эмигранты и поддерживающие их русские части проявили большую храбрость. Тем временем Россия вышла из антифранцузской коалиции, и корпус Конде должен был отправиться на место своей прежней дислокации в Волынскую губернию. Однако в марте 1800 г. по договоренности с британским правительством Павел I принял решение о переходе корпуса на содержание Великобритании. Император оставил «кондейцам» в знак благодарности за верную службу все снаряжение, вооружение, обмундирование, а также повозки и лошадей[133]. Впоследствии, после Люневильского мира между Австрией и Францией, в июне 1801 г. армия Конде была распущена[134].

В июне 1812 г. приглашенный в Россию германский барон К. Штейн представил Александру I проект организации «Немецкого легиона»[135]. Подобный корпус – Королевский Германский легион в рядах британской армии – успешно сражался с французами на Пиренейском полуострове. Важной предпосылкой стала также готовность многих офицеров прусской, австрийской и иных немецких армий перейти на русскую службу в случае войны[136].

Александр I принял решение о формировании Русско-германского легиона 26 августа (7 сентября) 1812 г. Затем было издано воззвание за подписью М.Б. Барклая де Толли к «офицерам и солдатам германской нации», входившим в состав армии Наполеона, с призывом переходить на сторону русских и вступать в легион. Пунктами его формирования были назначены Ревель и Киев (впоследствии Рига, Тверь и Белый), куда начиная с августа 1812 г. стали перемещать немецкоязычных пленных и перебежчиков (преимущественно пруссаков). Записывавшиеся в легион люди руководствовались различной мотивацией: прежде всего, это желание избавиться от тягот плена и вернуться на родину, но была и категория лиц, завербованных насильно. Изъявившим согласие гарантировали немедленное возвращение домой после окончания войны, а офицерам выдавали по 500 руб. единовременного пособия. Офицерские вакансии пополнялись за счет эмигрантов на русской службе, среди которых были такие известные фигуры, как будущий премьер-министр Пруссии Э. фон Пфуль и военный теоретик К. фон Клаузевиц. Для облегчения взаимодействия с русскими войсками в легион включили офицеров из числа остзейских немцев. Добровольцами поступали и немецкие колонисты – например, 271 человек из Саратовской губернии. Подготовка легионеров проводилась по русскому воинскому уставу[137]. Командование русской армии уделяло большое внимание формированию легиона, его вооружению, экипировке и продовольственному снабжению[138].

К концу декабря 1812 г. в составе легиона имелись пехотный батальон, рота егерей, гусарский полк и конноартиллерийская рота. С начала 1813 г. их частями начали поэтапно перебрасывать в Восточную Пруссию. К апрелю того же года личный состав легиона включал 6,5 тыс. человек. Затруднения, связанные со снабжением легионеров, русское командование пыталось разрешить всеми возможными способами. Первоначально легион оплачивался русским кабинетом, но финансы страны находились в критическом состоянии. С 24 июня (6 июля) 1813 г. содержание легиона взяла на себя Великобритания, ограничив его личный состав до 10 тыс. человек. Британцы также поставили условие самим производить назначения в офицерском корпусе и применять легион только в североевропейском регионе. Весь 1813 г. легион воевал в Северной армии союзников. Последнее сражение этого похода, в котором участвовали легионеры, произошло 31 марта 1814 г. у Куртре, где французы разбили войска союзников. Вслед за окончанием боевых действий легион перевели на нижний Рейн. Затем, 18 июня 1814 г., он был принят на службу Пруссией[139], а в апреле 1815 г. король Фридрих Вильгельм II распустил легион[140].

В период Крымской войны в составе русской армии воевало подразделение греков-добровольцев – «легион имени императора Николая I», который формировался осенью 1854 г. из разрозненных рот волонтеров, находившихся при различных пехотных полках. Возглавил подразделение добровольцев подполковник Г. Папаафаносопуло. В феврале 1855 г. греческий легион принял участие в попытке штурма Евпатории в составе русских войск под командованием генерал-лейтенанта С.А. Хрулева. После этого греки отступили в осажденный Севастополь. За участие в штурме Евпатории греческие офицеры и солдаты были отмечены русскими наградами[141]. По окончании Крымской войны легион был расформирован.

Следующий опыт привлечения иностранцев в русскую армию относится ко времени Первой мировой войны. Формирование Чехословацкого корпуса стало в целом наиболее масштабной акцией по созданию в дореволюционной России иностранных формирований.

С началом Первой мировой войны среди чехов и словаков оживились никогда не прекращавшиеся попытки добиться национальной независимости. Значительная часть представителей этих народов, проживавших в пределах Российской империи, была готова с оружием в руках сражаться за свободу своей родины. Почин в создании воинских частей из представителей славянских народов Австро-Венгрии принадлежал Чешскому национальному комитету – организации чехов-колонистов в Российской империи. Уже 25 июля 1914 г., в день официального объявления войны, комитет принял обращение к императору Николаю II. Через пять дней, поддерживая инициативу чехов, Совет министров Российской империи принял решение о формировании «Чешской дружины»[142]. 8 августа 1914 г. военный министр Российской империи В.А. Сухомлинов издал соответствующий приказ[143].

Цели правительства России при создании чехословацких частей были политическими (создание дружественного России Чехословацкого государства на обломках Австро-Венгерской империи), идеологическими (факт проявления лояльности и верности идее «славянства»)[144] и пропагандистскими (подрыв обороноспособности австро-венгерской армии и разжигание сепаратистских тенденций в Австро-Венгрии[145], включая поднятие мятежа в чешских регионах[146]).

Чехословацкие политические деятели, в свою очередь, стремились помочь императорской армии людскими ресурсами[147], подчеркнуть свою лояльность по отношению к могущественному восточному соседу, бороться за независимость своего народа, а также заложить ядро будущей национальной армии[148]. Вопрос участия чехов в войне имел важное значение, так как позволял представить их воюющей стороной и затем обеспечить создание независимой Чехословакии[149].

Центром формирования Чешской дружины был определен Киев, который находился близко и к территории Волыни, где проживало наибольшее число чехов, и к Юго-Западному фронту, где предстояло действовать частям дружины. Ее формирование было завершено в сентябре 1914 г.[150]

Сначала власти взяли курс на вовлечение в дружину чехов и словаков – подданных Российской империи (на территории России проживало около 60–70 тыс. чехов и 2 тыс. словаков[151], или – по другим данным – до 120 тыс. и даже 200 тыс. чехов и словаков[152]). Ввиду того что добровольцы не имели военной подготовки, перед отправкой на фронт предполагалось провести их военное обучение.

Однако сразу рассматривалась и возможность вовлечения военнопленных (в России к 1917 г. находилось от 200 до 250 тыс. военнопленных чехов и словаков[153]). В.А. Сухомлинов в августе 1914 г. приказал «по окончании формирования всех офицеров и низших чинов заменить чехами из числа военнопленных добровольцев»[154]. Юридическая сложность заключалась в том, что правительством Российской империи была подписана Гаагская конвенция, запрещающая использовать военнопленных в войне против их стран[155]. Выходом стало участие добровольцев в составе русской армии с присягой на верность России и переходом в российское подданство[156]. После того как дружина была укомплектована, на младшие командные должности стали назначать военнопленных чехов[157].

Однако число добровольцев было невелико. Во-первых, изначально агитация к вступлению в Чешскую дружину велась весьма слабо. Во-вторых, военнопленные, зачастую сдавшиеся в плен с целью остаться в живых, имели льготы в русском плену и не слишком хотели записываться в дружину, предпочитая идти на различные работы в тылу[158]. Чехи и словаки – вольноопределяющиеся и офицеры – шли в дружину с большей охотой, так как здесь им гарантировались офицерские должности либо поступление в офицерские школы[159].

В начале октября 1914 г. в дружине состояли, по разным данным, от 701 до 774 добровольцев, а также 25 офицеров и 133 русских нестроевых военнослужащих[160].

В марте 1915 г. император Николай II дал разрешение на вступление в Чешскую дружину и словакам (ввиду намечавшегося создания единого Чехословацкого государства). Во второй половине 1915 г. по просьбе чешских общин в состав дружины включались не только добровольцы, но и уже мобилизованные в русскую армию чехи[161].

Следует отметить, что российские власти изначально имели сомнения в «идейности» личного состава чехословацких частей (особенно бывших военнопленных)[162]. Правительство волновало то, что чехи и словаки принимали присягу на верность Австро-Венгерской империи, а теперь нарушают ее, а значит, способны нарушить присягу и во второй раз[163]. Присоединению чехов и словаков к дружине противились русские промышленники и крупные землевладельцы, испытывавшие острую нужду в рабочей силе, которую они получили в лице военнопленных[164]. Так, например, на Урале заводская цензура часто не пропускала письма чехов с просьбой об их зачислении в Чешскую дружину[165]. Еще одной причиной торможения создания чехословацких воинских частей была борьба различных направлений и группировок в чехословацких общественно-политических организациях[166].

Практика комплектования также была противоречивой. В начале войны в России был разработан особый комплекс мер по содержанию военнопленных-славян, предусматривавший для них широкие льготы. Весной 1916 г. было принято решение о предоставлении пленным славянам новой льготы – освобождение их под честное слово и под поручительство национальных организаций с правом последующего перехода в российское подданство[167]. Однако, по другим данным, с целью стимулировать вступление пленных в добровольческие подразделения кое-где практиковалось, наоборот, ухудшение условий содержания[168].

В начале октября 1914 г. дружина была направлена в распоряжение командования Юго-Западного фронта, где вошла в состав 3-й армии генерала Р.Д. Радко-Дмитриева. На фронте чехи использовались как фронтовые разведчики[169]. Эффективной была и их агитационная работа в неприятельской армии[170]. Кроме того, в ноябре 1914 г. в Прагу был послан отряд из пяти добровольцев на переговоры с чешским подпольем[171].

В ходе ожесточенных боев в ноябре – декабре 1914 г. Чешская дружина прошла боевое крещение, постепенно превращаясь из ополченской части в подлинную боевую часть. Она участвовала во всех боях, которые вела 3-я армия Юго-Западного фронта до конца 1914 г. Использование чешских разведчиков оказалось весьма успешным. Дружина приняла самое активное участие в подготовке Карпатской операции. Весь март 1915 г. она в составе 3-й армии принимала участие в боях на Бескидском хребте Карпатских гор. В начале мая того же года германские войска прорвали фронт. 3-я армия, в составе которой находилась Чешская дружина, оказалась на острие удара[172]. Тем не менее ей удалось в апреле и мае 1915 г. взять в плен около 3 тыс. человек из 28-го Пражского полка и 36-го Младоболеславского полка австро-венгерской армии[173]. Тяжелые бои привели к большим потерям дружины. После того как фронт стабилизировался, она была отправлена на отдых и пополнение[174].

В декабре 1915 г. был сформирован 1-й Чехословацкий стрелковый полк двухбатальонного состава, которому было присвоено имя Яна Гуса[175]. В его составе было около 1600 человек[176]. Командиром полка была назначен полковник В.П. Троянов (впоследствии он также командовал и бригадой).

В июне 1916 г. правление Союза чехословацких обществ в России обратилось к Николаю II с ходатайством о разрешении организовать самостоятельную чехословацкую армию по типу сербской дивизии, созданной в России[177]. Это ходатайство было одобрено. Положение о формировании чехословацкого соединения из числа военнопленных было утверждено Военным советом Российской империи 28 ноября 1916 г.[178] В конце 1916 г. полк был развернут в стрелковую бригаду в составе трех стрелковых полков. К середине 1917 г. бригада имела в своем составе более 3,5 тыс. человек. Небольшая численность бригады компенсировалась высоким моральным духом личного состава, что было особенно заметно в бою на фоне крайней усталости и моральной подавленности русских солдат и офицеров. Высокий энтузиазм чехов был связан с тем, что они впервые с 8 ноября 1620 г. шли в бой отдельной национальной воинской частью (тогда чехи потерпели сокрушительное поражение от Католической лиги и Священной Римской империи)[179].

4 июля 1917 г. командующий 8-й армией генерал Л.Г. Корнилов дает разрешение сформировать 1-ю чехословацкую дивизию[180]. В июле 1917 г. чехословацкие формирования приняли участие в наступлении 8-й армии Юго-Западного фронта под командованием Л.Г. Корнилова. Важной вехой стал бой у украинской деревни Зборов. В результате наступления чехословакам удалось прорвать фронт на протяжении 6 верст и продвинуться вглубь занятой неприятелем территории на 2–4 версты. Их трофеями стали 21 орудие, 45 пулеметов и около 3,2 тыс. пленных (включая 62 офицера). Части понесли серьезные людские потери (до трети списочного состава)[181]. Успешные действия под Зборовом стали первым серьезным сражением чехословацких частей как отдельных боевых единиц на стороне России. Их боевая деятельность получила высокие оценки[182].

Победа у Зборова стала главной причиной того, что Л.Г. Корнилов, назначенный 19 июля 1917 г. Верховным главнокомандующим, разрешил начать формирование 2-й чехословацкой дивизии[183]. Причиной такого решения было также то, что русская армия находилась в состоянии развала, а война все еще продолжалась и требовались боеспособные части.

Победа у Зборова была широко использована в пропагандистских целях и содействовала успеху более чем 300 эмиссаров-вербовщиков, разосланных по всем губерниям России Чехословацким национальным советом. До осени 1917 г. им удалось завербовать в чехословацкие воинские части 21 760 новых добровольцев. Вследствие этого формирование 2-й дивизии проходило быстрыми темпами. Были организованы четыре пехотных полка, две артиллерийские бригады и две инженерные роты[184].

В ходе 1917 г. кадровый состав чехословацких воинских формирований значительно изменился. Основную массу солдат теперь составляли бывшие военнопленные[185], в том числе взятые в плен под Зборовом солдаты и офицеры противника, которые в подавляющем большинстве оказались этническими чехами[186].

9 октября 1917 г. по приказу начальника штаба Верховного главнокомандующего русской армии Н.Н. Духонина был создан 1-й Чехословацкий корпус в составе восьми стрелковых полков, двух запасных полков, артиллерийской батареи, технических и тыловых служб[187]. Временное правительство планировало создать и второй Чехословацкий корпус, но этому помешала Октябрьская революция[188]. Численность личного состава корпуса насчитывала 45 тыс. человек[189]. Во главе корпуса был поставлен генерал-майор В.Н. Шокоров.

Однако одновременно с усилением чехословацких частей разворачивались процессы, связанные с их «обособлением» от русской армии. Чехословацкой дивизии было позволено принять собственный устав и чешский командный язык[190]. Чехословацкий корпус постепенно приобретал самостоятельность как основа зарождавшейся армии будущей Чехословакии[191]. Кроме того, «обособлению» способствовало недоверие добровольцев по отношению к правительству России, вызванное отсутствием достаточной материальной базы и надлежащего вооружения, а также многочисленный новый контингент (военнопленные), морально-политически не связанный с Россией[192].

Пожалуй, наиболее значительную роль в процессе «обособления» чехословацкого формирования от Русской армии сыграл лидер Чехословацкого национального совета (ЧСНС) Т.Г. Масарик, который считал своими основными союзниками Францию и Великобританию, а к России относился достаточно скептически[193]. Затягивание решения вопроса о создании самостоятельного чехословацкого воинского формирования в России и более благосклонное отношение к чешскому вопросу со стороны Франции окончательно изменили взгляды Масарика в пользу западных держав[194]. Летом 1917 г. он договорился с французским руководством о эвакуации 30 тыс. чехословацких пленных из России во Францию[195].

В конце июля 1917 г. Т.Г. Масарик и генерал А.А. Брусилов заключили соглашение, согласно которому чехословацкое формирование получило название «революционной армии в состоянии войны с Центральными державами». Фактически это означало, что в военных делах чехословацкая «революционная армия» продолжала подчиняться русскому Верховному командованию, а во всех политических и дипломатических отношениях перешла под контроль ЧСНС[196].

В сентябре 1917 г. Т.Г. Масарик обратился к русским властям с ходатайством об отправке чехословаков из России. В ответ Ставка Верховного главнокомандующего разрешила отправить во Францию только те части, которые изъявят такое желание. Дальнейшим катализатором процесса «обособления» чехословацких воинских частей стала Октябрьская революция. В конце декабря 1917 г. между ЧСНС и правительством Франции был подписан договор, согласно которому Чехословацкий корпус юридически стал составной частью французской армии, а 7 января 1918 г. было достигнуто соглашение об отправке корпуса во Францию морем из Владивостока. Через восемь дней российский филиал ЧСНС объявил чехословацкие вооруженные силы в России составной частью чехословацкого войска, состоящего в ведении Верховного главнокомандования Франции[197]. Корпус полностью перешел на содержание союзников[198]. В феврале 1918 г. численность чешских и словацких легионеров в России составляла около 42 тыс. человек[199].

Подписание Брестского мирного договора в марте 1918 г. сделало процесс переброски Чехословацкого корпуса во Францию необратимым. В ходе него растянувшийся по Транссибирской магистрали корпус был вовлечен в разгоравшуюся в России Гражданскую войну.

Еще одной иностранной воинской частью, созданной в России в период Первой мировой войны, был Сербский корпус. Вербовка в добровольческие воинские формирования находившихся в России сербов и представителей других югославянских народов, плененных и дезертировавших из австро-венгерских войск, первоначально преследовала цель пополнить ряды сербской армии, сражавшейся на стороне Антанты[200]. Летом 1915 г. началась переброска сербов по Дунаю в Сербию, и к сентябрю туда было отправлено около 3,5 тыс. человек[201].

Затем началось создание сербских частей уже на территории России. 19 октября 1915 г. Николай II в Бухаресте принял представителей Сербии, которые ознакомили его с желанием добровольцев, находившихся в лагерях в России, сражаться с общим врагом. В ноябре того же года в Одессе был сформирован Сербский добровольческий отряд численностью более 1 тыс. человек. В него было позволено вступать всем южным славянам, которые находились в лагерях военнопленных в России[202].

К февралю 1916 г. был сформирован костяк 1-й сербской добровольческой дивизии, для которой правительство Сербии прислало в Россию офицеров из сербской армии. К началу февраля 1916 г. было «зачислено на формирование сербских полков около 17 000 нижних чинов и до 70 офицеров». Остальные должности было предложено, «за отсутствием среди военнопленных подходящих лиц, заместить чинами русской службы». Командиром дивизии был назначен полковник С. Хаджич, начальником штаба – подполковник В. Максимович. В середине мая 1916 г. дивизию посетил во время своего визита в Россию премьер-министр Сербии Н. Пашич, а затем – Николай II. К середине лета того же года комплектование дивизии в основном было завершено. Она была расквартирована в районе Одессы и Александровска (ныне Запорожье)[203].

1-я сербская дивизия была включена в состав 47-го корпуса русской армии под командованием генерала А.М. Зайончковского и отправлена на фронт в Добруджу. Здесь сербы воевали вместе с русскими и румынскими войсками с конца августа до середины октября 1916 г.[204] Дивизия сражалась храбро и понесла тяжелые потери – 719 человек убитыми, 6243 человека ранеными и 2265 человек пропавшими без вести. К началу декабря 1916 г. остатки 1-й сербской дивизии отвели в тыл и расквартировали в районе Одесса – Вознесенск – Березовка[205].

Одновременно было развернуто формирование 2-й сербской добровольческой дивизии в составе более 11 тыс. человек, а затем обе дивизии были сведены в Сербский добровольческий корпус. Его командиром был назначен генерал М. Живкович. Штаб корпуса находился в Одессе[206]. Для удобства управления состав этого формирования определили по российскому образцу: две дивизии (каждая из четырех полков трехбатальонного состава) и запасной батальон[207]. К началу 1917 г. в рядах корпуса находилось около 40 тыс. человек[208].

Российское командование рассматривало Сербский корпус как самостоятельное воинское формирование армии государства-союзника по Антанте. Находившееся в изгнании правительство Сербии придавало сербским войскам в России не только военное, но и политическое значение[209].

Комплектование сербских частей столкнулось с трудностями. Многие военнопленные высказывали справедливые опасения за судьбы своих семей в Австро-Венгрии. Кроме того, многие пленные южные славяне были «хорошо обустроены на полевых работах у сельских хозяев» (аналогично ситуации с чехами и словаками). Из-за нехватки добровольцев российские власти пытались привлекать пленных в сербские войска в принудительном порядке (таковых прозвали «силовольцами»)[210].

Однако наиболее критическими были политические проблемы. В корпусе сложилась нездоровая атмосфера, обусловленная этнорелигиозными проблемами, свойственными для южнославянского мира. Привлечение во 2-ю сербскую дивизию добровольцев – выходцев из Хорватии и Словении – осенью 1916 г. вылилось в беспорядки на основе межнациональной розни. Усилению конфликтной атмосферы в корпусе способствовали политические и иные разногласия в офицерской среде. Правительство Сербии, командование ее армии на Корфу и корпуса в России понимали, какой вред могут нанести конфликты в войсках на межнациональной почве не только боеспособности Сербского корпуса, но и идее объединения южных славян, создания их единого государства. Были сделаны попытки найти пути устранения этих конфликтов – в частности, название корпуса изменили на «Добровольческий корпус сербов, хорватов и словенцев». Однако гармонизировать отношения военнослужащих разных национальностей в корпусе и предотвратить их значительный отток не удалось[211].

После февраля 1917 г. в Сербском корпусе появились сторонники революции. Летом того же года они стали массово покидать корпус, и в нем осталось около 20 тыс. человек. В августе 1917 г. 1-я сербская дивизия была направлена в Бессарабию как резерв на Румынском фронте, а позднее сербские части были выведены из России и переброшены на Салоникский фронт[212]. Значительное число солдат и офицеров, покинувших ряды корпуса, вступили в иные воинские формирования и участвовали в Гражданской войне в России по разные стороны баррикад[213].

Глава 4

Иностранцы и представители «зарубежных» национальностей в Красной армии в 1918–1941 гг

В период между Февралем и Октябрем 1917 г. армию охватил бурный процесс, именовавшийся национализацией. Фактически речь шла о стихийном переформировании воинских частей и соединений по национальному признаку. Национализация отражала политическое стремление этносов рухнувшей империи стать полноценными субъектами российского и международного политического пространства. По некоторым оценкам, к концу 1917 г. национализация так или иначе затронула без малого 53 пехотные, 6 кавалерийских дивизий и массу отдельных пехотных, кавалерийских, технических, запасных и прочих частей[214]. Правда, далеко не везде этот процесс дошел до сколько-нибудь завершенных организационных форм – всеобщий хаос в полной мере сказался и на этой сфере.

Особенно интенсивно национализация войск протекала в национальных регионах империи и на так называемых «дальних» фронтах – Румынском, Юго-Западном и Кавказском. Временное правительство и командование русской армии не смогли помешать этому процессу и вынуждены были включиться в него, лелея ложную надежду на то, что перегруппировка военнослужащих по национальностям поможет укрепить моральный дух войск[215].

Проблема национализации коллапсирующей русской армии по наследству перешла к большевистской власти. К началу 1918 г. стало очевидно, что этот процесс прочно стал на службу возникавших на осколках империи национальных государств. Они символизировали и воплощали собой центробежные силы, движимые укреплявшейся этнополитической идентичностью окраин. За редким исключением, национальные части заняли противоположный большевикам военно-политический лагерь. Уже в январе 1918 г. в бой с советской властью вступили части Польского корпуса И.Р. Довбор-Мусницкого, совсем недавно сформированного в составе русской армии. А мятеж Чехословацкого корпуса, вспыхнувший в мае 1918 г., и вовсе поставил советскую власть на грань выживания.

В первые месяцы 1918 г., когда речь шла о спасении революции, большевики искали себе любую вооруженную опору. До конца мая 1918 г. продолжался оказавшийся тупиковым добровольческий период строительства Красной армии. Набор добровольцев шел крайне сложно. К концу апреля добровольческая Красная армия насчитывала лишь 195,9 тыс. человек[216]. Первый обязательный набор в Красную армию состоялся во второй половине июня 1918 г., но на численности армии это сказалось не сразу.

В литературе можно встретить гипертрофированное представление о месте и роли интернациональных формирований, особенно в первый период Гражданской войны, когда якобы интернационалисты – латыши, венгры, поляки, чехи, финны – «составляли костяк формировавшейся Красной армии»[217]. Данное утверждение верно, пожалуй, лишь в отношении латышских частей: Латышская стрелковая дивизия русской армии, почти в полном составе перешедшая на сторону советской власти, представляла собой мощную силу: в октябре 1917 г. в ней насчитывалось около 23,5 тыс. человек. В первой половине 1918 г., когда большевики еще не имели иной организованной вооруженной силы, латышские стрелки участвовали во всех боях Гражданской войны (стычки с Польским корпусом И.Р. Довбор-Мусницкого в январе, отражение германского наступления на Петроград в марте, ликвидация анархистских и левоэсеровских выступлений в Москве в марте – апреле и июне, подавление ярославского мятежа в июле). Наконец, латышские стрелки сыграли ключевую роль в боях с чехословака-ми под Казанью и фактически спасли советскую власть от разгрома.

Латышские части, являясь осколком русской армии, были воплощением угасавшего вместе с самой русской армией тренда национализации, которым, как отмечено выше, в основном воспользовались центробежные националистические силы, а не большевики, объективно занимавшиеся «собиранием» земель бывшей Российской империи.

Однако новая власть нашла свой полноводный источник для формирования «интернациональных» войск в составе Красной армии. Как и другие политические силы, большевики постарались «оседлать» национальный фактор, но на принципиально новой – интернационально-классовой – основе. Несмотря на наличие общего этнического критерия подбора военнослужащих, в основе большевистских «интернациональных» войск лежала противоположная интенция – «классовый интернационализм» занял место «этнического эгоизма». Большевистское руководство рассчитывало не только на помощь иностранцев в защите социалистической революции в России, но и на то, что они осуществят «право красной интервенции» в сопредельных странах Европы (Венгрии, Германии, Чехословакии, Польше), выполнив роль застрельщиков революции.

Интернациональные войска Красной армии питались идеологией, лежавшей вне русского имперского фронтира, – идеей классового единства и разлитой в воздухе мечтой о мировой революции. Понятие гражданства/подданства и национальности не было определяющим для участия в вооруженной борьбе на стороне большевистской власти. Первая советская Конституция, принятая V Всероссийским съездом Советов 10 июля 1918 г., отказывалась от понятия гражданства/подданства как основополагающего правового признака человека. «Исходя из солидарности трудящихся всех наций» она предоставила «все права российских граждан» иностранцам – правда, представлявшим только трудовые классы. При желании эта категория иностранцев могла получить формальное российское гражданство немедленно, «без всяких затруднительных формальностей» (ст. 20 Конституции РСФСР 1918 г.). Речь шла о фактической конституционной отмене института национального и иностранного гражданства – по меньшей мере в отношении представителей трудовых классов[218].

Немалое число иностранных граждан, вступавших в ряды Красной армии, являлись военнопленными Первой мировой войны, то есть военнослужащими армий, еще недавно воевавших против России. Их численность оценивалась более чем в 500 тыс. человек[219]. Однако интернациональный подход большевиков предполагал, что вчерашние враги – военнопленные немецкой, австрийской, венгерской, чешской национальностей – отныне не считались врагами, если принимали советскую политическую платформу. Важнее была не национальность, а классовый облик иностранных волонтеров. И с этой точки зрения они были даже ценнее русских красноармейцев, поскольку в среде военнопленных, с одной стороны, достаточно широка была прослойка представителей промышленного пролетариата, с другой – относительно высок был уровень образования. И то и другое считалось факторами сознательной поддержки русской революции и вступления в ряды Красной армии[220].

В марте – апреле 1918 г. в Петрограде, Москве и в других городах стихийно возникали комитеты (группы) военнопленных-интернационалистов, а 13 апреля в Москве прошел Всероссийский съезд военнопленных, на котором обсуждалось создание всероссийской организации иностранных военнопленных. В мае 1918 г. иностранные группы РКП(б) объединились в Федерацию иностранных коммунистических групп (ФИГ) при ЦК РКП(б).

24 апреля 1918 г. было опубликовано «Положение о социалистическом интернациональном легионе», который формировался «путем добровольчества из числа сознательных революционных интернационалистов, говорящих на английском, французском, немецком и другом языке и стоящих на платформе защиты завоеваний Октябрьской революции и Советской власти». Легион должен был строиться «на общих основаниях» с прочими частями Красной армии[221].

Однако на деле интернациональные части стали самым пестрым и трудноуправляемым сегментом Красной армии в годы Гражданской войны. В условиях вакуума власти их формирование было предельно децентрализовано. Интернациональные подразделения и части возникали повсеместно, имели различную штатную организацию и подчинялись всевозможным национальным партиям и комитетам, иногда – вне всякого ведома Народного комиссариата по военным делам или Народного комиссариата по делам национальностей и местных органов власти. Перманентная стихийность стала отрицательным качеством процесса строительства интернациональных частей, существенно снизившим его эффективность.

Со второй половины 1919 г. советское военное ведомство предпринимало попытки поставить под свой контроль этот хаотичный процесс, наладив работу единого центрального органа по формированию интернациональных частей Красной армии. 30 сентября 1919 г. приказом РВСР от № 1576/323 военным учреждениям и отдельным лицам запрещалось производить формирования из интернационалистов-иностранцев. Все ранее выданные мандаты на формирование были отменены, а по приказу РВСР № 2129 от 7 декабря 1919 г. формирования воинских частей из интернационалистов-иностранцев производились с ведома специальной Военной комиссии Федерации иностранных групп при ЦК РКП(б), состоявшей из пяти человек. Отбор кадров производился из числа коммунистов и сочувствующих военнопленных по согласованию с Центральной комиссией по делам военнопленных. Для ведения агитации на соответствующих языках на вербовочных пунктах открывались соответствующие агитационные отделы[222].

Кроме Военной комиссии при ФИГ, в разное время предпринимались и другие попытки построить единый руководящий аппарат для формирования частей из иностранных добровольцев (Комиссия по формированию интернациональных групп РККА при ВЦИК; Управление по формированию интернациональной Красной армии РСФСР; Отделение интернациональных частей при Организационном управлении Всероглавштаба и др.).

В большинстве случаев интернациональные части формировались на добровольной основе при соблюдении классового отбора. Добровольческий принцип в целом соблюдался в течение всей Гражданской войны, однако нередки были и различные способы принуждения (например, партийные мобилизации). Воинские части, комплектуемые иностранцами, могли быть в прямом смысле интернациональными (то есть состоять из представителей нескольких иностранных национальностей) или же комплектовались как мононациональные.

Общей тенденцией развития интернациональных формирований на протяжении Гражданской войны было их укрупнение и сокращение численности; создание межнациональных и национальных высших и местных органов военного управления и формирования; переход на штаты Красной армии; нормативное регулирование правового положения военнослужащих-интернационалистов и т. д.[223]

Иностранные военнослужащие Красной армии стали подспорьем большевикам в вооруженной защите советской власти. По подсчетам советского историка В.Г. Краснова, автора диссертации по истории интернациональных формирований Красной армии, за годы Гражданской войны было создано свыше 510 различных по масштабу воинских единиц совокупной численностью 184 тыс. человек. Самыми распространенными были стрелковые формирования – 434 боевые единицы, 241 из которых являлись «интернациональными» (то есть многонациональными) по составу, 188 – национальными, в том числе 50 – китайскими, 23 – польскими, 20 – югославянскими, 20 – сербскими, 16 – финскими, 14 – чехословацкими, 12 – венгерскими и т. д. Самыми крупными тактическими единицами интернациональных войск были дивизии (6 единиц), бригады (3), полки (65). Отрядов, не имевших четкой организационно-штатной структуры, насчитывалось 149[224]. Среди наиболее крупных интернациональных частей следует назвать созданную в сентябре 1918 г. в Москве Западную пехотную дивизию (в июле 1919 г. переименована в 52-ю стрелковую дивизию), основу которой составили польские части, 1-ю Интернациональную стрелковую (июнь – декабрь 1919 г.), Отдельную интернациональную кавказскую (октябрь – декабрь 1920 г.), Интернациональную стрелковую (июнь – октябрь 1919 г.) бригады и др.

Окончание Гражданской войны и интервенции, стабилизация государственных границ РСФСР способствовали более четкому правовому позиционированию иностранцев. Одновременно упрочнялось понятие гражданства лиц, родившихся в бывшей империи – на территории восточноевропейских государств-лимитрофов (Польши, Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии). Создание государств-лимитрофов было результатом коротких, но ожесточенных войн, состоявшихся в 1918–1921 гг., после которых Советской России пришлось отпустить бывшие имперские регионы восвояси. После этого заключались двусторонние соглашения, обязательным пунктом которых было право выбора гражданства (оптации) для уроженцев государств-лимитрофов[225].

С конца 1920 г. оптанты и иностранцы (под последними понимались лица, не состоявшие в российском гражданстве и не принявшие советского) массово увольнялись из рядов РККА. Поскольку это происходило в контексте общего многократного сокращения армии, военное ведомство не «цеплялось» за иностранцев, а, напротив, было заинтересовано в том, чтобы скорее избавиться от этого контингента. В январе 1921 г. начальник Полевого штаба РВСР П.П. Лебедев сообщал наркому внутренних дел Ф.Э. Дзержинскому, что «удерживать их в Красной армии против их воли крайне невыгодно, ибо ведет к дезертирству и другим отрицательным явлениям». В связи с этим он предлагал их «возможно скорейшее освобождение из рядов Красной армии»[226].

Основная масса увольнений иностранцев состоялась в течение 1921 г., когда Мобилизационным управлением Штаба РККА было принято и обработано около 25 тыс. заявлений[227]. Правда, далеко не все они были удовлетворены: поступавшие из военных округов документы, чаще всего по причине их некомплектности, отфильтровывали сначала в Мобуправлении, затем – в Иностранном отделе НКВД. В середине 1922 г. поток заявлений существенно сократился, в связи с чем осенью их прием был прекращен[228].

Почти весь межвоенный период в отношении иностранных граждан из трудовых слоев действовал национальный правовой режим, который распространялся и на собственных граждан[229]. Положение о союзном гражданстве от 29 октября 1924 г. закрепляло за иностранцами трудовых классов пользование всеми политическими правами граждан СССР (в том числе правом быть избранным в органы власти)[230]. Безусловно, эта законодательная норма диктовалась сохранявшейся надеждой на «мировую революцию», в логике которой гражданство являлось малозначительным барьером на пути к объединению сил мирового пролетариата в общей борьбе. Эта норма повторялась в положениях о гражданстве 1930 и 1931 гг., вплоть до принятия закона «О гражданстве СССР» от 19 августа 1938 г., не подтвердившего прежние, равные с правами граждан СССР, политические права иностранцев.

Военная служба, относившаяся не к правам, а к обязанностям гражданина, в отношении иностранцев регулировалась по-иному. Общепринятой международной законодательной практикой, которой придерживалось и советское законодательство, являлся отказ от привлечения иностранных граждан к обязательной военной службе[231].

В то же время возможность добровольной службы в рядах Красной армии для иностранцев была законодательно закреплена декретом ВЦИК и СНК РСФСР «О введении обязательной военной службы» от 28 сентября 1922 г., в статье 6 которого специально оговаривалось: «Добровольцами могут приниматься также и иностранные граждане, выразившие желание служить в русских войсках и принимать участие в защите завоеваний русской революции»[232]. Прохождение военной службы регламентировалось теми же правилами, что и для советских граждан.

Однако в целом с окончанием Гражданской войны и интервенции был взят курс на очищение рядов Красной армии от иностранцев, которое, впрочем, как было показано выше, совпадало с желанием многих иностранцев покинуть разоренную войной и междоусобицей страну.

В первой половине 1920-х гг. постепенно закрывались двери, через которые иностранцы могли попасть в ряды советских вооруженных сил: ужесточались требования к документам; усложнялись проверки и согласования; поднимался уровень принятия решения о зачислении иностранца в кадр РККА; обязательной стала политическая рекомендация от партийной организации и т. д. Например, решение о принятии иностранца добровольцем на военную службу принималось индивидуально командующим войсками округа после предварительного согласования кандидатуры заявителя с Иностранным отделом Главного политуправления (ГПУ) при НКВД. Разрешение на поступление иностранца в военно-учебное заведение давало Главное управление военно-учебных заведений, опять же по согласованию с ГПУ (приказ РВСР от 17 апреля 1922 г. № 940)[233]. Военно-учебные заведения (интернациональные военные школы) для иностранцев существовали до второй половины 1920-х гг.

Надежды на «мировую революцию» быстро угасали, постепенно уступая место курсу на социалистическую автаркию внутри отдельно взятой страны. Соответствующим образом корректировалось и законодательство о военной службе. В новом законе о всеобщей обязательной военной службе от 18 сентября 1925 г. «защита Союза ССР» вменялась в обязанность только «гражданам Союза». Раздел XVI закона, регулировавший добровольный прием на военную службу, также не предусматривал такой возможности для иностранцев. В последующих аналогичных законах о военной службе 1930 и 1939 гг. иностранные граждане не упоминались.

Тема иностранцев в Красной армии совершенно исчезает из нормативного и делопроизводственного дискурса военного ведомства 1920—1930-х гг. Не обнаружено и никаких статистических данных на этот счет. В свое время привлечение иностранцев было инициировано в самый трудный для строительства Красной армии период – в первой половине 1918 г. Но очевидно, что десятикратное сокращение штатной численности Красной армии сделало избыточным и ненужным привлечение в ее ряды иностранцев, по крайней мере в мирное время.

Тем не менее вопрос сохранял некоторую актуальность, обусловленную скорее не нуждами военного строительства, а политическими обстоятельствами. Забыть о нем не позволяли заметный приток иностранцев в СССР (как политэмигрантов, так и специалистов), а также укрепление Коминтерна и развертывание в разных странах взаимной военной интернациональной помощи по линии компартий. В начале 1930 г. только в РСФСР проживало до 250 тыс. иностранцев[234]. Учитывая это, советское руководство прорабатывало возможность набора в случае войны в Красную армию политически дружественных Советскому Союзу иностранцев. В 1932 г. было разработано Положение об иностранцах и о сношениях с заграницей во время войны, одобренное НКИД, НКВМ и ОГПУ[235]. На основе этого документа по поручению Совета труда и обороны в Управлении укомплектования и службы войск Главного управления РККА был подготовлен проект Правил о службе иностранцев в РККА в военное время. Проект предусматривал возможность добровольного набора в военное время в ряды Красной армии иностранцев из числа представителей рабочего класса, политэмигрантов, членов «братских компартий». Предусматривался прием как граждан нейтральных Советскому Союзу государств, так и «неприятельских», но по отдельному постановлению правительства. Иностранцы, желавшие вступить в РККА, должны были удовлетворять общим требованиям к службе в армии и иметь положительные характеристики от ОГПУ, партийных и профессиональных организаций (с места работы). Итоговая ответственность за принимаемых иностранцев возлагалась на военкоматы, поэтому «они должны производить прием со всей тщательностью и осмотрительностью»[236]. Добровольцам-иностранцам должны были предоставлять право выбора вида и рода войск «в зависимости от… военной и технической квалификации». Они должны были дать подписку об обязательстве прослужить в армии до увольнения из нее сверстников-граждан СССР при демобилизации. Досрочное увольнение предусматривалось только по болезни. Проект правил был разослан для заключения в НКИД, ОГПУ и ряд управлений НКВМ, однако дальнейшее его прохождение не установлено.

Хотя допуск иностранных граждан в Красную армию фактически был уже перекрыт, с середины 1930-х гг. на волне обострения международной обстановки, ужесточения внутреннего политического режима и сопровождавшей его шпиономании началась новая волна ограничений. Место «нежелательных» иностранцев заняли советские граждане, чьи национальности в бюрократической повседневности именовались «иностранными» или «зарубежными». В 1930-х гг. к таковым относили, как правило, нетитульные этносы, чьи этнические ареалы лежали за пределами границ Советского Союза. В конце 1930-х гг. к таковым относили граждан СССР по национальности: немцев, поляков, финнов, латышей, эстонцев, турок, греков и ряд других народов[237]. В зависимости от места рождения (в границах СССР или за его пределами) и социального происхождения граждан перечисленных национальностей, достигших призывного возраста, либо вовсе не призывали в армию, либо после призыва направляли в войсковые части внутренних округов или в рабочие колонны[238]. Начальствующий состав могли увольнять со службы. Ограничения диктовались «политико-моральными соображениями» и носили отчетливый отзвук репрессий по национальному признаку (так называемых «национальных операций» НКВД, или «операций по национальным линиям»), развернутых с августа 1937 г. и прокатившихся в следующем году по всей стране[239].

С января – февраля 1938 г. «национальные операции» стали одним из главных направлений репрессивной деятельности НКВД[240]. 24 июня 1938 г. в контексте этих операций было издано постановление Главного военного совета и приказ НКО № 200/ш, предписывавшие уволить из приграничных военных округов комначсостав следующих национальностей: немцы, поляки, латыши, эстонцы, корейцы, финны, литовцы, турки, румыны, венгры и болгары. Надлежало передать всех командиров этих национальностей органам НКВД, если на них имелись компрометирующие материалы.

В 1939–1940 гг. ситуация приобрела новый оттенок. Вместе с присоединенными на западных рубежах территориях балтийских государств, Польши, Бессарабии Советский Союз получил миллионы новых граждан[241], а значит, и военно-обязанное население. К 1940 г. репрессивные акции НКВД в рамках «национальных операций» завершились. Вслед за этим были значительно ослаблены ограничения в отношении военной службы граждан СССР «иностранных» национальностей, а заодно и новых граждан с присоединенных территорий. Инициатором послаблений выступал Наркомат обороны, заинтересованный в расширении ресурсной базы для укомплектования быстро растущей на рубеже 1930—1940-х гг. Красной армии, численность которой к началу 1941 г. превысила 4 млн человек. В армию принимали не служивших ранее в польской армии жителей бывших польских территорий, отошедших к СССР (Западной Украины и Западной Белоруссии). Карелов и финнов отбирали для намечавшегося в тот период формирования карело-финской национальной дивизии.

Готовился призыв и в Прибалтике. В августе 1940 г. «для осуществления учета военнообязанных и разрешения вопросов прохождения обязательной военной службы» во всех трех Прибалтийских советских республиках образовывалась сеть республиканских, городских и уездных военкоматов[242]. За призыв граждан, рожденных на вновь присоединенных территориях Латвии, Литвы, Эстонии, Северной Буковины, Бессарабии, в декабре 1940 г. и в марте 1941 г. перед председателем правительства В.М. Молотовым дважды ходатайствовали заместитель наркома обороны С.М. Буденный, а затем и нарком обороны С.К. Тимошенко. Они настаивали на необходимости поставить на учет, приписать к военкоматам и в общем порядке призвать уже в 1941 г. молодежь этих национальностей, в связи с тем что «накопилось» четыре молодых возраста (1919–1922 гг. рождения), не служивших ни в национальных, ни в советской армиях. А между тем, отмечал в своем докладе Молотову Буденный, «эти возраста очень ценны с точки зрения накопления обученных запасов мобресурсов»[243]. Их плановый призыв не состоялся в связи с началом войны.

Запрет на службу в строевых частях Красной армии накануне войны сохранялся только для призывников из числа турок, румын, японцев, корейцев и китайцев, которых направляли на службу в рабочие батальоны[244].

На присоединенных территориях советские власти имели дело не только с военнообязанным населением, но и с армиями государств, частично или полностью включенных в состав Советского Союза. Там, где советизация прошла относительно мирно (страны Балтии) и была оформлена как легитимная интеграция («добровольное присоединение»), эти армии поэтапно интегрировались в состав Красной армии сначала как «народные армии», а в последующем – как территориальные корпуса (29-й – в Литве, 24-й – в Латвии и 22-й – в Эстонии). Корпуса двухдивизионного состава имели по 6 тыс. человек в каждой дивизии (в трех корпусах по штату – 52 843 человека[245]). «Постепенная реорганизация и последовательная демократизация» национальных армий включала в себя смену генералитета, чистку офицерского и рядового составов от «реакционных элементов» – приверженцев прежнего строя, создание института политических руководителей и развертывание советской, политической и культурно-просветительской работы[246].

«Территориальность» означала комплектование корпусов из местных ресурсов, но через один год корпуса предстояло перевести на экстерриториальный способ комплектования личным составом, единый для всей Красной армии. На переходный период в корпусах сохранялась национальная военная форма одежды, но без погон и со знаками различия Красной армии. 23 февраля 1941 г. личный состав корпусов был приведен к военной присяге Красной армии[247]. Однако начавшаяся война нарушила все планы, и прибалтийские корпуса не окончили переформирования[248].

Другой путь, гораздо более драматичный, был связан с польской армией. Как известно, Польша как суверенное государство прекратила свое существование после раздела ее территории между Германией и Советским Союзом в сентябре 1939 г. Оказавшиеся на землях, отошедших СССР, польские войска были интернированы советской стороной.

Следует оговориться, что первоисточники (делопроизводственные документы НКВД) именуют польских военнослужащих, задержанных советскими органами власти в сентябре – октябре 1939 г. в результате акции по присоединению Западной Украины и Западной Белоруссии, военнопленными (125 тыс. человек), а польских беженцев из числа военнослужащих и полицейских, задержанных на территории бывших Балтийских государств позднее, в 1940 г., – интернированными (4,8 тыс. человек[249]). Правоприменительная практика в отношении принудительно удерживаемых Советским государством иностранных военнослужащих только начинала формироваться. Юридический статус интернированных и военнопленных регулировался 5-й и 13-й Гаагскими конвенциями (1907 г.), а также основанной на их положениях Женевской конвенцией об обращении с военнопленными (1929 г.). Польские военнослужащие, удерживаемые советскими властями с 1939 г., больше попадали под понятие интернированных, поскольку ни Советский Союз, ни Польша не объявляли друг другу войны. Правовой режим интернированных должен был гарантировать сохранение за ними гражданской правоспособности и предполагал более мягкий режим содержания. Именно такой режим был применен в отношении нескольких сотен чехословацких легионеров, перешедших в СССР с территории Польши в это же время, а также к разными способами избежавшим немецкого плена и пересекшим границу СССР 119 французским и 14 британским военнослужащим[250]. Третий вариант обращения с военнослужащими иностранных государств, прекративших свое существование, был продемонстрирован на показанном выше примере Балтийских государств: они были не пленены, не интернированы, а интегрированы в состав Красной армии.

Возвращаясь к полякам, отметим, что единого мнения о численности бывших польских граждан на территории СССР в годы Великой Отечественной войны до сих пор не существует. Советская позиция на этот счет была озвучена В.М. Молотовым 31 октября 1939 г. на Внеочередной пятой сессии Верховного Совета СССР: на отошедших к Советскому Союзу территориях Западной Украины и Западной Белоруссии проживало 13 млн человек, в числе которых: 7 млн украинцев, 4 млн белорусов, свыше 1 млн евреев и свыше 1 млн поляков. При такой этнической раскладке претензии СССР на эти земли выглядели вполне обоснованными. Современная польская историография придерживается иного счета: на те же 13 млн населения «восточных кресов» приходилось 5,2–5,6 млн поляков, 4,5 млн украинцев, 1,1 млн белорусов, 1,1 млн евреев и свыше 1 млн иных народностей в основном католического вероисповедания[251]. Отметим принципиальную разницу в оценке численности белорусов: Вторая Речь Посполитая, а за ней и современная польская историография считают население Западной Белоруссии в значительной степени полонизированным. Этот сюжет еще будет затронут ниже.

Что касается военнослужащих польской армии, то с опорой на публичные заявления советского правительства по итогам похода Красной армии в Польшу в сентябре 1939 г. в литературе широко распространено мнение, что было интернировано порядка 230–250 тыс. польских военнослужащих[252]. На деле таковых было существенно меньше. Согласно сводке Управления по делам военнопленных НКВД СССР от 19 ноября 1939 г., всего в распоряжение НКВД поступило 125 тыс. польских военнопленных. Часть из них (белорусы и украинцы по национальности) решениями Политбюро ЦК ВКП(б) от 1 и 13 октября 1939 г.[253] была распущена по домам (42,4 тыс. человек); еще часть (из числа жителей западных воеводств, отошедших Третьему рейху) – передана германским властям (43 тыс. человек). Всего к ноябрю 1939 г. в лагерях НКВД и в рабочих подразделениях других наркоматов содержалось 64,2 тыс. бывших польских военнослужащих[254]. Около 22 тыс. поляков, в том числе несколько тысяч офицеров кадра и запаса, покоились в Катыни и в других местах массовых казней, осуществленных по решению советского правительства весной 1940 г.[255]

Кроме военнослужащих, еще около 320 тыс. гражданских лиц польской национальности были выселены в восточные и северные районы СССР из Западной Белоруссии и Западной Украины в ходе четырех волн депортации, состоявшихся в 1939–1941 гг.[256] Их правовой статус в местах спецпоселений был аналогичен статусу раскулаченных – промежуточный между добровольными переселенцами и заключенными. Они поселялись под надзором комендатур НКВД чаще всего в спецпоселках, построенных ранее раскулаченными при производственных объектах и стройках НКВД. От заключенных их отличало бесконвойное перемещение с разрешения коменданта спецпоселка[257].

Осложнение международной обстановки и назревание военного столкновения с гитлеровской Германией ставили на повестку дня использование в грядущей борьбе масс интернированных поляков, а заодно и бывших военнослужащих чехословацкой армии, интернированных в 1939 г. Осенью 1940 г., то есть уже после казни польских офицеров, советские спецслужбы по указанию И.В. Сталина прорабатывали возможность формирования польского соединения на территории СССР, для чего в лагерях НКВД СССР бы произведен учет контингента военнопленных поляков, а также осуществлена фильтрация высшего и старшего офицерства и проведены предварительные беседы на предмет выяснения их политической позиции – в частности, отношения к эмигрантскому правительству В. Сикорского, Германии, Англии и Франции. Был отобран костяк старших офицеров, готовых к сотрудничеству с советскими властями, которым предлагалось «переговорить в конспиративной форме со своими единомышленниками в лагерях для военнопленных поляков и отобрать кадровый состав будущей дивизии»[258]. Судя по докладной записке Л.П. Берии, направленной И.В. Сталину 2 ноября 1940 г., указания последнего находились в стадии практической проработки не только сотрудниками спецслужб, но и «специально выделенными работниками» Генерального штаба Красной армии.

Побудительным мотивом к проработке вопроса о польском воинском формировании в СССР могло служить не только все более четкое осознание неизбежности войны с гитлеровской Германией, но и концептуальное положение о ведении войны «на чужой территории». Это означало, что театру военных действий предстояло находиться на польских землях и вне зависимости от сценария начала войны (превентивно-наступательного или контрнаступательного) не было бы лишним располагать польской воинской частью, которая потенциально могла бы выступать от имени «какого-то польского государственного или квазигосударственного образования… во главе с людьми (необязательно коммунистами), признающими абсолютное доминирование СССР»[259]. С этой целью власти СССР искали авторитетного польского генерала, который бы согласился возглавить польское воинское формирование и привлечь на свою сторону военнопленных. В ходе переговоров с тремя из оставшимися в живых польскими генералами по крайней мере один – М. Янушайтис – высказал намерение возглавить польскую воинскую часть без оглядки на мнение эмигрантского правительства В. Сикорского, от обязательств перед которым он считал себя свободным после поражения в войне с Германией. Удалось также выявить группу «толковых, знающих военное дело, правильно политически мыслящих и искренних полковников и подполковников»[260], в числе которых оказался З. Берлинг, который, по свидетельству очевидцев, «отличался особым рвением» в сотрудничестве с советскими спецслужбами. Все отобранные старшие офицеры были отправлены на спецобъект НКВД – дачу в Малаховке, получившую у поляков ироничное наименование «вилла наслаждений» из-за неслыханных бытовых удобств, предоставленных им после месяцев лагерей[261]. Между постояльцами «виллы» шли острые политические дискуссии о судьбах Польши, и из их числа постепенно подбирался коллектив, который считал приемлемым вариант «17-й республики» СССР по примеру недавних превращений Балтийских государств. По крайней мере, как считал сторонник этой идеи З. Берлинг, такой путь был меньшим из зол по сравнению с нацизмом и оставлял надежду на поиск «третьего пути» для Польши в дальнейшем[262].

Одновременно шла работа с бывшими военнослужащими чехословацкой армии, интернированными на территории Польши в сентябре 1939 г. и содержавшимися в более благоприятных условиях, чем поляки. Таковых оказалось 577 человек, и большинство из них готовы были к сотрудничеству с советскими властями. Инициатором формирования воинской части в СССР в начале октября 1940 г. выступил командир Чешского и словацкого легиона подполковник Л. Свобода[263]. Опрошенные в советских лагерях НКВД чехословацкие офицеры заявляли, что готовы вступить в формирующуюся чехословацкую часть и воевать «по приказу Бенеша или, как минимум, своего командира, полковника Свобода»[264]. Сам Л. Свобода с согласия чехословацкого президента в изгнании Э. Бенеша приезжал в ноябре 1940 г. в Москву и получил заверения в том, что проект чехословацкой воинской части в СССР будет реализован[265].

Из того незначительного документального материала, который имеется в нашем распоряжении, нет ясности, какие именно воинские части планировалось формировать из поляков и чехословаков – в составе Красной армии или вне ее. То или иное решение вопроса могло указывать и на более общий взгляд на дальнейшие перспективы государственности для этих стран (конечно, прежде всего речь идет о Польше). Содержание докладной записки Л.П. Берии скорее указывает, что в ноябре 1940 г. этот вопрос не был предрешен – в частности, не был определен даже род оружия будущего формирования. Сам польский вопрос стоял на повестке в большой дипломатической игре между Советским Союзом, Германией и Великобританией. Однако за считаные дни до начала войны Политбюро ЦК ВКП(б) приняло другое решение: сформировать стрелковую дивизию в составе Красной армии, но «укомплектованную личным составом польской национальности и знающими польский язык». Косвенно это указывает на то, что победила концепция «17-й республики». Был выбран и самый простой и быстрый способ пере-укомплектования поляками уже готовой стрелковой дивизии Красной армии до численности 10 298 человек[266].

В первые дни войны по инерции продолжалась реализация этого решения. 26 июня 1941 г. С.К. Тимошенко и Г.К. Жуков представили соответствующие соображения[267]. Однако обстоятельства начала войны потребовали кардинально скорректировать планы по созданию польских и других иностранных формирований, подключив к их реализации легитимные правительства в изгнании, поскольку на первое место выступила необходимость формирования международной коалиции борьбы с нацизмом. Иностранные формирования становились не внутриполитическим фактором, как это было во время Гражданской войны, а полноценным элементом и аргументом международных отношений. И эта ключевая роль сохранялась за ними в течение всей Великой Отечественной войны.

Глава 5

Организационные основы иностранных формирований, созданных в СССР в годы Великой Отечественной войны

Строительство иностранных воинских формирований в СССР в годы Великой Отечественной войны не имело единого замысла. Оно являлось продуктом политической импровизации советского руководства, учитывавшего не только и не столько военные, сколько внешнеполитические резоны для Советского Союза. В первые годы войны на правах союзных войск формировались польские, чехословацкие, югославские, французские части. В последний период широко использовался быстро растущий ресурс военнопленных армий, противостоящих СССР. Формировались румынские, венгерские части, реорганизовывалась болгарская армия.

Чаще всего государственные решения о формировании, комплектовании, снабжении, размещении иностранных частей и соединений оформлялись постановлениями Государственного Комитета Обороны. За годы войны было принято 32 таких постановления. Почти половина из них (14) относилась к польским формированиям. Хронологически наибольшее количество постановлений было принято в 1944 г. (11) и в 1945 г. (7), когда создание иностранных формирований достигло наибольшего размаха. Кроме постановлений ГКО, решения об иностранных формированиях могли оформляться приказами Ставки ВГК[268], что фактически означало иным образом изложенную волю И.В. Сталина, возглавлявшего оба этих органа. Наконец, нередко новые формирования объявлялись директивами Генерального штаба Красной армии. Они могли издаваться в развитие постановлений ГКО или же «в соответствии с указаниями народного комиссара обороны», которые давались Сталиным устно или в форме письменных резолюций во время совещаний[269] непосредственно начальнику Генерального штаба, его заместителю или же передавались через уполномоченное должностное лицо по иностранным формированиям.

Генеральный штаб Красной армии непосредственно занимался формированием иностранных войск в Советском Союзе в годы Великой Отечественной войны. Он готовил штаты формируемых частей, определял место и сроки формирования, способы и источники их комплектования личным составом, а также обеспечения материальной частью, вооружением, транспортом и иным имуществом. С 4 мая 1943 г. вся организационная работа была сосредоточена в руках Главного организационного управления Генштаба, начальником которого до конца войны был генерал-лейтенант А.Г. Карпоносов, являвшийся также заместителем начальника Генерального штаба.

Директивой Генерального штаба за подписью заместителя его начальника генерал-полковника А.И. Антонова или генерал-лейтенанта А.Г. Карпоносова задачи по формированию и комплектованию иностранных частей распределялись ответственным исполнителям – командующему войсками военного округа, в котором было назначено формирование, начальникам главных управлений (политического, кадров, формирования и укомплектования, связи и др.), а также начальнику Тыла Красной армии, командующим артиллерией, бронетанковыми и механизированными войсками в части, касающейся их полномочий. Формирование возлагалось на командира создаваемой части или соединения – иностранного генерала или офицера. Например, 14 августа 1943 г. во исполнение постановления ГКО № 3904 от 4 августа 1943 г. Генеральный штаб подготовил директиву № Орг/2/138008сс о сформировании 1-го польского армейского корпуса. В директиве ставились конкретные задачи главным управлениям НКО по обеспечению формирования, комплектования и материального снабжения частей, соединений, учреждений – с требованием «об исполнении донести»[270].

Однако описанная организационная схема, вполне рабочая для формирования воинской части Красной армии, в случае с иностранными войсками этим не ограничивалась, поскольку почти всегда имелся контрагент, с которым так или иначе согласовывались параметры будущих воинских формирований – иностранное правительство или иной орган, признанный советским правительством в качестве полномочного представителя иностранного государства. Таким образом, иностранные формирования рождались в результате определенных дипломатических усилий. Координация и согласование позиций советских органов военного управления с иностранными органами власти, военными миссиями и командованием формируемых частей и соединений представляла собой нетривиальную задачу.

Другой специфической проблемой, не свойственной для формирования частей Красной армии, было изыскание людских ресурсов, подходящих для иностранных формирований по параметрам гражданства, национальности, политической лояльности и, конечно, физической годности к военной службе, а также организация их военной подготовки по советским боевым уставам, на советском вооружении и военной технике. Большинство контингентов, использованных для укомплектования иностранных войск в годы войны, находились в ведении НКВД, поскольку содержались в лагерях для интернированных и военнопленных или являлись ссыльнопоселенцами. Обеспечение лояльности иностранных войск прежде всего шло за счет изучения и подбора командного состава. В связи с этим требовалось участие в работе органов НКВД – НКГБ. Обеспечение коммунистического влияния на массы иностранных военнослужащих осуществлялось путем насыщения частей представителями левых партий в качестве культурно-просветительских (политических) работников. Изыскание таких кадров потребовало подключения органов Коминтерна (с июня 1943 г. – Отдела международной информации ЦК ВКП(б)).

Необходимость координации и контроля усилий всех сторон, участвовавших в строительстве иностранных формирований, обусловила возникновение в структуре руководства советскими Вооруженными силами особого органа – Уполномоченного по иностранным формированиям, деятельность которого пока крайне мало освещена в исторической литературе. Этот орган оформлялся постепенно; по мере усложнения и расширения задач менялся его функционал и названия, о чем будет сказано ниже.

Уже в первые дни войны, 3 июля 1941 г., советское правительство выразило принципиальное согласие приступить к формированию на территории СССР «национальных комитетов и национальных частей» из представителей западных и южных славян, пострадавших от нацистской агрессии, – поляков, чехословаков и югославов. Сразу было заявлено, что Советский Союз не претендует на включение таких воинских частей в состав Красной армии. С польскими и чехословацкими представителями переговоры развернулись одновременно, уже в первые недели войны. Их ведение было поручено заместителю начальника Оперативного управления Генерального штаба Красной армии генерал-майору А.М. Василевскому[271]. После его назначения 1 августа 1941 г. начальником Оперативного управления и заместителем начальника Генштаба ведение переговоров перешло к исполняющему должность начальника Разведывательного управления Генерального штаба генерал-майору танковых войск А.П. Панфилову[272] – боевому командиру, участнику военного конфликта на озере Хасан. Уже с начала августа Панфилов непосредственно участвовал в подготовке предложений советской стороны по военному соглашению с Польшей и представил В.М. Молотову проект основных принципов такого соглашения[273]. За Василевским некоторое время сохранялось общее курирование польских формирований.

Поручение ведения переговоров с иностранными военными делегациями Разведуправлению Генштаба выглядело логично, поскольку оно изучало иностранные армии, а также имело в своем составе военно-дипломатическое подразделение – Отдел внешних сношений. В то же время Разведуправление не занималось организационным строительством воинских частей.

Первоначально все дело ограничивалось именно военной дипломатией. Соглашения, обозначившие параметры будущих воинских формирований, были подписаны с представителями польского правительства в эмиграции 14 августа 1941 г., с чехословацкими представителями – 27 сентября 1941 г. В дальнейшем польские формирования значительно опередили по темпам и масштабам организации чехословацкие, и в первый период войны внимание советского правительства в значительной степени было сосредоточенно именно на них.

17 августа 1941 г. был составлен первый доклад А.П. Панфилова на имя начальника Генерального штаба маршала Советского Союза Б.М. Шапошникова, который был подписан им в качестве «Уполномоченного Генштаба Красной армии по польским формированиям»[274]. И.В. Сталин внимательно знакомился с протоколами переговоров с представителями польского командования, визировал их и дважды вызывал к себе Панфилова лично[275]. 19 ноября 1941 г. Панфилов получил от ГКО аналогичный польскому мандат «Уполномоченного Верховного Командования СССР по связи с чехословацкой военной миссией и по реализации советско-чехословацкого военного соглашения от 27 сентября 1941 г.»[276].

Формальным заместителем А.П. Панфилова являлся майор госбезопасности Г.С. Жуков[277], который на деле был фактически независим от Панфилова, курируя польские формирования по линии спецслужб. Он нередко именовался уполномоченным точно так же, как и Панфилов (без приставки «заместитель»), причем не только от военного командования, но и от Совета народных комиссаров СССР. Жуков периодически замещал Панфилова на совещаниях и в командировках, участвовал в переговорах с польским и чехословацким командованием[278]. По версии историка спецслужб А.А. Здановича, Жуков изначально получил «совершенно идентичный мандат с А. Панфиловым», то есть мандат уполномоченного, однако решение позиционировать его в переговорах заместителем армейского генерала Панфилова было принято с тем, чтобы не «смущать» польских партнеров по переговорам[279]. Впрочем, последние вполне понимали расстановку сил в этом дуэте: генерал В. Андерс в своих мемуарах называет обоих персонажей «уполномоченными»: Жукова – от советского правительства, а Панфилова – от Генерального штаба Красной армии[280]. Так или иначе, можно вести речь о наличии двух «соуполномоченных» при формальном старшинстве Панфилова.

Аналогичным образом ситуация сложилась и на «чехословацком направлении». Когда 19 ноября 1941 г. А.П. Панфилов был назначен уполномоченным по чехословацким формированиям, Г.С. Жуков в постановлении ГКО, подписанном В.М. Молотовым, упомянут не был[281]. Тем не менее уже 28 декабря 1941 г. Панфилов и Жуков подавали на рассмотрение того же Молотова проект постановления ГКО о чехословацких формированиях, оставив свои подписи под единым заголовком: «Уполномоченные Главного командования Красной армии по формированию чехословацкой армии на территории СССР»[282].

Отметим, что и А.П. Панфилову, и Г.С. Жукову новый фронт работ достался в нагрузку к основным обязанностям. Оба не имели практического опыта ни в области военной дипломатии, ни в области строительства вооруженных сил и осваивали новые для себя сферы деятельности на ходу.

Как уже сказано, в первые месяцы войны работа уполномоченного ограничивалась переговорами с польской (а затем – и чехословацкой) стороной, а также выработкой и согласованием с высшими органами власти и военным ведомством советской переговорной позиции. Панфилов и Жуков в этой деятельности опирались на собственные штатные аппараты – соответственно, Разведуправления Генерального штаба и 4-го отдела 2-го (контрразведывательного) управления НКВД, который возглавлял Жуков (отдел специализировался на агентурно-оперативной работе по польской, чехословацкой, югославской, греческой и норвежской линиям[283]). Причем справочные материалы для докладов уполномоченного высшему руководству страны нередко готовились силами всего 2-го управления НКВД и подписывались начальником управления комиссаром госбезопасности 3-го ранга П.В. Федотовым[284]. Протокольную часть военно-дипломатической работы обеспечивал Отдел внешних сношений Разведуправления Генштаба, офицеры которого участвовали в переговорах, проходивших в Москве.

Следует отметить, что активное участие в вопросах согласования параметров иностранных формирований, особенно в первый период войны (1941–1942), принимал В.М. Молотов – и как заместитель председателя советского правительства, ответственный за координацию гражданских ведомств (Наркомфина, Наркомздрава и т. д.) в связи с иностранными формированиями, и как нарком иностранных дел, через ведомство которого шло налаживание международных каналов связи с союзными правительствами и военными миссиями. Молотову направлялась значительная часть текущей документации, связанной с иностранными формированиями. В качестве члена Государственного Комитета Обороны он лично правил проекты постановлений, направляя их затем на согласование И.В. Сталину[285]. Некоторые постановления ГКО (правда, второстепенного характера) Молотов подписывал единолично[286].

По мере запуска практической работы по формированию польских войск уполномоченный неизбежно вовлекался в сложный организационный процесс: подбор кадров, размещение, снабжение, оснащение польских войск – все это так или иначе проходило через его руки. Осенью 1941 г. обстановка в пунктах формирования (Бузулук, Тоцк, Татищево) существенно обострилась в связи с наплывом туда поляков, освобожденных из лагерей и мест ссылки, численность которых существенно превышала лимиты по размещению и содержанию. Польская сторона настаивала на дальнейшем расширении формирований, а советская, напротив, требовала сперва завершить начатое. Острые разногласия возникли по поводу сроков отправки польских дивизий на фронт и способа их использования в военных действиях. В итоге в начале ноября 1941 г. на высшем уровне было принято решение ужесточить условия формирования и содержания польских войск, ограничив количество пайков до 30 тыс. штук, усилить контроль за расходом пайков и выплатой денежных окладов. 6 ноября 1941 г. А.П. Панфилов довел до сведения польского командования, что «впредь организация польских формирований, а также отпуск имущества и продовольствия будут производиться только через меня»[287]. Он потребовал от генерала В. Андерса: «Со всеми запросами по устройству и обеспечению вверенных Вам частей польской армии прошу обращаться только в мой адрес Уполномоченного Главного Командования Красной Армии по формированию польской армии (выделено автором): г. Москва, Гоголевский бульвар, дом № 6, или по этому же адресу к начальнику штаба по польским формированиям майору Сосницкому В.Т.»[288].

Таким образом, осложнение ситуации с польскими формированиями подтолкнуло к сосредоточению организационно-распорядительных функций в руках уполномоченного и появлению рабочего аппарата (штаба), который проявил себя прежде всего как делопроизводственный орган: В.Т. Сосницкий[289] готовил документы, в том числе проекты ГКО, взаимодействовал с другими ведомствами (НКИД, НКВД), заверял документы[290]. Были ли у Сосницкого помощники, выяснить не удалось. Скорее всего, речь идет о штатном работнике Разведуправления, по должности занимавшимся польскими делами. Как бы то ни было, даже такой «штаб» являл собой атрибут самостоятельного органа военного управления. На определенную автономизацию уполномоченного указывало и «выпадение» Генштаба из приведенного выше наименования его должности. Замена Генштаба на формально не существовавшее в структуре управления советскими вооруженными силами «Главное командование Красной армии», отсылает к прямому руководству со стороны И.В. Сталина, который в первый период войны был крайне заинтересован в нормализации советско-польских отношений и трансляции этой нормализации западным союзникам. Поэтому в силу объективных обстоятельств деятельность уполномоченного оказалась в фокусе внимания вождя. Явно зачаточная институализация этого органа не должна смущать: она была вполне органична общему, хорошо известному по источникам синкретизму высших военно-политических органов руководства страной и вооруженными силами, главный пример которого давал сам Сталин, совмещавший множество должностей с пересекающимися правами и полномочиями, важнейшие из которых, например должность председателя ГКО, могли быть вообще никак не формализованы[291].

В местах формирования польских войск своеобразный местный аппарат уполномоченного составляли офицеры связи. Здесь четко проявилось разделение функций между двумя «соуполномоченными». По согласованию с польской стороной в августе 1941 г. было определено, что в каждой польской дивизии и в каждом полку будет по одному офицеру связи – и от Генерального штаба Красной армии, и от НКВД. Их курирование возлагалось соответственно на А.П. Панфилова и Г.С. Жукова, представлявших, таким образом, параллельные организационные направления – по линии военного командования и по линии спецслужб. Армейские офицеры контролировали ход формирования в соответствии со штатным расписанием и помогали польским офицерам налаживать боевую учебу с учетом боевого опыта текущей войны[292]. Группу офицеров связи Генерального штаба возглавлял сотрудник Разведуправления Генштаба полковник И.Я. Черствой. Офицеры НКВД вели контрразведывательную и агентурную работу, проводили изъятия из польских частей или заявляли польскому командованию отвод тем лицам, на которых имелся компрометирующий материал[293]. Работа двух групп офицеров связи почти не пересекалась, и даже совещания они проводили по отдельности[294].

Летом 1942 г., в финале провальной и крайне затратной истории с армией В. Андерса, которую, в конце концов, пришлось эвакуировать на Ближний Восток, в распоряжение британского командования, А.П. Панфилов был отстранен от должности уполномоченного, а вскоре – и от должности начальника ГРУ ГШ КА. Он не был привлечен к ответственности за неудачу, к которой едва ли был причастен, и продолжил службу на высших командных должностях в танковых войсках. Скорее можно говорить о недосмотре спецслужб, долго и упорно пытавшихся склонить к сотрудничеству лично Андерса, но игнорировавших сигналы от оппозиционно настроенных офицеров из его ближнего круга, на которых можно было опереться в работе со всей польской армией[295].

В конце июля 1942 г. А.П. Панфилова на посту уполномоченного сменил Г.С. Жуков. В дальнейшем этот орган находился под безраздельным контролем спецслужб, от которых требовался подбор проверенного командного состава и обеспечение надзора за политическими настроениями иностранных военнослужащих. Поскольку в дальнейшем Г.С. Жуков будет главным персонажем данной главы, стоит уделить его личности несколько строк. На службу в органы НКВД он пришел с комсомольской работы, имея за плечами девятиклассное образование и вечерний комуз. Профильного образования он так и не получил. В органах НКВД дослужился до начальника дорожно-транспортного отдела НКВД на Западной железной дороге, после чего в 1939–1940 гг. более полутора лет находился в резерве назначения отдела кадров НКВД. Отстранение от служебных обязанностей, очевидно, было связано с чисткой органов от активных участников репрессий 1937–1938 гг. Можно предположить, что Жуков был вовлечен в репрессии косвенно, на что указывают и мягкость наказания, и то, что в вину ему вменялось лишь «непринятие достаточных мер к недопущению извращений в следственной работе в 1938 г. в ДТО НКВД Западной ж. д.»[296].

Осенью 1939 г., оставаясь в резерве отдела кадров НКВД, Жуков был прикомандирован к оперативной группе ГУГБ НКВД, работавшей на занятой советскими войсками территории Польши и выявлявшей участников подпольных антисоветских организаций. На этом поприще он отличился и был отмечен начальником управления В.Н. Меркуловым[297]. 14 октября 1940 г. Жуков был назначен в одну из двух бригад оперативных работников с задачей выяснить готовность бывших польских военнослужащих сражаться на стороне СССР в случае нападения на нее гитлеровской Германии[298]. Соображения Жукова легли в основу доклада Л.П. Берии на имя И.В. Сталина о возможности формирования польской части, правда не реализованной в связи с началом войны. Но очевидно, что уже тогда энергичный лейтенант госбезопасности был замечен высоким начальством. После этого в феврале 1941 г. он был назначен на должность в центральном аппарате выделенного из НКВД Наркомата государственной безопасности, и его карьера стала быстро расти. Менее чем за полгода Жуков трижды вырос в званиях и в августе 1941 г. был уже майором госбезопасности (эквивалент армейского полковника), в каковом звании он и предстал перед польскими и чехословацкими военными.

Знал ли он какие-либо иностранные языки – неизвестно (достоверно известно, что он не владел польским[299]). Однако, несмотря на скромное образование, очевидно, это был человек не без способностей и обладал своеобразным обаянием. Со многими иностранцами у него складывались теплые доверительные отношения, насколько это было возможно с учетом обстоятельств и его основной профессии. Член югославской военной миссии М. Джилас описывал Жукова следующим образом: «Стройный и бледный блондин, еще молодой и очень находчивый, не без юмора и тонкого цинизма – свойств нередких среди работников секретных служб»[300]. Джилас явно был очарован этим, по его словам, «отличным служакой», который «больше верил в силу, чем в идеи, как средство осуществления коммунизма»[301]. На польского генерала В. Андерса, который в своих мемуарах едва ли сказал о Советском Союзе хотя бы одно доброе слово, Жуков тоже произвел благоприятное впечатление «человека разумного и энергичного. Преданный Сталину душой и телом, он был типичным молодым русским коммунистом, однако наши отношения складывались раз от разу все лучше». В августе 1942 г., навсегда покидая Советский Союз, Андерс попрощался с Жуковым «сердечно», потому что, «несмотря на то что это был человек полностью преданный советскому режиму, он отличался порядочностью» и обеспечил польским войскам хорошо организованную эвакуацию. Не говоря о том, что «прежде всего благодаря ему я смог освободить из лагерей и тюрем многие тысячи людей, которые, скорее всего, никогда бы уже не увидели свободы»[302].

Аппаратный вес Жукова быстро рос. За два года пребывания в должности уполномоченного он был вызван в кабинет И.В. Сталина не менее двадцати одного раза[303] (для сравнения: Панфилов за год работы уполномоченным – только пять раз). В феврале 1943 г., с введением новых специальных званий для сотрудников органов госбезопасности, Г.С. Жуков получил генеральское звание комиссара государственной безопасности. При этом до конца войны он оставался на руководящих должностях в центральном аппарате НКВД – НКГБ. В мае 1943 г., после очередного разделения наркоматов, Жуков был переведен в НКГБ, возглавив отдел по борьбе с агентурой иностранных разведок, наблюдению за посольствами, иностранными миссиями и иноподданными[304].

Весной 1943 г. формирование польских войск на территории СССР возобновилось. В мае началось формирование 1-й пехотной дивизии им. Т. Костюшко. Г.С. Жуков и сотрудники возглавляемого им 7-го отдела 2-го управления НКГБ непосредственно участвовали в конструировании нового, более лояльного и сговорчивого, чем лондонское правительство, польского контрагента – Союза польских патриотов во главе с писательницей Вандой Василевской. Жуков также занимался подбором и проверкой руководящего состава для 1-й польской пехотной дивизии им. Т. Костюшко. 21 апреля 1943 г. он лично дал главному кандидату на пост командира дивизии полковнику З. Берлингу положительную характеристику, отметив, что тот «много работает над собой, изучая произведения тов. Ленина, Сталина и советскую военную литературу»[305]. Как и большинство интернированных поляков, Берлинг был вынужден принять советское гражданство в 1943 г., и время от времени уполномоченный по иностранным формированиям в СССР Г.С. Жуков напоминал ему об обязанностях советского гражданина[306]. С Берлингом и другими польскими военными и политическими деятелями в 1943 г. Жуков действовал заметно более целеустремленно и уверенно, чем ранее с Андерсом, с которым много времени было потрачено на увещевания, уговоры и выяснение того, «когда польская армия думает воевать»[307]. Возможно, инициативность Жукова была связана с намерением реабилитироваться за просчеты, допущенные в работе с Андерсом и его окружением, лояльность которых Советскому Союзу была сильно переоценена чекистами.

Постановление ГКО № 3294сс от 6 мая 1943 г., объявившее о сформировании 1-й польской пехотной дивизии, венчало большую негласную работу с польскими политэмигрантами и оставшимися в СССР польскими офицерами, проведенную органами госбезопасности. Ими же был инспирирован поток писем от проживавших в различных уголках Советского Союза поляков с призывами к советским властям о создании союзной Красной армии польской воинской части[308]. Именно на эти письма ссылалась В. Василевская, убеждая И.В. Сталина в необходимости такого решения[309]. На этот раз в руках уполномоченного были сосредоточены все организационные рычаги. В постановлении ГКО, проект которого готовил сам Жуков, прямо указывалось: «Проведение практических мероприятий по формированию и обеспечению польской стрелковой дивизии возложить на комиссара государственной безопасности т. Жукова»[310]. Государственный Комитет Обороны обязывал начальников главных управлений НКО (в постановлении перечислены А.С. Щербаков, А.В. Хрулев, Е.А. Щаденко, Ф.И. Голиков, Я.Н. Федоренко, Н.Д. Яковлев) и даже наркома путей сообщения Л.М. Кагановича «выполнять все заявки т. Жукова, связанные с формированием, вооружением, снабжением и боевой подготовкой польских частей»[311].

Первоначально Жукову приходилось несколько педалировать эту необычную формулу, напоминая, в частности, начальнику Оргучетного управления Генерального штаба генерал-майору Н.И. Четверикову, к которому стекались все организационные вопросы, связанные с польской дивизией, о том, что «товарищи – Каганович, Щербаков, Хрулев, Щаденко, Голиков, Яковлев и Федоренко – указанным выше постановлением ГОКО обязываются выполнять мои заявки, связанные с формированием, вооружением, снаряжением, снабжением и боевой подготовкой дивизии»[312]. Однако в дальнейшем эта конфигурация стала привычной, и аналогичная формула неоднократно повторялась в постановлениях ГКО, регламентировавших формирование польских, чехословацких, югославских воинских частей (№ 3904 от 10 августа 1943 г., № 4598сс от 17 ноября 1943 г., № 4859сс от 30 декабря 1943 г. и др.). Фактически уполномоченный был наделен распорядительными и контрольными полномочиями в отношении формируемых иностранных войск. Более определенно эти функции были прописаны директивой Генерального штаба Красной армии от 27 июня 1944 г. № Орг/2/310101, которой уполномоченному было поручено «руководство и наблюдение (выделено нами. – Авт.) за формированием соединений, частей и учреждений Польской армии»[313].

За Г.С. Жуковым также оставались обязанности оперативно-чекистского сопровождения польских формирований, которое включало в себя как гласную, так и негласную работу с руководством Союза польских патриотов и другими представителями польской политической эмиграции в СССР, польским командным составом, а также организация и укомплектование культурно-просветительского (то есть политического) и информационного (то есть контрразведывательного) аппарата польских войск.

В 1942–1943 гг. активизировались чехословацкие и югославские участки работы. В отличие от «польского вопроса», эти направления советской внешней политики не были обременены серьезными территориальными или политическими разногласиями. Согласования с признанными Советским Союзом национальными правительствами Чехословакии и Югославии шли значительно проще. Сложнее было найти подходящий личный состав для этих частей. В течение всего 1942 г. удалось укомплектовать лишь один пехотный чехословацкий батальон. 29 апреля 1943 г. постановлением ГКО № 3265сс, почти одновременно с 1-й польской дивизией, было санкционировано формирование 1-й отдельной чехословацкой бригады (командир – полковник Л. Слобода). 30 декабря 1943 г. постановлением ГКО № 4859сс было объявлено о формировании второй бригады – воздушно-десантной. Формированием занимался штаб Московского военного округа, а Г.С. Жукову поручалось уточнение штатов и подбор «из числа содержащихся в лагерях НКВД в качестве военнопленных лиц чехословацкой национальности и гражданства»[314]. Проект постановления ГКО Жуков готовил лично, согласовав его с главой чехословацкой военной миссии Г. Пикой («с учетом пожеланий, высказанных чехами»), но «исходя из наличных ресурсов людского контингента на территории СССР»[315].

В случае с югославами Г.С. Жуков также сыграл важную роль посредника. Он аккумулировал обращения югославского посла С. Симича в различные советские инстанции (НКИД, Всеславянский комитет) и 5 октября 1943 г. напрямую обратился к народному комиссару внутренних дел Л.П. Берии с предложением сформировать отдельный югославский батальон (югославскую сторону в принципе устраивал и неотдельный батальон в составе чехословацкой бригады[316]). 17 ноября 1943 г. вышло постановление ГКО № 4598сс о формировании на территории СССР отдельного югославского батальона общей численностью 1200 человек, проект которого также был подготовлен лично Жуковым. «Все вопросы формирования, учебно-хозяйственной и боевой деятельности» были возложены на уполномоченного[317].

В первой половине 1944 г. в благоприятных внешнеполитических условиях и за счет новых источников комплектования интенсивно развивались польские, чехословацкие и югославские формирования. Если по состоянию на 1 июля 1943 г. списочная численность иностранных формирований на территории СССР составляла 14,5 тыс. человек, то через полгода – 43,9 тыс. человек[318], а к 1 июня 1944 г. уже 147,2 тыс. человек (из которых 113 тыс. являлись польскими гражданами)[319]. Советское руководство готовило иностранные формирования для выполнения важной политической миссии – освобождения их родной земли.

Наибольшего аппаратного веса должность уполномоченного достигла весной – летом 1944 г. С марта по июль Г.С. Жуков был принят И.В. Сталиным одиннадцать раз, в основном по польским делам, которые всю войну оставались в центре внимания вождя. На некоторых документах, подготовленных Жуковым, имеются пометки самого Сталина, а на всех них – многочисленные отметки высших должностных лиц Генерального штаба и главных управлений НКО об исполнении («реализовано») с номером соответствующей директивы или приказа[320].

Расширение функций уполномоченного повлекло за собой последовательную смену наименований его должности: в 1942 г. – «Уполномоченный Главного командования по формированию польских и чехословацких войск»[321], а с конца 1943 г., с добавлением югославского направления, – «Уполномоченный Ставки ВГК по иностранным формированиям на территории СССР»[322]. Эту особенность стоит учитывать при изучении данной монографии.

В целом командная вертикаль, ведущая от И.В. Сталина к уполномоченному, по сравнению с периодом генерала Панфилова заметно оживилась, была четче артикулирована, а сам уполномоченный наделен широкими полномочиями. Наименование его должности могло звучать по-разному, однако в любом случае оно напрямую отсылало к Верховному главнокомандующему и председателю Совета народных комиссаров СССР И.В. Сталину. Источники сохранили свидетельства прямой отдачи Сталиным распоряжений Жукову. Приведем один из таких примеров: вечером 13 марта 1944 г. командир 1-го польского армейского корпуса генерал З. Бер-линг был принят И.В. Сталиным и изложил ему свой замысел развертывания корпуса в общевойсковую армию. Сталин одобрил этот план. Затем был вызван Жуков[323], получивший соответствующие распоряжения о формировании армии. На следующий день Жуков обратился к первому заместителю начальника Генерального штаба Красной армии генералу армии А.И. Антонову (который накануне не посещал Сталина), изложив ему решение вождя («Народный комиссар обороны Советского Союза товарищ Сталин 13 марта с. г. приказал…») о развертывании польского корпуса в армию и формировании новых частей, учреждений и заведений армейского подчинения. В заключение Жуков писал Антонову: «Прошу Вас дать необходимые распоряжения, вытекающие из приказа Народного комиссара обороны, и об отданных распоряжениях прошу меня уведомить»[324].

Как показано выше, Жуков лично готовил многие важнейшие документы, связанные со строительством иностранных войск. Эти материалы направлялись Сталину в форме проектов постановлений ГКО и впоследствии, как правило, утверждались им. Например, Жуков разработал Временное положение о Военном совете Польской армии, согласовал его содержание и персональный состав самого Военного совета между советским и польским командованием[325]. Временное положение было утверждено постановлением ГКО № 5523сс от 3 апреля 1944 г.

Кроме И.В. Сталина, Г.С. Жуков нередко напрямую докладывал наркому иностранных дел В.М. Молотову и наркому внутренних дел Л.П. Берии, руководителю Главного политуправления Красной армии А.С. Щербакову и другим высшим должностным лицам, когда это касалось их ведомственных интересов или полномочий[326]. Каждый раз излагая существо вопроса, Жуков не просто информировал вышестоящее руководство, но высказывал свое экспертное мнение («по моему мнению», «я считаю») и предлагал конкретные меры, которые часто воплощались в решениях Государственного Комитета Обороны, Генерального штаба и т. д. Профессиональная карьера Жукова была на взлете. 29 марта 1944 г. он получил очередное специальное звание комиссара госбезопасности 3-го ранга[327], эквивалентное армейскому званию генерал-лейтенанта.

Должность уполномоченного длительное время не была нормативно оформлена, но на практике круг его обязанностей ограничивался вопросами координации и контроля за организацией иностранных воинских формирований. Однако иногда волей обстоятельств уполномоченный втягивался в планирование и обеспечение боевых операций с участием иностранных формирований. Так, например, в конце 1943 – начале 1944 г. в связи с подготовкой восстания в Словакии на Г.С. Жукова несколько раз выходили чехословацкие военные представители, которые просили его «поставить перед советским правительством вопрос, в каких конкретно размерах они могут рассчитывать на военную помощь со стороны СССР»[328]. Для доклада И.В. Сталину Жукову приходилось вникать во все подробности планируемого восстания и формулировать проект предложений советской стороны. В феврале 1944 г. по поручению В.М. Молотова Жуков встречался с чехословацкими генералами А. Нижборским, Г. Пикой и Я. Кратохвилом, а затем выяснял у заместителя начальника Генерального штаба Красной армии генерала армии А.И. Антонова позицию советского высшего военного руководства по этому вопросу[329].

Расширение иностранных формирований потребовало организационного укрепления аппарата уполномоченного. 7 апреля 1944 г. директивой Генерального штаба Красной армии № Орг/6/307447 при уполномоченном был создан небольшой штаб, начальником которого назначен майор Л.П. Александров[330]. В штабе предусматривались следующие должности: начальник штаба, инспекторы боевой подготовки, артиллерии, бронетанковой службы, материально-технического и финансового довольствия, адъютант, делопроизводитель и шофер – всего восемь человек. 4 мая 1944 г. в штат добавили переводчиков с чешского и «югославского»[331] языков. 23 мая вместо инспектора материально-технического и финансового довольствия был введен старший инспектор службы тыла, а вместо делопроизводителя – инспектор канцелярии. У Г.С. Жукова также появилось двое заместителей – генерал-майоры А.М. Белянов[332] и А.М. Давыдов[333]. Оба они, как и майор Александров, являлись сотрудниками НКВД.

10 мая 1944 г. было введено в действие Положение о штабе уполномоченного, определившее задачи и полномочия данного органа и его сотрудников. Штаб предназначался для координации с довольствующими управлениями НКО работы, связанной с формированием, комплектованием, материально-техническим обеспечением, боевой подготовкой и боевой деятельностью иностранных воинских формирований; сбора и изучения всех материалов о состоянии и боевой деятельности данных формирований; составления информационно-отчетных документов для руководящих инстанций; и, наконец, для «рассмотрения представлений и ходатайств иностранного командования». В Положении прямо указывалось, что аппарат уполномоченного связывает между собой Ставку Верховного главнокомандования и Генеральный штаб Красной армии с командованиями иностранных войск, а также с представительствами иностранных военных миссий и компартий по всем вопросам формирования, боевой подготовки, кадрового обеспечения и материального снабжения и обеспечивает контроль за выполнением правительственных решений и приказов Верховного главнокомандования мобилизационными, довольствующими и инспектирующими органами Красной армии в отношении иностранных формирований. Согласно Положению от 10 мая 1944 г., по указанию уполномоченного Ставки или начальника его штаба инспекторы совместно с соответствующими управлениями НКО планировали программы тактических учений для иностранных формирований, давали заключения по представлениям иностранного командования, относящиеся к назначению, перемещению офицеров или присвоению воинских званий, а также наблюдали за подготовкой курсантов и слушателей в военно-учебных заведениях[334].

В этот период уполномоченный находился в эпицентре всей работы по формированию иностранных войск. В аппарат Г.С. Жукова в копиях направлялась основная переписка (директивы, справки, штаты формируемых частей) между советским Генеральным штабом и главными управлениями НКО, а также между штабом начальника тыла и подчиненных ему управлений[335]. Он мог запрашивать у главных управлений любые справки по укомплектованию командным, политическим и рядовым составом, материальной частью, вооружением, денежному содержанию иностранных войск и иные документы. К нему же стекались все ходатайства и заявки от иностранных командиров, которые удовлетворялись Главным организационным управлением Генштаба только после утверждения Жуковым. Необходимость такой визы прямо оговаривалась в директиве Генерального штаба[336]. Уполномоченный осуществлял отбор и согласование заявок иностранных командований на недостающий офицерский состав, вооружение, материальную часть и другие вопросы. Жуков перенаправлял их для исполнения в Главное организационное управление Генерального штаба, Организационно-мобилизационное управление Главного управления кадров НКО, Управление начальника Тыла и Главное политическое управление РККА и в другие центральные органы военного управления. Таким образом, уполномоченный был не только в курсе процесса строительства иностранных формирований, но и имел возможность влиять на его содержание. В случае необходимости он обращался непосредственно к начальникам главных управлений, заместителям начальника Генерального штаба.

Хотя очевидно, что прямые контакты между И.В. Сталиным и Г.С. Жуковым случались лишь эпизодически, сама их возможность придавала уполномоченному чрезвычайно высокий статус. В системе координат высшего военно-политического руководства страны на какое-то историческое мгновение он приобрел большой вес, на равных общаясь с заместителями начальника Генерального штаба, начальниками главных управлений НКО, от имени Верховного главнокомандующего требуя от них безусловного выполнения всех своих заявок. В то же время рабочего аппарата, позволявшего бы проводить работу по формированию иностранных войск самостоятельно, у Жукова так и не появилось. Сформированный в апреле 1944 г. небольшой штаб выполнял функции секретариата. Поэтому в практической работе Жуков всецело опирался на Генеральный штаб. Разработка штатного расписания иностранных частей, отдача распоряжений военным округам и главным управлениям НКО, последующий контроль и корректировка процесса формирования – все это оставалось в руках Главного организационного управления Генерального штаба Красной армии.

Нельзя не отметить, что, хотя все иностранные формирования в 1943–1945 гг. – а их были сотни – проходили через Главное организационное управление Генерального штаба Красной армии, в его составе так и не возникло специальной штатной структуры, ответственной за эту работу, если не считать таковой сформированную 10 мая 1944 г. в составе 1-го (организационно-планового[337]) отдела Организационно-учетного управления Главного организационного управления группу по учету иностранных формирований в СССР (начальник – майор М.Д. Приземнов)[338].

Контроль Генерального штаба Красной армии за формированием, комплектованием и повседневной боевой подготовкой иностранных войск осуществлялся офицерами Генштаба, которые руководствовались в своей работе «Положением для офицеров Генерального штаба в войсках Красной армии». Фактически функции офицеров Генштаба в иностранных войсках выходили за рамки этого Положения, поскольку эти офицеры являлись организаторами всей боевой подготовки иностранной воинской части в тылу и контролерами выполнения приказов вышестоящего командования в бою[339]. Офицерам Генштаба были приданы профессиональные офицеры-инструкторы по родам войск. Они проводили инструктаж командиров-иностранцев перед их занятиями с солдатами и присутствовали на большинстве занятий. Советские офицеры могли также выступать с лекциями перед офицерами, сопровождая свое выступление показом на практике работы технических средств, оружия и т. д. с целью передачи знаний и навыков большой аудитории. В частях 1-го чехословацкого армейского корпуса в июле 1944 г. работали 179 советских инструкторов[340]. В польских войсках, где командный состав в значительной мере готовился заново, советские офицеры служили не в роли инструкторов, а назначались на штатные должности всей командной вертикали. Ежемесячно представитель Генштаба Красной армии готовил обстоятельный доклад о состоянии и боевых действиях подопечных частей, давал характеристики командованию и выдвигал предложения по комплектованию и организационно-штатным изменениям в иностранных частях[341].

Между тем во второй половине 1944 г. условия строительства иностранных войск коренным образом изменились. Почти повсеместно Красная армия перешла государственную границу Советского Союза. В освобождаемых от войск противника территориях сопредельных государств общее руководство за осуществлением гражданского управления передавалось военным советам соответствующих фронтов. Официальные контакты с военным командованием иностранных войск осуществлялись через вновь организованные советские военные миссии. Они содействовали скорейшему восстановлению работы местных органов государственной власти. Комплектование иностранных войск происходило теперь главным образом за счет местных людских ресурсов, а советские военные власти оказывали непосредственную помощь в мобилизации и формировании этих войск. Несоизмеримо по сравнению с 1941–1943 гг. и даже началом 1944 г. выросли масштаб и география строительства иностранных войск. В капитулировавших Румынии и Болгарии национальные вооруженные силы перестраивались по требованию советской стороны; в Польше формировалась уже третья общевойсковая армия и фронтовое управление. В сентябре 1944 г. советские войска вступили на территорию Югославии и оказали помощь 350-тысячной хорошо организованной Народно-освободительной армии Югославии. Шла комплексная работа по переформированию югославской партизанской армии в армию регулярного типа, для чего формировались технические войска, готовился командный состав, осуществлялось перевооружение по единому штату. Одновременно переформировывались и перевооружались или вновь формировались десятки дивизий и бригад. Попытки формирования союзных воинских формирований предпринимались в конце 1944 г. даже в Норвегии.

В этих условиях с большим трудом сформированные на территории Советского Союза до середины 1944 г. иностранные части в значительной степени «растворились» в массе национальных вооруженных сил (исключение составляли польские и чехословацкие части). Со вступлением на территорию стран Восточной Европы крайне хлопотная и длительная работа по выявлению нужного контингента иностранцев среди военнопленных лагерей НКВД, ссыльнопоселенцев и других категорий, разбросанных по самым дальним уголкам Советского Союза, теперь оказалась избыточной: военнослужащие армий стран-сателлитов массово сдавались в плен и нередко использовались в бою немедленно распоряжениями войсковых командиров[342]. Дело формирования войсковых частей из военнопленных естественным образом перешло в руки военных советов фронтов.

Такой масштаб работы был уже не под силу небольшому штабу Г.С. Жукова. К тому же в условиях быстро менявшейся военно-стратегической и политической обстановки на советско-германском фронте полномочия Г.С. Жукова и его штаба неизбежно сталкивались с полномочиями иных структур, возникавших в силу обстоятельств войны на различных участках фронта. Уполномоченный стал лишь одним из многочисленных акторов на «фронте» иностранных формирований.

На главном направлении работы уполномоченного – польском – ситуация резко изменилась, как только появились органы власти новой Польши – Польский комитет национального освобождения (ПКНО), которому в июле 1944 г. советской стороной были переданы полномочия по комплектованию частей Войска польского. 2 августа 1944 г.

Представителем СНК СССР при ПКНО был назначен член Военного совета 1-го Белорусского фронта генерал-полковник Н.А. Булганин. Ему в обязанности вменялись контроль за соблюдением советской стороной советско-польских соглашений от 26 июля 1944 г., предусматривавших разделение военно-административных функций на освобождаемых территориях Польши, оказание содействия ПКНО в организации органов власти, разоружение отрядов Армии крайовой и т. д.[343] В числе прочего Представитель СНК СССР должен был «оказывать всемерное содействие» ПКНО «в осуществлении мероприятий по организации, формированию и укомплектованию польской армии»[344]. Ближайшими помощниками Булганина стали начальник советской военной миссии в Польше генерал-лейтенант С.С. Шатилов, через которого проходили многие конкретные вопросы, связанные с укомплектованием и снабжением польских войск. С марта 1945 г. он сменил Булганина на посту представителя. Заместителем представителя до конца войны был генерал-лейтенант С.Н. Красильников, отвечавший за советско-польские контакты по линии военных органов управления.

Довольно скоро все вопросы, связанные с польскими формированиями, замкнулись на Н.А. Булганине, многолетнем члене ЦК ВКП(б) и заместителе председателя правительства. Правда, последнего поста он лишился в результате реорганизации высших органов управления 15 мая 1944 г.[345] Однако 17 ноября 1944 г. Булганин получил воинское звание генерала армии и занял должность заместителя наркома обороны. Булганин лично принимал решения, связанные со строительством иностранных войск. Например, в январе 1945 г. он вразрез мнению Генерального штаба Красной армии утвердил ряд сверхштатных формирований польской армии, а заместителю начальника Генерального штаба генералу армии А.И. Антонову пришлось лишь принять это к исполнению[346]. В дальнейшем его полномочия распространились и на другие иностранные армии. Так, 21 февраля 1945 г.

он утвердил предложение Союзной контрольной комиссии в Венгрии (возглавлялась членом Военного совета 2-го Украинского фронта генерал-полковником И.З. Сусайковым) о формировании двух венгерских пехотных дивизий[347].

Югославское направление в течение лета 1944 г. также постепенно вышло из-под ведения Г.С. Жукова и перешло в Главное разведуправление Красной армии. В июле уполномоченный совместно с ГРУ формировали воздушный мост и две военно-воздушные базы в целях снабжения и переброски резервов для Народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ)[348]. 7 сентября 1944 г. постановлением ГКО № 6512сс в структуре ГРУ был создан Специальный отдел численностью 15 военнослужащих, во главе которого был поставлен полковник (с ноября 1944 г. – генерал-майор) А.Ф. Бедняков. На отдел возлагался широкий круг обязанностей: контроль за снабжением югославской армии, подбор советских офицеров, подготовка югославских офицеров и т. д.[349] С этих пор все организационные директивы, относящиеся к новым формированиям НОАЮ, адресуются начальнику ГРУ НКО генерал-лейтенанту И.И. Ильчеву.

В этих условиях объем полномочий Г.С. Жукова быстро сокращался. Еще 25 июля 1944 г. вышло очередное постановление ГКО, которое в духе всех предыдущих аналогичных решений обязывало Генеральный штаб Красной армии и командование Войска польского согласовывать с Жуковым штатные изменения в польских частях[350]. Однако с конца июля Жуков неожиданно был выключен из активной работы на должности уполномоченного и более никак не участвовал в формировании иностранных войск. По какой-то причине он был возвращен на штатную должность во 2-е управление НКГБ и продолжил работу, курируя польское направление. Ведомством уполномоченного стал руководить заместитель Жукова генерал-майор А.М. Давыдов[351]. 24 сентября 1944 г. Давыдов представил на имя Сталина и Молотова доклад с результатами работы аппарата Уполномоченного СНК СССР по помощи югославским войскам с мая по 7 сентября 1944 г. Последняя дата совпадает с днем учреждения Специального отдела ГРУ, и очевидно, что доклад являлся попыткой доказать значимость деятельности уполномоченного на фоне образования нового органа, ответственного за югославское направление. Давыдов приписал ведомству уполномоченного вообще все достижения, к которым были причастны очень многие ведомства: создание авиационной базы в итальянском г. Бари, организация переброски продовольственных, медицинских грузов и оружия по воздушному мосту, изготовление военной униформы для югославской армии, подготовка радистов и т. д.[352]

Также определенное участие аппарат уполномоченного принимал в чехословацких делах: сюда по-прежнему обращались представители чехословацкой военной миссии с просьбами на имя советского Верховного главнокомандования[353]. Фактически круг вопросов, которым занимался уполномоченный в этот период, сузился до подбора в лагерях военнопленных лиц с тем или иным гражданством – прежде всего румын и венгров, воинские части из которых формировались в последние месяцы войны. 10 января 1945 г. по решению СНК СССР аппарат Уполномоченного Ставки ВГК по иностранным формированиям в СССР был упразднен[354].

Как видно, круг обязанностей Уполномоченного Ставки ВГК по иностранным формированиям в СССР ограничивался воинскими формированиями только трех государств (Польши, Чехословакии и Югославии), чьи правительства в изгнании были признаны Советским Союзом и с которыми были установлены союзнические отношения в первые месяцы войны Германии против Советского Союза. Эпизодически допускались некоторые отступления за эти рамки. Например, с марта по июнь 1942 г. генерал-майор А.П. Панфилов от имени советского командования провел несколько встреч в Москве с представителями движения «Свободная Франция», выясняя возможность участия сухопутных французских войск в боях на советско-германском фронте[355]. В свою очередь, Г.С. Жуков весной 1944 г. провел большую предварительную работу по подготовке формирования венгерской пехотной бригады из военнопленных-добровольцев. Был подготвлен проект постановления ГКО, однако он не был реализован[356].

Однако в целом, повторим, полномочия уполномоченного не выходили за рамки «славянского братства». Но в 1943 г. и особенно в 1944 г., с изменением стратегического положения на фронте в пользу СССР, перечень иностранных формирований постепенно расширялся, прежде всего за счет государств, воевавших против Советского Союза на стороне нацистской Германии – Румынии, Венгрии, а также Болгарии, являвшейся фактически невоюющим союзником Германии. В каждом случае складывалась особая конфигурация исторических обстоятельств, требовавшая различных организационных подходов. В отличие от отношений с союзными правительствами в изгнании, здесь Советский Союз мог диктовать свою волю, однако, с другой стороны, он не мог себе позволить «перегнуть палку», принуждая к союзничеству вчерашних врагов. Поэтому строительство таких формирований могло быть сколько-нибудь успешным только при сознательном и добровольном вступлении в них.

Основной контингент для таких формирований составляли военнопленные – люди, многие из которых были морально сломлены и физически истощены. Безусловно, это осложняло задачу. Этот специфический источник комплектования непрерывно расширялся, и с 1943 г. из среды военнопленных черпались пополнения и в союзные формирования (прежде всего югославские, в меньшей степени – в чехословацкие и польские). Наиболее широко военнопленные использовались для формирования румынских добровольческих частей. С этой целью была учреждена отдельная должность уполномоченного по румынским формированиям, аналогичная той, которую занимал Г.С. Жуков.

Для понимания логики развития работы по комплектованию воинских частей из военнопленных необходимо определить динамику поступления военнопленных в систему Управления по делам военнопленных и интернированных (УПВИ) НКВД СССР, их национальную структуру и гражданскую принадлежность, а также развитие лагерной инфраструктуры для приема, размещения, трудового использования и идеолого-пропагандистской обработки военнопленных.

В первый период войны по понятным причинам количество военнопленных было крайне незначительным: по данным Организационно-учетного управления Главного организационного управления Генерального штаба Красной армии, с 22 июня 1941 г. до 1 февраля 1942 г. было взято в плен лишь 17 285 человек. В первой половине 1943 г. количество военнопленных резко возросло, прежде всего ввиду разгрома вражеских войск в Сталинградской битве, и составило к концу июня 1943 г. 537 тыс. человек. В течение следующих 12 месяцев поступление пленных замедлилось до 334,2 тыс. человек[357] и лишь в самом конце войны вновь многократно выросло, составив по итогам всей войны 4377,3 тыс. человек[358].

Статистика военнопленных от УПВИ НКВД СССР – несколько ниже, поскольку она учитывала только лиц, принятых на содержание сборных пунктов, пересыльных и стационарных лагерей НКВД, спецгоспиталей и рабочих батальонов. В нее не входили данные о смертности военнопленных в сборных пунктах дивизий, которая всегда была высокой, а также вполне вероятные приписки данных о числе захваченных пленных в войсках. Тем не менее статистические данные УПВИ повторяют тенденции прироста численности военнопленных, показанных в статистике Генерального штаба, а именно – крайне незначительную численность контингента лагерей военнопленных до разгрома сталинградской группировки противника (всего с начала войны до 19 ноября 1942 г. было принято лагерями системы УПВИ лишь около 20 тыс. военнопленных). Зато на 25 февраля 1943 г. числилось уже 256,9 тыс. военнопленных, боTльшая часть которых была захвачена советскими войсками под Сталинградом[359]. В этот же период была отмечена самая высокая смертность среди военнопленных, что было связано с наложением целого ряда негативных факторов – зимним временем года, неготовностью лагерно-пересыльной инфраструктуры, чрезвычайной физической ослабленностью и истощением вражеских солдат. В следующие месяцы приток военнопленных сократился, но вновь резко вырос летом 1944 г. в связи с успешно проведенными стратегическими операциями «Багратион», Ясско-Кишиневской и др. и достиг пика в самом конце войны. Всего органами УПВИ (с января 1945 г. – ГУПВИ) НКВД было учтено 3899,4 тыс. военнопленных, три четверти которых поступили в течение 1945 г.[360]

Постепенно усложнялась и расширялась инфраструктура приема и содержания военнопленных. Возникли сборные пункты и фронтовые приемно-пересыльные лагеря военнопленных. Во фронтовых и тыловых лагерях развертывалась идеологическая и культурно-просветительская работа, которая сводилась к информированию положения на фронтах, в странах, которые представляли военнопленные, в мире в целом. По форме это были индивидуальные и групповые беседы, митинги т. д. Демонстрировались советские фильмы, предоставлялась возможность отправления религиозных потребностей.

После Сталинградской битвы была начата работа по созданию организаций военнопленных на антифашистской платформе («Свободная Германия», Союз немецких офицеров, Румынский национальный блок, Венгерский национальный комитет, Союз гарибальдийцев). Одновременно особыми отделениями НКВД осуществлялось «чекистско-оперативное обслуживание военнопленных», состоявшее в создании агентурно-осведомительной сети для выявления военных преступников и освещения настроений военнопленных. Осуществлялась вербовка лояльных советской власти лиц, которые могли быть использованы в качестве организаторов и агитаторов среди других военнопленных, а также как проводники интересов СССР по возвращении на родину.

Работа по вербовке в добровольческие формирования стала возможна только с 1943 г., когда появилась возможность подбора кандидатов из большой массы военнопленных. Согласно справке ГУПВИ от 28 января 1949 г., на комплектование иностранных войск было передано 56,7 тыс. военнопленных, в том числе 21,8 тыс. венгров, 20,4 тыс. румын, 9,1 тыс. чехословаков, 2,5 тыс. югославов, 1,9 тыс. поляков[361]. Много это или мало? На фоне общей численности военнопленных, составившей порядка 4 млн человек, эта цифра представляется мизерной. Однако следует иметь в виду, что основной контингент военнопленных сформировался в последние месяцы и даже недели войны. Сотни тысяч человек приобрели статус военнопленного уже после безоговорочной капитуляции Германии. Все эти люди для комплектования иностранных войск уже не использовались. Реальный контингент, из которого шла вербовка добровольцев в иностранные части, был значительно меньше. Так, на 5 декабря 1944 г. в лагерях НКВД числилось 680,9 тыс. военнопленных[362]. Еще 200,1 тыс. военнопленных умерли с начала войны до конца 1944 г.

Первый организационный опыт в середине 1943 г. был предпринят в отношении военнопленных румын и югославов. В последующем на комплектование иностранных войск использовались военнопленные польского, чехословацкого и венгерского происхождения.

Как было показано выше, в случае со странами, подвергшимися гитлеровской агрессии, формирование их войск на территории СССР согласовывалось с правительствами в изгнании или общественно-политическими организациями, признанными советским правительством в качестве полномочных представителей этих стран. Со странами, находившимися в состоянии войны с Советским Союзом (Румыния, Венгрия), ситуация была принципиально иной. Контрагентами здесь выступали комитеты военнопленных, действовавшие под опекой лагерных отделов НКВД, ответственных за ведение антифашистской пропагандистской и агентурной работы среди военнопленных. Именно они выдвигали инициативы о формировании добровольческих частей из военнопленных, после чего в работу включались представители национальных коммунистических партий, обобщавших и оформлявших инициативы в форме обращения к представителям советского правительства[363].

В 1943 г. наиболее многочисленным после немцев и при этом значительно более восприимчивым к советской пропаганде стал контингент румын. Давно присутствовавшее в среде румынских солдат ощущение участия в чужой войне, застарелая взаимная неприязнь с немцами, антагонистические отношения с собственным офицерством дополнились крайне тяжелой для военнопленных зимой 1942/43 г. и весной 1943 г., ознаменовавшейся чрезвычайно высоким уровнем смертности – по данным УПВИ НКВД, к середине апреля 1943 г. умерло 59 % всех учтенных военнопленных[364].

Комплектование иностранных войск военнопленными текущей войны потребовало особых форм организационной работы советских органов военного управления. В лагерях НКВД осуществлялись подбор добровольцев, контрразведывательная, агентурная и пропагандистская работа, что потребовало более тесного участия в работе ведомства по делам военнопленных. Постановлением ГКО № 4227сс от 4 октября 1943 г. была учреждена должность уполномоченного ГКО по формированию румынской добровольческой дивизии, на которую был назначен 1-й заместитель начальника Управления по делам военнопленных и интернированных НКВД комиссар госбезопасности Н.Д. Мельников[365]. Безусловно, был учтен опыт организации работы уполномоченного по польским формированиям, потому что во многих чертах должностные обязанности и полномочия были похожи. Государственный Комитет Обороны возлагал на Мельникова «проведение практических мероприятий по формированию и обеспечению румынской пехотной дивизии». Начальники главных управлений НКО (А.С. Щербаков, Н.Д. Яковлев, А.В. Хрулев, Н.А. Смородин, Ф.И. Голиков, И.Т. Пересыпкин, В.Е. Белокосков, А.Я. Калягин), а также командующий войсками Московского военного округа П.А. Артемьев и нарком путей сообщения Л.М. Каганович были обязаны «выполнять все заявки т. Мельникова, связанные с формированием, вооружением, снаряжением, снабжением и боевой подготовкой частей румынской пехотной дивизии»[366]. Совместно с начальником Организационно-учетного управления Главного организационного управления Генштаба генерал-лейтенантом М.И. Четвериковым он должен был определить штаты дивизии. Наконец, непосредственно на уполномоченного возлагался отбор, фильтрация и направление добровольцев из лагерей к месту формирования дивизии, а также организация контрразведывательной работы в румынской пехотной дивизии[367]. Как и Г.С. Жуков, ссылаясь на постановление ГКО, Мельников делал соответствующие запросы начальникам главных управлений и начальнику Управления тыла Красной армии о выделении тех или иных ресурсов[368].

Работа уполномоченного ограничилась формированием и укомплектованием 1-й румынской дивизии, которая в апреле 1944 г. поступила в распоряжение командующего 2-м Украинским фронтом. После гибели Н.Д. Мельникова[369] эта должность была упразднена. Дивизия поступила в распоряжение командующего 2-м Украинским фронтом, и дальнейшие штатные изменения осуществлялись по распоряжениям начальника Главного организационного управления Генштаба Красной армии командующему фронтом и соответствующим начальникам главных управлений НКО[370]. Курирование дивизии продолжил Отдел спецзаданий Генштаба (начальник – помощник начальника Генштаба генерал-майор Н.В. Славин). При дивизии постоянно находилась группа старших и высших офицеров Красной армии (от подполковника до генерал-майора), занимавших штатные должности представителя Генштаба Красной армии и его заместителя, старшего инструктора при командире дивизии представителя Главупраформа, инструктора при начальнике связи[371]. В 1-й румынской добровольческой дивизии им. Тудора Владимиреску под руководством представителя Генштаба полковника Г.М. Еремина служили 159 офицеров-инструкторов[372].

После заключения перемирия с Румынией 12 сентября 1944 г. советское командование настояло на скорейшем вводе в бой против немцев и венгров как минимум десяти готовых дивизий румынских войск. Вслед за 1-й добровольческой румынской дивизией, румынские штабы – от армейского до полкового – насыщались советскими офицерами-специалистами (оперативниками, артиллеристами, связистами, тыловиками и т. д.)[373]. Кроме того, по аналогии с польскими частями в штатную структуру румынских дивизий были введены так называемые «отделы информации», укомплектованные советскими контрразведчиками. Усиление контроля со стороны советского командования было связано с низкой дисциплиной и невысокой боеспособностью румынских войск.

На рубеже 1944–1945 гг. курирование бывших вражеских армий (румынской, болгарской, венгерской) было возложено на Отдел спецзаданий Главного разведывательного управления Генерального штаба. Начальник отдела генерал-майор Н.В. Славин получил дополнительную должность помощника начальника Генерального штаба КА по внешним сношениям[374]. Он вел переговоры с высшим командованием иностранных армий, согласовывая их снабжение предметами вооружения, амуниции и боеприпасами. Дипломатический контакт с находящимися в СССР иностранными военными миссиями и иностранными политическими организациями по военным вопросам осуществлял Отдел внешних сношений НКО, структурно входившего в состав Управления специальных заданий Генерального штаба. С сентября 1944 г. и до конца войны отдел возглавлялся гвардии генерал-майором М.П. Кутузовым. Через этот отдел иностранные военные миссии решали вопросы выявления и передачи в состав иностранных войск военнослужащих соответствующего гражданства[375]. Генералы Славин и Кутузов вели все переговоры от имени советского командования, как когда-то, в начале войны, это делали генерал Панфилов и майор госбезопасности Жуков.

Глава 6

Деятельность общественно-политических организаций

После начала Великой Отечественной войны в работу по противодействию гитлеровской агрессии включился Исполком Коминтерна (ИККИ) вместе с заграничными бюро компартий, находившимися в СССР. Идеологическая основа их деятельности подверглась корректировке. Еще в мае 1941 г. И.В. Сталин в беседе с генеральным секретарем ИККИ Г. Димитровым сказал о необходимости «развивать идеи сочетания здорового, правильно понятого национализма с пролетарским интернационализмом»[376]. Утром 22 июня 1941 г.

Сталин дал Димитрову новые установки: «Партии на местах развертывают движение в защиту СССР. Не ставить вопрос о социалистической революции. Советский народ ведет Отечественную войну против фашистской Германии. Вопрос идет о разгроме фашизма, поработившего ряд народов и стремящегося поработить и другие народы»[377]. На основании этих указаний ИККИ в тот же день дал компартиям установку «развернуть широкую кампанию за безграничную поддержку Советского Союза» и при этом не призывать «ни к свержению капитализма в отдельных странах, ни к мировой революции»[378]. На практике такой курс проявился, например, в том, что в своих выступлениях лидер чехословацких коммунистов К. Готвальд делал упор на патриотизм, приверженность свободе и демократии без упоминаний о коммунизме, классовой борьбе и революции[379]. Классовые, а не национально-патриотические мотивы, где они были, по понятным причинам превалировали в пропаганде, направленной на немцев. Идеологической основой деятельности Коминтерна также стали славянский и антигерманский факторы[380], что в определенной мере противоречило его «интернационалистской» платформе, однако соответствовало курсу советской политики в годы войны.

Концепция «славянской взаимности», сформулированная еще в начале XIX в., в первые десятилетия советской власти была признана реакционной и крамольной, однако к концу 1930-х гг., когда в СССР наметился поворот от доктрины пролетарского интернационализма к советскому патриотизму, изменилось к лучшему и отношение к «славянской идее»[381]. Во время Второй мировой войны «неославянское движение» развивалось как ответ на агрессивный германский национализм и стало инструментом для мобилизации славян на борьбу против гитлеровской Германии[382]. Эта идея сопрягалась с идеей братства и дружбы с русским народом и Россией[383], ориентации на Советский Союз, который рассматривался как «сегодняшнее русское государство»[384], «победоносная славянская великая держава на востоке»[385].

Хотя, как справедливо отмечал президент Чехословакии Э. Бенеш, именно Вторая мировая война дала возможность на практике осуществить «идею славянского содружества», она легла на ранее подготовленную почву[386]. По мнению одного из лидеров чехословацких коммунистов Г. Гусака, «ряд поколений словаков воспитывался в духе любви к братскому русскому народу, и… славянские традиции получили исключительное распространение среди словацкого народа»[387]. Недаром славянский фактор в совокупности с антигерманским использовался в пропагандистских целях правительством Польши в сентябре 1939 г. при создании Чешского и словацкого легиона[388]. В 1940 – начале 1941 г. оживление идеи «славянской взаимности» в захваченной гитлеровцами Чехии даже привело к распространению среди ее населения иллюзий о присоединении Чехии и Словакии к Советскому Союзу[389].

С первых дней войны в СССР была развернута идеологическая работа по мобилизации славянских народов на борьбу с гитлеризмом[390]. 10–11 августа 1941 г. в Москве был созван первый Всеславянский антифашистский митинг, в котором приняли участие представители всех основных славянских народов, призвавшие к объединению славянского мира «для скорейшего и окончательного разгрома германского фашизма». 5 октября 1941 г. был учрежден Всеславянский антифашистский комитет (ВСАК), председателем которого стал начальник Военно-инженерной академии РККА генерал-лейтенант А.С. Гундоров. Среди его заместителей были польский генерал М. Янушайтис, югославский общественный деятель Б. Масларич, чехословацкий ученый З. Неедлы и болгарский общественный деятель А. Стоянов[391].

В процессе формирования в СССР иностранных воинских частей Исполком Коминтерна, заграничные бюро компартий и Всеславянский комитет работали рука об руку, обеспечивая для этих войск антифашистскую (антинацистскую) и патриотическую политико-идеологическую основу. Между ИККИ и Всеславянским комитетом имелась тесная «персональная» связь, так как многие их сотрудники работали в обеих организациях и одновременно были связаны с формированием иностранных воинских частей – в том числе югославские коммунисты В. Влахович, Б. Масларич и заместитель командира чехословацкой воинской части по вопросам просвещения и воспитания Я. Прохазка[392].

В рамках антинацистской деятельности Коминтерна и ВСАК была развернута пропаганда, направленная на зарубежные страны, в том числе оккупированные гитлеровской Германией[393]. Радиопередачи из СССР достигали, в частности, Чехословакии, где население регулярно их слушало[394]. Работала радиостанция «Свободная Югославия», которая вела вещание с территории СССР с 11 ноября 1941 г. по январь 1945 г.[395] Пропаганда была направлена также на беженцев из оккупированных Германией стран, находившихся в Великобритании, и на войска противника. Так, основными направлениями пропаганды на славянские народы были призывы «исполнить свой долг» в борьбе против нацизма, прекратить братоубийственную войну, в которую втянул славян Гитлер, и искупить позор «предательства интересов славянства» (это относилось к представителям славянских народов, воевавшим на стороне нацистской Германии), в том числе путем перехода на сторону Красной армии, а также призывы к дружбе, «вечному братству», союзу с Россией (СССР), русским народом и другими славянскими народами СССР (украинцами, белорусами). В первую очередь этот – исторически обусловленный – союз должен был воплотиться в борьбе против нацизма, так как «на советско-германском фронте решаются судьбы всего мира»[396].

Коминтерн привлек к участию в войне иностранных коммунистов, находившихся в СССР. Из их числа набирали группы разведчиков и диверсантов, которых затем советские спецслужбы готовили и забрасывали в тыл врага: за годы войны почти во все оккупированные страны Европы было направлено несколько тысяч человек. Кроме того, был предложен план создания «интернациональных бригад» (по примеру формирований, участвовавших в 1936–1938 гг. на стороне республиканцев в гражданской войне в Испании). По некоторым сведениям, в июне 1941 г. Г. Димитров предлагал правительству СССР «сформировать специальную бригаду, включив в нее политэмигрантов – испанцев, французов, англичан, немцев, поляков, итальянцев и других», в том числе «для непосредственного участия в военных операциях на фронте». Бригада сформирована не была[397], однако образ интербригад в дальнейшем использовался в советской пропаганде, направленной на мотивацию военнопленных к вступлению в иностранные воинские части, создававшиеся в СССР[398]. В свою очередь, ВСАК оказывал помощь добровольцам из числа зарубежных славян, находившимся в Советском Союзе, во вступлении в формировавшиеся иностранные воинские части[399]. Чешский композитор Вит Неедлы – сын одного из руководителей Всеславянского комитета Зденека Неедлы – возглавлял ансамбль 1-го чехословацкого армейского корпуса[400].

Главным направлением работы Коминтерна и ВСАК стала политико-пропагандистская работа среди военнопленных – одного из основных контингентов для комплектования иностранных воинских формирований, создававшихся в СССР. Характерно, что, когда на территории СССР в сентябре 1939 г. оказались польские и чехословацкие части, военнослужащие которых получили статус интернированных, Исполком Коминтерна издал указание о невступлении коммунистов в какие-либо «легионы»[401]. Однако после начала войны ориентиры закономерным образом поменялись.

Работа среди военнопленных осуществлялась под управлением и контролем ЦК ВКП(б), в тесном сотрудничестве с Главным управлением по делам военнопленных и интернированных НКВД СССР (ГУПВИ) и Главным политуправлением Красной армии (ГлавПУ РККА), при котором была создана группа по работе среди военнопленных[402].

В августе 1941 г. в Темниковский лагерь № 58 (Мордовская АССР) для выяснения настроений военнопленных была направлена бригада, в состав которой вошли представители ИККИ В. Ульбрихт, Я. Шверма и С. Драганов. Участники бригады провели в лагере индивидуальные беседы и митинги с военнопленными (всего в лагере находилось 1975 человек, в том числе 968 румын)[403]. 21 августа 1941 г. секретариат ИККИ заслушал отчет об этой поездке и рекомендовал организовать в лагерях специальные курсы для антигитлеровски настроенных солдат и офицеров. В письме на имя Г. Димитрова 1 октября 1941 г. Ульбрихт предложил сосредоточить лояльных, проверенных ИККИ и НКВД антифашистов в особый лагерь «для обучения и политического сотрудничества»[404].

Однако – в том числе из-за тяжелого положения в стране – переход к широкой пропагандистской работе с пленными затянулся. В ноябре 1941 г. Л.З. Мехлис высказал комиссарам лагерей военнопленных претензию, что такая работа «до настоящего времени должным образом не организована», хотя она «представляет для нашей партии большую важность»[405]. Тогда же бюро военно-политической пропаганды ЦК ВКП(б) дало указание о создании клубов военнопленных, которые должны были стать центрами ведения пропаганды[406].

Одна из главных целей этой работы состояла в вовлечении военнопленных в вооруженную борьбу на стороне СССР. В ноябре 1941 г. Л.З. Мехлис дал указание обеспечить формирование из числа военнопленных «кадров революционных рабочих и крестьян, готовых и способных к борьбе против Гитлера и его „нового порядка“ в Европе, к борьбе за уничтожение фашистской диктатуры в Германии и освобождение оккупированных Германией стран от чужеземного ига»[407].

24 января 1942 г. Исполком Коминтерна создал постоянную комиссию по работе среди военнопленных под председательством В. Ульбрихта (комиссия также получила название «Институт № 99» или НИИ № 99). На первом же ее заседании был разработан проект директивы о задачах политической работы в лагерях военнопленных. Этот проект был направлен Л.П. Берии 2 февраля 1942 г. и одобрен им[408].

В лагерях военнопленных и рабочих батальонах была развернута печатная и радиопропаганда, для чего лагеря были радиофицированы[409]. Руководство антифашистской работой было возложено на оперативные подразделения, при которых имелись группы и отделения по антифашистской работе. Эта работа проводилась с применением разных форм и методов, наиболее распространенными из которых были индивидуальные и групповые беседы, лекции, собрания, конференции с принятием обращений и воззваний от имени военнопленных. Активно использовались газеты, журналы, стенгазеты, политическая и художественная литература, клубная работа. В лагерях были созданы антифашистские кружки[410]. В марте 1943 г. Секретариат ИККИ принял решение о созыве конференций военнопленных «для обсуждения политических задач в борьбе с гитлеризмом и его пособниками»[411]. Были проведены, в частности, конференции венгерских и румынских военнопленных[412].

Наиболее глубокой по своим целям и содержанию формой политической работы с военнопленными стало создание антифашистских школ и курсов, где обучались в том числе представители народов, из числа которых на советской стороне создавались иностранные воинские формирования, – венгры, поляки, румыны, словаки, французы, хорваты, чехи и др.

В апреле 1942 г. при лагере военнопленных № 74 (с. Оранки Горьковской обл.) была организована антифашистская политическая школа с трехмесячным курсом обучения. Процедура набора в нее была довольно сложной. В ней были задействованы органы ГУПВИ, Исполком Коминтерна и загранбюро соответствующих компартий. Основными предметами, которые преподавались в школе, были экономика СССР, история ВКП(б), новейшая история соответствующих стран, основы диалектического и исторического материализма, вопросы текущей политики, а также проблемы коммунистического и рабочего движения. Преподавательский состав школы включал зарубежных коммунистов, в том числе участников интербригад и отрядов, принимавших участие в гражданской войне в Испании[413]. Согласно установкам УПВИ НКВД, политическая работа проводилась раздельно с представителями каждой из 15 национальностей военнопленных и с учетом их национальных особенностей[414]. В пропаганде, направленной на военнопленных, использовался славянский фактор. В ноябре 1941 г. Л.З. Мехлис дал указание комиссарам лагерей, что «политическая работа среди солдат-славян (чехов, поляков, словаков, хорватов и закарпатских украинцев) должна иметь своим содержанием пропаганду единства интересов всех славянских народов перед лицом угрозы германского порабощения»[415].

В рамках первого набора (май – август 1942 г.) в Оранской школе было обучено 107 человек, из них 29 румын, второго набора (октябрь – декабрь 1942 г.) – 90 человек, в том числе 26 румын и 2 хорвата[416]. 19 января 1943 г. был организован третий набор, в котором были, в числе прочих, уже три румынские, две венгерские, по одной польской и чехословацкой группе[417].

Одновременно с началом третьего набора в работе антифашистской школы произошли изменения. Согласно постановлению Секретариата ИККИ от 19 января 1943 г., было признано «необходимым расширение школы до 250–300 человек» путем создания немецкого, австрийского, итальянского, румынского, венгерского, польского и чехословацкого секторов. В дальнейшем был создан также югославский сектор, вклад в создание которого внес деятель Коминтерна и Всеславянского антифашистского комитета В. Влахович – 5 мая 1943 г. он направил письмо Г. Димитрову, в котором предложил создать при Красногорской школе югославскую группу[418].

5 февраля 1943 г. Секретариат ИККИ принял еще одно постановление, указавшее на необходимость «развернуть массовое антифашистское движение среди военнопленных». Вновь была подчеркнута необходимость расширения антифашистской школы до 300 человек с трехмесячным курсом для подготовки инструкторов и руководящих работников среди военнопленных, организации краткосрочных курсов для подготовки активистов (4–6 недель), охватывающих до 1–1,5 тыс. военнопленных, а также специальных семинаров для офицерского состава[419].

Школу было предложено перевести в Красногорский лагерь военнопленных № 27 (Московская область)[420], что и было сделано. Главной причиной перевода школы в Красногорск была близость к Москве, так как школе были необходимы постоянные контакты с деятелями Коминтерна[421].

После мая 1943 г., в связи с роспуском Коминтерна, вопросами работы среди военнопленных ведал НИИ № 99 (директор – М.В. Козлов), включенный в структуру НКВД СССР и работавший под контролем Отдела международной политики ЦК ВКП(б)[422]. При помощи НИИ направлялась деятельность Национального комитета «Свободная Германия», из военнопленных готовились работники для 7-го отдела ГлавПУ РККА, занимавшегося разложением войск противника, и выпускались газеты, в том числе на венгерском и румынском языках[423].

Третий набор Антифашистской школы окончили 382 человека, в том числе 83 румына, 55 югославов и 26 поляков. 10 ноября 1943 г. по приказу НКВД была организована подготовка «кадров антифашистов 4-го набора» (500 человек). Таким образом, масштабы подготовки активистов возросли. В рамках четвертого набора в школу были приняты слушатели числом даже больше запланированного – 525 человек, в том числе 91 румын, 61 венгр и 30 французов. Они обучались с 1 декабря 1943 г. по 20 апреля 1944 г. Окончили школу 376 человек, в том числе 61 румын, 29 французов и 14 венгров. В рамках пятого набора школу окончили 402 человека[424]. Всего Красногорская школа в 1943–1945 гг. выпустила 2247 человек[425], а за весь период ее работы (по 1950 г.) – около 4300 человек[426].

Южские курсы[427] антифашистов (лагерь № 165 в с. Талицы Ивановской обл.) начали свою работу в июне 1943 г. В их составе было шесть секторов, в том числе румынский, венгерский и так называемый «чехословацкий» (для судетских немцев). Всего в 1943–1945 гг. Южские курсы выпустили 4609 человек, в том числе 1139 румын, 960 венгров, 74 судетских немцев, 52 поляка, 30 французов. За все время работы курсов, включая послевоенные годы, было выпущено 10 627 человек[428].

Школы и курсы для военнопленных также создавались в рамках фронтовых и армейских структур Красной армии. В них проходили обучение в том числе венгры, поляки, французы и чехи[429]. Всего в антифашистских школах и курсах, созданных советскими властями для военнопленных, прошли обучение 73 756 человек[430].

В процессе антифашистского обучения военнопленных выявились проблемы. Во-первых, отбор обучающихся. В постановлении Секретариата ИККИ от 19 января 1943 г. относительно итогов второго приема в Антифашистскую школу говорилось, что «отбор… имел существенные недостатки, в силу которых в процессе занятий имел место значительный отсев учеников, как по деловым признакам, так и по морально-политическим». Было предложено «обеспечить в дальнейшем более тщательный отбор, обратив при этом внимание на необходимость увеличения количества слушателей из среды рабочих крупных предприятий и беднейшего крестьянства»[431], то есть представителей социальных слоев, которые, как ожидалось, будут более податливы к советской пропаганде.

Вторая проблема была связана с сомнениями в наличии антифашистской мотивации, «идейности» у некоторых военнопленных. Решение стать антифашистом не всегда было искренним – часто людьми двигали меркантильные интересы, поиск большей порции хлеба или каши. На лагерном жаргоне таких называли «кашистами»[432] (размер продуктового пайка в антифашистских школах был выше, чем в обычном лагере[433]). Сотрудники антифашистских школ и курсов вели работу по выявлению и отсеву таких слушателей.

В-третьих, со стороны советских властей отмечалось определенное недоверие к иностранным коммунистам – несмотря на то что преподаватели школы были людьми, «многократно проверенными на преданность»[434]. В изданных в апреле 1944 г. предложениях по антифашистской работе среди военнопленных Д.З. Мануильский дал указание «тщательно проверить состав преподавателей антифашистской школы и инструкторов из числа членов зарубежных компартий, работающих в лагерях военнопленных, и отвести от работы всех лиц, не внушающих доверия»[435]. Очевидно, работа с огромной массой военнопленных была чрезвычайно важна, и советские власти не могли допустить в ней какие-либо эксцессы.

Однако эти проблемы не помешали успеху антифашистской работы с военнопленными. Как отмечал уже в августе 1941 г. Д.З. Мануильский, «румынские военнопленные, в большинстве своем по социальному положению бедняки-крестьяне, быстро поддаются обработке». Сотрудники бригады, работавшей тогда же в Темниковском лагере, выявили, что «среди румынских пленных сильны антигерманские настроения», и поэтому они легко «соглашались на выступления и коллективные обращения о борьбе с Гитлером и Антонеску»[436].

Уполномоченный Генерального штаба Красной армии по иностранным формированиям в СССР в 1941–1942 гг. генерал-майор А.П. Панфилов

Уполномоченный Ставки Верховного главнокомандования по иностранным формированиям в СССР в 1942–1944 гг. комиссар госбезопасности 3-го ранга Г.С. Жуков

Начальник Отдела (Управления) специальных заданий Генерального штаба Красной армии в 1944–1945 гг. генерал-лейтенант Н.В. Славин

Начальник отдела внешних сношений Управления специальных заданий Генерального штаба Красной армии в 1944–1945 гг. генерал-майор М.П. Кутузов

Владислав Андерс в тюрьме НКВД

Освобожденные из лагерей НКВД поляки, принятые в состав армии В. Андерса. 1941 г.

Генерал В. Андерс в декабре 1944 г.

Расположение 6-й пехотной дивизии армии В. Андерса. Тоцкий лагерь. Зима 1941/42 г.

Советские командиры и польские офицеры на учениях. Польские военнослужащие в английских стальных шлемах. 1941 г.

На трибуне и рядом с ней – генералы В. Сикорский, В. Андерс и другие военнослужащие во время парада в Бузулуке. 1941 г.

Парад польских частей армии В. Андерса в Бузулуке. Декабрь 1941 г.

Польские части армии В. Андерса накануне эвакуации в Иран. Весна 1942 г.

Судно с польскими военнослужащими и гражданскими лицами прибывает в Иран из СССР. 1942 г.

Полковник З. Берлинг, командир 1-й польской пехотной дивизии им. Т. Костюшко. 1943 г.

З. Берлинг (справа) и председатель Союза польских патриотов В. Василевская

Польские военнослужащие 1-й польской пехотной дивизии им. Т. Костюшко приносят присягу. Июль 1943 г.

Маршал Польши М. Роля-Жимерский. 1945 г.

Бойцы Красной армии и солдаты Армии крайовой патрулируют в районе Пятницкой церкви в освобожденном от немецких войск Вильнюсе. Июль 1944 г.

Военнослужащие Войска польского и Красной армии на улицах освобожденной Варшавы. Январь 1945 г.

Парад частей Войска польского на улицах освобожденной Варшавы. Январь 1945 г.

Бойцы и командиры Войска польского маршируют по Красной площади на Параде Победы 24 июня 1945 г.

1-й отдельный чехословацкий батальон в Бузулуке. 1942 г.

Чехословацкие части в Бузулуке. 1943 г.

Знаменосцы 1-й отдельной чехословацкой пехотной бригады на построении во время учений. 1943 г.

Танк Т-34 «Жижка» из состава танкового батальона 1-й отдельной чехословацкой пехотной бригады. 1943 г.

Офицеры 1-й отдельной чехословацкой пехотной бригады у карты. 1943 г.

Внесение знамени в штаб 1-й чехословацкой отдельной пехотной бригады. Новохоперск Воронежской обл., 1943 г.

Командир 1-й чехословацкой отдельной пехотной бригады полковник Л. Свобода (сидит справа) с сослуживцами. Весна 1944 г.

О. Ярош – первый иностранец – Герой Советского Союза

Герои Советского Союза – офицеры 1-й отдельной чехословацкой пехотной бригады у танка Т-34 «Лидице». Слева направо: командир роты автоматчиков 1-го пехотного батальона поручик А. Сохор, командир танковой роты танкового батальона поручик И. Буршик, командир роты танков Т-70 танкового батальона поручик Р. Тесаржик

Командир 1-й отдельной югославской бригады М. Месич

Военнослужащие 1-й отдельной югославской бригады. 1944 г.

Югославские военнослужащие, включенные в состав первой югославской части на территории СССР

Командир 1-й румынской добровольческой пехотной дивизии «Тудор Владимиреску» подполковник Н. Камбря

Начальник штаба 1-й румынской добровольческой пехотной дивизии «Тудор Владимиреску» подполковник Я. Теклу

Совещание у командира 1-й румынской добровольческой дивизии Н. Камбря с участием комиссара госбезопасности Н.Д. Мельникова – Уполномоченного ГКО по формированию румынской добровольческой дивизии. Не позднее апреля 1944 г.

Согласно выводам Исполкома Коминтерна, деятельность антифашистских школ и курсов была эффективной. Так, 25 августа 1942 г. были одобрены результаты работы Оранской школы по первому выпуску. Подтверждали это и количественные данные: если в лагерях военнопленных к концу 1942 г. было не менее 1967 активистов-антифашистов (в том числе 93 венгра, 33 румына и 3 поляка)[437], то к концу 1943 г. в рядах актива состояли уже 6693 человека (из них – 3362 румына, 175 венгров, 26 поляков)[438].

Эффективность демонстрировали данные о настроениях выпускников. Так, составленная в ноябре 1942 г. характеристика румынского военнопленного К. Цурли гласила, что он «политически грамотный, серьезен, с первого дня завоевал авторитет среди военнопленных своим умением в беседах, ходит во все мастерские, каждую информацию использует умело. Умеет организовать массовые мероприятия, работает много над собой. Имеет перспективы стать хорошим политическим работником». 7 декабря 1943 г. начальник ГУПВИ И.А. Петров сообщил первому заместителю наркома внутренних дел СССР С.Н. Круглову, что все слушатели, окончившие Антифашистскую школу в рамках третьего набора, «к занятиям готовились с большим интересом, добросовестно и прилежно, лекции слушались внимательно, программа усвоена в основном на хорошо и отлично». Петров сделал вывод, что «поставленная школой задача выполнена. Слушатели за период пребывания их в школе заметно политически выросли. Абсолютное большинство их хорошо ориентируется в основных вопросах Советского Союза, в вопросах Второй мировой войны и текущей политики»[439].

Наиболее весомым доказательством эффективности работы антифашистских школ и курсов следует считать результаты практического «применения» их выпускников, которые в период 1943–1945 гг. распределялись комиссией, состоявшей из представителей ГУПВИ, Исполкома Коминтерна (позднее – НИИ № 99) и 7-го управления ГлавПУ РККА[440].

Во-первых, антифашистских активистов привлекали к руководящей работе среди военнопленных. Так, к декабрю 1943 г. 36 выпускников венгерского сектора Красногорской школы были распределены по лагерям для использования на такой работе[441]. При помощи активистов в лагерях были организованы антифашистские комитеты и группы военнопленных, в том числе румынский Национальный блок и Венгерский национальный комитет[442]. Активисты участвовали в пропагандистской работе среди других военнопленных, в том числе мотивируя их к вступлению в иностранные воинские формирования, создававшиеся в СССР. Например, в 1943 г. в связи с формированием румынской дивизии им. Т. Владимиреску в лагеря военнопленных было направлено восемнадцать бригад из числа делегатов румынской антифашистской конференции и выпускников политической школы[443].

Во-вторых, как и было запланировано, важнейшим практическим результатом политической и агитационной работы среди военнопленных стало их согласие с оружием в руках выступить на борьбу с фашизмом на стороне СССР[444]. Исполком Коминтерна, заграничные бюро компартий и ВСАК непосредственно принимали участие в создании иностранных воинских частей на территории СССР. В 1941 г. началась политико-пропагандистская работа в 1-м чехословацком батальоне и польской армии В. Андерса, которой было уделено самое пристальное внимание. По предложению советского руководства, действуя в тесном контакте с НКВД, к середине декабря 1941 г. Коминтерн направил 81 человека для работы в польских частях[445]. 5 февраля 1943 г. Секретариат ИККИ принял постановление, в котором одной из целей антифашистской работы с военнопленными обозначил «подготовку национальных военных частей для соответствующих стран», в том числе путем «создания рабочих батальонов из военнопленных с перспективой превращения их впоследствии в национальные военные части»[446].

Сотрудники Исполкома Коминтерна и заграничных бюро соответствующих компартий[447] приняли участие в формировании и «политическом обеспечении» польской армии З. Берлинга, чехословацких, румынских и югославских воинских формирований, венгерских добровольческих частей. Так, по ходатайству Г. Димитрова была реализована идея Центрального бюро коммунистов Польши о создании школы на 150 человек для подготовки политсостава польских формирований, был создан институт уполномоченных польской армии при политуправлениях фронтов и политотделах армий 1-го Белорусского и 1-го Украинского фронтов[448].

Члены Всеславянского комитета не раз выезжали в районы формирования иностранных воинских частей для проведения пропагандистской работы. В сентябре 1943 г. состоялась поездка представителей ВСАК в 1-ю чехословацкую бригаду – в их числе были А.С. Гундоров, В.С. Осьминин и З. Неедлы. Последний доложил на пленуме ВСАК, что они «прожили в бригаде несколько дней, и она произвела… самое лучшее впечатление». Он отмечал, что в бригаде также находились и другие гости – представители командования Красной армии, чехословацкий посол в СССР, депутаты чехословацкого парламента, англичане и американцы. Неедлы подчеркнул, что представители Красной армии тоже «дали бригаде отличную оценку»[449].

Состоявшийся в октябре 1943 г. 6-й пленум ВСАК утвердил курс на содействие организации и всесторонней подготовке чехословацких, польских и югославских воинских частей на территории СССР[450]. Пленум принял обращение к этим частям «воевать с гитлеровцами, не жалея сил». В ноябре 1943 г. В. Влахович направил ответственному работнику Отдела международной политики ЦК ВКП(б) Д.З. Мануильскому письмо с предложением шире вовлечь членов Всеславянского комитета в работу с югославскими военнопленными. В феврале 1944 г. представители ВСАК Д. Влахов, В. Влахович, З. Неедлы, Б. Масларич, В.С. Осьминин и И. Регент посетили 1-й югославский батальон и выступили на митинге. Было оглашено и издано обращение ВСАК к «Солдатам и офицерам Югославской добровольческой части в СССР». Члены комитета, в частности З. Неедлы, бывали и на фронте, в расположении созданных в СССР иностранных частей. Между иностранными воинскими частями и ВСАК установилась тесная связь. Так, в августе 1944 г., после вывода 1-й югославской бригады на фронт, ее командование просило начальника югославской военной миссии в СССР В. Терзича «передать… товарищеский привет Всеславянскому комитету»[451].

Среди военнопленных была развернута пропаганда, мотивировавшая к вступлению в эти формирования. В 1943 г. в лагерях была проведено 41 совещание антифашистского актива румынских военнопленных и выпущен 31 номер стенгазет, организованы собрания и митинги, посвященные формированию румынской дивизии им. Т. Владимиреску. Газета для румынских военнопленных «Грайул либер» («Свободное слово») уделяла особое внимание формированию дивизии, пропагандировала вступление в нее, писала об успехах других румынских частей, сражавшихся вместе с Красной армией[452]. 7 декабря 1943 г. начальник ГУПВИ И.А. Петров дал указание популяризовать среди пленных французов «совместное с Красной армией участие в борьбе чехословацкой части под командованием полковника Свободы, польской дивизии имени Тадеуша Костюшко, формируемой второй дивизии имени Генриха Домбровского и французской эскадрильи „Нормандия“». Кроме того, власти привлекали Всеславянский комитет к изданию пропагандистской литературы в самих воинских частях (в частности, в югославских)[453].

Военнослужащие иностранных воинских частей, созданных в СССР, были постоянными участниками пропагандистских мероприятий ВСАК. 9 мая 1943 г. в Москве был организован Третий всеславянский митинг, в котором приняло участие около 2 тыс. человек. Он был проведен под лозунгом «Славяне, к оружию!», и его основной целью было усиление вклада славянских народов в борьбу с гитлеровской Германией. В митинге приняли участие 125 представителей Чехословакии, в том числе 30 человек «от чехословацкой воинской части, участвовавшей в боях на советско-германском фронте», 50 человек «от чехословацкой части, формируемой в СССР», а также 55 поляков и 30 югославов. На этом мероприятии было объявлено, что на фронт отправилась созданная в СССР чехословацкая воинская часть и началось формирование 1-й польской дивизии им. Т. Костюшко. Командир 1-го чехословацкого батальона Л. Свобода объявил, что он прибыл с фронта, и рассказал о боевой деятельности «чехословацкой части, сражающейся вместе с доблестной Красной армией против гитлеровских войск, за освобождение своей родины, за свободу чехословацкого народа». Словак Иозеф Туш, воевавший в рядах советских партизан, призвал военнослужащих словацкой армии переходить на сторону Красной армии, чтобы затем сражаться против гитлеровцев «в партизанских отрядах или же в чехословацкой части», созданной в СССР[454].

16 мая 1943 г. был проведен чехословацкий радиомитинг, целью которого «являлось призвать чехословацкий народ к активизации вооруженной борьбы против оккупантов». На митинге выступили военнослужащая чехословацкой воинской части Мария Пишлова, словак Стефан Тучек, добровольно перешедший на сторону советских партизан и сражавшийся в рядах белорусских партизан, а также подпоручик чехословацкой части Антонин Сохор[455], который объявил, что «чехословацкая армия живет и борется!»[456].

Митинг транслировался по радио на чешском и словацком языках. Выступления участников митинга были записаны на пленку и затем несколько раз транслировались по радио. Митинг принял обращение к чешскому народу. Чешские и словацкие газеты, издававшиеся на Западе, напечатали материалы митинга, присланные из СССР[457].

23—24 февраля 1944 г. в Москве состоялся митинг славян-воинов, целью которого было «продемонстрировать боевое единство славянских народов», «призвать славянские народы оккупированных Гитлером стран Европы к активизации своих действий и к встрече Красной армии и своих национальных частей боевыми действиями в тылу врага», а также «призвать к закреплению единства славянских народов в послевоенный период». Митинг был обращен к «славянам-солдатам, офицерам и генералам, борющимся на советско-германском фронте», «воинам, борющимся против гитлеровцев у себя на родине (Народно-освободительная армия Югославии, Народная гвардия Польши)», «славянам, насильно мобилизованным в гитлеровскую армию и посланным… на советско-германский фронт или против своих братьев на родине, в частности к солдатам болгарской армии»[458].

В числе участников митинга были военнослужащие польского, чехословацкого и югославского воинских формирований, в том числе командиры 1-й чехословацкой бригады Л. Свобода, командир 1-го польского корпуса З. Берлинг и командир 1-го югославского батальона М. Месич. Только от чехословацкой бригады принимали участие сто военнослужащих. Митинг транслировался по радио на Европу, Северную и Южную Америку и Австралию. Его материалы были подготовлены для издания на польском, сербском, чешском и английском языках[459].

14 марта 1944 г. был проведен митинг, посвященный пятой годовщине нацистского захвата Чехословакии, 5 апреля 1944 г. – митинг, посвященный третьей годовщине начала освободительной борьбы народов Югославии. В нем приняли участие А.С. Гундоров, посол Югославии в СССР С. Си-мич и П. Ковач – офицер 1-го югославского батальона, созданного в СССР[460].

Широкая пропаганда иностранных воинских частей, созданных в СССР, была развернута и во «внешнем мире», в том числе посредством радиовещания, направленного «на заграницу», включая оккупированные Германией страны, и на войска противника. Так, информация о югославской воинской части, созданной в СССР, была важным аспектом советской пропаганды, направленной на население Югославии. Распространялась информация о переходе югославских солдат армий стран оси на сторону Красной армии, включая соответствующие призывы к тем, кто еще оставался в рядах армий этих стран[461].

Военнопленные, изъявлявшие желание добровольно примкнуть к формировавшимся в СССР иностранным воинским частям, после тщательной проверки и обязательно по рекомендации сотрудника политорганов, направлялись в состав этих частей[462]. Так, в результате проведенной в лагерях работы из 30 894 военнопленных румын 18 942 человека подали заявления о вступлении в дивизию им. Т. Владимиреску. Кроме того, в воинские формирования из лагерей военнопленных было направлено 3217 чехословаков, 1545 поляков, 1380 югославов[463].

Учащихся и выпускников антифашистских школ также направляли в иностранные воинские части. Из третьего набора Красногорской школы все выпускники югославского (59 человек), чехословацкого (18 человек), польского секторов (26 человек) и 3 румына были направлены в соответствующие иностранные формирования[464]. 423 выпускника Красногорской школы и 484 – Южских курсов были отправлены «в резерв», из которого затем большинство румын и венгров были направлены на формирование воинских частей[465].

Кроме того, слушателей антифашистских школ и курсов направляли в распоряжение 7-го отдела ГлавПУ РККА и партизанские отряды для работы по разложению армии и тылов противника. Так, антифашисты, командированные для работы на фронте с августа 1943 г. по сентябрь 1944 г., были в основном выпускниками Красногорской школы – всего 304 человек, из них 41 румын и 35 венгров[466].

В мае 1944 г. в Киеве была создана партизанская школа. Из 764 человек первого набора 685 человек поступило из Южских курсов[467], из них 405 венгров, 147 румын, 76 закарпатских украинцев (русин) и 42 словака (только из третьего набора курсов в школу были направлены 63 венгра и 61 румын)[468]. Остальные курсанты прибыли из фронтовых антифашистских школ и 1-го чехословацкого армейского корпуса. Из первого выпуска партизанской школы на 1 декабря 1944 г. в тыл противника было направлено 390 венгров, 98 чехов и словаков, 67 румын. Чехи и словаки, заброшенные в тыл противника, организовали на территории Словакии партизанскую бригаду численностью 800 человек[469], которая затем приняла решающее участие в Словацком национальном восстании вместе с прибывшими из СССР подразделениями 1-го чехословацкого армейского корпуса.

Такие результаты позволяли лидерам Коминтерна и Всеславянского комитета высоко оценивать свою работу. З. Неедлы, выступая на заседаниях ВСАК в 1943 г., отмечал, что деятельность Комитета повлияла на «активизацию борьбы против гитлеризма» в Чехословакии[470], а в 1-й чехословацкой бригаде, созданной в СССР, «славянское сознание… прекрасное». По мнению лидеров комитета, участие иностранных воинских частей в битвах на советско-германском фронте показывало, «что боевое содружество славянских народов стало серьезным военным и политическим фактором»[471].

Действительно, «славянская идея» в годы войны приобрела особую важность и звучание. Хотя, как пишет В.В. Марьина, пропагандистскую деятельность Всеславянского комитета не стоит ни абсолютизировать, ни переоценивать[472], ВСАК сыграл важную роль в мобилизации славянских народов всего мира на поддержку Советского Союза в борьбе с гитлеровской Германией, в том числе вместе с Коминтерном способствовал созданию на территории СССР польской, чехословацкой и югославской воинских частей.

Пропаганда славянского братства оказала воздействие на население оккупированных славянских стран[473] и нашла среди них позитивный отклик[474]. Особенно это касалось Чехословакии[475], где «расплывчатые идеи славянской солидарности начали перерастать постепенно в твердую убежденность необходимости ориентации на Советский Союз»[476]. Швейцарская газета «Трибюн де Женев» 6 сентября 1943 г. писала, что «боTльшая часть чехов… рассматривает Россию как лучшую защитницу славянских народов». Многие чехословацкие политики, включая президента Э. Бенеша, были приверженцами «славянской идеи». Бенеш открыто поддерживал деятельность ВСАК. Во время пребывания в Москве он посетил комитет, где выступил с речью, которая затем была передана по радио. В том числе он заявил: «Мой путь в Москву представляется мне символическим. Такой же путь совершат в будущем и все славянские народы»[477].

К концу войны славянский фактор получил новое, более важное значение во всей международной политике. Так, в 1944 г. многие иностранные дипломаты, находившиеся в Москве, волновались «по поводу возможности объединения славянских народов в союз с СССР и… объединения балканских славян под главенством новой Югославии». По мнению югославского посла в Советском Союзе С. Симича, этот вопрос был из числа «наиболее жгучих в дипломатическом мире»[478]. Из-за опасений негативной реакции со стороны западных союзников[479] советскому руководству даже приходилось сдерживать славянские и просоветские тенденции (в частности, отраженные в проекте программы нового чехословацкого правительства[480]), подчеркивая отсутствие панславистских намерений в своей политике[481].

После войны ВСАК сыграл свою роль в сохранении памяти об участии в войне иностранных воинских формирований, созданных в СССР. В 1945–1946 гг. руководство комитета направило письма в Управление пропаганды и агитации и Отдел международной (внешней) политики ЦК ВКП(б), в которых отметило, что «в Великой Отечественной войне совместно с Красной армией сражались польские и чехословацкие воинские соединения, которые оставили немало могил на полях Украины и Белоруссии. Постройка памятников погибшим воинам этих соединений, приглашение на их открытие представителей славянских армий и делегаций от их народов может иметь большое политическое значение»[482]. В 1958 г. в с. Соколово Харьковской области был открыт музей советско-чехословацкой дружбы, и в 1972 г. был установлен памятник, в 1968 г. в Могилевской области был открыт музей советско-польского боевого содружества и памятник польским воинам.

Часть третья

«Славянское братство»

Глава 7

Польская армия под командованием В. Андерса (1941–1942)

После начала Великой Отечественной войны при посредничестве Великобритании было инициировано возобновление дипломатических отношений СССР и Польши. 30 июля 1941 г. в Лондоне правительство СССР и польское правительство в изгнании подписали соглашение, которое гласило, что «оба правительства взаимно обязуются оказывать друг другу всякого рода помощь и поддержку в настоящей войне против гитлеровской Германии». Правительство СССР выражало свое согласие на создание на своей территории польской армии под командованием, назначенным польским правительством после утверждения советской стороны. При этом польская армия должна была действовать в оперативном подчинении Верховного командования СССР[483]. Кроме того, советское правительство обязалось предоставить амнистию всем польским гражданам, содержащимся «в заключении на советской территории в качестве ли военнопленных или на других достаточных основаниях»[484].

Помимо помощи от СССР, было предусмотрено получение польской армией поддержки от иных государств. Так, Великобритания вскоре начала поставку обмундирования для личного состава формируемой в Советском Союзе польской армии. Помощь из-за рубежа осуществлялась в рамках закона о ленд-лизе, принятого конгрессом США 11 марта 1941 г.[485] (19 июня 1941 г. правительство США включило Польшу в число стран, которые имеют право получать помощь по ленд-лизу)[486].

8 августа 1941 г. начальник польской военной миссии в СССР генерал З. Богуш-Шишко обратился в Народный комиссариат обороны с заверением, что польская армия на территории Советского Союза будет организована в кратчайший срок и предназначена для совместной борьбы с войсками СССР и иных союзных держав борьбы с Германией[487].

По состоянию на 1 августа 1941 г. в лагерях, тюрьмах и ссылке, по данным НКВД, находилось: бывших военнопленных – 26 160 человек; осадников[488] и лесников – 132 463 человека; осужденных и подследственных – 46 597 человек; беженцев и семей репрессированных – 176 000 человек; итого – 381 220 человек[489].

12 августа 1941 г. Президиум Верховного Совета СССР издал указ об освобождении всех военнопленных и осужденных к заключению польских граждан[490]. Освобожденным польским гражданам разрешалось свободное проживание на территории СССР, за исключением пограничных районов, запретных зон, местностей, объявленных на военном положении, и режимных городов первой и второй категорий. Освобожденным польским гражданам выдавались документы на право проживания в СССР.

Для формирования польских воинских частей устанавливались пункты первой очереди: Камышин, Фролово-Арчеда, Урюпинск (Сталинградская обл.) с размещением 12 тыс. человек; Бузулук, Тоцкий лагерь (Чкаловская обл.) и Белебей (Башкирская АССР) с размещением 12 тыс. человек; Саратов, Сердобск и Татищевский лагерь (Саратовская обл.) с размещением 12 тыс. человек[491].

Адъютант В. Андерса Е. Климковский впоследствии вспоминал: «Бузулук, город между Самарой и Оренбургом, центр формирования армии, представляется удачно выбранным местом с точки зрения будущего. Что касается самого будущего, то А[ндерс] целиком разделяет твои мысли и даже умеет внушить их местным деятелям… Он принял лагерь военнопленных в 20 тысяч человек, кроме того, прибыло еще около 10 тысяч, а каждый новый день сулит дальнейший приток людей. Все, кто идет в нашу армию, получают свободу передвижения, их семьям предоставляется право селиться вблизи Оренбурга»[492].

В развитие договоренностей, 14 августа 1941 г. СССР и Польша подписали военное соглашение, в основу которого легли положения о формировании будущей армии, ее вооружении и урегулировании различных вопросов[493]. Общая численность польской армии была установлена в 30 тыс. человек. Кроме того, советским правительством планировалось предоставление кредита на расходы, связанные с формированием, снабжением и содержанием польской армии на территории СССР. Кредит подлежал возврату после войны. В результате польскому правительству в 1941 г. был выдан беспроцентный заем на сумму 65 млн руб., увеличенный впоследствии до 300 млн руб.[494] Данный заем следовало погасить в течение 10 лет с момента завершения войны. Из этой суммы надлежало произвести выплату за отпущенные польским частям продовольствие, фураж, горюче-смазочные материалы, транспорт, вооружение и боеприпасы. Финансирование строительства казарменного фонда было определено суммой в 5 млн руб. Эта сумма, а также отпущенный ранее аванс в размере 5 млн руб. вошли в общую сумму кредита[495].

На должность командующего польской армией 6 августа 1941 г. был назначен освобожденный из мест заключения НКВД Владислав Андерс с восстановлением его в генеральском звании[496]. Он был уроженцем Российской империи, в 1912 г. окончил российскую школу офицеров запаса кавалерии. Отличился во время Первой мировой войны. Накануне Февральской революции 1917 г. окончил ускоренный курс Академии Генерального штаба в Петрограде. После февральских событий В. Андерс был направлен в формировавшийся Временным правительством национальный польский корпус, где вступил в уланский полк. Осенью 1917 г. стал начальником штаба 7-й польской стрелковой дивизии. После получения Польшей независимости в 1918 г. Андерс стал офицером польской армии. К началу Второй мировой войны Андерс – командир кавалерийской бригады. Принимал участие в войне против Германии. После поражения под Варшавой генерал отступил с бригадой ко Львову с целью вывода войск в Румынию[497].

Здесь В. Андерс попал в советский плен, где на особых условиях содержался в военном госпитале (29 сентября 1939 г. он получил ранение). Считалось, что он был лояльно настроен к советской власти. Наиболее вероятно, что одним из поводов для назначения Андерса на должность командующего армией послужили владение им русским языком, служба в Русской императорской армии и непричастность к перевороту Ю. Пилсудского[498].

16 августа 1941 г. состоялась беседа уполномоченного по формированию польской армии генерал-майора А.П. Панфилова с начальником польской военной миссии генералом З. Богушем-Шишко и генералом В. Андерсом по вопросу формирования польской армии на территории СССР. Обсуждались следующие вопросы: по какому принципу предполагается формировать польскую армию – по призыву в обязательном порядке или на добровольных началах; какие соединения и какой численности предполагает польское командование сформировать на территории СССР; к какому сроку должны быть готовы эти формирования; вопросы вооружения, материального снабжения и финансирования[499].

По итогам обсуждения было решено, что польская армия на территории СССР формируется и в рамках призыва в обязательном порядке, и на добровольных началах. В первую очередь планировалось сформировать две пехотные дивизии легкого типа, численностью 7–8 тыс. человек каждая. Кроме того, необходимо было сформировать резервную часть для пополнения польских соединений на фронте. В. Андерс также хотел, чтобы были созданы отряды особого назначения, укомплектованные радистами, парашютистами и подрывниками для переброски их в тыл противника. Для этого он просил разрешить начать формирование таких подразделений и выделить для их подготовки советских инструкторов. Однако эти подразделения так и не были созданы.

Сроки формирования воинских соединений должны были быть сжатыми – для того чтобы обеспечить их ввод в зону боевых действий в короткое время. Сроки также зависели от степени поступления вооружения, обмундирования и других запасов материального снабжения. Обмундирование и снаряжение для формирований планировалось обеспечить за счет Великобритании и США, о чем имелось специальное сообщение, поступившее от польского премьер-министра В. Сикорского.

Прибытие груза по ленд-лизу было намечено на конец сентября 1941 г. через Архангельск. Обмундирование и снаряжение рассчитывалось на 50 тыс. человек. Для учебных целей советская сторона выделила несколько легких двухбашенных танков Т-26 и 50 верховых лошадей. В связи с наступлением холодов и ввиду отсутствия помещений для зимнего расквартирования польской армии было начато строительство землянок на зиму. На строительстве использовались польские части, которым был выделен необходимый инструмент и строительный материал[500].

В отношении стрелкового вооружения (винтовок, пулеметов) и боеприпасов польское военное командование рассчитывало на помощь советского правительства, но также надеялось на поддержку Великобритании и США.

В вопросах финансирования польское командование всецело полагалось на помощь СССР в рамках достигнутых договоренностей, в том числе на выделение денежных окладов для всего личного состава армии. Обеспечение армии всем необходимым происходило за счет предоставленного эмигрантскому правительству Польши кредита в общем размере 65 млн руб.[501]

Дислокация первых соединений была определена следующим образом: 5-я пехотная дивизия располагалась в Татищевском лагере (Саратовская обл.); 6-я пехотная дивизия – в Тоцком военном лагере (Чкаловская обл.); штаб армии – в Бузулуке и запасной полк – в пос. Колтубановский (Бузулукский район). На должность начальника штаба формируемой армии был назначен полковник Л. Окулицкий[502].

На должность командира 5-й пехотной дивизии был назначен генерал дивизии М. Борута-Спехович, начальником штаба дивизии – подполковник З. Берлинг. 6-й пехотной дивизией командовал генерал М. Токаржевский-Карашевич, начальником штаба был определен майор Л. Домонь. Запасным полком командовал Я. Галадык. 5-я пехотная дивизия состояла из 13, 14, 15-го пехотных и 5-го артиллерийского полков, 5-го саперного батальона и 5-го батальона связи. 6-я пехотная дивизия состояла из 16, 17, 18-го пехотных и 6-го артиллерийского полков, 6-го саперного батальона и 6-го батальона связи[503].

В Грязовецком, Суздальском, Южском и Старобельском лагерях НКВД создавались призывные комиссии, куда входили представители Красной армии, НКВД и польского командования. Сотрудники комиссий прибыли в лагеря 23 августа 1941 г. К 27 августа было призвано 7932 человека в том числе в Старобельском лагере – 5230 человек; Суздальском и Южском лагерях – 1916 человек; Грязовецком лагере – 786 человек[504].

Призванный в польскую армию контингент было решено сосредоточить в пунктах формирования не позднее 10 сентября 1941 г. Для этого комиссия по формированию поручила начальнику штаба армии полковнику Л. Окулицкому совместно с представителями Красной армии полковником Горбуновым и капитаном Гречихиным к 29 августа 1941 г. разработать план переброски из пунктов призыва в пункты формирования. Направленные в район формирования маршевые команды было решено обеспечить сухим пайком на трое суток за счет органов НКВД. Кроме того, было предусмотрено горячее питание во время пути[505].

Решением смешанной комиссии по формированию польской армии на 30 августа 1941 г. был назначен отъезд офицеров к месту формирования. Основную группу командного состава польской армии, расположенной в Ульяновске, направили в распоряжение командующего Приволжским военным округом. По итогам работы призывных комиссий в начале сентября 1941 г. боTльшая часть польских военнослужащих была отправлена на формирование армии в Тоцк, Татищево и Бузулук. К 12 сентября туда прибыли 24 828 человек[506].

Призванные из Грязовецкого, Южского, Суздальского и Старобельского лагерей поляки уже к середине сентября 1941 г. сосредоточились в районах формирования армии. Штаб польской армии, расположенный в Бузулуке, состоял из 46 офицеров и 320 рядовых. В 5-й пехотной дивизии (13, 14, 15-й пехотные полки, 5-й артиллерийский полк, 5-й саперный батальон, 5-й батальон связи и 5-й зенитный артиллерийский дивизион) находилось 494 офицера и 10 832 рядовых (Татищевский лагерь). В 6-й пехотной дивизии (16, 17, 18-й пехотные полки, 6-й артиллерийский полк, 6-й саперный батальон, 6-й батальон связи и 6-й зенитный артиллерийский дивизион) – 546 офицеров и 11 546 рядовых (Тоцкий лагерь). Запасной полк в составе 236 офицеров и 2729 рядовых также расположился в Тоцком лагере. Подразделения были размещены в палатках. Во всех пунктах формирования находилось 1322 офицера и 25 127 человек младшего комсостава и рядовых. Всего было расквартировано 26 749 польских военнослужащих. С 17 сентября 1941 г. части польской армии приступили к тренировочным занятиям[507].

В числе польского контингента имелись 489 танкистов, включая 9 офицеров, и 670 кавалеристов, в том числе 45 офицеров. Учитывая их наличие в армии, советским руководством было решено рассмотреть просьбу В. Андерса о формировании танкового и кавалерийского полков, вооружение и снаряжение для которых, по заявлению генерала, должно было прибыть из Великобритании[508].

Командование Красной армии разрешило отпускать в польскую армию добровольцев-поляков из советских частей. Была также удовлетворена просьба польского командования о выделении из частей Красной армии необходимого количества специалистов для укомплектования культурных учреждений (клубы, библиотеки, типографии, кинорадиопередвижки) формируемых польских дивизий[509]. Кроме того, генерал просил разрешения на прокладку телефонной линии от Бузулука до Тоцка для связи с 6-й пехотной дивизией и запасным полком, протяженностью около 45 км.

К 25 сентября 1941 г. в районе формирования армии находилось уже около 38 тыс. человек, в том числе до 10 % не годных к военной службе (дети, женщины, старики)[510]. Формирование продолжалось ускоренными темпами, и к 25 ноября 1941 г. в армии числилось 1965 офицеров, 11 919 унтер-офицеров и 27 077 солдат. Были сформированы 5-я пехотная дивизия (14 703 человека), 6-я пехотная дивизия (12 480 человек), запасный полк (8764 человека), штаб армии и его команда (508 человек). Кроме того, в строительной части, производившей постройку зимнего лагеря в Котлубани, было 3466 человек, и в сборном пункте в Бузулуке сосредоточилось 1040 человек[511].

В связи с освобождением из лагерей и тюрем нескольких десятков тысяч поляков в район формирования польской армии ежедневно, в неорганизованном порядке, прибывали сотни поляков. И это создавало определенные проблемы. В докладе уполномоченного Генштаба Красной армии по польской армии генерал-майора А.П. Панфилова от 19 сентября 1941 г. отмечалось: «В Тоцком и Татищевском лагерях, помимо уже сформированных частей, прибыло более трех тысяч человек. Эти лица занимаются спекуляцией, и даже имеются отдельные случаи грабежа и дебоша. Имеет место ведение антисоветской агитации со стороны поляков в окружающих селах»[512].

В. Андерс обращал внимание советского руководства на то, что центр размещения войск в Бузулуке был переполнен. В конце сентября 1941 г. для расселения имелось единственное здание для штаба и военного городка с вместимостью 1100 человек. Андерс просил дополнительный фонд для размещения школы подхорунжих и школы медсестер польской армии.

Имелись случаи распространения различных заболеваний. В отчете начальника санитарного управления польской армии о состоянии здоровья личного состава и санитарных условиях в лагерях Бузулука от 8 ноября 1941 г. отмечалось, что состояние здоровья бывших военнопленных «в 60–70 % случаев было неудовлетворительным, так как эти люди физически истощены из-за плохих условий в лагерях, результатом которых стали разнообразные болезни»[513]. Претензии относились к недостаточному питанию и «плохим условиям транспортировки из лагерей к месту организации армии». Врачебный осмотр выявил среди прибывающих большой процент больных, который в сентябре 1941 г. повысился до 6 %. Кроме того, «была обнаружена в большом количестве чесотка, которая достигла 25 %, однако скоро ее ликвидировали». В. Андерс, в свою очередь, отмечал наличие у польских военнослужащих простудных заболеваний, цинги, венерических болезней, а также педикулез. Санитарных средств было недостаточно, как и обмундирования – только около 12 % личного состава имели верхнюю одежду, у остальных она отсутствовала, много людей не имели обуви. Не хватало также посуды и хлебопекарен[514].

Для решения санитарных проблем в 6-й пехотной дивизии и запасном полку в Тоцке советские власти открыли лазарет с хирургическим и инфекционным отделениями. К концу сентября 1941 г. он перешел под управление Красной армии с медицинским персоналом. К концу октября 1941 г. количество больничных коек достигло 125 единиц, и было предусмотрено расширение лазарета до 200 коек. Для 5-й пехотной дивизии в Татищевском лагере также была организована больница на 100 коек, с хирургическим, инфекционным отделениями и медицинским персоналом. Для предотвращения инфекционных болезней были произведены противодизентерийные и противотифозные прививки[515].

Проблемы, связанные с комплектованием, размещением, снабжением польских войск стали причиной претензий польского командования к советской стороне. Для советских же представителей главной конфликтной точкой был вопрос о времени и порядке ввода польских частей в бой: советская требовала ввода в бой польских дивизий по мере готовности. Поляки же настаивали на формировании целой армии, ибо использование по одной дивизии «никто в мире, а тем более в Польше не заметит»[516]. При этом польская сторона постоянно выдвигала встречные требования о наращивании формирований в связи с избытком добровольцев и использовании польских дивизий в бою только единым кулаком. С осени 1941 г. в отношениях между советским и польским командованием стала нарастать напряженность.

30 ноября 1941 г. Л.П. Берия в докладной записке И.В. Сталину сообщил о негативных настроениях политического характера в польской армии и о том, что В. Андерс проявляет недовольство в связи с отсутствием разрешения советского руководства на формирование новых соединений. После решения ГКО от 3 ноября 1941 г., определившего численность польской армии в СССР на 1941 г. в 30 тыс. человек, В. Андерс заявил, что возбудит ходатайство об освобождении его от командования армией. Он также был недоволен тем, что большое количество польских офицеров, среди которых были лично ему известные лица, не было освобождено из мест заключения. В связи с этим поляки провели учет офицеров, которые содержались в лагерях и тюрьмах, и предоставили список на 239 человек[517].

В то же время Л.П. Берия докладывал И.В. Сталину: «Желание лояльно сотрудничать с Советским Союзом определяют… некоторые распоряжения Андерса по армии. Он, например, дал указания: привлекать к ответственности военнослужащих поляков, „нелояльно отзывающихся об СССР“; выявлять лиц, симпатизирующих немцам, и информировать о них органы НКВД; расстрелял двух польских солдат за грабежи местного населения»[518]. Андерс создавал впечатление активного сторонника советско-польского союза в войне против Германии, однако наряду с этим в его армии среди высшего и старшего командного состава находились лица, враждебно настроенные к СССР. Антисоветские высказывания были выявлены у генерала Волковицкого (заместитель командира 6-й пехотной дивизии), полковника Гробицкого (заместитель командира 5-й пехотной дивизии), майора Доманя (начальник штаба 6-й пехотной дивизии), подполковника Фельштейна (начальник штаба запасного полка), подполковника Павлика (командир 16-го пехотного полка), майора Лиса (помощник командира 6-го артполка) и др.[519]

Осенью 1941 г. польское командование стало обсуждать возможность отвода польских войск в глубокий тыл в случае стратегического успеха вермахта на Восточном фронте. По свидетельству адъютанта Андерса В. Климковского, на одном из совещаний в сентябре 1941 г. он заявил польским командирам: «Немецкие войска все время наступают и добиваются больших успехов. Вследствие этого советский фронт может по всей линии не выдержать, а Москва в любой день может пасть… В случае поражения советской армии польские войска могут уйти в Иран, а на худой конец даже через Афганистан в Индию»[520].

На встрече И.В. Сталина с польским премьер-министром В. Сикорским и В. Андерсом в Москве 3 декабря 1941 г. Сикорский поднял тему перевода польских летчиков в Великобританию и отправки 20–25 тыс. военнослужащих на Ближний Восток и в Великобританию для пополнения польских частей, а затем – и о выводе всей армии в Иран, гарантируя при этом последующее возвращение их в СССР для участия в боевых действиях на советско-германском фронте[521]. На это И.В. Сталин ответил, что «если поляки хотят драться ближе к своей территории, то пусть остаются у нас. Не хотят – мы этого требовать не можем. В Иран так в Иран. Пожалуйста!.. Мы возьмем Польшу и передадим ее вам через полгода. У нас войск хватит, без вас обойдемся. Но что скажут тогда люди, которые узнают об этом?»[522].

Однако поляки все же уверяли советское руководство, что готовы воевать совместно с Красной армией против Германии. 4 декабря 1941 г. в Москве И.В. Сталин и В. Сикорский подписали Декларацию о дружбе и взаимопомощи, в которой в очередной раз польский премьер утверждал, что польские соединения, сформированные на территории СССР, совместно с частями Красной армии выступят против германских войск[523].

Советское руководство продолжало рассчитывать на армию В. Андерса. Находясь в расположении польских войск, 17 декабря 1941 г. генерал-майор А.П. Панфилов поставил перед В. Сикорским, который тоже посещал в эти дни армию, вопрос: «К какому сроку генерал Сикорский хотел бы иметь всю польскую армию готовой для боя против немцев?» Сикорский ответил, что армия будет полностью готова к 15 июня 1942 г. Обозначенный Сикорским срок был мотивирован тем, что только в марте или апреле 1942 г. полякам удастся получить в полном объеме оружие из Великобритании и США. Остальное время необходимо было для освоения нового вооружения, так как к этому времени ожидалось открытие второго фронта на Западе, и такой поворот событий создал бы благоприятные условия для успешных действий польской армии.

В конце 1941 г. В. Андерс поставил перед советским командованием вопрос об ухудшении климатических условий и отсутствии утепленных мест размещения частей армии при сильных заморозках, в связи с чем ходатайствовал о переводе польских соединений в теплый регион. В соответствии с договоренностями советского и польского правительств постановление ГКО, принятое 25 декабря 1941 г., определило общую численность польской армии на территории СССР в 96 тыс. человек с переводом соединений в Узбекскую, Казахскую и Киргизскую ССР. В постановлении также разрешался призыв в польскую армию граждан польской национальности, проживавших до 1939 г. на территории Западной Украины и Западной Белоруссии (граждане других национальностей, ранее проживавшие в этих регионах, не призывались)[524].

Отправка в Среднюю Азию первых дивизий и формирование новых соединений проходили медленно. В армии по-прежнему не хватало обмундирования, продовольствия, средств передвижения, горюче-смазочных материалов и т. д.[525]

Андерс по поводу перемещения соединений вспоминал: «Наконец в начале 1942 года пришло постановление о переброске польской армии на юг. Сформированные с большим трудом группы командного состава, как основа будущих военных подразделений, выезжали в назначенные пункты с целью комплектования частей. Штаб армии был размещен в Янги-Юль, что значит „новая дорога“, недалеко от Ташкента, и в действительности мы начали оттуда новую дорогу через страны Ближнего Востока»[526].

В феврале 1942 г. было завершено формирование 5-й пехотной дивизии, но В. Андерс отказался направлять ее на фронт, заявив, что поляки смогут приступить к выполнению боевых задач только после подготовки всей армии. Генерал аргументировал это тем, что, во-первых, ввод одной или двух дивизий не изменит боевую ситуацию на линии фронта, тогда как удар всей армией может привести к оперативному успеху, что будет иметь большее политическое значение. Во-вторых, получение боевого опыта будет более эффективным, если его получит сразу вся армия, а не ее отдельные соединения[527].

Во второй половине февраля 1942 г. численность армии В. Андерса составляла 75 тыс. человек[528]. Весной 1942 г. советская сторона вновь поставила вопрос о выдвижении армии на фронт, поскольку она к этому времени уже получила необходимую помощь и прошла длительную стадию формирования и боевой подготовки. Но поляки последовательно затягивали решение о боевом применении армии, выдвигая новые причины ее «неготовности».

С 1 марта 1942 г. советская сторона, наблюдая за действиями польского командования по удерживанию армии В. Андерса в тылу, приняла решение об уменьшении нормы по выдаче продовольствия польским частям до 44 тыс. пайков[529]. Проблема с воинским довольствием в тот момент касалась всех частей Красной армии, включая действовавшие на фронте. Недопоставка в СССР продовольствия западными союзниками вследствие возникновения войны на Тихом океане привела к необходимости сокращения количества пайков, выдававшимся невоюющим войсковым частям в пользу обеспечения войск на фронте. Тем не менее польские войска получали необходимое обмундирование и находились на довольствии у Советского Союза.

Между тем сокращение пайков, безусловно, было демонстрацией недовольства советской стороны поведением польского командования по затягиванию вывода на фронт польских частей. Накапливались и более частные, но многочисленные претензии. В беседе представителей Главного командования Красной армии с В. Андерсом в марте 1942 г. говорилось о фактах самоуправства отдельных командиров и военнослужащих польских частей. Например, начальник польской военной миссии в СССР генерал З. Богуш-Шишко и начальник его штаба отдавали приказы советским гражданским организациям. Отмечались хулиганские действия отдельных военнослужащих, факты пьянства, дебоширства, воровства, разврата и т. п. Андерс сообщил, что в ответ на претензии советской стороны он принял жесткие меры, ряд виновных отдал под суд и впредь будет жестко бороться с подобными случаями. При этом он заявил, что в Ташкенте много людей ходят в польской форме, пьянствуют, не имея отношения к частям польской армии[530].

В свою очередь, адъютант В. Андерса Е. Климковский отмечал проблемы, возникшие в сфере сотрудничества с советскими офицерами после перевода первых польских соединений в Среднюю Азию. Кроме того, Климковский выдвинул обвинения в адрес и польских структур: «В 7-й дивизии в г. Кармана генерал Богуш-Шишко самовольно, без согласования с советскими органами, занял под госпиталь местную школу, а его начальник штаба, известный своими германофильскими убеждениями подполковник Аксентович (Гелгуд), потребовал от председателя райисполкома немедленного исправления дорог и мостов, а в случае невыполнения приказа грозил расправой. Нечто подобное происходило и у генерала Токаржевского в 6-й пехотной дивизии»[531]. Подобное поведение польских военнослужащих только ухудшало взаимоотношения с советской стороной.

В очередной беседе с А.П. Панфиловым 19 марта 1942 г. В. Андерс заверил, что будет сформировано три пехотных дивизии по 12 тыс. человек, запасные части численностью 3,5 тыс. человек и штаб армии. Дислокация штабов армии, 5, 6 и 7-й дивизий оставалась в прежних районах. В связи с сокращением армии решался вопрос с расквартированием частей. Польский премьер Сикорский говорил, что к апрелю ожидается прибытие из Великобритании дополнительного вооружения для польской армии, и если вопрос с продовольствием не будет решен положительно, то, возможно, оставшиеся части придется перевести в Иран[532].

Советское правительство по настоянию польской стороны все же приняло решение об эвакуации в Иран более 44 тыс. поляков. Эвакуация была проведена в марте 1942 г., когда из СССР выехало 31 488 человек военнослужащих и 12 455 человек членов их семей[533].

Для подготовки к эвакуации Андерс запросил 250 лошадей и 225 повозок для 6-й пехотной дивизии. В свою очередь, Панфилов сообщил, что вопрос с передислокацией армии не встретит затруднений. Ответственным лицом за отправку поляков в качестве уполномоченного от советской стороны был назначен майор госбезопасности Г.С. Жуков[534].

Далее возник вопрос о прекращении пополнения и обучения армии боевым навыкам. В июне 1942 г., когда Андерс вернулся из Великобритании, он высказал требования уже о полной переброске армии в Иран. Польский посол в СССР С. Кот поддержал идею о выводе всей армии в короткие сроки – с оговоркой, что это будет происходить при некоторых условиях. Он счел важным, чтобы советское руководство продолжило набор в польскую армию по всему Советскому Союзу, а также провело эвакуацию на Ближний Восток гражданских лиц польской национальности. В то же время В. Сикорский не был сторонником вывода всей армии, вероятно остерегаясь, как он ранее писал У. Черчиллю, что уже не сможет проводить дальнейший набор в армию на территории СССР[535]. На данном этапе Сикорский оставался сторонником участия польской армии в войне на стороне СССР, в этом вопросе у него с Андерсом сложились определенные разногласия.

24 июля 1942 г. было принято решение советского правительства об удовлетворении ходатайства В. Андерса по вопросу эвакуации польских частей из СССР на средневосточный театр и о отсутствии намерений делать какие-либо препятствия для немедленного осуществления эвакуации[536].

В телеграмме, адресованной И.В. Сталину 31 июля 1942 г., В. Андерс в связи с предстоявшим завершением вывода польской армии из СССР, затронул проблему пополнения своей армии: «Вверенные мне части еще в этом году будут вести… упорные бои и понесут большие потери. Поэтому обращаюсь к Вам с усиленной просьбой о возобновлении призыва польских граждан и высылки их в мою армию на пополнение. Кроме основной поддержки численного состава частей, предназначенных на борьбу с немцами, призыв, несомненно, поднимет настроение не только армии, но и всего польского народа. Исполнится заветная мечта десятков тысяч польских бойцов, находящихся вне армии на территории Союза, сражаться за родину с немецкими бандами»[537].

На вопрос Андерса Г.С. Жуков сделал заявление о невозможности применения польской армии на советско-германском фронте, «так как вопреки договору между СССР и Польшей формируемые в СССР польские части польское правительство не считает возможным использовать на советско-германском фронте, советское правительство не может разрешить дальнейшее формирование польских частей в СССР»[538]. В. Андерс, понимая, что у него остается последняя возможность, не ставя уже вопрос о дальнейшем формировании польских частей на территории СССР, ходатайствовал перед И.В. Сталиным о разрешении дальнейшего призыва польских граждан с последующей эвакуацией их в Иран, на что в итоге получил решительный отказ.

Наконец, в августе 1942 г. началась эвакуация польской армии в Иран. Из Средней Азии по железной дороге эшелоны с поляками отправлялись в Красноводск, а оттуда на пароходах прибывали в иранский порт Пехлеви[539].

В рядах польской армии находились коммунисты – представители Коминтерна, которые желали сражаться на стороне СССР и не хотели покидать его пределы. Так, просидевший более десяти лет в польских тюрьмах Янас Фукс говорил: «Эта армия по своему классовому содержанию осталась такой же, какой она была и в Польше – реакционная, антисоветская… Это опасный элемент на фронте, а если они окажутся вне СССР, то будут распространять антисоветскую клевету. Это коренные враги советской власти… Я категорически против выезда. Наше [польских коммунистов] место должно быть здесь»[540]. В письме Г. Димитрова в адрес Г.С. Жукова от 17 апреля 1942 г. относительно перевода представителей Коминтерна из армии В. Андерса в остающиеся в СССР соединения отмечалось: «Если верно сообщение т. Фукса о предстоящей отправке некоторых частей польской армии за пределы СССР (в Ливию, Англию и т. д.), то мы считаем нецелесообразным дальнейшее пребывание в этих частях посланных нами товарищей… При этом мы учитываем, что после выезда за пределы СССР возможности влияния на эти части польской армии (состоящие из специфического антисоветского элемента) еще более сузятся и практически даже сведутся к нулю, и наши товарищи лишь подверглись бы опасности расправы с ними». Вопрос был решен положительно, в Иран выехали лишь 5 из 70 польских коммунистов, находившихся в армии В. Андерса[541].

На протяжении всего времени В. Андерс внимательно следил за ситуацией на советско-германском фронте и, по сути, не верил в возможности Красной армии, так как «немецкие войска все время наступают и добиваются больших успехов» и поэтому «Москва в любой день может пасть», а в случае поражения советских войск «польские войска могут уйти в Иран…»[542]. Будучи на встрече с британской делегацией в Москве, 13 августа 1942 г., В. Андерс «разговаривал с маршалом Шапошниковым», а когда «я начал разговор о польско-советских отношениях, а особенно о положении поляков в Советской России, [Шапошников] охотно говорил о военных событиях, не скрывая тяжелого положения под Сталинградом и на Кавказе»[543]. Это еще раз доказывало, что Андерс не желал сражаться вместе с Красной армией против общего врага, опасаясь больших потерь в своих частях, а советскому руководству уже было не до уговоров польской стороны, так как в это время серьезным образом складывалась ситуация под Сталинградом, в связи с чем Ставка Верховного главнокомандования предпринимала срочные меры по сдерживанию натиска противника в большой излучине Дона и не воспрепятствовала уходу армии Андерса в Иран.

27 августа 1942 г. из Лондона поступила нота министра иностранных дел Польши Э. Рачинского по вопросу оставления на территории СССР запасной части, ранее предназначенной для продолжения набора польских граждан в армию Андерса[544]. Только через два месяца, 27 октября 1942 г., поступила ответная нота. Советское правительство утверждало, что сделало все от него зависящее, чтобы выполнить соглашения, «объединить усилия советского и польского народов в совместной борьбе против гитлеровских разбойников и оккупантов». Однако «польское правительство не захотело ввести свои дивизии – и не только дивизии первого формирования, но и последующих формирований – на советско-германский фронт, отказалось использовать против немцев на этом фронте польские войска рука об руку с советскими дивизиями и тем самым уклонилось от выполнения принятых на себя обязательств»[545]. В ответной ноте была поставлена точка в вопросе пополнения и эвакуации поляков в армию Андерса.

К началу сентября 1942 г. эвакуация армии В. Андерса из СССР была завершена. Всего было отправлено более 75 тыс. польских военнослужащих и более 37 тыс. членов их семей и других гражданских лиц[546]. После ухода в Иран армия В. Андерса получила наименование «Польская армия на Востоке». В дальнейшем эта армия была переименована во 2-й польский корпус в составе британской армии и рассредоточилась от Ирака до Египта. На Ближнем Востоке она выполняла охранные функции[547].

Первый опыт формирования польских войск на территории Советского Союза оказался неудачным – под давлением западных союзников армия под командованием генерала В. Андерса была отправлена на Ближний Восток, где она усилила британские войска. Можно предположить, что планы по выводу армии за пределы СССР так или иначе держались Андерсом в уме еще в начале ее формирования. Кроме того, у Андерса вызывало опасения возможное участие армии в сражениях на советско-германском фронте в 1942 г., так как большие потери в тот период были бы неминуемы. Советское правительство было вынуждено согласиться на перевод польских соединений в Иран, где планировалось дальнейшее их снабжение по программе ленд-лиза.

Дать оценку усилиям СССР по строительству польской армии – непросто. Начав в 1939 г. с присоединения части бывшей территории Второй Речи Посполитой, интернирования и последующего уничтожения части польских военнослужащих, Советский Союз, сам оказавшись перед лицом нацистской агрессии, предпринял добросовестную попытку воссоздать польскую армию. Взаимный антагонизм и недоверие, обусловленные как исторической традицией взаимоотношений соседних стран, так и недавними событиями 1939–1940 гг., непреодолимой стеной встали на пути реализации проекта польской армии В. Андерса, даже несмотря на то, что советская сторона в тяжелом для нее положении пошла на многие уступки полякам.

Глава 8

«Второе рождение» польских войск в СССР: «армия Берлинга» и Войско польское (1943–1945)

Войско польское на «фронтах» большой политики

После эвакуации армии В. Андерса в среде советского военно-политического руководства ощущалась определенная растерянность по поводу перспектив советско-польского военного сотрудничества. Создание новых польских воинских формирований не планировалось, тем более что количество оставшихся на советской территории польских офицеров, лояльных советской власти, насчитывалось единицами. Осенью 1942 г. обсуждалась возможность активизации партизанской борьбы на территории Польши с использованием тех немногочисленных проверенных кадров, которые остались в Советском Союзе. Однако дальнейшее, уже необратимое ухудшение отношений с эмигрантским правительством, вызванное развернутой в начале 1943 г. паспортизацией в СССР бывших польских граждан, а затем – международным скандалом после обнародования нацистами обстоятельств обнаружения ими места расстрела польских военнослужащих под Катынью, подтолкнуло к иному решению.

Скандал и последующий разрыв дипломатических отношений с эмигрантским правительством, как это ни удивительно, сыграл на руку советскому руководству, позволив разрубить гордиев узел давно зашедших в тупик советско-польских отношений и радикально переформатировать политику на польском направлении без оглядки на международное мнение и польскую эмиграцию. Теперь можно было самим создать себе в польских делах «союзную сторону», более сговорчивую не только в вопросе воинских формирований, но и во взглядах на фундаментальные проблемы советско-польских отношений, среди которых на первом месте стоял вопрос о границах[548].

Разумеется, такой разворот в польском вопросе, особенно в аспекте определения послевоенной западной границы СССР, был возможен только на фоне стратегических побед Красной армии под Сталинградом и на Северном Кавказе, ясно обозначивших коренной перелом в войне и позволивших уже вполне определенно размышлять о контурах послевоенного устройства Восточной Европы[549]. Что касается польского правительства в эмиграции, то оно скорее совершило ошибку, полностью исключив возможность своего участия в делах Восточного фронта и оказавшись на обочине дальнейших политических процессов в рамках антигитлеровской коалиции[550]. В ситуации с Катынью, как и во всех прочих спорах между СССР и эмигрантским польским правительством, западные союзники проявляли предельную сдержанность, ограничиваясь в лучшем случае ритуальными заявлениями, – рисковать отношениями с Советским Союзом ради польских интересов они не намеревались.

Удобным для советской стороны контрагентом стал организованный под плотной опекой органов госбезопасности[551] весной 1943 г. Союз польских патриотов в СССР (СПП), который возглавили проживавшая в СССР польская писательница левых взглядов В. Василевская и полковник З. Берлинг – один из немногих офицеров, добровольно оставшихся в Советском Союзе после эвакуации армии В. Андерса. Василевская была вполне лояльна СССР, состояла в гражданском браке со знаменитым в те дни советским писателем и драматургом А.Е. Корнейчуком, назначенным заместителем наркома иностранных дел СССР как раз для представительства советских интересов среди зарубежных славян.

Первым же заявлением Союза польских патриотов стал инициированный чекистами[552] призыв к руководству Советского Союза о разрешении создать польскую воинскую часть для совместной борьбы на стороне Красной армии. В феврале 1943 г. И.В. Сталин дал свое согласие на новое формирование польской части[553]. Окончательное решение о сформировании одной польской дивизии было принято на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) в апогей катынского скандала – 18 апреля 1943 г., о чем по телефону тотчас же, ночью были уведомлены В. Василевская и З. Берлинг[554]. 6 мая 1943 г. Государственный Комитет Обороны своим постановлением № 3294сс удовлетворил ходатайство СПП о создании на территории Советского Союза польской пехотной дивизии[555]. Ее командиром был назначен З. Берлинг. 9 мая 1943 г. в «Правде» было опубликовано соответствующее официальное сообщение. В газете отмечалось, что дивизия получила имя народного героя Тадеуша Костюшко и что ее формирование «уже начато»[556].

Так состоялось второе рождение польских воинских частей на территории СССР для борьбы с германским нацизмом. После того как советское руководство «обожглось» на армии В. Андерса, оно более не желало выпускать из своих рук ни одной нити руководства процессом строительства и боевого применения польских, да и любых других иностранных воинских частей. Новые польские формирования создавались под строжайшим контролем советской стороны и уже безо всякого участия польского эмигрантского правительства.

Постановление ГКО от 6 мая 1943 г. обязывало все главные управления Наркомата обороны, от которых зависело укомплектование дивизии людьми, транспортом, вооружением и всеми видами довольствия, немедленно выполнять заявки уполномоченного Ставки ВГК по польским формированиям Г.С. Жукова. Сосредоточение всей организационной деятельности в одних руках и избавление от необходимости утомительных согласований с польским правительством в Лондоне дали быстрый положительный эффект. Организационно и численно польские войска, формировавшиеся Советским Союзом, стремительно росли.

Формирование 1-й польской пехотной дивизии им. Тадеуша Костюшко под командованием полковника З. Берлинга началось в мае 1943 г., а уже 10 августа 1943 г. (вновь по инициативе Союза польских патриотов) 1-я пехотная дивизия развертывается в армейский корпус двухдивизионного состава, усиленный артиллерийской и танковой бригадами, авиационным полком и другими частями[557].

Политически новые польские формирования были полностью оторваны от лондонского правительства – в тот момент единственного легитимного правопреемника польской государственности. Однако советская сторона сделала все возможное, чтобы наделить свое новое детище легитимностью в глазах польской и международной общественности. Прежде всего это достигалось за счет воспроизведения архетипических черт польской военной традиции – униформы, внутреннего распорядка службы, учреждения должностей военных капелланов, польских воинских званий, военной символики и маршевых песен. Приведение 1-й пехотной дивизии к военной присяге точно соответствовало польскому военному церемониалу, а выбранная дата присяги отсылала к победной традиции польского оружия (15 июля 1943 г. – 533-я годовщина Грюнвальдской битвы). 1-й и последующим дивизиям присваивались имена польских национальных героев. Символический ряд, нацеленный на культивирование в поляках патриотических чувств, можно продолжать и дальше. Советская сторона проявила всю возможную в тех условиях деликатность, чтобы ничто не напоминало полякам о том, при каких обстоятельствах они несколько лет назад оказались в Советском Союзе.

По многочисленным свидетельствам – как с советской, так и с польской стороны, – созданный антураж создавал в частях здоровую патриотическую атмосферу, а на вновь прибывающих поляков производил неизгладимое, часто ошеломляющее впечатление. Таким образом усилия, направленные на создание особой атмосферы «польскости», не были потрачены зря.

Пожалуй, только в одном был допущен досадный промах: в угоду классовой идеологии традиционный символ государственной власти – польский орел (так называемый пястовский орел) – был лишен короны, из-за чего получил среди поляков презрительное прозвище «курица».

Безусловно, двигателем вторичного возрождения польской армии, в том числе и традиционного антуража, в этот период являлся польский кадровый офицер полковник З. Берлинг, вскоре получивший звание генерал-майора, а затем – и генерал-лейтенанта Красной армии. Сам выбор И.В. Сталиным Берлинга был глубоко символичным: требовался не просто проверенный офицер польского происхождения, но кадровый офицер армии довоенной Польши – Второй Речи Посполитой, к тому же происходивший из легионеров[558], составлявших ядро польского офицерства в межвоенный период. Советский офицер польского происхождения (например, рассматривалась кандидатура полковника Красной армии Б. Кеневича[559]) для этой роли не подходил.

Хотя Берлинг и прошел через арест и лагерь НКВД в 1939–1940 гг., судя по всему, он был настроен на сближение с восточным соседом, c 1940 г. определенно сотрудничал с НКВД, при этом ни минуты не забывая об интересах Польши, возрождению которой были посвящены все его помыслы. В армии генерала В. Андерса он являлся начальником штаба 5-й пехотной дивизии, но со скандалом расстался с ним, остался в СССР вместе с несколькими другими офицерами, за что в июле 1943 г. был заочно разжалован и осужден трибуналом армии Андерса к смертной казни как дезертир[560]. Однако, оставшись в СССР, Берлинг объективно реализовывал намеченную еще Андерсом программу, заключавшуюся в широком строительстве польских частей за счет материальных ресурсов СССР и максимально возможного привлечения в польские части всех поляков с целью последующего возвращения их на родину. Видение Берлингом будущей послевоенной Польши тоже принципиально мало чем отличалось от устремлений основной массы польского офицерства, краеугольным камнем которых было восстановление независимого национального польского государства в границах 1939 г., а также формирование польского правительства «национального согласия»[561]. Даже антисемитизм, имевший распространение в предвоенной Польше, тоже был присущ Берлингу и получил в последующем заметное распространение в созданной им армии. Все это создало почву для острых противоречий с руководством Союза польских патриотов, состоявшим из коммунистов-догматиков, а в последующем – и с просоветскими правительственными структурами, формируемыми на территории самой Польши, и стоило Берлингу карьеры. Поэтому едва ли есть основания считать его безвольным слугой Кремля, как это нередко трактует современная польская историография, на том лишь основании, что Берлинг не демонстрировал показной принципиальности и прямолинейности, подобно его предшественнику В. Андерсу.

К осени 1943 г. 1-я пехотная дивизия была полностью укомплектована и оснащена значительно лучше советских стрелковых дивизий, имея в своем составе 12 144 человека, части усиления, в том числе штатный танковый полк (32 средних танка и 7 легких)[562]. В этом отношении мало какое советское стрелковое соединение того периода могло с ней сравниться. 2-я пехотная дивизия продолжала формирование в Селецких лагерях.

Если в случае с армией Андерса в конце 1941 – начале 1942 г. советское правительство всячески торопило поляков с отправкой на фронт и проволочки со стороны польского командования стали главным яблоком раздора, то во второй половине 1943 г. ситуация кардинальным образом изменилаь. После коренного перелома в Великой Отечественной войне важнее становилась внешнеполитическая функция польских войск. В преддверии встречи глав государств антигитлеровской коалиции, на которой планировалось обсуждение и польского вопроса, боеспособное польское соединение (уже пехотный корпус) в распоряжении И.В. Сталина становилось важным дипломатическим активом[563]. Необходима была демонстрация этой боеспособности, но не более того. Поэтому хотя 1-я польская дивизия была передана в состав войск Западного фронта еще 30 августа 1943 г., в бой она была введена только почти через полтора месяца. Командующему фронтом было указано: «Использование дивизии – только с разрешения Ставки»[564].

В октябре 1943 г. наконец состоялось боевое крещение 1-й пехотной дивизии – бои 12–13 октября 1943 г. на заболоченном берегу р. Мереи в районе пос. Ленино, Ползухи и Тригубово Могилевской области в рамках Оршанской наступательной операции войск 33-й армии Западного фронта (12 октября – 2 декабря 1943 г.).

Дебют польских войск на советско-германском фронте, получивший в польской историографии наименование «битва под Ленино», едва ли можно признать успешным. Действуя в местности, неблагоприятной для организации наступления, при недостаточной артиллерийской поддержке (подвоз боеприпасов был затруднен), части дивизии сначала вырвались вперед относительно малочисленных, потрепанных в боях советских дивизий. Взаимодействие с соседями, авиацией и артиллерией расстроилось еще в самом начале атаки, 12 октября. Польская дивизия попала в огневой мешок и потеряла 2859 человек, в том числе 614 убитыми и до 1300 ранеными[565]. Советское же руководство лишний раз уяснило себе, что военная польза от применения польских войск ничтожна в сравнении с политической и все усилия по их формированию могут сгореть в нескольких подобных боях. Поэтому волей-неволей советская сторона пришла к выводу, на котором твердо стоял еще генерал В. Андерс, – использовать польские соединения только единым кулаком и только в боях за Польшу. Польские части надолго были выведены с линии фронта и вновь оказались на передовой только в июле 1944 г. – для освобождения родной земли.

Жестокие потери в скоротечном двухдневном бою, к чему поляки были совсем непривычны, произвели гнетущее впечатление на личный состав дивизии. Поляки, уже наслышанные о победах Красной армии[566], рассчитывали, что им останется лишь идти за огневым валом, «за которым можно спокойно пить чай»[567]. З. Берлинг высказывал претензии соседним подразделениям Красной армии, не поддержавшим его с флангов[568]. Однако, в независимости от реальных результатов, «день 12 октября – день трудного, но славного начала пути к общей победе над врагом – стал праздником народного Войска польского»[569]. Уже очень скоро «боевые заслуги» 1-й польской дивизии стали предметом «большой воспитательной работы» польских политработников, и вокруг дивизии сформировался ореол опытного обстрелянного соединения. 11 ноября 1943 г. сотни поляков были награждены советскими орденами и медалями, а трое – стали Героями Советского Союза. Из двухдневной «битвы под Ленино» был извлечен и требуемый дипломатический эффект: на Московской конференции министров иностранных дел 29 октября 1943 г. советская сторона заявила, что «находящаяся у нас польская дивизия очень хорошо, героически сражается против немцев». То же самое через месяц было сказано И.В. Сталиным в Тегеране У. Черчиллю и Ф. Рузвельту[570].

В конце января 1944 г. войска Красной армии перешли «старую», международно признанную границу между СССР и Польшей, установленную Рижским договором 1921 г., но аннулированную в 1939 г., и вступили на территорию, лежавшую между границами СССР 1921 и 1939 гг. Эти земли польское правительство в изгнании считало своими: оно называло ее «землями Второй Речи Посполитой» – польского государства, образованного в 1918 г. Отметим также, что граница СССР 1939 г. в целом соответствовала начертанию «линии Керзона» – демаркационной линией между Польшей и РСФСР, предложенной министром иностранных дел Великобритании лордом Керзоном в 1919 г.[571], но существенно отодвинутой на восток по итогам Советско-польской войны в 1921 г. По мере приближения войск Красной армии к «старой» (1921), а затем «новой» (1939) западным границам СССР вопрос о польских воинских формированиях приобретал все более отчетливое политическое звучание. Польше на заключительном этапе войны предстояло стать основным театром военных действий.

В январе 1944 г. стоявшие на левой платформе политические силы Польши провозгласили формирование органа власти – Крайовой рады народовой – КРН (председатель – Б. Берут) и ее вооруженных сил – Армии людовой, действовавшей нелегально на оккупированной территории страны. КРН была признана советским правительством как представительный орган польского народа. Постепенно в среде польской левой политической элиты развеивался прочно сидевший в сознании «комплекс 17-й республики» – боязнь повторить предвоенную судьбу Балтийских стран. Все четче обрисовывались контуры суверенного польского государства – в новых границах и зависимого от Москвы. И все больше была потребность в формировании за счет восточного союзника мощных вооруженных сил.

С возрождением польской государственности, острой политической борьбой между поддерживаемыми Москвой левыми силами (и внутри самого левого лагеря) и международно признанным польским правительством в эмиграции связан новый этап в строительстве польских вооруженных сил. Уже с начала 1944 г. польские политические и военные деятели говорили о польских формированиях как о ядре «системы вооруженных сил будущего Польского государства»[572]. Весной и летом 1944 г. польское командование буквально «бомбардировало» советское политическое и военное руководство проектами расширения польских формирований. З. Берлинг понимал их именно как ядро армии послевоенной Польши, о чем прямо заявлял И.В. Сталину, ходатайствуя о «подготовке к мероприятию по развертыванию армии Польского государства при вступлении на территорию Польши»[573].

В конце декабря 1943 г. в СССР приступили к формированию 3-й польской пехотной дивизии. 13 марта 1944 г. на основе 1-го армейского корпуса стала формироваться 1-я польская армия (командующий – З. Берлинг, с 16 марта – уже в звании генерал-лейтенанта), в состав которой, помимо прежних соединений и частей, вошла 4-я польская пехотная дивизия, две артиллерийских, кавалерийская, саперная бригады, два авиационных полка[574], а также части и подразделения боевого обеспечения и обслуживания (батальоны связи, автотранспортные, дорожно-строительные и дорожно-эксплуатационные батальоны, кабельно-шестовые роты, разного рода мастерские, склады, ремонтные базы, хлебопекарни, банные отряды, госпитали и многое другое), число которых насчитывало 72 единицы[575]. Замысел развертывания корпуса в армию принадлежал Берлингу и разрабатывался им совместно с Генеральным штабом Красной армии.

Уже 4 апреля 1944 г. З. Берлинг вновь обратился к И.В. Сталину с предложением дальнейшего расширения формирования польских войск, как «важнейшей военно-политической задачи»[576]. 17 и 21 апреля эта программа была доложена И.В. Сталину в двух докладных записках комиссара госбезопасности 3-го ранга Г.С. Жукова, а 25 апреля З. Берлинг был принят лично Сталиным[577] и имел возможность обсудить вопросы «о подготовке к мероприятиям по развертыванию армии Польского государства при вступлении на территорию Польши»[578]. По итогам встречи «товарищ Сталин по личному ходатайству генерал-лейтенанта Берлин-га» разрешил формирование 5-й и 6-й польских пехотных дивизий, танкового корпуса, авиационной и зенитно-артиллерийской дивизий, тяжелой гаубичной и истребительно-противотанковой бригад и еще целого ряда отдельных частей и подразделений разных родов войск. Для организации мобилизационной работы и строительства воинских формирований предусматривалось создание вертикали органов центрального и местного военного управления.

По свидетельству очевидцев, эти судьбоносные для польской армии дни совпали с «отличным настроением» И.В. Сталина, вызванным большими победами 1, 2 и 3-го Украинских фронтов на южном крыле советско-германского фронта и выходом советских войск на предвоенную государственную границу. По словам С.М. Штеменко, занимавшего должность начальника Оперативного управления Генерального штаба, в эти дни, «когда на фронтах дела шли благополучно», Сталин «быстро решал все вопросы»[579]. Берлинг же, ходатайствуя о новых формированиях, не забывал демонстрировать Сталину боевой настрой польских солдат, лишний раз уверяя его в правильности выбранного курса в отношении польских войск. Например, 21 апреля 1944 г. через Г.С. Жукова он проинформировал И.В. Сталина о том, что находящиеся много месяцев в тылу польские солдаты уже ропщут, заявляя: «Мы так же стали похожи на армию Андерса, сидим и не воюем, так же как он сидит в Палестине»[580].

Между тем формирование польских войск только набирало темп. Потребовалось создание специального органа, ответственного за их формирование и комплектование. 21 мая 1944 г. распоряжением заместителя начальника Генерального штаба генерала армии А.И. Антонова был создан Главный штаб формирования польских войск, подчиненный командованию 1-й польской армии. Штаб комплектовался «в первую очередь поляками», но, за нехваткой таковых, в значительной мере – советскими офицерами. В состав штаба вошли ранее созданное Управление формирования и комплектования польских войск[581], а также вновь формируемое Управление по материально-техническому обеспечению польской армии в СССР[582].

20 июня 1944 г., когда предыдущий комплект формирований, утвержденный в конце апреля 1944 г., только начал реализовываться, Военный совет 1-й польской армии (З. Берлинг, Б. Кеневич, А. Завадский) выступил с очередной инициативой, предложив советскому Верховному главнокомандованию развернуть вторую польскую армию по типу первой и сформировать управление группы армий, соответствующей структуре штаба фронта Красной армии (но без второго эшелона и тылов)[583].

Предложения польской стороны были рассмотрены в Генеральном штабе Красной армии. В целом идея формирования еще одной польской армии была одобрена, но уже было очевидно, что дальнейшие расширение войск сдерживалось возможностями укомплектования польских войск как рядовым, так и командным составом.

27 июня 1944 г. «в соответствии с указаниями» И.В. Сталина директивой Генерального штаба № Орг/2/310101 было разрешено к 1 сентября 1944 г. сформировать два управления армейских корпусов и одного танкового корпуса, две новые пехотные дивизии (5-ю и 6-ю), и доукомплектовать 4-ю пехотную дивизию (все дивизии – численностью по 11 320 человек), а также сформировать танковый полк на ИС-2 и полк самоходных орудий на СУ-85, заградительную бригаду и другие части боевого обеспечения. Также формировались органы управления при Главном штабе формирований польской армии – политпросветуправление и Управление командующего ВВС, существенно расширялась и совершенствовалась сеть училищ для подготовки среднего офицерского состава различных специальностей.

К моменту окончания формирования и передачи 1-й польской армии в оперативное подчинение 1-му Белорусскому фронту, в ее составе числились около 52 тыс. человек. К 1 июня 1944 г. численность польской армии удвоилась, достигнув 113 тыс. человек (11 573 офицера, 27 554 подофицера, 73 832 рядовых)[584]. Армия была хорошо оснащена военной техникой, вооружением и транспортом: на ее вооружении имелось 85 тяжелых и 15 средних танков, 944 орудия и 927 минометов всех калибров, 1667 противотанковых ружей, 2678 ручных и 809 станковых пулеметов, 199 легковых, 2949 грузовых и 52 специальных автомобиля. Хотя 1-я польская армия не участвовала в боевых действиях, она имела представительства (по три офицера и три рядовых) при управлениях пяти советских фронтов западного направления[585].

15 июля 1944 г. Союз польских патриотов (В. Василевская) и Крайова рада народова (Э. Осубка-Моравский) обратились к И.В. Сталину с предложением о немедленном формировании правительства «народной Польши» и единых вооруженных сил. Главным мотивом польских политиков было опередить лондонское правительство и не дать повода обвинить Красную армию в «оккупации Польши». Сразу было оговорено принципиальное согласие на «принятие линии Керзона» (то есть границы СССР 1939 г.) новым правительством. Тем самым острейший вопрос польско-советских отношений снимался[586]. С этого времени в двусторонних отношениях восточная граница Польши приобретает вполне определенные очертания, что позволило разграничить районы комплектования польских и советских вооруженных сил.

21 июля 1944 г. в только что освобожденном советскими войсками Люблине было объявлено решение Крайовой рады народовой о создании временного органа исполнительной власти на освобожденной территории Польши – Польского комитета национального освобождения – ПНКО (председатель – Э. Осубка-Моравский). С июля по декабрь 1944 г. длился так называемый «люблинский период» Народной Польши. Новые органы власти немедленно были признаны Советским Союзом, а эмигрантское правительство в Лондоне и Армия крайова, напротив, были объявлены вне закона.

26 июля 1944 г. в Москве был подписан ряд соглашений с Польским комитетом национального освобождения, регулировавших пребывание советских войск на территории Польши как «независимого дружеского государства» и их взаимоотношения с польскими войсками. Советское правительство было подчеркнуто деликатным, заверив формирующиеся польские органы власти в том, что оно «не намерено устанавливать на территории Польши органов своей администрации, считая это делом польского народа»[587]. Главному командованию польских вооруженных сил передавались все полномочия «по дальнейшей организации и укомплектованию польского войска»[588], которое теперь подчинялось советскому командованию лишь в оперативном отношении и должно было участвовать в боевых действиях только на территории Польши.

Тектонические сдвиги в развитии польской государственности сопровождались не менее крупными переменами в военной организации и руководстве польской армией. Одновременно с формированием ПНКО были объединены вооруженные силы Народной Польши: партизанская армия левых сил Армия людова (насчитывавшая, по официальным данным, 60 тыс. человек[589]) и 1-я польская армия слились в Войско польское. Сформированное Главное командование польских вооруженных сил («Войска польского» или в советских документах – «Польского войска») имело следующую конфигурацию: главнокомандующим стал командующий Армией людовой генерал-полковник М. Роля-Жимерский, его заместителями – З. Берлинг и А. Завадский, начальником штаба – М. Спыхальский).

Формально для З. Берлинга это не было понижением – он остался в должности командующего 1-й польской армией. Но теперь над ним появился военный начальник, а его заместитель А. Завадский стал на одну с ним ступень. Карьера Берлинга – жесткого, негибкого и самостоятельного начальника, имевшего натянутые отношения со всем руководством ПНКО, – стала быстро катиться вниз. В августе – сентябре 1944 г. он со своими войсками участвовал в оказании помощи восставшей Варшаве. Его действия были признаны неуспешными, и Берлинг под благовидным предлогом обучения в академии им. Ворошилова был отозван в Москву, где оставался до конца войны. М. Роля-Жимерский, по некоторым данным завербованный советской разведкой еще в 1930-х гг.[590], вполне устраивал советскую сторону. Однако, хотя он и был уступчивее, в области строительства Войска польского Жимерский полностью продолжил линию В. Андерса, З. Берлинга и даже значительно превзошел своих предшественников по объему материальной помощи, которой ему удалось добиться от Советского Союза. К окончанию войны численность Войска польского выросла более чем в три раза по сравнению с серединой 1944 г.

Документы советского военного ведомства однозначно указывают на то, что инициаторами создания всех польских формирований в 1944–1945 гг. были польское левое правительство и польское командование, все больше обретавшие политическую субъектность. Хотя в материальном отношении польская армия абсолютно зависела от довольствующих органов Наркомата обороны СССР, ее командование вовсе не ощущало себя безвольным исполнителем курса советского руководства. Напротив, понимая геополитическое значение Польши на карте послевоенной Европы, поляки без труда добивались создания новых и новых формирований за счет советской стороны. Очевидно, заглядывая за уже хорошо различимый горизонт послевоенного мира, польская сторона намеревалась взять у советских союзников максимум возможного. Уже Берлинг в июне 1944 г. добился известной автономии в военном строительстве, получив разрешение «в необходимых случаях вносить в штаты и организацию польской армии изменения, требуемые условиями и особенностями Польской армии, с последующим оформлением этих изменений в ГШ КА»[591]. В дальнейшем сам Берлинг и его преемник М. Роля-Жимерский широко пользовались фактически предоставленной им «возможностью свободного (без ограничения) формирования частей и изменения штатов распоряжением командующего Польским войском», тем самым хронически превышая лимит отпускаемых НКО СССР пайков[592].

На встречи с И.В. Сталиным генерал-полковник М. Роля-Жимерский, как и ранее З. Берлинг, являлся с большим портфелем проектов, которые в большинстве своем утверждались советским руководителем. 20 августа 1944 г. в районе городов Белосток, Люблин и Седлец началось формирование 3-й польской армии, 6 пехотных дивизий (7, 8, 9, 10, 11, 12-я) численностью 11 090 человек каждая, а также десятков частей усиления (артиллерийские и минометные, инженерно-саперные бригады, зенитные дивизии, танковые полки, авиационный корпус, военные училища различного профиля, части обслуживания, боевого обеспечения, тыловые учреждения и т. д.)[593]. С 3 октября 1944 г. приказом Ставки Верховного главнокомандования № 302010 сроком к 15 ноября того же года создавались полевое управление «фронта Польского войска» и соответствующие соединения, части и учреждения фронтового подчинения[594]. Основная масса формирований готовилась к августу – октябрю 1944 г. Осенью количество одновременно формируемых войсковых единиц для Войска польского превысило четыре сотни – от центральных органов управления вооруженными силами, дивизий и бригад до отдельных подразделений[595].

Однако из-за нехватки материальных и людских ресурсов на укомплектование всех формируемых частей программу их создания достаточно скоро пришлось существенно сократить. 13 ноября 1944 г. директивой Генерального штаба Красной армии № Орг/1/1735 было объявлено о прекращении формирования фронтового управления и одного армейского управления, частей обеспечения, обслуживания и тылов 3-й польской армии, 11-й и 12-й польских дивизий и нескольких десятков отдельных подразделений, частей и соединений. 6-я и 10-я польские пехотные дивизии 3-й польской армии передавались в 1-ю и 2-ю польские армии. Выделенное для 3-й польской армии и подчиненных ей соединений и частей оружие, боеприпасы и материальная часть возвращались на склады 1-го Белорусского фронта[596].

Тем не менее польская армия продолжала динамично развиваться. К декабрю 1944 г. созданные в СССР польские части насчитывали уже 10 пехотных дивизий, 5 танковых бригад, 1 авиадивизию и 3 авиабригады, 1 артиллерийскую дивизию и 12 артиллерийских, зенитных и минометных бригад, много других частей и соединений. 20 февраля 1945 г. в состав 1-го Белорусского фронта вошла 2-я польская армия в составе пяти пехотных дивизий и частей усиления. К концу войны штатная численность польских частей достигла огромных величин – 446,2 тыс. человек[597], а списочная – 304 тыс. человек[598].

Несмотря на то что формирование «фронта Польских армий» и полевого управления 3-й польской армии было прекращено, уже в самом конце войны – в феврале 1945 г. – польскому командованию удалось вернуть на повестку дня вопрос о дальнейшем развертывании польской армии. Война близилась к концу. И польское, и советское политическое руководство продумывали послевоенную архитектуру Восточной Европы, в которой сильной польской армии отводилась бы роль западного форпоста Советского Союза. На этот раз уже с опорой на собственные людские ресурсы, М. Роля-Жимерский предложил сформировать в течение 1945 г. без малого 17 новых пехотных дивизий, несколько корпусных управлений с комплектом частей усиления, обеспечения, снабжения. Общая численность личного состава новых формирований на год по его замыслу должна была составить 245,8 тыс. человек. Это означало, что численность польской армии фактически удваивалась по сравнению с уровнем начала 1945 г.[599] и должна была достичь численности 566,3 тыс. человек[600]. 21 февраля 1945 г. И.В. Сталин согласовал большую часть плана, в том числе формирование 10 пехотных дивизий[601]. Его реализация пришлась уже на послевоенное время – на второе полугодие 1945 г.

Польская армия стала самым главным потребителем материальных ресурсов Советского Союза, далеко обойдя в этом отношении все остальные иностранные формирования, вместе взятые. Войску польскому за все годы войны было передано 700 тыс. винтовок из 959,9 тыс., переданных всем иностранным формированиям; 3543 орудия из 5155; 1200 самолетов из 2346; 1000 танков и САУ из 1124 и т. д. В денежном выражении стоимость материального довольствия всех видов (вооружение, техника, вещевое имущество, продовольствие и фураж и т. д.) для Польши составила 1894,4 млн руб., в то время как все остальные иностранные формирования получили имущества на сумму 932,1 млн руб.[602]

Проблемы комплектования польской армии в СССР личным составом

Заключенная в два календарных года история стремительного развития польской армии (с июля 1944 г. – Войска польского) на территории Советского Союза имеет интересное для научного анализа измерение, связанное с комплектованием ее личным составом. Очевидно, что перечисленные выше крупномасштабные формирования требовали изыскания огромного числа людских ресурсов. Комплектование их личным составом – офицерским, сержантским (подофицерским) и рядовым – стало одной из ключевых проблем, определявшей темпы и масштабы формирования польской армии. Каждый новый этап организационного строительства польских войск сопровождался резкими изменениями обстоятельств их комплектования людским составом. Принципиален был общий подход: помня негативный опыт с армией В. Андерса, и советская, и польская сторона были едины во мнении, что в вооруженную борьбу с нацизмом необходимо вовлечь максимальное число поляков.

В качестве благоприятного фактора комплектования следует напомнить, что до конца июля 1944 г. польские войска практически не участвовали в боевых действиях и не несли потерь, за исключением описанного выше короткого, хотя и кровопролитного эпизода – «битвы под Ленино» 12–13 октября 1943 г. Многомесячную паузу можно назвать «политической» – ведь в ней явно читалось желание советского руководства «приберечь» польские формирования для освобождения Польши. Это обстоятельство предоставило им уникальную возможность быстро развиваться в количественном и качественном отношениях.

Неблагоприятным фактором являлось само состояние польского контингента на территории СССР. Его количество было ограничено, а физические качества, вследствие известных условий жизни, были не лучшими.

По соглашению советского правительства с польским правительством в Лондоне указом Президиума Верховного Совета СССР от 12 августа 1941 г. все жители Польши, находившиеся на территории Советского Союза, были амнистированы и вновь обрели польское гражданство. Согласно докладной записке Л.П. Берии на имя И.В. Сталина от 1 октября 1941 г., в местах заключения, ссылки и высылки оставалось 391,6 тыс. бывших польских граждан обоего пола[603].

Очевидно, эта цифра отражает количество польских военнопленных и интернированных гражданских лиц, за вычетом умерших и насильственно умерщвленных за два года между осенью 1939 г. и августом 1941 г.[604] В последующем они и составили контингент для формирования в СССР польских войск: сначала под командованием В. Андерса (1941–1942), затем – З. Берлинга (1943–1944). Бывших военнослужащих довоенной польской армии в этой массе оставалось немного. Согласно справке наркома внутренних дел Л.П. Берии на имя И.В. Сталина от 1 октября 1941 г., среди амнистированных в начале войны поляков лишь 26,3 тыс. человек являлись военнопленными[605].

В 1942 г. в Иран было эвакуировано из СССР 119,9 тыс. поляков, в том числе 76,1 тыс. военнослужащих армии В. Андерса[606]. Таким образом, запас лиц, годных к военной службе, которых можно было призвать под польские знамена, существенно сократился.

Оценить оставшееся количество бывших польских граждан советские власти смогли в ходе паспортизации бывших польских граждан, когда в соответствии с решением СНК СССР от 15 января 1943 г. им вновь было присвоено советское гражданство. Всего в 1943 г. советские паспорта были выданы 165 208 бывшим польским гражданам, 24 151 человек были признаны польскими гражданами, еще 1583 поляка были осуждены за отказ получить советский паспорт. В контексте данного исследования важно отметить, что в ходе паспортизации было выявлено 63 050 лиц мужского пола призывного возраста[607]. Это обстоятельство позволяло рассчитывать на возможность формирования нескольких крупных соединений из поляков и, в конце концов, оказало влияние на принятие соответствующего государственного решения. Данные персонального учета, полученные при паспортизации бывших польских граждан, сосредоточенные в органах внутренних дел, в дальнейшем использовались при проведении мобилизаций поляков в польские части.

На комплектование 1-й польской дивизии постановлением ГКО № 3294сс от 6 мая 1943 г. надлежало обратить «бывших польских граждан, поляков по национальности», призыв которых следовало «начать из стройбатальонов всех национальностей, включая и НКВД». Забронированные граждане призывались на общих основаниях. Кроме этого контингента, постановлением ГКО допускался прием добровольцев двух категорий: бывших граждан Польши «непольских национальностей», а также поляков – «коренных жителей и граждан СССР»[608]. Во избежание кривотолков, призываемым разъяснялось, что, хотя они направляются в польские части, их семьи будут пользоваться льготами, положенными военнослужащим Красной армии[609].

Уже к концу мая 1943 г. в Селецкие лагеря в Рязанской области прибыло 15 594 человека при штатной потребности в 12 144 человека[610]. Значительная часть добровольцев, прибывавших со всех концов Советского Союза[611], среди которых было много «бывших осадников, чиновников и т. п.»[612], готовилась вступить еще в армию В. Андерса, однако, в связи с лимитированием ее численности, в 1941–1942 гг. в состав этой армии были зачислены далеко не все желающие. Люди, на полпути не успевшие к эвакуации, были обозлены на Андерса, поспешно покинувшего Советский Союз, оставив их на произвол судьбы[613]. Поэтому выпавший им второй шанс они использовали без раздумий.

Образовавшийся первоначально избыток желающих позволял призывной комиссии придирчиво отбирать кандидатов. В первую очередь принимались бывшие польские граждане и добровольцы из числа поляков – коренных жителей и граждан СССР. Эти категории принимались в состав дивизии практически без отсева. Что касается польских евреев, а также украинцев и белорусов из числа бывших польских граждан, то 70–80 % из них откомандировывались обратно, по месту проживания[614].

На развертывание дивизии в корпус в августе 1943 г. потребовалось еще 19 тыс. человек. О добровольцах здесь речи уже не шло. По постановлению ГКО № 3904сс от 10 августа 1943 г., призыв проводился «из числа бывших польских граждан польской национальности» в возрасте от 19 до 45 лет, а источником пополнений были названы «стройбаты всех наркоматов». Призыву подлежали все бывшие польские граждане, в том числе забронированные за производствами[615], негодные к строевой службе, а также лица, ранее отсеянные по политико-моральным основаниям. По распоряжению начальника Главного управления укомплектования и формирования войск Красной армии генерал-полковника Е.А. Щаденко № ГУФ/287ш от 22 сентября 1943 г., во внутренних военных округах были организованы массовые проверки заявлений поляков о фактах задержки и неправильного использования людей, предназначенных для комплектования польских частей[616]. В Селецких лагерях формировался запасный полк для сосредоточения поляков, набранных во всех уголках страны.

Изыскание личного состава для 3-й польской пехотной дивизии, формировавшейся согласно директиве Генерального штаба Красной армии № Орг/2/143376сс от 7 декабря 1943 г., осуществлялось уже с заметным напряжением. Директива Генштаба определила не один, как прежде, а сразу пять источников для укомплектования дивизии: переменный состав 1-го польского пехотного запасного полка; сверхкомплектный состав 1-й и 2-й дивизий; военнослужащих поляков, выписываемых из госпиталей; личный состав, прибывающий из лагерей военнопленных[617]; граждан СССР, поляков по национальности, прибывающих в порядке мобилизации[618]. Все это говорит о том, что свободные ресурсы лиц польской национальности на территории Советского Союза были на исходе.

При этом после формирования первых польских соединений в Селецких лагерях осталось несколько тысяч человек, отсеянных медицинской комиссией по состоянию здоровья. По мнению властей, они представляли собой «проблему», поскольку «домой вернуть их невозможно, потому что многие из них из лагерей и бывших пленных»[619]. По предложению З. Берлинга этих людей обращали на укомплектование рабочих батальонов в составе польского корпуса, и, таким образом, они оставались в расположении польского лагеря. Всего в 1944 г. числилось 7 таких батальонов по 600 человек в каждом.

В январе 1944 г. 1-й польский армейский корпус, еще не полностью доукомплектованный личным составом, был передислоцирован из Селецких лагерей в Смоленскую область. В связи с отправкой был подробно зафиксирован боечисленный, национальный, социальный и профессиональный состав корпуса. Соединение насчитывало 24 660 человек[620], большинство которых являлись поляками – 20 763 человека (84,1 %). Остальные национальности были представлены русскими (553 человека), украинцами (925 человек), белорусами (672 человека), евреями (1737 человек). Примерно поровну были представлены те, кто служил в Красной армии и в довоенной польской армии (соответственно, 6684 и 6444 человека). 3172 человека принимали участие в боевых действиях в сентябре 1939 г. При этом гораздо большее число – 5610 человек – являлись участниками Великой Отечественной войны (советские поляки, отозванные из частей Красной армии и зачисленные в корпус). В социальном отношении преобладали крестьяне (37,5 %) и рабочие (28,2 %), но встречались и экзотические для советской действительности категории – например, купцы (1,2 %). Особенностью 1-го польского корпуса было значительное представительство в его личном составе военнослужащих-женщин – 1684 человека, из которых даже сформировали женский пехотный батальон. Большинство из них являлись родственницами командного состава, получившими разрешение сопровождать своих мужей и братьев из ссылки в место формирования корпуса[621].

На этапе формирования 1-й польской дивизии им. Т. Костюшко и 1-го польского корпуса в 1943 г. и в первые месяцы 1944 г. Генеральный штаб Красной армии требовал от Главупраформа Красной армии и главных управлений НКО по возможности твердо соблюдать принцип комплектования польских частей именно поляками[622]. Основная масса поляков призывалась на территории внутренних военных округов (Московский, Архангельский, Приволжский, Уральский, Южно-Уральский, Среднеазиатский, Сибирский), а также невоюющих фронтов (Дальневосточный, Забайкальский, Закавказский). Всего с мая 1943 г. до середины января 1944 г. отсюда было отправлено 34,3 тыс. человек[623]. В основном это бывшие польские граждане, выселенные в отдаленные регионы Советского Союза в 1939–1941 гг. В дальнейшем происходило изыскание и допризыв ресурсов поляков, не попавших в польские части в 1943 г. (направленных в иные части Красной армии и рабочие подразделения, задержанные под различными предлогами руководителями учреждений и предприятий, отсеянные по политико-моральным соображениям и т. д.[624]). К маю 1944 г. на территории СССР продолжали проживать 221 тыс. бывших польских граждан обоего пола[625], но уже лишь малая их часть была пригодна для военной службы. В течение 1944 г. из перечисленных выше войсковых объединений удалось призвать только 10,1 тыс. человек[626]. К концу 1944 г. этот источник заметно иссяк. В начале 1945 г. число пригодных к службе поляков, выявленных во внутренних военных округах Советского Союза, сократилось до единиц.

Определенный «возобновляемый» ресурс представляли военнопленные вермахта, имевшие польское происхождение. В августе 1944 г. в лагерях НКВД таковых содержалось 3,4 тыс. человек, из которых 2 тыс. изъявили желание вступить в польскую армию. Проведя их проверку, НКВД готов был направить в польские части 1,4 тыс. человек[627].

Еще одним источником пополнения польских частей качественным, подготовленным в военном отношении рядовым и начальствующим составом польской национальности являлись части Красной армии, в которых в 1943–1944 гг. несколько раз проводились мероприятия по выявлению этнических поляков и передаче их в польскую армию. Правда, и этот источник был относительно немногочисленным. В конце 1944 г. в польские войска из Красной армии было передано около 20 тыс. военнослужащих польской национальности[628].

Со вступлением в 1944 г. советских войск в Западную Белоруссию и Западную Украину состав пополнений для польских войск существенно изменился. Эти территории, до 1939 г. именовавшиеся в польской традиции «восточные кресы»[629], в период Второй Речи Посполитой в 1920—1930-х гг. подверглись интенсивной ассимиляционной политике (полонизации). Осенью 1939 г. к Белорусской ССР частично или полностью отошли территории Виленского, Полесского, Белостокского и Новогрудского воеводств, а Украинской ССР – Волынского, Львовского, Станиславского и Тарнопольского воеводств бывшей Польши.

Для определения численности и структуры населения довоенной Польши исследователи пользуются устаревшими уже к началу войны данными Второй всеобщей переписи населения Польши 1931 г., а также основанного на расчетных данных польского «Малого статистического ежегодника 1939 г.». Перепись не содержала вопроса о национальности, а лишь учитывала косвенные признаки, могущие на нее указать, – родной язык и вероисповедание. Статистическая служба Третьего рейха накануне раздела Польши оценивала численность населения «области советско-русских интересов» (то есть Западной Белоруссии, Западной Украины и Виленского края) по родному языку следующим образом: носители польского языка – 4794,5 тыс. человек (40,1 %), украинского – 4939,3 тыс. человек (41,3 %), белорусского – 986,6 тыс. человек (8,2 %), еврейского – 1035,4 тыс. человек (8,6 %)[630]. Советские власти не успели изучить население присоединенных территорий. К тому же в 1939–1941 гг. в его структуре происходили значительные изменения в связи с выселением части поляков в восточные регионы СССР. Численность польского населения этих территорий – предмет дискуссии в современной исторической науке. Так, польское население западнобелорусских областей оценивается в диапазоне от 1,15 до 1,7 млн человек[631].

Хотя значительное число поляков было выселено из бывших «восточных кресов» в 1939–1941 гг., тем не менее в 1944 г. польское командование рассчитывало призвать отсюда до 130 тыс. военнообязанных польской национальности, родившихся до 1926 г.[632] Освобождение этих земель началось в зимнюю кампанию 1943–1944 гг., и уже в феврале 1944 г. стали поступать первые мобилизованные поляки из Ровненской области Украины[633].

Имея в виду грядущее расширение мобилизационной базы для польских войск, в марте 1944 г. Союз польских патриотов в СССР обратился к советскому правительству с просьбой о дальнейшем расширении польских формирований. 24 марта 1944 г. Генеральный штаб Красной армии дал указание командующим войсками 1, 2 и 3-го Украинских фронтов о порядке мобилизации военнообязанных на освобожденной территории Западной Украины. В частности, предписывалось мобилизованных поляков направлять в Польский запасный полк в г. Сумы, где разместилась польская учетно-призывная комиссия[634]. С марта по июнь 1944 г. мобилизация охватила освобожденные районы шести западноукраинских областей: Ровенской, Волынской, Тарнопольской, Черновицкой, Станиславской, Львовской[635]. Эти регионы были охвачены мобилизацией не одинаково: в течение указанного времени полностью были очищены от противника только Ровенская область и значительная часть Черновицкой и Тарнопольской областей; в остальных регионах было освобождено лишь по нескольку административных районов[636]. После успешных зимних наступательных боев фронт в этом регионе на длительное время стабилизировался. Уже к 27 марта с освобожденных территорий Ровенской, Волынской и Тарнопольской областей войсковыми органами укомплектования 1-го Украинского, 2-го Белорусского фронтов и облвоенкоматами было мобилизовано 7727 поляков[637].

С первых дней после изгнания войск противника мобилизацию военнообязанных проводили непосредственно представители войсковых частей 1-го Украинского фронта совместно с организуемыми военкоматами и при поддержке местных советских и партийных организаций. Подавляющее большинство мобилизованных поляков вместе с представителями других национальностей (украинцами, чехами) направлялись в армейские запасные полки 1-го Украинского фронта (161-й полк 13-й армии, 217-й полк 47-й армии и ряд других), через которые весной 1944 г. прошли десятки тысяч мобилизованных. После этого они передавались национальным частям[638]. Позднее, в мае 1944 г., областные военкоматы также отправляли поляков в составе общих команд на областные пересыльные пункты, откуда они эшелонами отправлялись в запасные части[639]. Уже по прибытии в запасные части новобранцы-поляки отделялись от основной массы призванных и направлялись в польские части[640]. Весной 1944 г. район формирования частей и соединений 1-й польской армии был перемещен ближе к месту комплектования людскими ресурсами – в район Новоград-Волынского и Житомира[641].

Войсковой мобилизацией 1-го Украинского фронта было охвачено фактически все военнообязанное мужское население, родившееся с 1894 по 1926 г.[642] По мере укрепления местных органов военного управления (военкоматов), функции выполнения призыва по мобилизации отходили к ним. Областные военкоматы подчинялись штабу Киевского военного округа (образован 15 октября 1943 г.). На территории Западной Украины 1-й Украинский фронт передал свои полномочия по мобилизации областным военкоматам во второй половине апреля 1944 г.[643]

По состоянию на 10 июля 1944 г., когда мобилизация силами военкоматов западноукраинских областей в целом была завершена, общее количество мобилизованных фронтами (март – апрель) и областными военкоматами (май – июль) составило 390,1 тыс. человек, из которых 58 695 были поляками[644].

Разумеется, советское правительство не позволило польским военным властям провести мобилизацию самостоятельно в западных областях Украины и Белоруссии, которые с 1939 г. считались территорией СССР. Военнообязанные призывались советскими местными органами военного управления (военкоматами) или полевыми армейскими органами комплектования. Допускалось участие в призывной кампании польских офицеров, которые должны были проводить разъяснительную работу с польскими призывниками и населением. Правда, эта деятельность советскими военными властями часто оценивалась негативно, поскольку, вербуя местных жителей, польские офицеры давали им несбыточные обещания по поводу послевоенного обустройства Польского государства и, в частности, восстановления его восточной границы с Советским Союзом. В начале 1945 г. от услуг польских офицеров отказались, но, как сообщалось, они «по-прежнему ходят по западным областям БССР и распространяют вражеские националистические слухи среди населения, направленные на отрыв Западной Белоруссии от Советского Союза»[645].

Оценивая политические настроения польского пополнения, заместитель начальника политуправления Белорусско-Литовского военного округа подполковник Я.И. Чистогов в своем донесении начальнику Главного политуправления РККА генерал-полковнику А.С. Щербакову отмечал, что «значительная часть пополнения польской национальности заражена реакционно-националистической пропагандой»[646]. Ходили слухи, что Польша как государство будет восстановлена в довоенных границах, что Красная армия в борьбе с немцами будет ослаблена, и тогда можно будет изгнать ее из страны.

В свою очередь, польские офицеры отмечали, что мобилизация поляков проводилась часто без необходимой разъяснительной работы, грубо, по ночам. Даже несмотря на то, что среди первых мобилизованных было много партизан, мотивированных на продолжение вооруженной борьбы с нацистами и украинскими националистами, от которых многие польские семьи пострадали, недоверие к советской власти было чрезвычайно глубоким. По словам польского офицера Мазурека, служившего в учетно-призывной комиссии, «у многих из них в 1939–1941 гг. семьи были вывезены[647]. Поэтому они относятся с недоверием к советской власти»[648]. Призывники «думали, что, может быть, их опять арестовывают и хотят вывезти в Сибирь»[649]. Эта ситуация повторялась и в дальнейшем. Во время мобилизации в Западной Украине, объявленной 30 июля 1944 г., польские представители отмечали, что мероприятие «идет туго», потому что «народ не знал, куда идет» и требовалось «ознакомление поляков с тем, что [они] идут [именно] в польскую армию»[650]. Следствием недоверия местного населения к Красной армии было то, что многие жители уклонялись от мобилизации, дезертировали по пути в запасные части. 10 августа 1944 г. депутат Верховного совета Литовской ССР И. Штахельская в письме В.М. Молотову живописала, как поляки в Вильнюсе, где были сильны позиции Армии крайовой и польского эмигрантского правительства, опасаются мобилизации в Красную армию или, что еще хуже, «интернирования и вывозки вглубь СССР». По ее словам, «люди начинают в массовом порядке уходить в лес, убегать в Варшаву, меняют квартиры и фамилии»[651].

Как отмечал упомянутый офицер Войска польского Мазу-рек, лишь по прибытии в Сумы польских призывников оставило «угнетенное настроение»: «Польские мундиры, орлы и знамена, польская команда развеяли последние сомнения относительно характера нашей армии. Это настроение отражается в разговорах между ними и в письмах к семьям»[652].

Правда, военный комиссар Волынской области подполковник Грицов настаивал на том, что польское население этого региона, напротив, с воодушевлением идет «в свои национальные части». В своем докладе командующему войсками Киевского военного округа 13 мая 1944 г. военком отмечал «особую организованность среди военнообязанных по национальности поляков», особенно заметную на фоне фактов массового уклонения и вооруженного сопротивления мобилизации со стороны украинцев: «Нередки случаи, когда поляки обращаются в райвоенкомат со своими лошадьми с просьбой зачислить в польскую кавалерию»[653]. Грицов объяснял такое поведение исключительно патриотическими устремлениями поляков к восстановлению польской государственности. Можно также предположить, что просоветская мотивация поляков объяснялась остро конфликтными отношениями с украинским населением[654] и предоставлявшийся возможностью через службу в Войске польском попасть на территорию «центральной» Польши. Так или иначе, в Волынской области за два месяца (с 10 марта по 10 мая 1944 г.) было призвано 7216 поляков[655]. В целом можно подтвердить, что отчеты советских облвоенкомов, изобилующие картинами ожесточенного сопротивления мобилизации со стороны западноукраинского населения, совершенно не упоминают в этом контексте поляков.

Тем не менее довольно вялый ход мобилизации поляков не позволял рассчитывать на укомплектование всех запланированных новых формирований. К 1 мая 1944 г. с территории шести западноукраинских областей[656] было мобилизовано и передано на укомплектование польских войск лишь 34,6 тыс. человек[657]. В связи с этим в апреле 1944 г. З. Берлинг предложил мобилизовать в польскую армию также всех военнообязанных поляков из числа коренных уроженцев и граждан Советского Союза, то есть тех, кто до 1939 г. не проживал на территории Польши или западных областей Украины и Белоруссии. Однако таковые по постановлению ГКО № 3294сс от 6 мая 1943 г. призывались в польскую армию только добровольно. К тому же поляков-граждан из числа коренных уроженцев Советского Союза в 1944 г. на воинском учете оставалось всего 3,6 тыс. человек. Поэтому Берлингу в его просьбе было отказано[658].

Между тем укомплектование польских частей личным составом усложнялось по мере роста численности польских войск и исчерпания годного к службе контингента поляков. Проблема была решена за счет вливания в их состав мобилизованных в 1944 г. уроженцев Западной Украины и Западной Белоруссии, именуемых в советской документации «западниками». В течение 1944 г. в западных областях Украинской и Белорусской ССР было призвано и направлено в польскую армию 156 770 человек[659]. Вопрос об этническом составе этого пополнения не прост. В официальных документах они проходят как «лица польской национальности (граждане СССР и бывшие граждане Польши)»[660]. Однако в сохранившихся рабочих материалах Мобилизационного управления Главупраформа напротив многих цифровых показателей отчета о призыве в польскую армию стоят карандашные пометы: «укр.» (в сумме таким способом отмечено 100 497 человек) или «бел.» (всего 29 767 человек)[661], что может указывать на то, что 130,3 тыс. человек (83,1 % призванных) не являлись этническими поляками. Направление западных белорусов и украинцев в польские части было вполне осознанной политикой в условиях острой нехватки пополнения для стремительно растущих войск, союзных Красной армии.

В источниках сохранилось немало других косвенных указаний на то, что в этот период в польские войска в связи с нехваткой этнических поляков поступали именно украинцы и белорусы, мобилизованные в Львовском, Киевском и Белорусско-Литовском военных округах. Например, в Пинской области подлежало мобилизации 24 017 человек, из которых только 1571 человек являлись поляками. Между тем в центры формирования польских частей – на станции назначения Хелм, Люблин и Житомир – в августе 1944 г. из числа мобилизованных в Пинской области было направлено 10 863 человек[662].

Довольно часто местное население, особенно в Белоруссии, не только не противилось зачислению их в польские войска, но намеренно выдавало себя за поляков, чтобы не оказаться в Красной армии[663]. Объяснений этому несколько. Главное из них – сохранявшееся недоверие к советской власти. Командование Красной армии было обескуражено сменой настроений населения Украины и Белоруссии по мере продвижения фронта на запад. «Западники», хотя и не были обласканы германскими оккупантами, жили при них зажиточно, держали скот и птицу, возделывали поля. Они не подвергались тотальному террору, угону и грабежу, как, например, население восточных областей Белоруссии. Оказавшись в составе СССР осенью 1939 г., жизни при советской власти они почти не знали и Красную армию встречали крайне настороженно. Всех поголовно волновал один вопрос: «Будут ли брать в Красную армию всех мужчин от 14 до 70 лет?»[664]

Сказывались и другие факторы. В Белоруссии, в частности, сильны были последствия полонизации местного населения в 1920—1930-х гг., которая имела особенно заметный успех среди белорусов-католиков, имевших слабую этническую идентичность, но сильную религиозную. С бытовой точки зрения население Западной Белоруссии было более привычно к польскому языку, менталитету, праву. Многие до войны служили в польской армии[665]. В западных областях Украины ситуация была следующая: примерно полумиллионная масса «латинников», то есть лиц римско-католического вероисповедания с родным украинским языком и украинской культурой, были исторически сложившейся буферной этнической группой между поляками и украинцами. «Их национальное самосознание не выкристаллизовалось в течение длительного времени», однако с 1930-х гг. они все более тяготели к полякам[666].

Наконец, нельзя сбрасывать со счетов вездесущие слухи и сведения от родственников, опираясь на которые местные жители не без оснований полагали, что, попав в ряды Красной армии, они в самом скором времени окажутся на линии фронта[667], между тем как в польских частях новобранцы, напротив, месяцами оставались на формировании и занимались боевой учебой в глубоком тылу.

Для определения национальности военнообязанных на местах приходилось создавать специальные комиссии, в которые включались представители райвоенкоматов, райисполкомов и райкомов партии. Пользуясь поселковыми книгами, паспортами и другими документами, они устанавливали действительную национальность местных жителей. При упрощенном подходе самым надежным маркирующим признаком считалось вероисповедание. Например, в Белоруссии «выявление поляков из числа белорусов»[668] происходило следующим образом: католики записывались в «поляки», а православные – в «белорусы»[669]. Более глубокая экспертная работа по национальной идентификации военнообязанных требовала, чтобы в первую очередь «обращалось внимание не на вероисповедание (так как и настоящие белорусы имеют католическое вероисповедание), а на оседлость, быт, где родился и где проживал сам призывник и его семья»[670]. При этом, как уверял вышестоящее руководство командующий войсками Белорусско-Литовского военного округа генерал-лейтенант В.Ф. Яковлев, при отсутствии у призывника необходимых для определения национальности документов комиссии руководствовались личным заявлением призываемых об их национальности, и «никаких мер… стесняющих военнообязанных в определении их национальности, не применялось»[671]. На деле далеко не всегда сжатые сроки, масштабы и массовость мобилизаций – а призывались одновременно десятки возрастов – позволяли проводить столь тщательное изучение призывного контингента. Командир польской кавалерийской дивизии генерал-майор В.А. Радзиванович свидетельствовал, что в лагерях в Сумах «прием, распределение и размещение людей осуществлялись по конвейерной системе, с упрощенной документацией»[672]. Не говоря о том, что повсеместно наспех собранные призывные комиссии обладали невысокой квалификацией в области учетно-мобилизационной работы и еще худшим знанием этнолингвистических вопросов[673].

Польские офицеры, инспектировавшие польские части, в которых готовились мобилизованные из БССР и УССР, отмечали особенности этого контингента. Так, в 4-й бригаде противотанковой артиллерии в августе 1944 г. инспектор увидел такую картину: «19-й и 20-й полки бригады преимущественно состоят из крестьян Тернопольской земли. В основном – украинцы. Статистически их тяжело выделить, поскольку они выдают себя поляками (выделено нами. – Авт.). Представляют собой, как и все остальные солдаты из-за Буга, малограмотный элемент… Физически подготовлены хорошо, но наблюдается полное отсутствие военного воспитания»[674].

Таким образом, в первой половине 1944 г. польские войска пополнялись в значительной степени этнически не польским рядовым составом. Однако современное состояние источниковой базы не позволяет достоверно определить число и долю лиц с «вмененной» польской идентичностью. В целом же для укомплектования польских частей в 1943, 1944 и в начале 1945 г. в порядке выполнения шести директив[675] Главупраформа военными округами и фронтами Красной армии было призвано на военную службу или выделено из воинских частей 223 916 человек. Больше всего призвали гражданского населения или выделили из рядов своих военнослужащих Белорусско-Литовский, Киевский, Львовский военные округа, военкомат Литовской ССР и 1-й Украинский фронт, на которые в совокупности пришлось 77 % пополнений для польской армии[676].

Кроме мобилизуемых жителей западных областей Белоруссии и Украины со «вмененной» польской идентичностью, в польскую армию поступали тысячи рядовых красноармейцев и сержантов самых различных национальностей, передаваемых польскому командованию в составе своих воинских частей. Такие части (авиационные, танковые, технические) переименовывались в польские, получали новую нумерацию и переподчинялись польскому командованию, но по составу оставались прежними. Вопрос о смене этими военнослужащими гражданства не стоял. Они считались откомандированными в Войско польское и оставались военнослужащими Красной армии. В феврале 1945 г. только красноармейцев и сержантов Красной армии в Войске польском насчитывалось до 20 тыс. человек[677].

Чаще всего передача готовых частей происходила в авиации, где подготовка летчиков и технических специалистов требовала много времени. В свое время, еще в начале Великой Отечественной войны, советское правительство удовлетворило просьбу премьер-министра Великобритании и передало англичанам около 2 тыс. бывших военнослужащих польских ВВС, интернированных в 1939 г. Поэтому при укомплектовании личным составом боевой авиации польских войск советским военным органам было вовсе не на кого опереться. Первые польские авиационные части (1-я отдельная истребительная авиационная эскадрилья, 1-й польский авиационный полк «Варшава» (39 экипажей) и 2-й польский ночной бомбардировочный авиационный полк «Краков» (30 экипажей)), формировавшиеся в 1943 г., еще удалось укомплектовать в основном поляками – уроженцами СССР и, как указано в документе, «поляками Польши»[678]. Однако дальнейшее развертывание польской авиации шло уже целиком за счет кадровых ресурсов ВВС Красной армии. В сентябре 1944 г. был сформирован 1-й польский авиационный корпус в составе трех дивизий – бомбардировочной, штурмовой и истребительной. На формирование 1-й польской бомбардировочной дивизии были обращены управление 184-й бомбардировочной дивизии, 719-й ночной, 458-й бомбардировочный полки и 4-я авиадивизия особого назначения ВВС Красной армии; на формирование истребительной дивизии – 246, 248 и 832-й истребительные полки. Для укомплектования штурмовой дивизии были использованы 658, 382 и 384-й штурмовые авиаполки ВВС Красной армии. Полки фактически только переименовывались, получая новую нумерацию и наименование «польских». Для формирования управлений польских авиадивизий также использовались готовые управления советских соединений. Дальнейшее развертывание польской авиации происходило по тому же сценарию, вплоть до того, что на формирование созданного приказом Ставки ВГК от 3 октября 1944 г. Управления командующего ВВС Войска польского было в полном составе обращено управление 6-й воздушной армии ВВС Красной армии с обслуживающими частями и учреждениями[679]. В ряде случаев польские авиационные соединения формировались за счет нескольких некомплектных, подлежащих расформированию советских частей. В любом случае львиная доля офицерского, сержантского и рядового состава польских ВВС была представлена советскими военнослужащими.

Разумеется, советский личный состав передавался польскому командованию на время и должен был быть возвращен в распоряжение советского командования по мере заполнения вакансий поляками. Для этого одновременно разворачивалась подготовка летного состава и авиационных специалистов для бомбардировочной авиации (механики, штурманы, пилоты) в авиационных училищах и школах ВВС Красной армии.

Всего по состоянию на 1 января 1945 г. в числе 259 179 рядовых и подофицеров Войска польского, кроме лиц, проходивших по учету как поляки, числилось: 10 832 русских, 3292 украинца, 1554 белоруса, 5135 евреев, 756 представителей других национальностей[680].

Военнослужащие Красной армии, не искушенные в особенностях формирования польских частей, оказываясь волей фронтовой обстановки по соседству с польскими частями, удивлялись большому числу в их составе русскоговорящих военнослужащих. «Прибыли наши союзники – поляки… Живем вместе в подвале, – вспоминал артиллерист Артемьев. – Среди поляков в большинстве оказываются русские, а командиры – все наши, дело только в форме»[681].

Несмотря на то что этнические поляки из западных областей Украины и Белоруссии должны были отправляться в польские запасные части, немало их попадало в запасные и боевые части Красной армии. Комплектование красноармейских частей мобилизованными в западных областях СССР поляками было достаточно распространенным явлением, что видно из приведенной ниже таблицы, иллюстрирующей трехкратный прирост численности поляков в частях Красной армии именно в последний период войны.

Численность поляков в рядах Красной армии в 1940–1945 гг.[682]

За мобилизованных поляков шла аппаратная борьба между органами комплектования Красной армии и Войска польского. Ситуация, когда областные военкоматы «под разными предлогами пытались направлять их [поляков] в запасные дивизии под видом белорусов»[683], была не единичной и вызывалась прозаической причиной: военкоматам требовалось выполнить наряды – основную для них обязанность призыва людей в Красную армию, и поэтому «подчищались» и те категории граждан, которые призывались особым порядком – в частности, поляки.

Весьма характерный пример относился к сентябрю 1944 г.: около 4 тыс. поляков, мобилизованных в Виленской области и в Западной Белоруссии, были отправлены не в Войско польское, а в запасную дивизию, дислоцированную в районе г. Горький. Мобилизованные поляки знали, что должны отправиться в польскую армию, в связи с чем «настроение среди польских бойцов плохое». Наконец, поступило распоряжение 3 тыс. поляков отправить в Войско польское, но 1 тыс. человек все равно оставили на месте[684].

С поляками, мобилизуемыми в советские войска, нередко возникали инциденты: они отказывались служить в Красной армии и требовали отправки именно в польские части. Они «не берут оружия, не выходят на занятия и отказываются принимать военную присягу», – сообщалось в одном из докладов[685]. Если ситуация доходила до острого конфликта и поляки ультимативно требовали отчислить их из Красной армии, по специальному указанию Главупраформа Красной армии они изымались «из запасных частей округа и направлялись на лесозаготовки»[686].

Случаи призыва поляков в Красную армию или на «трудовой фронт» (на промышленные предприятия) были отмечены и в тылу. Если им удавалось связаться с вышестоящим советским командованием, Союзом польских патриотов или польским командованием, то каждый случай порождал обильную переписку с выяснением конкретных обстоятельств каждого заявителя. В ряде случаев советские военные органы уступали. 30 ноября 1944 г. начальнику Мобилизационного управления Главупраформа Красной армии генерал-майору П.Н. Голубеву пришлось дать указание штабам Приволжского, Уральского и Сибирского военных округов о направлении таких лиц в Войско польское. В директиве, в частности, указывалось: «Некоторые военкоматы… мобилизуемых польских граждан, по национальности поляков, направляют не в польские запасные части, а в части Красной армии, чем вызывают жалобы со стороны последних, создают излишнюю переписку и непроизводительные расходы по последующему переводу таких лиц из Красной армии в Польское войско»[687]. В то же время во второй половине 1944 г. Мобуправление Главупраформа Красной армии поясняло местным органам военного управления, что передаче в польскую армию подлежали только поляки, родившиеся в «Центральной Польше», в то время как поляков – уроженцев западных областей УССР и БССР надлежало направлять в Красную армию[688]. Хотя раньше уроженцы Украины и Белоруссии также направлялись в польскую армию. Польских евреев, вне зависимости от места рождения, в этот период отправляли на «трудовой фронт», а в ответ на их ходатайства, подававшиеся через представительства Союза польских патриотов, следовала отписка: «Разъясните указанным военнообязанным, что их работа в тылу так же важна и почетна, как и служба в действующей армии»[689]. Безусловно, представленные факты отражали тенденции борьбы за людские ресурсы, обострившейся в конце войны.

Справедливости ради, следует отметить, что существовал и обратный поток: из польской армии – в Красную. Как правило, советские поляки из центральных областей страны, не знавшие польского языка, тяготились незнакомой им культурной и языковой средой и просили о переводе в части Красной армии. Такие просьбы рассматривались индивидуально[690].

Летом 1944 г. личный состав Войска польского представлял собой «слоеный пирог» из самых различных социальных групп, сочетание которых неизменно удивляло бойцов Армии крайовой, волею судьбы оказавшихся с берлинговцами по одну сторону баррикад во время Варшавского восстания в августе – сентябре 1944 г.: здесь были и «убежденные польские коммунисты», и члены АК, которые «были разоружены и поставлены перед выбором: быть сосланными в Сибирь или вступить в армию Берлинга», и ссыльнопоселенцы из той же Сибири, вполне «довольные судьбой» только потому, что оказались на родине, а также мобилизованные «бедные крестьяне из восточных областей [Второй Речи Посполитой]»[691]. Две последние группы превалировали в войсках 1-й польской армии: из 123 тыс. человек личного состава насчитывалось 41 тыс. «сибирских поляков» (то есть бывших ссыльнопоселенцев) и около 54 тыс. человек – жителей «восточных областей»[692]. По свидетельствам тех же участников Варшавского восстания из Армии крайовой, в национальном отношении «войска Берлинга… в минимальной части состоят из поляков… Большинство – это белорусы, евреи и другой неопределенный элемент (выделено нами. – Авт.)»[693]. Даже если в данных высказываниях есть доля преувеличения, в целом эта картина подтверждается приведенными выше материалами. Неудивительно, что это разномастное войско «к борьбе относилось без воодушевления» и не отличалось высокой дисциплиной.

Со вступлением советских войск и частей 1-й польской армии на территорию так называемой «Центральной» Польши (западнее «линии Керзона»), положение с комплектованием польской армии людьми вновь коренным образом изменилось. Здесь, к западу от р. Буг, на территории «этнической» Польши, которая не оспаривалась Советским Союзом и почти монолитно была населена поляками, открывалась возможность развернуть призыв целевым образом в польские войска.

6 июля 1944 г. на встрече с И.В. Сталиным генерал-полковник М. Роля-Жимерский заверил, что готов создать миллионную армию, основываясь на предвоенных расчетах ежегодного призыва в Польше в 200 тыс. человек. Этот замысел представлялся ему вполне реалистичным, учитывая, что после 1939 г. пять самых младших возрастов поляков не призывалось в армию. Немедленно начать мобилизацию на освобождаемых землях нужно было еще и для того, чтобы выбить почву из-под ног Армии крайовой, руководство которой также рассчитывало на проведение «полной мобилизации» «по всей Польше»[694]. К тому же Роля-Жимерский полагал возможным привлечь в Войско польское бойцов Армии крайовой, обескровив тем самым вооруженные силы эмигрантского правительства.

По признанию М. Роля-Жимерского, в тот момент И.В. Сталин скептически отнесся к возможности реализации такого проекта[695]. В Генеральном штабе Красной армии тоже замечалось раздражение прожектерством польского командования. 1 сентября 1944 г. заместитель начальника Генерального штаба Красной армии генерал армии А.И. Антонов направил уполномоченному СНК СССР при Польском комитете национального освобождения генерал-полковнику Н.А. Булганину телеграмму с просьбой «переговорить» с главнокомандующим Войска польского генерал-полковником М. Роля-Жимерским, «мечтавшем о миллионной армии»[696], о нецелесообразности создания новых польских формирований. Антонов отметил, что ходатайства о новых формированиях поступают в тот момент, когда уже существующие польские части имеют некомплект до 175 тыс. человек или 45 % от штатной численности. Обеспечение новых боевых сухопутных войск (без учета ВВС, тыловых, обеспечивающих и обслуживающих частей) требовало 103,5 тыс. человек, не говоря уже о наличии продолжающихся формирований и необходимости пополнения действующих войск[697]. Напомним, что 20 августа 1944 г. И.В. Сталин одобрил формирование управления 3-й польской армии, шести пехотных дивизий и десятков частей и соединений усиления.

При набранных темпах формирования, мобилизация на освобожденной территории Центральной Польши становилась краеугольным камнем дальнейшего развертывания военного строительства.

Согласно достигнутому в июле 1944 г. соглашению между советским правительством и Польским комитетом национального освобождения, была определена граница между СССР и Польшей по линии, в значительной степени повторявшей «линию Керзона», разработанную в 1919 г.[698] По этой же линии определялись суверенные права двух государств на проведение мобилизации для комплектования своих вооруженных сил. Всего с территории восточных воеводств Польши с населением примерно 6 млн человек польское правительство рассчитывало мобилизовать в Войско польское до 390 тыс. человек всех возрастов[699].

Советское командование оставило за собой право на мобилизацию всех советских граждан мужского пола 1894–1926 гг. рождения, выявленных на освобожденной территории Польши (бывших военнопленных красноармейцев, людей, насильственно угнанных с территории Советского Союза, и т. д.). Такие лица передавались на ближайшие сборно-пересыльные пункты НКО[700]. Что касается польского военнообязанного населения, то его призыв с территории Польши в Красную армию представителем СНК СССР в Польше Н.А. Булганиным был категорически воспрещен: «Лица польской национальности, ныне проживающие в Польше, независимо от их прежнего подданства, подлежат призыву на военную службу только распоряжением польских органов местного военного управления и только в Польское войско»[701].

Сложнее обстоял вопрос с определением принадлежности военнообязанных украинской и белорусской, выявленных к западу от «линии Керзона», но не являвшихся советскими гражданами. В результате согласований с польскими властями и польским командованием за советской стороной осталось право «принимать в Красную армию» украинцев и белорусов 1921–1924 гг. рождения, то есть тех, кто подлежал бы призыву в Красную армию с территории Польши, присоединенной к СССР, начиная с осеннего призыва 1939 г. Однако оговаривалось, что лица украинской и белорусской национальности, выразившие желание служить в польской армии, призыву не подлежали. Украинцы и белорусы, рожденные ранее 1921 г., подлежали призыву в польскую армию, но могли добровольно поступать в Красную армию[702].

Между тем состояние военно-мобилизационного аппарата (военкоматов) польских вооруженных сил не соответствовало темпам организационного роста польской армии. Ее центральные и местные мобилизационные органы только формировались: Управление мобилизации и формирования Войска польского (начальник – советский генерал-майор Б.И. Полторжицкий) было создано в июле 1944 г.; военкоматы формировались сразу же после освобождения территории, но еще не имели опыта воинского учета и мобилизации военнообязанных. В связи с этим Военный совет 1-й польской армии предлагал советской стороне взять дело мобилизации польского населения на себя[703]. Однако эта просьба сразу была отклонена И.В. Сталиным. Советский лидер резонно полагал, что одна только весть о мобилизации поляков силами Красной армии будет истолкована «силами реакции» и частью населения как насильственная мобилизация в Красную армию. Поэтому Главному штабу польских формирований и Военному совету 1-й польской армии было предложено самим осуществить мобилизацию в польскую армию на всей освобожденной территории страны.

15 августа 1944 г. на освобожденной части Польши между Бугом и Вислой была объявлена частичная мобилизация граждан, которая проводилась одновременно с формированием самих мобилизационных органов польской армии. Советские военные власти демонстративно дистанцировались от этого мероприятия. В инструкции советским военным комендантам специально оговаривалось, что «правом мобилизации военнообязанных на освобожденной территории Польши пользуется только Польский комитет национального освобождения, как правительственный орган суверенного государства». Правда, допускалось, что «по поручению» комитета мобилизация «может проводиться также командованием Красной армии»[704]. 31 июля 1944 г. согласно специальной директиве Ставки Верховного главнокомандующего за подписью И.В. Сталина было издано обращение ко всем гражданам Польши о порядке мобилизации. Командующие войсками фронтов, действующих в Польше, а также командующий 1-й польской армии обязаны были всеми мерами обеспечить доведение информации до широких слоев населения[705]. Любые другие организации, прежде всего ассоциированные с эмигрантским правительством, проводить мобилизации среди польского населения не имели права под страхом «немедленного ареста как агенты немцев».

В то же время, оставаясь в тени, советская сторона подробно и всесторонне разработала порядок мероприятий и документацию по проведению мобилизации: проекты постановления Комитета национального освобождения и приказ о призыве, учетно-мобилизационные документы, инструкции органам власти и военно-мобилизационным органам. Все эти документы были согласованы с генералом М. Роля-Жимерским и утверждены им. Для обеспечения мобилизации 1-й Белорусский фронт выделил 150 тыс. комплектов обмундирования и 150 тыс. суточных пайков на 10 суток. Также было выделено 700 грузовиков[706]. Дополнительно была развернута сеть запасных частей[707].

Первоначально призыву подлежали военнообязанные 1921–1924 гг. рождения и весь наличный офицерский состав – всего 137 тыс. человек[708]. Кроме того, одновременно планировалась регистрация военнообязанных 1911–1920 гг. рождения (в возрасте от 24 до 33 лет). Генеральный штаб Красной армии, опираясь на свой опыт, оценивал возможности мобилизации более скромно – призыв четырех возрастов, по его оценке, мог дать 75–80 тыс. человек[709].

Реальные результаты оказались еще более скромными: к 15 сентября процедуру призыва прошли 68,3 тыс. человек, а было зачислено в войска только 45,9 тыс. человек[710]. Сказалась поспешность в организации мобилизации, проявившаяся в слабой изученности польским командованием мобилизуемого контингента, «надуманности расчетов», а также неподготовленности инфраструктуры для приема десятков тысяч новобранцев: большинство намеченных к формированию боевых и запасных частей только начинали развертываться; обмундирование и пайки не были заготовлены[711]. Списочная численность личного состава запасных частей была превышена вдвое по сравнению с их штатной емкостью (49 тыс. человек против 24,6 тыс.). Они не были готовы к приему больших масс военнообязанных[712]. «Чтобы не скомпрометировать правительственное мероприятие», по предложению советской стороны пришлось боTльшую часть мобилизованных временно распустить по домам и вторично призвать уже в сентябре 1944 г.[713] 30 октября того же года была объявлена вторая мобилизация старших возрастов рядового и сержантского состава. Общий результат двух мобилизаций в Восточной Польше составил 121 769 человек[714].

В конце концов, в ноябре 1944 г. едва начатое формирование 3-й польской армии и управления Польского фронта с фронтовыми частями усиления пришлось отменить – не хватало ни людей, ни снаряжения, ни вооружений, ни боеприпасов[715].

Ситуация кардинально изменилась лишь в январе 1945 г., когда после мощного наступления советские войска совместно с частями Войска польского вышли на рубеж р. Одер, в основном освободив территорию Польши. Немедленно развернувшаяся мобилизация на освобожденной территории страны, значительно более населенной и менее пострадавшей от войны, чем ее восточная часть, привела к быстрому переполнению запасных частей. К концу мая 1945 г. было мобилизовано 196,5 тыс. человек, взято на воинский учет – 1076,4 тыс. человек[716]. Это позволило 10 марта 1945 г. окончательно прекратить призыв поляков и отправку их в польские запасные части из военных округов на территории СССР[717].

Именно с освобождением территории Польши к западу от Вислы была связана последняя мощная волна организационного развития польской армии в период Второй мировой войны. Как уже говорилось выше, главнокомандующий Войском польским М. Роля-Жимерский предложил И.В. Сталину сформировать в течение 1945 г. без малого 17 новых пехотных дивизий, несколько корпусных управлений с комплектом частей усиления, обеспечения и снабжения. Здесь важно отметить, что в этот период польская сторона уже полностью рассчитывала на свои силы в части мобилизации военнообязанного населения и укомплектования формируемых частей, а также частично – и их материального оснащения. Характерно, что постановление ГКО № 7559сс от 21 февраля 1945 г., утвердившее план Роля-Жимерского, впервые за всю войну не содержало мер по изысканию людских ресурсов для новых польских формирований. Лишь недостающая материальная часть и оружие были получены из Советского Союза[718].

По приведенным выше численным данным результатов мобилизации не трудно догадаться, что население освобождаемых польских земель в основном относилось к продолжению войны индифферентно и не горело желанием вступать в ряды польских войск для продолжения борьбы за освобождение своей земли. Советский офицер А.П. Артемьев отмечал, что сразу же после освобождения в польских городах и селах воцарилась размеренная мирная жизнь: «Днем наблюдаю за жизнью поляков. Уже конец августа [1944 г.], и они спокойно занимаются уборкой урожая и другими мирными делами. Они знают, что за них победят русские»[719]. Другой советский офицер И.А. Толконюк, также в августе 1944 г. проезжая польские городки, не без удивления отмечал, что «местные жители уверенно налаживали мирную жизнь». Толконюку, как работнику армейского штаба, «бросилось в глаза большое количество мужчин призывного возраста; они прогуливались по улицам, как в мирное время… одетые в приличные костюмы и при галстуках». Он невольно подумал, «что это неплохой резерв для войска возрождающегося Польского государства. Но почему этот резерв немедленно не мобилизуется, оставалось загадкой»[720].

Со второй половины 1944 г. с развертыванием мобилизации непосредственно на территории Польши были связаны явления массового уклонения поляков от призыва и последующего дезертирства из воинских частей. Только в ходе первой мобилизации в августе – сентябре 1944 г. уклонилось не менее пятой части лиц, подлежавших призыву, – 27 486 человек[721]. В многочисленных формирующихся воинских частях отмечались коллективные дезертирства.

Широкое распространение дезертирство получило с августа 1944 г. и было связано именно с широким вовлечением в ряды Войска польского жителей «центральной» Польши. Осенью 1944 г. ежедневно покидали свои части с оружием в руках 40–60 солдат и офицеров. За первые 15 дней октября 1944 г. дезертировало около 2 тыс. человек. Заместитель наркома внутренних дел И.А. Серов, добиваясь резкого усиления органов военной контрразведки в Войске польском, 17 октября 1944 г. сообщал Л.П. Берии, явно сгущая краски, что «на протяжении последних двух месяцев ежедневно из польской армии дезертировало около 2000 человек»[722] (то есть около 120 тыс. человек за два месяца!). Наиболее резонансный случай массового дезертирства произошел в период участия войск 1-й польской армии в боях за Варшаву в августе – сентябре 1944 г. В одну из ночей в лес ушли 636 солдат и офицеров (первоначально числилось 1400 человек[723]) 31-го пехотного полка 7-й пехотной дивизии[724]. Инцидент был показательно расследован, а виновные наказаны. К смертной казни были приговорены несколько офицеров полка, в том числе и советских, однако М. Роля-Жимерский заменил казнь службой в штрафной роте. 31-й пехотный полк был расформирован и навсегда исключен из списков Войска польского[725]. Инцидентов меньшего масштаба, подобных описанному, отмечалось немало. Случаи массового дезертирства отмечались и в первой половине 1945 г. Например, 2 марта из офицерской танковой школы бежало 70 курсантов, а из 28-го полка 9-й пехотной дивизии – целый батальон (380 человек); 29 апреля дезертировал еще один батальон (450 человек) и т. д.[726]

Массовое дезертирство продолжалось до последних дней войны, и часто непосредственной его причиной становились самые нелепые слухи. Например, в конце марта при передислокации дивизий 2-й польской армии с 1-го Белорусского на 1-й Украинский фронт распространился слух о том, что польские дивизии «везут к границам Чехословакии, чтобы разоружить и погрузить в эшелоны для отправки в Сибирь»[727]. В результате дезертировали около двухсот человек.

В бою военнослужащие польской армии также не проявляли большого рвения. В период боев за Варшаву в августе – сентябре 1944 г., когда берлинговцы переправились на западный берег Вислы и занимали один из участков в боевых порядках восставших, они выглядели дезориентированными, не доверяли своим командирам и, по мнению аковцев[728], «если бы могли, сразу же перешли бы к немцам»[729].

Советские спецслужбы неоднократно обвиняли руководство Армии крайовой, что оно «через внедрившихся своих солдат и офицеров» проводит в Войске польском агитацию за дезертирство. В значительной мере это было справедливо.

Правда, следует учитывать и то, что такая агитация ложилась на хорошо удобренную почву: плохие бытовые условия, коррупция, нежелание подчиняться советским командирам, близость дома и т. д.

Армия крайова была самой влиятельной и крупной (хотя далеко не единственной) подпольной армией на территории Польши, оккупированной нацистами. Она представляла лондонское эмигрантское правительство и вместе с его представительствами (делегатурами) была интегрирована в хорошо организованное и скоординированное так называемое «подпольное государство». История Армии крайовой хорошо изучена в польской и российской историографии. Здесь имеет смысл остановиться лишь на одном ее аспекте: попытках интеграции личного состава Армии крайовой в ряды Войска польского, испытывавшего большую нехватку в людях.

Советский Союз в преддверии неминуемой победы уже не нуждался в поддержке со стороны лондонского правительства и его армии. Полностью разрушенные катынским скандалом отношения не способствовали теплой встрече частей Красной армии с партизанами Армии крайовой. Однако на тактическом уровне первые контакты советского командования с командованием АК, состоявшиеся в начале 1944 г., были вполне плодотворны. Весной 1944 г. и Сталин допускал совместные действия с АК на условиях полного оперативного подчинения последней советскому командованию[730].

В переговорах с аковцами, проходившими весной и в начале лета 1944 г. на различных участках советско-германского фронта, неизменно участвовали делегаты 1-й польской армии, включая самого генерала З. Берлинга. Пропагандисты Войска польского делали акцент на национально-патриотических мотивах: «Каждый воюющий поляк – наш брат, потому что в огне общей борьбы выковывается польское национальное единство». Конечной целью берлинговцев было склонить аковцев к переходу в свои ряды[731]. Мотивов к этому было несколько. Польская армия крайне нуждалась в опытных и патриотически мотивированных польских солдатах и офицерах. К тому же польское командование было заинтересовано в том, чтобы «лишить Армию крайову возможности их использования в своих целях»[732]. Кроме того, З. Берлинг имел в виду потенциал создания единой национальной польской армии, тем более что коммунистическое будущее для Польши в тот период еще не казалось безальтернативной перспективой. Это оставляло зазор для ведения своей политической игры. Имеются свидетельства, что сразу после освобождения Люблина, в конце июля 1944 г., Берлинг конспиративно встречался с командующим Люблинским округом Армии крайовой К. Тумидайским, у которого якобы просил: «Дайте мне ваших офицеров, и я построю армию, какой Польша еще не видела»[733].

Командование АК и представители местных делегатур лондонского правительства принимали З. Берлинга крайне сдержанно, считая его самого и его армию коллаборационистами. Однако солдаты Армии крайовой относились к ним более благосклонно. В ряде случаев пропагандистская работа давала свои плоды, и определенный поток переходов из подразделений АК в армию Берлинга сформировался уже в мае 1944 г. По крайней мере уже 20 мая по просьбе З. Берлинга в 1-й польской армии был организован фильтрационный лагерь «для приема и фильтрации поляков, прибывающих из-за линии фронта»[734]. В последующем этот поток расширялся. Так, 29 июня 1944 г., по разным данным, от 336 до 349 бойцов 27-й дивизии АК, действовавшей в Ровненской области, присоединились к 1-й польской армии[735]. В конце июля в Люблинском округе АК в ряды армии Берлинга вступили 1002 человека, в том числе 64 офицера[736]. Позднее, в сентябре 1944 г., на завершающем этапе Варшавского восстания, часть повстанцев («многие люди из АК»[737]) перешла к берлинговцам и эвакуировалась с ними на восточный берег Вислы.

Рассчитывая «переварить» аковцев внутри громадной структуры польской армии, берлинговцы распределяли их группами по 40–50 человек в полки всех существовавших на тот момент пехотных дивизий 1-й польской армии[738].

В середине июля 1944 г., перед лицом стремительного наступления Красной армии, командование АК сделало ставку на тактику «последнего боя» немцам, нанося удары в спину отходящим войскам вермахта и стремясь опередить Красную армию и первыми занять важнейшие политические и экономические центры[739]. Этот план получил наименование «Буря». Такие операции были осуществлены в Вильнюсе, Львове и в других местах, где аковцы активно содействовали Красной армии в изгнании немецких войск и старались немедленно провозгласить власть правительства С. Миколайчика. С этой же целью было поднято и восстание в Варшаве: «чтобы показать польскую силу и встретить русских у себя дома как хозяева»[740].

Поскольку эмигрантское правительство предъявляло претензии на земли, которые Советский Союз уже считал своими, отношения АК с советским командованием быстро испортились. По распоряжению из Москвы отряды Армии крайовой повсеместно разоружались, а командный состав подвергался интернированию. К 20 июля 1944 г. было разоружено свыше 6 тыс. человек. Офицеры АК отделялись от массы рядовых и направлялись в лагеря НКВД или же изымались органами контрразведки, если «представляли оперативный интерес». По предложению Л.П. Берии, утвержденному И.В. Сталиным, на сборный пункт аковцев были допущены представители армии З. Берлинга «для отбора желающих служить в польской армии из числа солдат и подофицеров». Берия уверял Сталина, что «абсолютное большинство солдат заявляет о своем желании служить в польской армии Берлинга»[741]. В самой АК происходящее трактовали иначе: «Для членов АК существует только дилемма: либо в армию Берлинга, либо в тюрьмы», – сообщалось в одном из донесений разведки АК[742]. «Подразделения и части разоружают, ставят задачу перехода к Берлингу», – говорилось в приказе командующего Армией крайовой генерала Т. Бур-Коморовского. Вообще жупел неизбежных репрессий и «Сибири» были серьезнейшим препятствием для перехода аковцев на сторону Берлинга: «Все боялись большевиков, так как повсеместно было распространено мнение, что большевики будут нас депортировать»[743]. Следует признать, что по крайней мере в отношении части военнослужащих АК эти опасения в полной мере оправдались. Например, личный состав разоруженной в районе Вильно группировки Армии крайовой, активно содействовавшей частям Красной армии в освобождении города, после разоружения был формально зачислен в кадр Красной армии и как красноармейцы был направлен в распоряжение Московского военного округа. Эти 3,8 тыс. человек использовались на лесозаготовках, а в 1945 г. по ходатайству польского правительства были возвращены на родину[744].

31 июля 1944 г. Ставка ВГК директивой № 220169 приказала полностью упразднить партизанское движение на территории Польши восточнее Вислы, в связи с ее освобождением от немецких войск. Армия крайова оказалась вне закона. Отряды АК, которые признали Польский комитет национального освобождения, должны были «сдать старое оружие, чтобы получить новое, лучшее вооружение»[745]. Они перевооружались и вливались в состав 1-й польской армии генерала З. Берлинга. Остальные отряды Армии крайовой надлежало немедленно разоружать, интернируя офицеров (как «имеющих в своем составе немецких агентов»), а рядовой состав отправлять в специально формируемые запасные батальоны – на проверку для дальнейшего комплектования ими польских войск[746]. В июле – августе 1944 г. такие меры применялись во всех воеводствах, полностью или частично занятых советскими войсками (Люблинском, Львовском, Варшавском, Краковском, Радомском).

Первоначально командование АК категорически требовало от своих офицеров избегать включения в состав «советских частей или войск Берлинга», допуская любые формы протеста, саботажа и вооруженного сопротивления. Приказ об этом был издан Т. Бур-Коморовским 12 июля 1944 г.[747] Но уже 31 июля 1944 г. аковцам было разрешено в случае принудительного призыва вступать в «армию Берлинга», с расчетом на насыщение ее своей агентурой[748]. По мере того как становилось очевидным, что эмигрантское правительство и Армия крайова безнадежно проигрывают в соперничестве с ПКНО и стоящей за его спиной Красной армией, тема внедрения в новые государственные и военные структуры была сформулирована уже как стратегическая цель: «Допустить, а где возможно, планово организовать проникновение просвещенного, истинно польского элемента в армию, администрацию и другие государственные и общественные области»[749]. Многочисленные случаи уклонения от мобилизации и дезертирства из Войска польского – отчасти результат такой инфильтрации[750].

После поражения Варшавского восстания, причину которого ПКНО объяснял «предательской позицией» командования Армии крайовой и лондонского правительства, началась чистка рядов Войска польского от «аковского элемента», «овладевшего важнейшими звеньями вооруженных сил»[751]. Этого прямо требовала советская сторона: заместитель наркома внутренних дел И.А. Серов предлагал Л.П. Берии 16 октября 1944 г.: «Всех бывших аковцев, ныне находящихся в польской армии, разоружить и заключить их в специальные лагеря»[752]. За первый квартал 1945 г. было арестовано 1159 военнослужащих, в прошлом служивших в АК[753]. Одновременно было принято решение усилить роль политико-воспитательных органов Войска польского, а при ЦК Польской рабочей партии (ППР) был создан военный отдел[754].

После того как советское командование взяло курс на безоговорочное разоружение отрядов АК, последняя перешла на нелегальное положение и развернула партизанскую борьбу против советских войск. Нападениям и убийствам подвергались одиночные бойцы и мелкие группы, комендатуры, а также органы власти ПКНО; повсеместно силой освобождали арестованных. В связи с этим 12 октября Военный совет 1-го Белорусского фронта от нижестоящих начальников ужесточить борьбу с «вооруженными бандами АК», усилить меры по разоружению, поиску схронов оружия и изъятию радиоприемников у населения, рассматривая лиц, хранящих оружие и радиоприемники, «как агентов немцев, немедленно арестовывать и судить военными трибуналами по всей строгости законов военного времени, с доведением приговоров до населения»[755]. При этом советская сторона потребовала стремиться «к проведению арестов через органы безопасности и милицию ПКНО», «максимально широко использовать для суда военные трибуналы Войска польского» и только в исключительных случаях – советские трибуналы[756]. Одновременно были приняты меры «по укреплению контрразведки Войска польского и отдела безопасности ПКНО», до этого момента работавшие достаточно формально. Для «оказания необходимой помощи» и кадрового укрепления органов в контрразведку было направлено 100 работников СМЕРШ, а в польские органы госбезопасности – 15 работников госбезопасности. Ответственными соответственно были назначены начальник Главного управления контрразведки СМЕРШ В.С. Абакумов и заместитель наркома внутренних дел И.А. Серов[757]. Всего до июня 1945 г. было арестовано и содержалось в лагерях и тюрьмах на территории СССР 25 тыс. участников АК и других «вражеских организаций и бандитско-повстанческих групп»[758].

Следует отметить, что польское командование весьма болезненно относилось к деятельности советских контрразведчиков в своих рядах. В апреле 1944 г. З. Берлинг ходатайствовал перед Г.С. Жуковым о комплектовании органов СМЕРШ поляками, чтобы те могли вести допросы на польском языке[759]. Уже при Роля-Жимерском несколько десятков польских офицеров были направлены в Москву на курсы контрразведки.

30 октября 1944 г. ПКНО принял декрет «О защите государства», вводивший смертную казнь за многие преступления, в том числе за принадлежность к подпольным организациям и хранение оружия. «Октябрьский кризис» существенно ужесточил достаточно либеральную атмосферу в Войске польском, в том числе в отношении приема в его ряды бывших аковцев[760]. С чисткой польской армии непосредственно была связана отставка с поста командующего 1-й польской армией З. Берлинга и дальнейшее его задвижение на периферию общественно-политической жизни Польши.

19 января 1945 г., в преддверии полного занятия войсками Красной армии территории Польши, главнокомандующий Армии крайовой генерал Л. Окулицкий объявил о роспуске армии.

В целом комплектование Войска польского на территории Польши столкнулось с активным пропагандистским противодействием со стороны Армии крайовой, имевшей высокий авторитет среди населения как сила, которая выражала национальные интересы многих поляков и вела подпольную борьбу с германскими оккупантами на протяжении нескольких лет.

Сложная, местами запутанная этнополитическая среда, в которой в годы войны зарождалась новая армия Польской Республики, не могла не создать в последующем проблем с размежеванием между ней и «материнской» Красной армией. Длительное время Войско польское комплектовалось поляками, которым фактически было навязано советское гражданство согласно указу Президиума Верховного Совета СССР от 29 ноября 1939 г. «О приобретении гражданства СССР жителями западных областей Украинской и Белорусской Советских Социалистических Республик». В рядах польской армии были также добровольцы из числа советских граждан, поляков по национальности. В первой половине 1944 г. польские части в значительной мере пополнялись уроженцами Западной Белоруссии и Западной Украины, которые обе стороны считали своими гражданами. Наконец, бывшие польские граждане служили и в рядах Красной армии. Все эти коллизии требовали правового разрешения, заключавшегося в определении гражданства для различных категорий личного состава Войска польского.

В основной своей части проблема гражданства была решена советской властью накануне вступления войск Красной армии на территорию Польши. Безусловно, это было реакцией на растущее социальное напряжение при мобилизации в польскую армию. 22 июня 1944 г. вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «О праве перехода в польское гражданство военнослужащих польской армии в СССР и лиц, помогавших ей в борьбе за освобождение Польши, а также членов их семей». Указ касался наиболее многочисленных категорий военнослужащих польской армии: во-первых, бывших польских граждан – жителей западных областей УССР и БССР, приобретших советское гражданство по указу Президиума ВС СССР от 29 ноября 1939 г.; во-вторых, поляков – советских граждан, уроженцев других регионов СССР; в-третьих, лиц, оказывавших активное содействие польской армии в ее борьбе за освобождение Польши от германских захватчиков (партизан); в-четвертых, членов семей первых трех указанных категорий. Все эти лица имели право на переход в польское гражданство. Дополнительным Указом Президиума Верховного Совета СССР от 14 июля 1944 г. право получения польского гражданства было распространено на этнических поляков, приобретших советское гражданство по указу от 7 сентября 1940 г. после образования Литовской ССР[761].

Согласно указам Президиума ВС СССР от 22 июня и 14 июля 1944 г., большинство бывших польских граждан и советских этнических поляков, служивших в Войске польском, получили возможность приобрести польское гражданство и перевезти в Польшу свои семьи. Однако этим спорные ситуации, касавшиеся гражданства, не исчерпывались. Летом 1945 г. обе армии начали демобилизацию, и возникали новые вопросы о гражданстве.

6 июля 1945 г. между советским правительством и Временным правительством национального единства Польской Республики (председатель – Э. Осубка-Моравский), образованным незадолго до этого, было заключено соглашение, согласно которому военнослужащие Красной армии – по национальности поляки и польские евреи, состоявшие в польском гражданстве до 17 сентября 1939 г., – могли до 1 января 1946 г. подать заявление о выходе из советского гражданства и принятии польского. Заявления через штаб военного округа направлялись в Главупраформ Красной армии, который затем отправлял их на рассмотрение Комиссии Президиума Верховного Совета СССР по вопросам приема, выхода и лишения гражданства СССР[762]. От заявителей требовалось предъявить любой документ, подтверждавший факт проживания, работы или учебы на территории Польши в границах до 17 сентября 1939 г.[763] Большинство заявителей по межправительственному соглашению от 6 июля 1945 г. были польскими евреями, которым в свое время было отказано в зачислении в польскую армию. Заявления не принимались у представителей других национальностей (украинцев, белорусов, русских), даже если они являлись польскими гражданами до 1939 г. Этой категории лиц предлагалось подавать заявления о выходе из советского гражданства общим порядком через визовые отделы НКВД по месту жительства[764].

Постановлением СНК СССР № 2863-830сс от 10 ноября 1945 г. и указанием заместителя председателя СНК СССР А.Н. Косыгина от 22 ноября 1945 г. № 1308/ш процедура рассмотрения ходатайств военнослужащих польской и еврейской национальностей, состоявших до 17 сентября 1939 г. в польском гражданстве, о желании выехать на территорию Польши была существенно упрощена: право принятия решения было предоставлено образуемым при штабах военных округов и групп войск комиссиям в составе: председатель – начальник штаба округа (группы войск), представители политуправлений, контрразведки СМЕРШ, военной прокуратуры и начальник отдела мобилизации и укомплектования (в группах войск – начальник отдела укомплектования и службы войск). Комиссии должны были рассматривать поступающие из воинских частей списки в трехдневный срок[765]. На комиссии также был возложен учет военнослужащих польской и еврейской национальности, утверждение списков выезжающих, выдача им эвакуационных удостоверений, помощь в организации выезда, а также организационная и продовольственная помощь.

Таким образом, исходя из интересов налаживания добрососедских отношений с «новой» Польшей (политическое и военное руководство которой, вопреки расхожему мнению, вовсе не было «послушной марионеткой Кремля»), советская сторона проявила большую гибкость и даже уступчивость в вопросе гражданства, позволив вернуться на родину не только большинству бывших граждан Польши, не по своей воле перед войной оказавшихся на территории СССР, но и советским полякам, пожелавшим приобрести польское гражданство.

18 августа 1945 г. демобилизацию начало Войско польское. С этого момента через запасные полки Северной группы советских войск осуществлялся возврат на родину советских граждан. Демобилизации и оставлению в Польше (по желанию) подлежали этнические поляки, а также жители Западной Украины и Западной Белоруссии. Остальные возвращались в СССР, причем военнослужащие моложе 1915 г.

рождения распределялись в части Красной армии для продолжения службы, поскольку возрасты младше 1915 г. рождения демобилизации не подлежали.

Подводя итог анализу комплектования польской армии, созданной в 1943–1945 гг. усилиями политического руководства Советского Союза и военного ведомства, следует отметить, что, несмотря на сложные условия комплектования польской армии рядовым и подофицерским составом, связанными с политическими и демографическими причинами, в целом эта задача была решена успешно. В процессе комплектования польских войск можно выделить три основных этапа (призыв лиц из числа административно выселенных и интернированных; мобилизация населения западных областей УССР и БССР; мобилизация на территории Польши), каждый из которых усложнял национальный и социальный портрет личного состава. Еще сложнее была ситуация с гражданством военнослужащих, определение которого зависело от внешнеполитического курса Советского Союза на восстановление польской государственности.

Комплектование польской армии в СССР и Войска польского офицерским составом

Командный состав изначально являлся самым слабым звеном польских формирований, создававшихся в Селецких лагерях под Рязанью в мае 1943 г. Это относилось и к его количественным, и к качественным характеристикам. Острая нехватка офицеров для польских формирований была связана с двумя последовательно произошедшими событиями: физическим истреблением многих тысяч польских офицеров в 1940 г. и выводом большей части оставшихся в живых офицеров в составе армии генерала В. Андерса за пределы СССР в 1942 г.

Попробуем оценить эти события количественно. Точное число интернированных Советским Союзом польских офицеров не известно. Управлением НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных (УПВИ) в 1943 г. оно оценивалось примерно в 9,5 тыс. человек[766]. В современной литературе высказывается мнение о 15 тыс. человек[767]. По решению Политбюро ЦК ВКП(б) 5 марта 1940 г. в числе 22 тыс. казненных по решению советского руководства польских граждан было 8346 офицеров польской армии: 11 генералов, контр-адмирал, 77 полковников, 197 подполковников, 541 майор, 1441 капитан, 6061 поручик, подпоручик, ротмистр и хорунжий, 18 капелланов и других представителей военного духовенства. Согласно докладной записке, направленной на имя Л.П. Берии непосредственно накануне войны, в лагерях и внутренней тюрьме НКВД к 5 марта 1940 г. продолжали находиться 27 760 военнопленных поляков, в том числе 1259 лиц офицерского состава. В 1941–1942 гг. на формирование армии В. Андерса органами УПВИ было передано 1069 польских офицеров армии, полиции и корпуса пограничной охраны[768].

По неполным данным, по состоянию на начало марта 1942 г., то есть ко времени принятия решения об эвакуации поляков в Иран, в составе армии В. Андерса насчитывалось от 3090 до 3432 офицеров (включая лиц, произведенных в офицерский чин уже в армии Андерса)[769]. Все они покинули Советский Союз. В СССР добровольно осталась группа, насчитывавшая всего несколько человек, во главе с бывшим начальником штаба 5-й пехотной дивизии полковником З. Берлингом.

К концу апреля 1943 г., когда было принято решение о форсированном строительстве польских частей, в ходе паспортизации бывших польских граждан было учтено всего 15 старших офицеров и 312 средних (1 % всех военнообязанных поляков из числа бывших польских граждан)[770]. Таким образом, второе рождение польской армии в СССР предстояло осуществлять в условиях острейшего дефицита офицерского состава польской национальности.

Комплектование 1-й польской пехотной дивизии им. Костюшко, начатое в мае 1943 г., ожидаемо сразу же столкнулось с острой нехваткой офицеров. Без опытных строевых командиров, штабных офицеров, специалистов артиллерии, связи, тыловых служб и др. эти воинские части как боевые единицы не могли бы состояться. Среди поляков, прибывших на комплектование частей дивизии в Селецкие лагеря, они составляли лишь 1,1 % (173 человека) всего контингента. По национальности 79 % из них были поляками, 9,5 % – польскими евреями, 11,5 % – русскими, украинцами и белорусами[771].

В этот период использовалось несколько источников изыскания поляков для замещения офицерских должностей в дивизии: откомандирование офицеров польской национальности (советских граждан) из частей Красной армии; переподготовка на двухмесячных курсах наиболее способных младших командиров и рядовых с последующим их выдвижением на должности средних командиров; подготовка старших командиров из средних командиров-поляков на кратковременных курсах.

Советский куратор польских формирований Г.С. Жуков предлагал даже такую экзотическую меру, как переброска с оккупированной территории Польши офицеров и унтер-офицеров, состоявших в партизанских отрядах, что «имело бы большое политическое значение» в плане воздействия на остальной личный состав польских частей[772].

Для комплектования культурно-просветительского отдела (аналога политического отдела в советских стрелковых дивизиях) Главное политическое управление Красной армии подобрало сто политруков – поляков по национальности, проживавших до сентября 1939 г. на территории Западной Украины, Западной Белоруссии или «центральной» Польши[773]. Расширение присутствия в культурно-просветительских отделах польских коммунистов всячески поощрялось. Они изыскивались Союзом польских патриотов и направлялись на службу в дивизию с присвоением офицерских званий. В феврале 1944 г. по запросу Центрального бюро коммунистов Польши Главное политическое управление РККА организовало постоянные трехмесячные курсы на 150 человек для подготовки политработников для польских частей. Проблема состояла в необходимости «подобрать преподавательский состав, знающий вопросы внутренней и внешней политики современной Польши»[774].

Подготовка средних офицеров нужных специальностей была развернута на краткосрочных курсах в целом ряде военных училищ – Рязанском пехотном (600 человек), Тамбовском артиллерийско-техническом (50 человек), 3-м Ленинградском артиллерийском (120 человек), Московском инженерном (50 человек), Рязанском автомобильном, Мурманском училище связи (по 50 человек)[775].

Принятыми мерами к концу августа 1943 г. польская дивизия в основном была укомплектована офицерами: налицо имелось 892 человека на 1093 штатных должностей[776].

Однако качество профессиональной подготовки польских офицеров оказалось невысоким. В боях под Ленино в октябре 1943 г. командный состав дивизии, хотя и вел себя, как правило, мужественно, однако в целом проявил неопытность и низкую выучку. По словам З. Берлинга, «нехватку инициативы в изменившейся боевой тактике и страх перед твердыми решениями, недостаток которых пытались заменить личной храбростью, иногда – безумной бравадой»[777]. Как следствие – высокие потери среди командиров взводов и рот и невыполнение боевой задачи.

Между тем масштаб строительства польских формирований быстро наращивался. В январе 1944 г. в составе 1-го польского армейского корпуса (1-я и 2-я пехотные дивизии, танковая бригада, артиллерийская бригада) насчитывалось 2750 офицеров.

Социально-демографические характеристики личного состава1-го польского пехотного корпуса по состояниюна 31 января 1944 г.[778]

Сравнение характеристик офицерского, сержантского и рядового состава показывает значительные отличия первого от двух других. Доля поляков среди офицеров была ниже. Преобладали офицеры, служившие в Красной армии и имевшие опыт участия в Великой Отечественной войне, то есть советские поляки, откомандированные в польские войска.

Все остатки готовых офицеров были исчерпаны уже к лету 1943 г. В дальнейшем укомплектование наращивалось за счет подготовки офицерского состава в специально созданных военно-учебных заведениях для польской армии, сеть которых постоянно расширялась. Одновременно с развертыванием 1-й пехотной дивизии в 1-й польский армейский корпус постановлением ГКО № 3904сс от 10 августа 1943 г. было предписано открыть польскую офицерскую школу на 750 мест (в составе двух пехотных и одного специального отделений) и унтер-офицерский учебный батальон. На укомплектование офицерской школы направлялись бывшие польские граждане – поляки по национальности, с высшим и средним образованием[779].

В начале 1944 г., когда 1-й армейский корпус был развернут в 1-ю польскую армию, насчитывавшую десятки новых частей и соединений, на базе 1-го Московского пулеметного училища, дислоцированного в Рязани, была создана Объединенная польская офицерская школа (с 17 марта – училище) с численностью переменного состава 2 тыс. подхорунжих (курсантов). Школа вобрала в себя преподавательские кадры и базу всех перечисленных выше отделений[780]. С 3 мая 1944 г. формировались также курсы младших лейтенантов[781]. Кроме этого, в советских училищах готовились польские офицеры технических специальностей. Например, танкисты (офицеры и сержанты) из расчета на 300 экипажей на танки Т-34 в мае – сентябре 1944 г. обучались в Пушкинском, 1-м Саратовском, 2-м Горьковском танковых училищах и ряде учебных танковых полков[782].

В середине 1944 г. продолжилась тенденция к организационному объединению всех военно-образовательных учреждений родов войск для польской армии, которое должно было обеспечить единообразие в обучении курсантов, а также, как отмечалось в документе Оргучетного управления Генерального штаба Красной армии, «соблюдение обрядов и обычаев религиозного культа, совершенствование национального литературного языка, особенно в вопросах военной терминологии»[783]. По ходатайству польского командования 27 июня 1944 г. было сформировано 1-е польское артиллерийское училище численностью переменного состава 1500 подхорунжих и школа политпросветофицеров на 300 человек. По данным на 13 июля 1944 г., всего обучалось на территории СССР (без военно-воздушных сил) 4823 человека, а к 12 октября 1944 г. число обучающихся возросло до 5741 человека[784]. Следует подчеркнуть, что речь шла прежде всего о подготовке наиболее массовых и дефицитных средних офицеров для укомплектования должностей в звене «взвод – рота».

Подготовка офицеров старшей и высшей группы, особенно штабных специалистов от уровня полка и выше могла осуществляться только в высших военных учебных заведениях. В апреле 1944 г. в Рязани была открыта Высшая офицерская школа, в декабре того же года передислоцированная в польский город Грубешов[785]. В школе готовили командиров рот, батальонов, офицеров штабов полков. Польское командование было заинтересовано в том, чтобы вакансии старших и высших командиров замещались этническими поляками и специально ходатайствовало перед И.В. Сталиным о подготовке старших и высших начальников, знающих польский язык[786]. Только для укомплектования управления и штаба 2-й польской армии было запрошено сразу 1710 мест в Высшей военной академии, Военной академии им. М.В. Фрунзе и в других академиях родов войск[787]. Из-за длительности и сложности подготовки офицеров старшего звена их дефицит не был преодолен до конца войны. Академия Генерального штаба Войска польского была открыта лишь в 1947 г.

В начале августа 1944 г. советское правительство утвердило план формирования фронтового управления, полевых управлений 2-й и 3-й польской армии, шести новых пехотных дивизий, десятков технических, вспомогательных, тыловых войсковых частей. Потребность в командном составе для Войска польского многократно усилилась[788]. В составе Управления мобилизации и формирования Войска польского был сформирован небольшой отдел по учету и укомплектованию офицерским составом (четыре работника), который «работал с большим напряжением» по подбору офицерского состава в польские части.

По ходатайству М. Роля-Жимерского 9 октября 1944 г. было сформировано польские танковое училище численностью переменного состава 1665 человек, военное училище связи (800 человек) и военно-инженерное училище (1200 человек)[789]. В связи с учреждением специальных училищ 9 января 1945 г. Объединенное польское училище было преобразовано в пехотное с численностью курсантов 3000 человек. Для руководства военно-учебными заведениями в Главном штабе Войска польского был образован отдел офицерских школ (начальник – генерал бригады Ольбрихт)[790].

Во второй половине 1944 г. училища стали передислоцировать с территории Советского Союза на освобожденную часть территории Польши и передавать в распоряжение Главнокомандующего Войском польским[791]. К окончанию войны в Войске польском действовала разветвленная сеть военно-учебных заведений, готовивших офицеров всех родов войск: три пехотных училища (школы) со штатной численностью переменного состава по 2000 человек каждое; две армейские пехотные школы (по 800 человек); высшая офицерская школа (400 человек); два артиллерийских училища (по 1000 человек); школа связи (1000 человек); танковое училище (1000 человек); саперная школа (1000 человек)[792].

До конца 1944 г. было подготовлено около 7 тыс. молодых офицеров, а на 1945 г. намечалось выпустить еще 16 тыс. человек[793].

Отдельно была организована подготовка летного и технического состава для польских частей ВВС. Обучение летчиков развернулось в мае 1944 г., и к 1 сентября 1944 г. в шести советских школах ВВС обучалось 587 курсантов различных летных специальностей для истребительной, штурмовой и бомбардировочной авиации[794]. Из этого количества окончили обучение 468 человек, получив специальности пилотов, штурманов, воздушных стрелков, авиамехаников[795]. 19 октября 1944 г. для ВВС Войска польского на базе советской 6-й школы первоначального обучения летчиков было создано Объединенное военное авиационное училище на 1130 курсантов (480 летчиков и 650 техников). Контингент для обучения летным и техническим специальностям был сосредоточен в 9-м запасном полку в Люблине, в котором из освобожденных из плена поляков, ранее служивших в авиации, был формирован отдельный дивизион, насчитывавший к концу 1944 г. 1250 человек[796].

Подготовка офицеров для польской армии имела свои особенности. Если в Красной армии уже с середины 1943 г. был преодолен кризис нехватки офицерского состава и накапливался его резерв, что позволило вернуться от сокращенных сроков к одно-двухгодичному (в зависимости от рода войск) обучению, то в Войске польском острый дефицит офицеров-поляков требовал готовить их в самые сжатые сроки. В 1943–1945 гг. пехотных офицеров выпускали всего через три месяца. Учеба строилась по типу сокращенных программ подготовки, принятых в Красной армии в первой половине войны: при плотном графике (от 500 до 1200 учебных часов) осуществлялось обучение только самому необходимому (прежде всего тактические занятия и предметы по военной специальности)[797]. В Войске польском только после окончания войны был введен сначала шестимесячный курс, а с 1946 г. – нормальный двухгодичный курс подготовки офицеров.

На качестве профессиональной подготовки выпускаемых офицеров негативно сказывались особенности подбора курсантов. Боевой опыт Красной армии к 1943 г. привел к однозначному выводу, что в условиях войны подбор кандидатов в военные училища необходимо осуществлять из числа солдат и сержантов – фронтовиков или, по крайней мере, кадровых военнослужащих. К этому порядку комплектования Красная армия полностью перешла со второй половины 1943 г. Польская армия сама по себе не имела достаточного количества опытных солдат и подофицеров, а имевшихся командиры старались удерживать в войсках.

Между тем в условиях формирования двух новых армий и фронтового управления к середине сентября 1944 г. общая штатная численность польской армии достигла 293,3 тыс. человек (из них в боевых частях – 199,4 тыс.), а списочная – 193,4 тыс. человек (в боевых частях – 104,6 тыс.)[798]. К концу ноября 1944 г. при сохранении штатной численности (294,4 тыс. человека), списочная укомплектованность достигла 228,4 тыс. человек, из которых 143,5 тыс. приходилось на боевые части[799]. Прирост численности офицеров не успевал за расширяющимися штатами Войска польского. Например, к 25 сентября 1944 г. по списку в Войске польском имелось 15,4 тыс. офицеров, а к 1 января 1945 г. – уже 28,3 тыс. человек. Однако до штатной укомплектованности было еще далеко: в первом случае не хватало почти 50 % офицеров, во втором – 29 %. Укомплектование под-офицерами шло более успешно и к 1 января 1945 г. достигло показателя 83,7 % от штатной численности[800].

При таких темпах формирования нехватка офицерского состава была основным фактором, сдерживавшим их рост. 29 сентября 1944 г. главнокомандующий Войском польским М. Роля-Жимерский докладывал И.В. Сталину о том, что «недостаток своих офицерских кадров, особенно офицерских кадров специальных родов войск» является «основным затруднением в проведении мероприятий по развертыванию вооруженных сил Польши»[801]. «Мы могли бы уже сейчас развернуть массовую армию. Но кадры, кадры! Это наше самое узкое место», – восклицал М. Роля-Жимерский в одной из бесед[802]. Польское командование, одновременно начавшее формирование десятков частей и соединений, вынуждено было большинство из них содержать в большом некомплекте, который к 1 сентября 1944 г. составлял 45 % штатной численности[803]. Острая нехватка офицерского состава стала одной из главных причин сокращения программы строительства польской армии в ноябре 1944 г.

С переносом с июля 1944 г. театра военных действий на территорию Польши появился новый источник пополнения рядов офицерского состава. В ряды Войска польского по мобилизации, добровольно или из бывших германских лагерей для военнопленных стали прибывать профессионально подготовленные кадровые офицеры «старой» польской армии. Первоначально польское командование серьезно рассчитывало на этот источник. В июле 1944 г. М. Роля-Жимерский даже обратился к начальнику ГУК НКО генерал-полковнику Ф.И. Голикову с просьбой «больше офицеров средней группы пехоты в польскую армию не направлять, так как их много будет в освобожденной Польше»[804].

Однако мобилизация офицеров, проведенная на освобожденной территории Польши на правобережье Вислы, не дала ожидаемых результатов: за весь 1944 г. было мобилизовано только 19 % запланированного числа офицеров[805]. Из 2249 офицеров, явившихся в первую волну мобилизации, удалось призвать только 923 человека (41 %). Остальные по тем или иным причинам добились освобождения или отсрочки от военной службы[806]. Всего до конца 1944 г. на освобожденной территории Польши были зарегистрированы 6812 офицеров и 32 400 под-офицеров, из которых были мобилизованы 4841 офицер и 24 923 подофицера[807].

Постепенно выяснилось, что значительная часть мобилизованных офицеров относилась к старшим возрастам. За время оккупации многие из них обзавелись мелким предпринимательским промыслом – владели лавочками и мастерскими. Поэтому многие мобилизованные офицеры не хотели отрываться от своих родных мест и всеми правдами и неправдами добивались для себя брони: численность забронированных за предприятиями, учреждениями и освобожденных по семейным обстоятельствам польских офицеров доходила до 52 %. В связи с этим М. Роля-Жимерский требовал принять максимальные меры по их разбронированию[808].

В отношении профессиональной подготовки все мобилизованные офицеры существенно отстали от реалий современной войны и нуждались в переподготовке. Неудивительно, что из числа мобилизованных офицеров первой волны немедленно в строй было направлено только 170 человек[809]. По воспоминаниям очевидцев, переподготовка проходила в целом формально – как минимум, потому, что преподавателями выступали советские офицеры, не говорившие по-польски. Столь же формальной была и политическая проверка: выясняли лишь анкетные данные о социальном происхождении и имущественном положении[810]. Свое «истинное политическое лицо», как тогда говорили, мобилизованный офицер проявлял уже на службе.

Часть мобилизованных офицеров была связана с Армией крайовой. Советская сторона отмечала, что польские офицеры с освобожденных территорий Польши были «в своем большинстве реакционно настроены»[811]. В отличие от рядовых солдат, офицеры АК, как правило, «отказывались идти в армию Берлинга»[812]. Если их все же принимали в Войско польское, некоторые из них совершали «убийства офицеров Красной армии, польских офицеров-демократов, уводили в леса полностью вооруженные подразделения, совершали одиночные дезертирства»[813]. Таким образом, как отмечалось в одном из обобщающих докладов о состоянии офицерских кадров Войска польского, ни с военной, ни с политической точки зрения офицеров «старой» польской армии, пригодных к тому, чтобы «выполнять работу по строительству Польского государства и армии, почти не было»[814]. Комментируя отбор польским командованием кандидатов в военные училища, «советские специалисты сетовали и на то, что при отборе в военные училища не проводилось должного политического отсева», в результате чего «принимались аковцы; многие в период немецкой оккупации работали на немцев, из среды крупных торговцев и промышленников»[815].

В начале 1945 г. ситуация с офицерским составом коренным образом изменилась по двум причинам. Во-первых, была освобождена почти вся территория Польши, и на освобожденных территориях немедленно разворачивалась регистрация офицеров. Во-вторых, 19 января 1945 г. эмигрантское правительство приняло решение о роспуске Армии крайовой и освобождении ее военнослужащих от присяги, разрешив им (в случае опасности репрессий им или членам их семей) вступать в ряды Войска польского. Это побудило десятки тысяч офицеров и подофицеров к легализации.

Всего с середины 1944 г., то есть после перехода советскими войсками р. Буг, и до 9 мая 1945 г. было зарегистрировано 39,9 тыс. польских офицеров (из которых 24,8 тыс. были признаны годными к строевой или нестроевой службе) и 177,7 тыс. подофицеров (102,9 тыс. годных к строевой службе). Правда, далеко не все они были призваны в Войско польское. Всего за годы войны было мобилизовано 9108 офицеров и 26 380 подофицеров. К маю 1945 г. в его рядах насчитывалось более 5 тыс. мобилизованных офицеров, или около 14 % всего офицерского состава[816]. По сравнению с советскими офицерами и польскими офицерами нового производства, они оказывались в значительном меньшинстве.

солдат армии Берлинга и АЛ (Армии людовой)», подчеркнув при этом, что «энергичная агитация в рядах армии Берлинга должна вестись всяческими способами» (Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 468).

Следует отметить, что значительная часть польских кадровых офицеров (около 6 тыс. человек), плененных в 1939 г. вермахтом, в 1945 г. вернулась в Польшу. Однако в конце войны вакансий для них в Войске польском уже не было, и они зачислялись в резерв[817].

Служебные и личные отношения «старого» и «нового» польского офицерства, как правило, были напряженными. «Старые» офицеры считали молодых предателями, «продавшимися Сталину». В ответ часто звучали заявления, что молодые воюют не «за советскую родину и не за Сталина» и что их выбором было «гнить в советском трудовом лагере» или «или пасть в бою с оружием в руках»[818].

Уже упоминавшийся последний план строительства польской армии, согласованный М. Роля-Жимерским у И.В. Сталина 21 февраля 1945 г. и предусматривавший формирование 10 новых пехотных дивизий и целого ряда частей и соединений других родов войск, требовал огромного количества офицеров – 29,3 тыс. человека[819]. Это более чем вдвое превышало численность всего польского офицерского корпуса в марте 1945 г. – 13 877 человек (вместе с советскими офицерами их число составляло 29 372 человека)[820]. В предложенном Жимерским плане укомплектования новых формирований была сделана ставка на политически лояльных выдвиженцев и молодых офицеров, обученных в соответствии с новейшим опытом войны: выпуск из училищ и школ (16 тыс. человек), выдвижение в офицерские и генеральские чины (6 тыс. человек), резерв Войска польского (0,5 тыс. человек). Еще 1238 офицеров старшего звена планировалось командировать из Красной армии распоряжением ГУК НКО СССР. Мобилизацией офицеров должно было быть покрыто 5,6 тыс. вакансий[821]. Проект 1945 г. был реализован лишь частично, поскольку во второй половине года польская армия подверглась сокращению. Однако нельзя не отметить, что всего за два года офицерский корпус Войска польского достаточно окреп для того, чтобы польское правительство могло ставить перед собой большие задачи в области военного строительства. Как видно, опорой новых формирований должно было стать молодое офицерство, воспитанное в просоветском духе. Курс на вытеснение из рядов Войска польского «старого» кадрового офицерства продолжился и после войны.

Советский офицерский корпус на польской службе

Одним из главных источников пополнения польских войск офицерами, широко практиковавшимся с первых дней формирования польских войск в СССР, стал советский офицерский корпус. В 1-ю польскую дивизию им. Т. Костюшко потребовалось откомандировать 150 человек из кадров Красной армии – в основном выходцев из западных областей УССР и БССР, знавших польский язык[822]. Правда, эти офицеры выполняли функцию инструкторов, то есть должны были подготовить польские кадры к руководству частями и подразделениями, а не лично замещать командные должности.

Наиболее ценным ресурсом, который использовался в первоочередном порядке, считались советские офицеры польского происхождения. Им предстояло стать проводниками советской политики среди остальных поляков. С конца 1943 и в 1944 г. Главное управление кадров НКО постоянно собирало сведения с фронтов и из военных округов о наличии офицеров тех или иных национальностей: молдаванах, поляках, уроженцах Прибалтики. Однако чаще всего интересовали именно поляки[823].

В 1-ю польскую пехотную дивизию было откомандировано 325 офицеров Красной армии[824]. К концу мая 1944 г. в 1-ю Польскую армию было направлено 978 офицеров на должности от начальника штаба армии до командира взвода и еще 351 офицер был откомандирован в резерв 1-й польской армии для восполнения потерь и новых формирований[825]. С июля 1944 г., с развертыванием 2-го польского армейского корпуса, двух новых пехотных дивизий (5-й и 6-й) и десятков новых воинских частей, укомплектование их офицерским составом уже прямо велось за счет ресурсов Наркомата обороны СССР: по нарядам Генерального штаба Красной армии, составлявшимся, в свою очередь, по заявкам польского командования, соответствующие главные управления выделяли потребное количество офицеров, невзирая на их национальность[826]. По состоянию на 27 июля 1944 г. без учета ВВС в 1-ю польскую армию было направлено 4599 советских офицеров, в том числе начальник штаба армии, командир корпуса, 4 командира дивизии, 10 начальников штабов дивизий, 29 командиров полков, 81 командир стрелковых батальонов, 306 командиров стрелковых, пулеметных, противотанковых, минометных рот и 574 командиров взводов разных родов войск[827]. В отдельных случаях польское командование в инициативном порядке приглашало в свои ряды перспективных советских офицеров, в дальнейшем утверждая перевод через Уполномоченного Ставки ВГК по иностранным формированиям Г.С. Жукова. Например, такое предложение получил в ноябре 1944 г. непосредственно от главнокомандующего Войском польским М. Роля-Жимерского начальник оперативного отдела штаба 8-й гвардейской армии 31-летний полковник И.А. Толконюк, рекомендованный бывшим сослуживцем последнего, поляком по национальности[828].

Изыскание офицеров польского происхождения постепенно становилось все более сложной задачей, и с 1944 г. в польские части откомандировывались русские по национальности офицеры, которым приходилось уже на месте осваивать польский язык. Чаще всего потребный командный состав подбирался из батальонов резерва командного состава, находившихся во внутренних военных округах – Уральском, Южно-Уральском, Киевском, Харьковском, Приволжском[829]. В основном это были офицеры, восстанавливавшиеся после излечения. Преимущество такого способа комплектования было очевидным: на ответственные штатные должности в польские части назначались опытные фронтовики; в то же время они не отрывались от исполнения обязанностей в частях Красной армии.

К концу ноября 1944 г. число советских офицеров, направленных в Войско польское, достигло 9786 человек, причем этнические поляки среди них составляли лишь 10 %[830]. Хотя существовала установка Главного управления кадров НКО в первую очередь назначать на должности поляков, однако таковых просто негде было взять. Чем выше был уровень командования, тем выше был удельный вес советских офицеров. Например, в конце 1944 г. из 159 офицеров и генералов Главного штаба Войска польского 110 являлись военнослужащими Красной армии[831].

Сведения о национальном составе советских офицеров, командированных в польскую армию с мая 1943 г. по 20 ноября 1944 г. (без данных Главного управления командующего артиллерией КА)[832]

Материалы таблицы (без учета данных по артиллеристам) подтверждают линию кадровых органов НКО на подбор в польские части по возможности этнических поляков либо украинцев и белорусов. Их удельный вес среди откомандированных был значительно выше, чем среднее представительство этих национальностей в офицерском корпусе Красной армии.

Наибольшую сложность представлял подбор специалистов в технически сложные войска, подготовка которых из числа польских граждан занимала много времени. Особенно дефицитны были старшие офицеры технических родов войск. В таблице, приведенной ниже, представлены сведения на 15,5 тыс. советских офицеров, проходивших службу в Войске польском по состоянию на 15 августа 1945 г. по родам войск.

Данные о советских офицерах в Войске польском по родамвойск на 15 августа 1945 г.[833]

Прохождение службы советскими офицерами иностранной армии требовало мер правового регулирования. Уже 1 июля 1943 г., после того как в 1-ю польскую пехотную дивизию им. Т. Костюшко были командированы первые 150 советских офицеров, Главным управлением кадров НКО было разработано и введено в действие «Положение о прохождении службы офицерами Красной армии, откомандированными в дивизию имени Костюшко». Прежде всего, оно безусловно оговаривало сохранение за офицерами советского гражданства. Они зачислялись в действующий резерв с сохранением оклада по последней должности в Красной армии. Срок службы в дивизии зачислялся как служба в Красной армии. Офицеры носили польскую военную форму одежды. Вопросами отзыва советских офицеров из дивизии ведал уполномоченный Ставки Верховного главнокомандования по иностранным формированиям.

30 декабря 1944 г. было издано постановление Государственного Комитета Обороны № 7248с, развивающее ранее изданное положение. Согласно документу, советские генералы и офицеры считались откомандированными, продолжая состоять на действительной военной службе в Красной армии. Они сохраняли советское гражданство и не принимали польской военной присяги. В порядке выполнения боевых заданий и приказов, а также несения внутренней службы они подчинялись командованию польской армии и при нарушении воинской дисциплины или совершения воинских преступлений несли ответственность согласно положениям, действующим в польской армии (кроме преступлений, караемых высшей мерой наказания). Польское главное командование своей властью могло присваивать и лишать воинских званий до полковника включительно. Генеральские звания присваивались с согласия Наркомата обороны СССР[834].

Относительно служебного и бытового положения советских офицеров в архивных документах содержится немало свидетельств, что в польских частях они испытывали определенный дискомфорт. Им были чужды польские национальные традиции, они не могли принимать участия в торжествах, важнейшая часть которых была связана с католическим календарем (Пасха, сочельник, Рождество и т. д.). С другой стороны, и советские офицеры воспринимались польскими сослуживцами как соперники, пользующиеся конкурентным преимуществом, хотя это никогда не озвучивалось впрямую. К тому же многие поляки испытывали неприязнь к большевизму и видели в советских офицерах проводников коммунистической идеологии.

Материальное содержание советских офицеров с момента передачи их в распоряжение польского командования было крайне скромным – в среднем 1500 злотых в месяц. Для сравнения: польская домработница при бесплатном питании получала около 1100 злотых. Польская валюта имела более низкую покупательную способность, чем советские рубли. «Наши офицеры, – отмечалось в одном из докладов в ГУК НКО, – работают полуголодными. Кормят очень плохо»[835]. На семьи советских офицеров польским правительством не выделялись пайки, в связи с чем немногие офицеры могли себе позволить приезд семьи из Советского Союза. Кроме того, советские офицеры были лишены возможности конвертировать валюту и отправлять деньги семьям на родину. Лишь в конце 1945 г. по ходатайству в этом отношении начались подвижки.

Польские офицеры, как правило, имели побочные доходы – как легальные (предпринимательство, домашнее хозяйство, поместья), так и нелегальные (поборы, спекуляция), за счет которых они могли «безбедно жить»[836]. Советские коллеги при аналогичном доходе и отсутствии централизованного снабжения (в Польше сохранялась рыночная экономика) были лишены этих «привилегий», а если «пускались во все тяжкие», то немедленно дискредитировались польским командованием, требовавшим откомандировать таких офицеров.

Большинство советских офицеров не владели польским языком, что, как отмечалось в одном из докладов в апреле 1944 г., «создает для них некоторую трудность в руководстве частями и соединениями»[837]. Один из русских офицеров в своем рапорте о переводе из 2-й польской дивизии «на любой участок фронта» в качестве главного аргумента отмечал: «Польский язык я абсолютно не знаю и не понимаю, что бойцы мне говорят»[838].

В целях устранения этого неудобства создавались группы по изучению польского языка, в которых проводились ежедневные двухчасовые занятия. Со своей стороны польское командование также воспринимало языковую проблему как препятствие к управлению войсками. 20 июня 1944 г. З. Берлинг сообщил И.В. Сталину, что «ведение переписки и отчетности на двух языках требует… значительного увеличения числа переводчиков в штабах и учреждениях», а в войсках – «содержания института двойных заместителей командиров рот, батальонов, полков, дублирования ряда штабных должностей»[839]. 21 сентября 1944 г. в языковом вопросе был найден определенный компромисс: приказом главнокомандующего Войском польским М. Роля-Жимерского было определено, что польские мундиры и знаки различия могли носить только те советские офицеры, которые владели польским языком. Остальные носили советскую военную форму. Одновременно отменялась обязанность для советских офицеров изучать польский язык[840].

Другим фактом, который также нередко встречается в документах, были случаи ущемления советских офицеров, если они оказывались в меньшинстве среди польских сослуживцев. Один старший лейтенант Красной армии жаловался на то, что был откомандирован в 1-ю польскую армию на должность командира пулеметной роты, однако «здесь мне эту работу не доверяют и держат за штатом, оплачивая нищенскую зарплату»[841].

Помимо этих фактов, советские кадровые органы отмечали присутствие в польской армии антисемитских настроений, вследствие чего советским офицерам еврейской национальности «приходится работать в плохой обстановке»[842]. Антисемитизм, пришедший из «старой» польской армии, был укоренен в Войске польском весьма сильно. Неприязнь к евреям усиливалась тем, что многие из них занимали должности офицеров культурно-просветительских отделов и являлись коммунистами. Солдаты называли их «еврейскими политруками»[843]. Наличие командиров и политических работников еврейской национальности существенно снижало доверие со стороны солдатской массы, снижало боевой дух[844]. В целом, как видно из приведенной выше таблицы, фактор антисемитизма принимался во внимание советскими кадровыми органами, которым приходилось ограничивать командирование советских офицеров еврейского происхождения в польскую армию.

Дискриминация и языковой барьер были основными причинами рапортов советских офицеров о переводе обратно, в ряды Красной армии[845]. Решение об отзыве советских офицеров из польских частей принимал штаб Уполномоченного при Ставке Верховного главнокомандования – сам Г.С. Жуков или его заместитель. Штаб рассматривал все такие просьбы индивидуально и нередко удовлетворял их, давая непосредственное указание командующему 1-й польской армией об отзыве советского офицера и направлении его в распоряжение ГУК КА[846].

Впрочем, встречались и обратные примеры, когда не только этнические поляки, но и русские офицеры просились именно в ряды польской армии. Например, гвардии старший техник-лейтенант В.А. Жуков мотивировал свое ходатайство чувством мести за его зверски замученную гитлеровцами жену-полячку. Иногда поводом для обращения о переводе в польскую армию могло быть просто владение польским языком. Основанием для откомандирования, кроме личной инициативы, офицера было обязательное «совершенное знание ими соответствующего иностранного языка» и «отсутствие возражений со стороны контрольных органов» (то есть спецслужб)[847].

Сразу же после войны Главнокомандование Войска польского взяло курс на то, чтобы как можно скорее отправить советских офицеров в СССР, последовательно заменяя их польскими офицерами, даже несмотря на большую разницу в качестве подготовки и профессиональном опыте. В одном из докладов, направленных в Главное управление кадров НКО 18 сентября 1945 г., обстановка описывалась следующим образом: «Во взаимоотношениях польских офицеров с офицерами Красной армии (особенно в последнее время) яркой красной нитью проходят проявления враждебного отношения к офицерам Красной армии. Часто можно слышать, что теперь в Польше хорошо, еще будет лучше, если не будет офицеров Красной армии… Как правило, в полках, где командиром польский офицер, идет гонение на офицеров Красной армии, польские офицеры их изгоняют»[848]. Взятый в июле 1945 г. курс на откомандирование из рядов Войска польского советских офицеров чаще всего осуществлялся путем их публичной дискредитации за реальные и мнимые проступки, которые «возводились в квадрат» при малейшем нарушении порядка[849]. Справедливости ради следует сказать и о том, что не все советские офицеры, откомандированные в Войско польское, сознавали цели, задачи и обстановку, в которой придется работать. У некоторых из них возникали «отпускные» настроения, в связи с чем, как отмечено в документах, «отдельные офицеры себя компрометируют, пьют и дебоширят»[850].

Советская сторона, напротив, с учетом новой «международной и политической обстановки» в послевоенной Восточной Европе полагала необходимым «на более длительный срок» сохранить присутствие своего офицерского и генеральского состава на всех командных позициях Войска польского под предлогом неготовности польского командного состава к самостоятельному военному строительству[851].

В целом, как отмечалось в докладе работавшего при польском военном министерстве советского полковника Крицкого[852] на имя начальника Главного управления кадров НКО генерал-полковника Ф.И. Голикова, в 1943–1945 гг. «задача по созданию офицерского корпуса Войска польского количественно выполнена, но качественно задача и на сегодняшний день осталась неразрешенной. Офицерский корпус, его низшие звенья – взвод, рота – подготовлены слабо и в политическом отношении не внушают полного доверия»[853]. Как уже отмечалось, причиной этого были предельно сжатые сроки подготовки и некачественный подбор кадров. Саму же нехватку кадрового офицерского состава в значительной степени обеспечили репрессивные акции советских властей в отношении польских офицеров в предвоенные годы.

Всего с мая 1943 г. по июль 1945 г. в Войско польское было откомандировано 19 679 офицеров Красной армии, среди которых только 3510 человек являлись поляками по национальности[854]. Советские офицеры, которые к началу 1945 г. составляли 53 % командных кадров Войска польского[855], безусловно, сыграли ключевую роль как в создании и подготовке современной польской армии, так и в планировании и осуществлении ею успешных боевых операций.

После окончания войны по состоянию на начало октября 1945 г. в Войске польском продолжали службу свыше 15 тыс. советских генералов и офицеров. Они занимали большинство руководящих должностей в военном министерстве, Генеральном штабе Войска польского и в пехоте, где в должностях на уровне командования и штабов армий, дивизий полков резко преобладали советские офицеры и только на уровне командиров батальонов преобладали поляки[856]. Особенно много советских офицеров было в авиации, танковых войсках и артиллерии. Высвобождение их шло по мере подготовки специалистов польской национальности, а также общего сокращения польской армии.

Таким образом, советское правительство приняло комплекс мер по ускоренной подготовке десятков тысяч офицеров для новых польских воинских формирований. Острая нехватка офицеров заставила искать нестандартные ходы при комплектовании польских частей – в частности, прибегать к массовому откомандированию в польские войска советских офицеров.

Формирование фактически нового офицерского корпуса для союзных Советскому Союзу польских войск в 1943–1945 гг. – тема, на заднем плане которой всегда будет маячить Катынь. Однако даже в современной польской историографии, отнюдь не благосклонной к СССР и России, признается заслуга советских офицеров и военно-учебных заведений в том, что они обучили польских офицеров ведению современной войны, сильно отличавшейся от той, с которой польская армия столкнулась в 1939 г. Не говоря о том, что около тысячи советских офицеров погибло, сражаясь в рядах Войска польского[857].

При создании польской армии под командованием З. Берлинга советское руководство застраховалось от срыва нового проекта тем, что пресекло любое внешнее воздействие на его реализацию (прежде всего со стороны польского эмигрантского правительства). Это значительно ускорило и упростило формирование польских войск в СССР, но с другой стороны – обеспечило им дефицит легитимности после вступления на польскую землю, где они воспринимались как «советские» польские войска. В этом крылась причина уклонения населения от мобилизации в Войско польское, слабой дисциплины в частях, успешности агитации, осуществлявшейся агентами Армии крайовой.

Советское правительство реализовало комплекс мер по ускоренной подготовке десятков тысяч офицеров для новых польских воинских формирований. Острая нехватка офицеров заставила искать нестандартные ходы при комплектовании польских частей – в частности, прибегать к массовому откомандированию в польские войска советских офицеров.

Исходя из интересов налаживания добрососедских отношений с новой Польшей (политическое и военное руководство которой вовсе не являлось послушной «марионеткой Кремля») советская сторона проявила большую уступчивость в вопросе комплектования польских войск, позволив в конечном итоге вернуться на родину большинству бывших граждан Польши, оказавшихся на территории Советского Союза не по своей воле перед войной, а также и пожелавшим приобрести польское гражданство советским полякам.

Сотни тысяч военнослужащих Войска польского в одном ряду с красноармейцами принимали участие в сражениях последнего периода Великой Отечественной войны, разделив с Красной армией ее тяжести и общую радость победы над германским нацизмом. Несмотря на все перипетии, Войско польское выполнило свою политическую миссию: оно активно участвовало в освобождении родной земли, чем не только помогло ослабленным трехлетней войной войскам Красной армии, но и способствовало утверждению в Польше лояльного Советскому Союзу правительства и обеспечило стране политический вес при обсуждении великими державами ее послевоенных границ.

Глава 9

Чехословацкие воинские формирования (1941–1945)

Чехословацкие легионеры на территории СССР в предвоенный период

В предвоенный период СССР придавал взаимодействию с Чехословакией чрезвычайно важное значение[858]. Хотя дипломатические отношения между двумя странами были установлены только в 1934 г., уже 16 мая 1935 г. был заключен советско-чехословацкий договор о взаимной помощи, в том числе в военной сфере. Политическую значимость этого договора трудно переоценить. Первый заместитель наркома иностранных дел СССР В.П. Потемкин в мае 1938 г. отметил, что «этот договор не только явился крупным шагом в развитии дружественных советско-чехословацких отношений. Он был ценным вкладом в дело всеобщего мира и коллективной безопасности в Европе»[859]. Закономерно, что заключение договора главные недруги Советского Союза и Чехословакии того времени – Германия и Польша – восприняли весьма негативно[860].

Однако советско-чехословацкое взаимодействие осложнял внешний, «французский» фактор: стороны условились, что «обязательства взаимной помощи будут действовать» в том случае, если «помощь жертве нападения будет оказана со стороны Франции». С одной стороны, это не противоречило целям СССР, власти которого имели все основания опасаться втягивания в войну с Германией без поддержки Великобритании и Франции[861], а также соответствовало осторожному подходу Чехословакии в установлении отношений с Советским Союзом[862] и ее определенной политической зависимости от Франции[863].

С другой стороны, наличие «французского фактора» изначально ставило под сомнение эффективность советско-чехословацкого договора в военном плане. Кроме того, препятствием для оказания взаимной помощи было отсутствие общей границы между двумя странами[864]. По этим причинам президент Чехословакии Э. Бенеш, а также, например, польский посол в Москве Ю. Лукасевич рассматривали советско-чехословацкий договор как «подвешенный в воздухе»[865]. В годы войны чехословацкие политики прямо говорили об «ослабленной эффективности» договора[866] и даже называли его «ничего не стоившим»[867].

«Французский фактор» на практике сыграл негативную роль в период «мюнхенского сговора» 1938 г., когда Франция не только отказалась предоставлять Чехословакии военную помощь, но и приняла непосредственное участие в этом «сговоре», который привел к уничтожению Чехословацкого государства. В свою очередь, Советский Союз остерегался от того, чтобы предоставить Чехословакии одностороннюю военную помощь против Третьего рейха[868]. Как показал опыт гражданской войны в Испании, такая акция была обречена на провал. Проявилась здесь и «географическая» проблема – даже если бы СССР решил направить военные силы на помощь Чехословакии, это было невозможно сделать, так как Польша и Румыния не разрешили бы проход советских войск через свою территорию[869].

Еще одной причиной того, почему в 1938 г. не получилось защитить Чехословакию, несмотря на серьезную военную мощь этой страны, был отказ ее руководства и от самостоятельного сопротивления, и от помощи СССР. В итоге в сентябре 1938 г. Чехословакия потеряла значительные территории, а в марте следующего года была ликвидирована как единое суверенное государство. Бенеш подал в отставку и покинул страну.

В любом случае следует высоко оценить роль СССР, который оказался самым надежным союзником Чехословакии и сделал все, что мог, чтобы помочь этой стране[870]. Это признавали Э. Бенеш[871] и министр иностранных дел Чехословакии К. Крофта[872]. Советский Союз стоял на позициях непризнания ликвидации Чехословакии как государства. В Москве продолжало функционировать посольство этой страны во главе с З. Фирлингером. Без ответа осталось полученное по почте из Братиславы официальное уведомление о создании независимого (фактически – марионеточного) Словацкого государства[873].

Ситуация изменилась в связи с поворотом в советской внешней политике и подписанием советско-германского пакта о ненападении 23 августа 1939 г.[874] В сентябре 1939 г. СССР полностью признал Словацкое государство. В декабре того же года З. Фирлингер был лишен дипломатического статуса[875] и затем покинул СССР[876]. Тем не менее, хотя установление дипотношений со Словакией может выглядеть как «темное пятно» в советской внешней политике 1939–1941 гг.[877], для такого шага были веские практические причины: к осени 1939 г. СССР лишился своих посольств в Вене, Праге, Варшаве, и поэтому создание его официального представительства в Словакии облегчало задачу получения информации о положении дел в этой части Европы, а также давало возможность прямых (хотя и тайных) контактов с коммунистическим подпольем[878].

После ликвидации Чехословацкого государства и аннексии Чехии гитлеровской Германией часть ее жителей, в том числе военнослужащих бывшей армии Чехословакии, бежала из страны. Одним из главных мест назначения стала Польша, где в итоге оказалось до 10 тыс. чехословацких беженцев[879]. Польская сторона не имела четкого видения того, как поступить с ними. Беженцев часто арестовывали за незаконное пересечение границы или передавали германским органам безопасности[880]. В июле 1939 г. лидеры чехословацкой эмиграции констатировали, что в Польше отсутствуют благоприятные условия для воссоздания большого чехословацкого военного подразделения[881]. По этой причине большинство военных эмигрантов было перевезено во Францию[882].

К моменту нападения Германии на Польшу на польской территории оставалось около 900 чехословацких военнослужащих[883]. После начала войны отношение к ним со стороны польских властей резко изменилось. 3 сентября 1939 г. декретом президента Польши И. Мосцицкого было официально утверждено создание Чешского и словацкого легиона в рамках Польской армии[884]. Однако невооруженный легион, предоставленный сам себе, не мог принять значимого участия в войне. К 14 сентября 1939 г. легион находился около Тарнополя[885]. Его командир генерал Л. Прхала отбыл в Румынию (всего в эту страну перешли 115 чехословацких военнослужащих[886]), а заместитель Прхалы подполковник Л. Свобода, принявший командование большей частью легиона, решил перейти с вверенными ему войсками на территорию СССР. С согласия чехословацкого посла в Польше Ю. Славика он договорился об этом с советским военным атташе в Польше полковником П.С. Рыбалко[887].

В итоге на территорию СССР перешли до 803 чехословацких военнослужащих. Этнический состав их был таким: чехи – 75 %, евреи – 15 %, словаки – 10 %[888]. Немцев и венгров среди перешедших в СССР легионеров не было, русин – практически тоже (в апреле 1940 г. в Оранском лагере для интернированных (Горьковская область) было учтено всего два украинца, то есть русина)[889].

В СССР воины Чешского и словацкого легиона были отделены от основной массы интернированных польских военнослужащих. Им были предоставлены более благоприятные условия содержания, чем полякам[890]. Легионеры имели возможность уехать из Советского Союза, а те, кто хотел остаться, могли поселиться в различных регионах страны, где им предоставляли работу[891]. Несмотря на предложения советских органов госбезопасности об изоляции антисоветски настроенного чехословацкого офицерского состава[892], этого сделано не было.

Так как до сентября 1939 г. советские нормативно-правовые акты непосредственно не регулировали правовое положение интернированных лиц, теперь эти акты были скорректированы с учетом специфики нового «контингента»[893]. Тем не менее неясность со статусом чехословаков сохранялась – ввиду отсутствия официальных отношений между СССР и эмигрантским правительством Чехословакии интернированные не знали, санкционировано ли их пребывание в Советском Союзе этим правительством[894].

Чехословацкие легионеры в СССР сохраняли свою структуру как воинское формирование. В Оранском лагере, где находились чехословаки, при подполковнике Л. Свободе работал штаб, ежедневно издававший распоряжения и приказы, которые зачитывались офицерами на поверке. По мнению руководства лагеря, у чехословаков шла «подготовка и сколачивание боевой единицы»[895].

Чехословацкое командование старалось поддерживать среди интернированных патриотические настроения, к чему советские власти относились достаточно лояльно. Так, в ноябре 1940 г. было дано указание, что «исходя из общей установки взаимоотношений с интернированными» в вывешивании чехословацких флагов и портретов президентов Т.Г. Масарика и Э. Бенеша в комнатах, где жили интернированные, «нет ничего предосудительного с политической точки зрения и с точки зрения ущемления их национальных чувств»[896].

Для массы интернированных чехословаков была характерна атмосфера безнадежности, неизвестности относительно своей дальнейшей судьбы[897]. Постепенно среди них возникло расслоение по политическому признаку на три основные группы: прозападно настроенные «французы» (около 60 % личного состава), просоветские «звездари» (20–30 %) и остальные, занявшие выжидательную позицию. Рядовой состав в целом был настроен более просоветски, из-за чего конфликтовал с офицерами[898]. Офицеры открыто выражали антисоветские настроения[899]. Имелись также проявления этнического шовинизма, антисемитизма, религиозные трения и другие «нездоровые явления»[900].

В течение первых месяцев пребывания чехословаков в СССР советские власти не проводили среди них политической работы[901], но в январе 1940 г. она была развернута с целью улучшить отношение чехословаков к СССР. «Легионеров» стали регулярно снабжать советскими газетами; в лагерь также была направлена литература на чешском и других иностранных языках. Среди интернированных проводили «разъяснение вопросов международного положения и внешней политики советского правительства». Кроме того, были ограничены политико-пропагандистские полномочия чехословацкого командования и запрещено слушание зарубежного радио. Эта деятельность имела положительный эффект, особенно среди рядового состава. Реакция же офицерского состава была резко негативной, так как оно пыталось сохранить среди интернированных принятую в Чехословацкой армии аполитичность[902].

Со временем настроение интернированных несколько улучшилось, особенно у рядового состава, в том числе из-за начатой отправки во Францию и на Ближний Восток. Положительное отношение к этому было обусловлено выраженным у значительной части чехословаков намерением отъезда из СССР, чтобы воевать против Германии за свою республику[903]. К 6 мая 1941 г. за границу было отправлено 639 человек[904], то есть 80 % личного состава интернированных.

В 1940 г. началось неофициальное восстановление отношений между СССР и чехословацким правительством в изгнании[905], которое находилось в Лондоне во главе с вернувшимся в политику Э. Бенешем. В том числе было возобновлено сотрудничество в сфере разведки: разведслужбы в условиях отсутствия дипотношений играли важную политико-дипломатическую роль[906]. В апреле 1941 г. в Москву прибыла неофициальная чехословацкая военная миссия во главе с полковником Г. Пикой. Хотя она имела неофициальный характер, это был значительный шаг вперед[907].

Одновременно в недрах НКВД возникли, хотя пока и не были реализованы, идеи о создании на территории СССР чехословацких воинских формирований. Эти планы поддерживал Л. Свобода[908]. Однако в этом вопросе позиция советского руководства была противоречивой. Оно, наоборот, стимулировало чехословацких «легионеров» к выезду из СССР, причем это касалось даже тех, кто выражал намерение остаться в Советском Союзе[909]. Возможной причиной такого подхода было то, что И.В. Сталин стремился ослабить нараставшую в советско-германских отношениях напряженность. Поэтому в СССР не было места иностранным воинским формированиям, которые создавались бы с ведома эмигрантских правительств и потенциально были нацелены на участие в борьбе с Германией[910].

В итоге к началу Великой Отечественной войны в Советском Союзе остался всего 91 чехословацкий военнослужащий[911]. Безусловно, отправка чехословацких солдат и офицеров за границу была ошибочным решением советского руководства. Многие чехословаки были готовы воевать против Германии. Так, в сентябре 1940 г. в Суздальском лагере, куда были переведены интернированные чехословаки, пытался покончить жизнь самоубийством командир взвода В. Куринек. Он оставил записку, в которой заявил, что не желает быть бесполезным для борьбы против Гитлера: «Здесь только по лагерю шляюсь, когда в это время наши доTма ожидают от нас работу за освобождение. Друзья и представители СССР, прошу вас извинить меня»[912].

Формирование Отдельного чехословацкого пехотного батальона (1942–1943)

Новый этап советско-чехословацких отношений начался 22 июня 1941 г. Нападение нацистской Германии на СССР резко изменило политико-правовое положение оставшихся на территории Советского Союза чехословацких военнослужащих. 18 июля 1941 г. СССР и Чехословакия в лице эмигрантского правительства восстановили дипломатические отношения и подписали соглашение, на основании которого на территории Советского Союза началось формирование чехословацких воинских частей. Это соглашение имело большое значение и для укрепления международных позиций Чехословацкого государства[913]. СССР стал первой страной, которая без всяких условий признала независимость и целостность Чехословакии в ее «домюнхенских» границах[914]. Чехословакия вновь стала полноправным субъектом мировой политики[915]. В августе 1941 г. З. Фирлингер вновь занял пост чехословацкого посла в Москве[916], а уже находившаяся в СССР чехословацкая военная миссия стала еще одним официальным представителем эмигрантского правительства. 3 августа 1941 г. Г. Пика был официально назначен главой этой миссии и получил статус военного атташе. Его заместителями стали подполковник Л. Свобода и полковник Ф. Стой[917].

29 июня 1941 г. Г. Пика был принят народным комиссаром государственной безопасности Л.П. Берией. Во время этой встречи стороны пришли к согласию по вопросу о необходимости создания в СССР чехословацкой воинской части[918]. 19 июля того же года Э. Бенеш и министр национальной обороны Чехословакии С. Ингр направили Пике телеграмму, в которой излагались принципы переговоров с советским правительством относительно воинских формирований, являвшихся «составной частью единой самостоятельной чехословацкой армии за границей»[919]. Основная деятельность З. Фирлингера также была направлена на решение вопроса о формировании в СССР чехословацкой воинской части.

Для правовой оценки создания чехословацких частей необходимо отметить, что легитимность чехословацкого эмигрантского правительства имела определенные проблемы. Во-первых, на территории Чехословакии с марта 1939 г. существовали новые государственные образования – «Протекторат Богемии и Моравии», включенный в состав Третьего рейха, и марионеточная Словацкая республика. Во-вторых, «тонким моментом» был вопрос о преемственности правительства Э. Бенеша с предвоенными органами власти Чехословакии[920], ведь в октябре 1938 г. Бенеш лично подал в отставку с поста президента этой страны. Тем не менее советское правительство объявило все изменения, произошедшие в политическом статусе Чехословакии после 29 сентября 1938 г., не имеющими силы, тем самым полностью признав и континуитет власти Бенеша. Во время визитов в Москву его принимали с официальными почестями[921], положенными главе союзной державы (и это было важно, так как во многих странах – например, в нейтральной Швейцарии – Бенеша рассматривали лишь как «бывшего президента» Чехословакии[922]). В СССР расценивали Э. Бенеша как необходимого, благожелательного союзника. В ходе всей войны советские власти не делали никаких попыток создать в противовес ему прокоммунистическое чехословацкое правительство в Москве или в освобожденной части Чехословакии[923] (в отличие, например, от политики в отношении Польши).

В свою очередь, Э. Бенеш взял твердый курс на сотрудничество с СССР[924]. В декабре 1940 г. на заседании Государственного совета Чехословакии он сказал, что верит в возможность дружественных отношений с Советским Союзом, и отметил, что «нельзя ни в чем идти против России»[925]. (Разумеется, при этом чехословацкое правительство старалось дипломатически лавировать между СССР и Западом.)

Создание чехословацких воинских частей в СССР базировалось на их принадлежности к Чехословакии как суверенному государству. Эти формирования являлись частью чехословацких вооруженных сил и подчинялись эмигрантскому правительству. В оперативном и военно-техническом вопросах они находились под советским Верховным командованием, что было абсолютно обосновано. Все эти аспекты были обозначены в военном соглашении, заключенном между Верховными командованиями СССР и Чехословакии 27 сентября 1941 г., а также подчеркивались в дальнейшем. Так, 14 октября 1943 г. З. Фирлингер сообщил в телеграмме Э. Бенешу, что власти СССР «советуют нам снабдить наши части форменной одеждой нашей армии и готовы немедленно принять необходимые меры для этого. Они предупреждают о том неблагоприятном впечатлении, которое произвела бы наша армия, если бы она пришла в Чехословакию в чужой форме»[926].

Правовые основы создания чехословацких воинских частей в Советском Союзе имели и сходства, и отличия от подходов других стран, где были созданы подобные формирования. Чехословацкие части во Франции и Великобритании так же, как и в СССР, были частью «Чехословацкой заграничной армии» и подчинялись своему правительству, а в военном аспекте – французскому или британскому верховному военному командованию[927]. В отличие от этого, Чешский и словацкий легион, сформированный в сентябре 1939 г. в Польше, являлся частью армии этой страны.

В деятельности чехословацкого эмигрантского правительства по формированию «заграничной армии» превалировали политические цели[928]. Армия в условиях раздела и оккупации страны была наиболее значимым символом сохранения чехословацкой государственности[929]. Э. Бенеш хотел, чтобы Чехословакия вошла в число стран-победительниц, для чего, как он говорил, было необходимо «прийти в Прагу и Берлин вместе с Красной армией»[930]. Очевидно, понимая, что небольшая «заграничная армия» будет воевать, фактически «растворившись» в рядах вооруженных сил других стран-союзниц, чехословацкое эмигрантское правительство пыталось обеспечить ее полное политическое подчинение себе.

Значимость военных целей для сехословацкого правительства при создании «заграничной армии» является весьма дискуссионным вопросом. Во многих публикациях, особенно советского периода, присутствуют утверждения, что правительство Э. Бенеша всеми силами старалось сдерживать создание и боевое применение чехословацких частей в СССР[931]. С одной стороны, действительно, в действиях представителей эмигрантского правительства наблюдалось стремление сберечь военные силы для освобождения Чехословакии, что выглядит вполне закономерным, ввиду ограниченности имевшегося в наличии за границей чехословацкого мобилизационного ресурса. Кроме того, как пишет В.В. Марьина, Э. Бенеш и Г. Пика были «типичными выразителями представлений западных политиков и военных: побеждать, максимально сберегая человеческие жизни, что, несомненно, правильно, но зачастую невыполнимо во время войны»[932]. С другой стороны, в противоречие с этим подходом, чехословацкое правительство и лично Бенеш неоднократно не только проявляли заинтересованность в быстрейшем возникновении на территории Советского Союза чехословацких формирований, но и поддерживали их отправку на фронт[933]. Кроме того, они не последовали совету британских властей, предлагавших вывести чехословацкую часть из СССР на Ближний Восток[934] (как это было сделано польским правительством в отношении армии В. Андерса).

В планах советского руководства при создании чехословацких воинских формирований превалировали политические цели. Само наличие таких частей на территории СССР имело большую политическую важность. Об этом говорит, например, то, что решения обеспечить всем необходимым чехословацкий батальон были приняты в октябре и ноябре 1941 г., то есть в чрезвычайно сложной для СССР обстановке[935]. Военные цели имели вторичное значение. По воспоминаниям генерала армии С.М. Штеменко, И.В. Сталин «склонялся к тому, чтобы не бросать чехословацкий батальон в бой против опытных и хорошо вооруженных немецко-фашистских войск, полагая, что в этом случае он неминуемо понесет большие потери»[936]. Такое видение ситуации в определенной мере совпадало с позицией чехословацкого эмигрантского правительства. В дальнейшем политическая важность чехословацких частей еще более возросла в условиях неудачи с формированием польской армии В. Андерса, а также в связи с тем, что на их основе власти СССР и чехословацкие коммунисты поставили задачу создать новую армию послевоенной Чехословакии.

В связи с государственной принадлежностью чехословацких воинских частей, созданных в СССР, к Чехословакии в процессе комплектования этих частей показал высокую значимость вопрос гражданской принадлежности их личного состава, который часто так или иначе коррелировался с этническим аспектом. Г. Пика предложил руководству СССР разрешить прием в эти части «чехословацких граждан или… советских граждан чехословацкой национальности». В октябре 1941 г. Пика сообщил Л.П. Берии, что «чехословацкими гражданами надо полагать все лица, которые ими были перед Мюнхенским диктатом (1 октября 1938 г.)»[937]. Таким образом, закономерно не признавались все последующие акции по разделу Чехословакии, в рамках которых ее жители получили новый статус граждан «Протектората Богемии и Моравии», Словакии, Германии, Венгрии и Польши.

Однако в связи с этими перипетиями судьбы Чехословакии некоторые коллизии в отношении гражданского статуса жителей ее бывших территорий были неизбежны. Так, много русин, бежавших в СССР после марта 1939 г., не было выпущено из советских лагерей потому, что их считали венгерскими, а не чехословацкими подданными. Поэтому 12 февраля 1942 г. Г. Пика попросил советское правительство выпустить русин, как и всех остальных, кто по состоянию на 30 сентября 1938 г. имел чехословацкое гражданство[938]. Оно, согласно указанию Главного управления формирования Красной армии, устанавливалось при наличии паспорта или «действующего вида на жительство иностранцев, выдаваемых управлениями милиции»[939].

В дальнейшем это правило формально сохранялось. Так, в январе 1945 г. было дано указание откомандировывать военнослужащих в чехословацкие части «при подтверждении документами, что лицо… действительно является чехом по национальности [или] чехословацким подданным до 1939 года»[940] (очевидно, к «чехам» относили словаков и представителей других этносов Чехословакии). С другой стороны, на практике набор добровольцев иногда проводился без тщательной проверки этнической и государственной принадлежности, например, так было в Северной Буковине в 1944 г.[941]

Проявлялась и некоторая путаница между гражданской и этнической принадлежностью, а также их «совмещение». Так, в постановлении ГКО, принятом 3 января 1942 г., было указано «освободить чехословацких граждан (Здесь и далее – курсив автора), содержащихся… в заключении на советской территории в качестве военнопленных, интернированных или на других достаточных основаниях». При этом оговаривалось, что «освобождению не подлежат лица чехословацкой национальности, подозреваемые в шпионаже против Советского Союза»[942]. Еще одной проблемой, обусловленной приемом в чехословацкие части граждан других стран, было то, что, например, по состоянию на апрель 1942 г. некоторые военнослужащие чехословацкого батальона не знали ни чешского, ни словацкого языка, что затрудняло его формирование[943]. В то же время граждан других стран было не так много – так, в 1943 г. в чехословацкой пехотной бригаде состояло 2320 граждан Чехословакии, 91 – Советского Союза и 30 – Польши[944] (то есть всего 5,2 %).

Как и эмигрантское правительство Чехословакии, советская сторона стремилась держать в своих руках контроль за ситуацией в чехословацких формированиях[945], что сочеталось с недоверием руководства СССР к чехословацким чиновникам, ответственным за создание воинских частей[946]. Безусловно, это недоверие было подогрето неудачей с формированием в СССР польской армии В. Андерса[947].

Еще одним актором процесса создания чехословацких частей на территории СССР была Коммунистическая партия Чехословакии (КПЧ). С ноября 1938 г. большая часть ее руководства во главе с К. Готвальдом находилась в Москве. До начала Великой Отечественной войны КПЧ имела мало влияния на чехословацких военнослужащих, находившихся в СССР[948]. После 22 июня 1941 г. ситуация изменилась. Компартия поддержала создание чехословацких воинских частей и приняла в этом начинании самое активное участие, что полностью соответствовало целям, поставленным руководством партии, по завоеванию ведущей роли в борьбе за освобождение Чехословакии.

Итак, 27 сентября 1941 г. было подписано советско-чехословацкое соглашение, согласно которому создаваемые в СССР чехословацкие воинские формирования как «часть вооруженных сил суверенной Чехословацкой Республики» предназначались «для совместной с войсками СССР и иных союзных держав борьбы против Германии»[949]. Вначале была поставлена задача создать батальон. Его командиром был назначен подполковник Л. Свобода, начальником штаба – капитан Б. Ломский. Местом формирования стал г. Бузулук (Чкаловская, ныне – Оренбургская область), где к декабрю 1941 г. был изыскан казарменный фонд для размещения чехословацких воинов[950].

19 ноября 1941 г. Уполномоченным Верховного командования СССР по связи с чехословацкой военной миссией и по реализации военного соглашения был назначен генерал-майор А.П. Панфилов[951], его заместителем – майор госбезопасности Г.С. Жуков. Начала действовать возглавляемая Панфиловым и Г. Пикой смешанная советско-чехословацкая комиссия, решавшая конкретные вопросы. Первое ее заседание состоялось в Куйбышеве 8 декабря 1941 г., второе – 10 января 1942 г.[952]

Согласно постановлению ГКО от 3 января 1942 г., была поставлена задача создания чехословацкой бригады численностью 2350 человек. Однако на первом этапе формировался только один батальон и запасная рота[953] со штатной численностью 802 человек (из них 141 офицер)[954]. Причиной сокращения задачи была острая нехватка людского контингента.

Закономерно, что по этой причине сомнения в возможности создания на советской территории чехословацкой воинской части присутствовали с самого начала. Г. Пика в августе 1941 г. справедливо отметил, что «организация чехословацкого формирования в СССР столкнется с непреодолимой проблемой: недостатком добровольцев»[955]. Действительно, чехословацкие воины в своем большинстве покинули СССР, а собственное чешское население Советского Союза – от 27 тыс.[956] до 45 тыс.[957] волынских чехов, проживавших на Западной Украине, – уже в первые дни войны попало под оккупацию.

Ограниченность мобилизационных возможностей обусловила низкие темпы формирования чехословацкой воинской части[958], несмотря на то что Г. Пика пытался выявить всех чехов, словаков и русин, которые находились на неоккупированной территории СССР, и обеспечить их призыв. 29 июня 1941 г. он во время встречи с Л.П. Берией просил об освобождении граждан Чехословакии, находившихся в лагерях для интернированных и других подведомственных НКВД учреждениях, а также о разрешении вести пропаганду по радио, в печати и посредством листовок для набора добровольцев[959].

В СССР был развернут поиск людей, имеющих хотя бы какое-то отношение к Чехословакии. В состав батальона были включены чехословацкие политэмигранты[960], технические специалисты с заводов «Шкода», которые работали на строительстве завода в Новосибирске[961], а также выявленные по всей стране граждане СССР «чехословацкой национальности», в том числе уже призванные в Красную армию (согласно постановлению ГКО от 3 января 1942 г., «гражданам СССР чехословацкой национальности» было разрешено вступать в воинское формирование на добровольных началах)[962]. 5 февраля 1942 г. в Бузулук прибыли первые 88 человек[963], к 1 мая того же года в батальоне было уже 680 человек[964].

К этому времени для чехословацкого воинского формирования в СССР был обнаружен достаточно большой мобилизационный контингент – около 10 тыс. русин – беженцев из оккупированного Венгрией в марте 1939 г. Закарпатья[965]. В СССР к ним отнеслись с подозрением, не зная их политических взглядов и отношения к советской власти. Как уже говорилось, закарпатцы были интернированы, как и другие граждане Чехословакии, которые прибыли в Советский Союз без паспортов и виз[966].

В мае 1942 г. Г. Пика, Л. Свобода, посол Чехословакии в СССР З. Фирлингер и генеральный секретарь Компартии Чехословакии К. Готвальд[967] развернули деятельность по освобождению русин из лагерей[968]. 8 июня того же года министр национальной обороны чехословацкого эмигрантского правительства С. Ингр в докладе президенту Чехословакии Э. Бенешу сообщил, что заместители наркома иностранных дел СССР А.Я. Вышинский и С.А. Лозовский обещали «поддержать… требования о переброске подкарпатских русин из лагерей для интернированных в воинскую часть». Двумя неделями позже З. Фирлингер известил МИД Чехословакии, что «вопрос о наборе карпаторусин решен положительно»[969]. К концу 1942 г. освобожденные из лагерей русины начали прибывать в Бузулук[970]. В итоге через 11 месяцев после начала формирования батальон достиг штатной численности[971].

С этого момента этническая ситуация в чехословацких формированиях, созданных в СССР, стала характеризоваться доминированием русин[972]. Их роль в комплектовании была настолько важной, что в декабре 1942 г. сотрудники Управления инспектирования Красной армии выдвигали идею о формировании «отдельной бригады из прикарпатских русин»[973]. К февралю 1943 г. русины составляли 47 % воинов чехословацкого батальона, в октябре того же года – 66 %[974].

Проблема нехватки кадров закономерно дала о себе знать при комплектовании батальона офицерским составом. В этой сфере также проявилось столкновение интересов советского и чехословацкого руководства относительно контроля за воинской частью. Г. Пика настаивал на вызове чехословацких офицеров из Великобритании, очевидно в своем большинстве лояльных эмигрантскому правительству. Однако советская сторона отказала в этом. Решением проблемы комплектования офицерским составом была избрана подготовка офицеров «на месте» и – позднее – производство в офицеры отличившихся в боях унтер-офицеров[975]. 9 марта 1942 г. в Бузулуке открылись офицерские курсы[976]. В ответ представители эмигрантского правительства отказали в автоматическом признании офицерских чинов выпускников этих курсов[977].

Штатной численности офицерского состава батальон так и не достиг – к февралю 1943 г. он имел всего 36 офицеров[978]. Тем не менее уровень подготовки имевшегося офицерского и унтер-офицерского состава был достаточно высоким. К началу 1943 г. подавляющее большинство их были из числа кадровых, окончивших школы в чехословацкой армии или полковые школы в Красной армии. По оценке советских инспектирующих органов, офицерский состав знал «природу современного боя» и был готов к управлению своими подразделениями. Младший комсостав также был «подготовлен хорошо»[979].

Одной из сфер, в которых наиболее ярко проявилась проблема контроля над чехословацкими частями, была политико-воспитательная работа. Эмигрантское правительство стремилось поддерживать аполитичность чехословацких формирований и разрешало вести среди их воинов только культурно-просветительную деятельность[980]. В своей пропаганде представители чехословацких властей делали упор на единство «заграничной армии», воюющей на разных фронтах Второй мировой войны[981] (то есть и в составе британской армии), в чем также проявилось стремление сохранить «политический баланс».

Советская пропаганда, направленная на чехословаков, в основном базировалась не на «коммунистическом», а на национальном факторе – идее «славянской общности»[982]. В этом руководству СССР помогал Всеславянский антифашистский комитет (ВСАК), который осуществлял информационно-пропагандистскую поддержку чехословацких частей[983]. «Славянское» направление советской пропаганды и соответствующая деятельность ВСАК нашли широкую поддержку со стороны чехословацкого эмигрантского правительства, в том числе лично Э. Бенеша[984].

Однако политико-пропагандистская деятельность еще одного актора – Компартии Чехословакии – вошла в противоречие с политическими интересами эмигрантского правительства. КПЧ поставила своей целью взять чехословацкие воинские формирования, созданные в СССР, под свой идеологический контроль[985]. (Хотя чехословацкие коммунисты действовали самостоятельно, в целом это соответствовало политическим интересам Советского Союза.)

В начале 1942 г. КПЧ начала борьбу за «идеологическое овладение» чехословацким батальоном. Поскольку политическая деятельность в батальоне была запрещена, коммунистам приходилось вести свою работу фактически подпольно. 8 марта того же года К. Готвальд издал инструкцию о работе коммунистов в чехословацкой бригаде: они должны были действовать не как члены партии, а как «чешские и словацкие патриоты» и стать «душой всей жизни» чехословацкого воинского формирования[986]. Такой «национально-патриотический» подход соответствовал курсу советской политики.

Прикрытием для политической деятельности КПЧ была культурно-воспитательная работа. Большим успехом партии стало назначение коммуниста Я. Прохазки заместителем командира батальона по вопросам просвещения и воспитания[987]. Он проживал в СССР с 1931 г., работал в ИККИ и Издательстве литературы на иностранных языках, состоял в ВКП(б)[988]. Кроме исполнения должностных обязанностей Прохазка считал своей задачей осуществлять «политический надзор» за чехословацкими формированиями – так, например, в 1942 г. он предостерегал советское руководство, что «Свободе, равно как всем остальным [офицерам], нельзя верить и что они должны быть под непрерывным наблюдением»[989].

Из 52 воинов, вызвавшихся участвовать в культурно-просветительной работе батальона, более 80 % были членами КПЧ[990]. Под негласным руководством коммунистов издавалась газета «Наше войско в СССР»[991]. В библиотеку, созданную при чехословацкой части, поступали советские газеты и журналы[992]. Кроме того, влияние КПЧ осуществлялось через деятельность ВСАК: одним из заместителей председателя комитета был назначен чехословацкий ученый, коммунист З. Неедлы. В октябре 1943 г. в состав ВСАК были введены чехословацкие коммунисты Я. Шверма и И. Туряница[993].

Чехословацкое эмигрантское правительство и военная миссия в СССР ощущали угрозу укрепления в воинской части коммунистического влияния[994]. 11 апреля 1942 г. Г. Пика сообщил в Лондон, что «Коминтерн… хочет красное чехословацкое формирование»[995]. Однако в итоге руководство миссии смирилось с этим[996], как и командующий Я. Кратохвил[997]. Посол З. Фирлингер фактически поддерживал КПЧ или, как минимум, не мешал ее деятельности в чехословацких частях. Советский Союз, в свою очередь, официально держался в стороне от политической работы в чехословацкой части и старался сглаживать «острые углы», если они появлялись в отношениях между чехословацкими политическими силами[998]. Непосредственное участие СССР в политико-воспитательной работе, направленной на чехословацких воинов, проявилось только в советских военных училищах, где обучались чехословаки, а также в антифашистских школах, организованных в лагерях военнопленных.

В морально-политическом состоянии воинов чехословацкого батальона сначала сохранялись те же мотивы, что и в период интернирования, – ощущение неопределенности положения, обусловленное тем, что часть долго находилась в стадии формирования, а также военными неудачами Красной армии[999]. К концу 1942 г., настроение чехословаков значительно улучшилось, так как батальон получил вооружение и стал готовиться к отправке на фронт.

Хотя в июне 1942 г. министр национальной обороны чехословацкого эмигрантского правительства С. Ингр в своем докладе Э. Бенешу о поездке в СССР сообщал, что «в части не было партийно-политических конфликтов – сосуществование хорошее»[1000], политическое разделение среди чехословацких воинов сохранялось. Присутствовали «нейтральные», просоветские и антисоветские настроения (особенно среди офицеров, прибывших из Великобритании или ранее служивших в словацкой армии). Некоторые чехословаки открыто заявляли, что в военных вопросах они «с Советским Союзом – единомышленники, но в части политических убеждений… сами по себе»[1001].

Выявились и новые проблемы, которых не было в период интернирования, – в частности, античешские настроения некоторых словаков, обусловленные их идеологической обработкой в словацкой армии[1002]. Кроме того, проявился «польский фактор», так как создание чехословацких частей происходило на фоне неудачи с формированием в СССР польской армии В. Андерса. В 1942 г. среди чехословаков ходили разговоры: «Оружие нам не доверяют, на фронт не пошлют – так же как и поляков»[1003].

9 марта 1942 г. в батальоне начались плановые занятия по боевой подготовке – приближенно к фронтовым условиям, хотя и с учебным оружием[1004]. В основу обучения были положены уставы, наставления и приказы, действовавшие в Красной армии, а также использовался ее боевой опыт[1005]. Обучение проходило с переменным успехом – весной 1942 г. продуктивно[1006], однако летом – на низком уровне[1007]. В августе в батальон прибыли советские офицеры-инструкторы[1008]. В октябре он получил боевое оружие и от одиночной подготовки перешел к сколачиванию подразделений[1009]. После этого качество боевой подготовки резко повысилось[1010].

Согласно советско-чехословацким договоренностям, вооружение, снаряжение и обмундирование для чехословацких частей должны были поставляться эмигрантским правительством Чехословакии[1011]. Однако сразу же возникли трудности с решением этой задачи. Чехословацкое правительство рассчитывало на помощь Великобритании, однако последняя ее предоставить отказалась. Поэтому в октябре 1941 г. эмигрантское правительство попросило СССР обеспечить чехословацкие части всем необходимым[1012]. Реакция советских властей была положительной[1013]. Было развернуто снабжение, и, кроме того, для этих частей был разрешен беспошлинный ввоз благотворительных грузов из-за границы. 22 января 1942 г. СССР и Чехословакия подписали соглашение о беспроцентном займе в размере 5 млн руб. В его рамках в первом полугодии 1942 г. СССР ассигновал около 3,5 млн руб.[1014]

К началу 1943 г. личный состав батальона включал 974 человека. Батальон был полностью обеспечен вооружением, имуществом связи, инженерным, химическим имуществом, зимним обмундированием и боеприпасами. Он имел более 900 единиц стрелкового оружия, 16 противотанковых ружей, 2 артиллерийских орудия и 18 минометов, а также 4 автомашины[1015].

Спецификой этого этапа истории чехословацких частей было затягивание их отправки на фронт. Батальон был готов к бою фактически уже весной 1942 г.[1016], однако советская сторона не спешила отправлять батальон на войну, стремясь сберечь его силы. В условиях длительного пребывания в тылу воинов батальона фактически не знали, чем занять, и за десять месяцев они несколько раз прошли одну и ту же учебную программу[1017].

Намерение Чехословацкого эмигрантского правительства сберечь воинские силы (фактически поддержанное руководством СССР) вошло в противоречие с планами руководства КПЧ и Л. Свободы, которые выступали за максимально возможное участие чехословаков в боевых действиях на территории Советского Союза. Л. Свобода регулярно настаивал на отправке батальона в бой, о чем писал лично И.В. Сталину. Такое же мнение разделяли многие чехословацкие военнослужащие, а также посол З. Фирлингер[1018].

Наконец в декабре 1942 г. советская комиссия сделала вывод, что «батальон сколочен и готов к выполнению боевых задач» и его «дальнейшее пребывание… в тылу может отрицательно отразиться на… боеспособности» и «размагнитить личный состав». Однако стремление сохранить силы чехословацких частей по-прежнему превалировало, в связи с чем было рекомендовано батальон отправить на войну, чтобы «не размагнитить» его личный состав, но «через некоторое время» его с фронта снять[1019].

22 января 1943 г. И.В. Сталин приказал отправить чехословацкий батальон в распоряжение командующего войсками Воронежского фронта[1020]. 30 января воинская часть выехала из Бузулука[1021]. В Острогожске ее встретил лично командующий фронтом Ф.И. Голиков[1022]. 17 февраля батальон был принят в состав войск фронта с формулировкой «К бою готов» и отправлен на одно из решающих в военном плане направлений[1023].

Совершив 350-километровый пеший переход[1024], батальон 1 марта 1943 г. прибыл в район Харькова[1025]. Он был включен в состав 3-й танковой армии Воронежского фронта, передан в оперативное подчинение 25-й гвардейской стрелковой дивизии и направлен на один из наиболее ответственных участков фронта на юго-западных подступах к Харькову[1026]. 8 марта чехословацкие воины приняли свой первый бой у с. Соколово с 60 танками противника и автоматчиками. На следующий день батальон совместно с частями 25-й стрелковой дивизии перешел в атаку на Соколово, а затем держал оборону против германских войск. 13 марта был получен приказ отойти на Волчанск из-за возможности окружения[1027].

Хотя впоследствии со стороны некоторых чехословацких чиновников звучали упреки в «преждевременной и безрассудной отправке на фронт»[1028], батальон выполнил свою боевую задачу[1029], помогая выиграть несколько дней, чтобы войска советского Центрального фронта и 60-й армии смогли подойти к Северскому Донцу[1030]. Прибывший в начале апреля 1943 г. из Великобритании представитель чехословацкого правительства полковник Я. Кратохвил признал, что введение батальона в бой было целесообразным[1031].

За участие в боях у Соколово надпоручик О. Ярош получил звание Героя Советского Союза (посмертно), Л. Свобода был награжден орденом Ленина (они были первыми иностранцами, удостоенными этих наград). Советские ордена и медали получили еще 85 воинов батальона[1032]. В боях за Соколово погибли 112 воинов батальона, в том числе 3 командира рот, 10 командиров взводов, 106 человек было ранено. 11 чехословацких солдат были зверски убиты гитлеровцами 13 марта 1943 г. в 1-й военной больнице Харькова, вместе с ранеными советскими военнослужащими[1033]. Всего потери за время марша, боев и выхода из боя составили убитыми – 153, ранеными – 92, пропавшими без вести – 122, больными – 33 человека[1034], то есть 25 % личного состава[1035]. Вермахт потерял около 300 солдат и офицеров, 22 танка и 6 бронетранспортеров[1036].

Боевое выступление чехословацкого батальона имело широкий международный резонанс. 2 апреля 1943 г. Совинформбюро передало сообщение об успешных действиях чехословацкой воинской части на фронте[1037]. Выступая в Overseas Press Club в Нью-Йорке 26 мая 1943 г., Э. Бенеш отметил, что «на русском фронте… чехословак, погибший на поле боя, стал первым нерусским, удостоенным звания Героя Советского Союза»[1038].

После боев под Харьковом вновь проявила себя конфликтная ситуация внутри чехословацких политических и военных деятелей по вопросу участия батальона в боевых действиях[1039]. Сторонники участия чехословаков в войне одержали верх, и создание чехословацких частей в СССР было продолжено.

От бригады к корпусу (1943–1944)

В апреле 1943 г. ГКО принял решение о формировании на базе батальона 1-й чехословацкой пехотной бригады штатной численностью 2581 человек с доведением общей численности чехословацких частей до 4,5 тыс. человек[1040] (фактически были подтверждены и «усилены» решения, уже однажды принятые в январе и ноябре 1942 г.). Новое место дислокации бригады было выбрано намного ближе к фронту – в г. Новохоперске (Воронежская область).

Главной причиной такого решения были открывшиеся возможности изыскания людских ресурсов: как уже говорилось, для комплектования чехословацких частей наконец-то было разрешено привлечь около 10 тыс. русин – интернированных беженцев из Закарпатья. Другим новым контингентом стали военнопленные. 27 июня 1943 г. советские власти сообщили Г. Пике о согласии освободить из плена чехов и словаков, если они пожелают вступить в ряды чехословацких частей в СССР[1041]. В их числе были судетские чехи, призванные в вермахт, а также военнослужащие словацкой армии, добровольный переход которых на советскую сторону стал массовым после зимы 1942/43 г.[1042] Курс на привлечение военнопленных, а также взятых в плен чехов – рабочих военно-строительной организации Тодта – был еще раз подтвержден в постановлении ГКО от 30 декабря 1943 г.[1043]

Основной задачей стало быстрое укомплектование бригады до полной штатной численности. Данные о личном составе бригады противоречивы: в июле 1943 г. его численность составляла от 2958[1044] до 3130 человек, к 30 сентября того же года – от 3309[1045] до 3517 человек[1046]. В любом случае бригада достаточно быстро достигла штатной численности.

Бригада состояла из двух пехотных и одного танкового батальонов, двух артиллерийских отделений, одно из которых было оснащено противотанковыми пушками, и роты крупнокалиберных зенитных пулеметов[1047]. Запасной полк в январе 1944 г. был передислоцирован из Бузулука в г. Ефремов (Тульская область)[1048].

Спецификой этого этапа стало излишнее усложнение структуры командования чехословацкими частями в СССР, обусловленное борьбой за контроль над ними. Эмигрантское правительство на должность командира бригады предназначило полковника Я. Кратохвила. Однако с советской стороны на эту же должность прочили Л. Свободу. В связи с этим чехословацкая сторона предложила Кратохвила командиром бригады не назначать, а ввести для него новую должность – «командующего чехословацкими частями в СССР», в чем и был найден компромисс, закрепленный постановлением ГКО от 11 мая 1943 г.[1049] Таким образом, Свобода сохранил пост командира бригады, а Кратохвил получил «титул, но без командирских прав»[1050]. Советское руководство продолжало отдавать приоритет Свободе, в том числе в декабре 1943 г. ходатайствовало перед эмигрантским правительством о присвоении ему звания генерала[1051].

Чехословацкие формирования по-прежнему испытывали нехватку офицерского состава: к 16 июня 1943 г. в бригаде из положенных по штату 195 офицеров имелось только 69[1052], к 30 сентября – 105[1053]. В марте 1943 г. при запасном полку была создана унтер-офицерская школа (225 курсантов), а 1 апреля начала деятельность офицерская школа (180 человек)[1054]. Новым явлением стало обучение чехословацких военнослужащих в советских военных училищах. 30 мая 1943 г. в Тамбов было направлено 37 офицеров, унтер-офицеров и рядовых для подготовки в качестве танкистов, и 63 человека проходили обучение в 127-м учебно-автомобильном батальоне[1055]. 3 июля 1943 г. по ходатайству Чехословацкой военной миссии в СССР в бригаду прибыли 90 офицеров из Палестины[1056].

Боевая подготовка бригады, которая была развернута в Новохоперске с 12 июня 1943 г.[1057], проводилась более интенсивно, чем в Бузулуке[1058]. В августе 1943 г. были проведены бригадные учения, показавшие хорошие результаты[1059]. Численность советских инструкторов и специалистов к октябрю того же года достигла 174 человек[1060].

На этом этапе власти СССР начали снабжать чехословацкие части имуществом на безвозмездной основе, согласно постановлению ГКО от 29 апреля 1943 г. 28 мая того же года советско-чехословацкое соглашение о займе было значительно расширено, и общая сумма займа превысила 5 млн руб.[1061] В сентябре 1943 г. бригада получила новейшее советское вооружение, в том числе 10 средних и 10 тяжелых танков, 212 тягачей, легковых, транспортных и специальных автомашин[1062]. Снабжение бригады получило высокую оценку чехословацкой стороны в лице посла З. Фирлингера[1063]. Кроме того, практиковалось строительство танков за счет средств самих чехословацких военнослужащих, а также представителей чехословацкой диаспоры в других странах (в частности, в Иране)[1064].

16 сентября 1943 г. воины бригады приняли торжественную присягу. Через четыре дня Генштаб Красной армии издал директиву об отправке бригады на фронт. Л. Свобода докладывал, что моральное состояние воинов бригады – «очень хорошее»[1065]. В октябре 1943 г. министр национальной обороны Чехословакии С. Ингр и Г. Пика, с одной стороны, и И.В. Сталин – с другой, обменялись телеграммами. Чехословацкое правительство выразило «благодарность Советскому Союзу и Главному командованию Красной армии за помощь, оказанную в деле формирования чехословацких военных частей». Со своей стороны Сталин заявил, что «советское правительство и впредь будет оказывать всяческую помощь и поддержку братским народам Чехословакии в их борьбе за освобождение своей родины от ига гитлеровских захватчиков»[1066].

В октябре 1943 г. чехословацкая бригада была отправлена на фронт. Она была включена в состав 51-го корпуса 38-й армии 1-го Украинского фронта[1067] и 22 октября заняла позицию в районе Лютежа (примерно в 30 км к северу от Киева). В сражение за Киев бригада вступила 5 ноября 1943 г. Ее задачей было прорвать гитлеровскую оборону и продвинуться через центр города к его южным пригородам, что и было достигнуто утром следующего дня[1068].

После нескольких недель строительства оборонительных сооружений в суровых зимних условиях у Василькова и Фастова чехословацкая бригада в январе 1944 г. участвовала в боях у Руды и Белой Церкви и затем заняла оборонительные позиции юго-западнее г. Жашков (Черкасская область). С 16 по 28 января чехословацкие воины в ходе ожесточенных боев отражали тяжелые атаки вермахта на берегах верхнего течения реки Тикич в районе населенного пункта Бузовка. В марте 1944 г. чехословацкие части выдвинулись на освобожденную Волынь[1069].

В период с 30 сентября по 6 ноября 1943 г. потери бригады составили 232 человека убитых и раненых[1070] (около 7 % ее личного состава). В январе 1944 г. бригада потеряла 571 человек[1071] (18,3 %). Противнику был нанесен значительный урон – в указанный выше период воины бригады сбили 1 самолет, уничтожили 4 танка, 2 САУ «Фердинанд», 7 автомашин с солдатами и грузом, 4 артиллерийские батареи, ликвидировали 22 дота и 31 дзот с личным составом, уничтожили 630 германских солдат и офицеров, взяли в плен 11 человек[1072].

В приказе Верховного главнокомандующего от 6 ноября 1943 г. по случаю взятия Киева наряду со многими советскими частями была отмечена и чехословацкая бригада. Президиум Верховного Совета СССР наградил бригаду и ее командира орденом Суворова 2-й степени, 139 чехословацких солдат и офицеров – различными орденами и медалями. Три офицера получили звание Героя Советского Союза. За участие в боях за Белую Церковь бригада получила еще одну награду – орден Богдана Хмельницкого 1-й степени[1073]. 14 декабря 1943 г. о боевой деятельности чехословацкой бригады написала газета «Правда». В беседе с Э. Бенешем уполномоченный СНК СССР по иностранным формированиям Г.С. Жуков 18 декабря 1943 г. отметил, что в битве за Киев «бригада выполнила свою задачу очень хорошо»[1074].

Однако после битвы за Киев вновь произошло столкновение позиций разных сторон по вопросу боевого применения чехословацких формирований. 9 ноября 1943 г. Г. Пика выдвинул свой план: сосредоточить бригаду в тылу действующей армии, переформировать ее в три пехотных батальона, вооруженных автоматическим и противотанковым оружием, и меньшее подразделение легких танков обучить их по типу «коммандос». Он считал, что бригаду более не следует «использовать на Восточном фронте, а [следует] подготовить ее с запасным батальоном для выступления на востоке Словакии». Однако в декабре того же года Э. Бенеш на переговорах с руководством КПЧ в Москве согласился, что чехословаки должны «на поле боя с оккупантами… наверстать то, что было упущено»[1075] за предыдущие годы. После этого вопрос был решен в пользу максимизации боевого применения чехословацких частей. Немалую роль в этом сыграли чехословацкие коммунисты, которые считали, что «будущее международное положение Чехословакии будет в значительной мере зависеть от того, каким будет ее собственный вклад в совместное военное усилие Объединенных наций»[1076].

Целью визита Э. Бенеша в Москву в декабре 1943 г. было в первую очередь подписание нового договора с Советским Союзом. Еще 20 марта 1943 г. в ходе встречи с советским послом А.Е. Богомоловым Бенеш выступил с инициативой заключения пакта о взаимопомощи с СССР на время войны и послевоенный период по типу советско-британского договора 1942 г.[1077] Чехословацкая сторона была очень заинтересована в заключении такого договора[1078]. В августе 1943 г. советское правительство предложило расширить пункты о взаимных обязательствах в послевоенный период на случай нападения любого государства, а не только Германии, и установить двадцатилетний срок договора с возможностью продления[1079]. Взаимная выгода советско-чехословацкого сотрудничества была очевидна. Так, в сентябре 1943 г. в швейцарской газете «Трибюн де Женев» был сделан справедливый вывод, что «подписание русско-чешского договора… будет… удовлетворять не только чехов, но и Советский Союз»[1080].

Советско-чехословацкий договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве был подписан В.М. Молотовым и З. Фирлингером в Москве 12 декабря 1943 г. сроком на 20 лет. Он заменил договор 1935 г. и соглашение 1941 г. Стороны взаимно обязались оказывать друг другу военную и иную помощь и поддержку. При этом в договоре была устранена оговорка насчет помощи со стороны Франции[1081]. 22 декабря 1943 г. в Кремле был произведен обмен ратификационными грамотами[1082]. Заключение договора стало триумфом внешней политики чехословацкого правительства в изгнании[1083]. Договор стал твердой основой для дальнейшего создания чехословацких воинских формирований в Советском Союзе[1084].

К 1 января 1944 г. в составе 1-й чехословацкой пехотной бригады было 2645 человек. Они имели 6 средних и 9 легких танков, 10 бронемашин, 27 легковых, 195 грузовых и 33 специальные автомашины, 391 единицу конского состава, 6 122-мм гаубиц, 16 107-мм пушек, 4 57-мм пушки, 6 45-мм пушек, 31 пулемет, 42 противотанковых ружья и 30 минометов[1085].

3 апреля 1944 г. ранг чехословацких формирований был существенно повышен – был издан приказ И.В. Сталина о создании 1-го чехословацкого армейского корпуса (ЧАК). В командование армейским корпусом в апреле 1944 г. вступил Я. Кратохвил, наконец получив реальные командные полномочия, тогда как лояльный Советскому Союзу Л. Свобода остался по-прежнему командиром 1-й пехотной бригады (в составе корпуса). Ответственный секретарь чехословацкой секции Всеславянского комитета С.А. Шмераль, посетившая корпус в период с 13 июля по 5 августа 1944 г., отмечала популярность Кратохвила: «Это не близкий нам человек, но солдаты любят его за демократизм, за то, что он бывает в частях, знаком со многими солдатами, запросто с ними разговаривает»[1086].

Местом дислокации корпуса был назначен Ровно – для того чтобы не отводить чехословацкие части далеко от фронта, но также и по причинам, связанным с комплектованием, спецификой которого на этом этапе стал упор на привлечение в чехословацкие формирования чешского населения Волыни[1087].

В середине марта 1944 г. бригада прибыла на Волынь. 19 марта в Ровно был открыт призывной пункт, куда в течение нескольких дней пришли тысячи добровольцев-чехов. Личный состав 1-й чехословацкой бригады резко вырос: если 18 марта 1944 г. он составлял 2905 человек, то 21 марта – уже 5082 человека, 26 апреля – 6917 человек[1088]. К 10 июля 1944 г. по Киевскому военному округу было мобилизовано и отправлено до 5812 чехословаков[1089]. В итоге на Волыни всего было призвано до 12 тыс. человек[1090]. Небольшой контингент чехов также был изыскан в Северной Буковине. Кроме того, как и прежде, в чехословацкие части вливались бывшие военнопленные и добровольцы «чехословацкой национальности» из «внутренних» регионов СССР[1091].

Последствием быстрой мобилизации, проведенной на Волыни, стало изменение этнической структуры чехословацких формирований, связанное с ростом числа этнических чехов. К 30 июня 1944 г. они стали составлять 50 % личного состава корпуса. Важным моментом для боеспособности корпуса было то, что часть волынских чехов служила в межвоенный период в польской армии, довольно большая группа – в Чехословацком легионе в годы Первой мировой войны. Некоторые унтер-офицеры из их числа ранее были воинами Русской армии[1092].

Русины с марта 1944 г. и до перехода Красной армией границы с Чехословакией в октябре того же года составляли 30,7 % личного состава чехословацкого корпуса. Затем, вплоть до окончания войны, их доля снизилась до 12,8 %[1093]. Тем не менее процент русин в чехословацких частях по-прежнему значительно превышал их долю в населении довоенной Чехословакии.

Следует отметить наличие корреляции между этнорегиональным происхождением воинов чехословацких формирований и их политическими настроениями. Так, некоторые волынские чехи, пережив горький опыт противостояния с украинскими националистами в годы войны, считали своим главным врагом не гитлеровцев, а бандеровцев[1094]. Как известно, последние устроили в 1943 г. «Волынскую резню» – геноцид польского населения, и эти события не могли не повлиять на чешское население региона.

С 8 апреля 1944 г. штатная численность 1-го чехословацкого армейского корпуса была увеличена до 13 863 человек[1095], затем – до 19 255 человек[1096]. К 1 июня 1944 г. в составе корпуса находились 12 771 человек[1097], к сентябрю 1944 г. – 16 678 человек (вместе со слушателями офицерских курсов)[1098]. Таким образом, установленной штатной численности корпус не достиг.

Проблемой оставался большой недостаток офицерского состава. К 1 января 1944 г. в 1-й чехословацкой бригаде было 103 офицера[1099]. На 30 мая 1944 г. 1-й чехословацкий армейский корпус имел 329 офицеров. На этом этапе существенно расширилось обучение чехословацких военнослужащих в советских военных учебных заведениях. 4 апреля 1944 г. было дано указание подготовить 400 человек – в том числе в Московском инженерном, Рязанском пехотном, Смоленском артиллерийском (г. Ирбит), 1-м Саратовском танковом училищах, Муромском училище связи, Вязниковской школе пилотов, 21-й авиашколе первоначального обучения (г. Телави), Вольской школе авиамехаников и Курсах усовершенствования медицинского состава (Киев). Так, по распоряжению Главного организационного управления Генштаба Красной армии от 8 мая 1944 г. в Рязанское пехотное училище было направлено 89 чехословаков[1100].

Командные кадры в советских военных училищах готовились практически для всех родов чехословацких войск – в том числе стрелки, пулеметчики, минометчики, летчики, летные техники, танкисты, артиллеристы, связисты. Возникавшие проблемы – например, слабое знание русского языка и отсев части курсантов – не были критическими. К концу 1944 г. обучение успешно завершили 425 человек[1101], то есть план был даже перевыполнен.

Инструментом решения «офицерской проблемы» оставалось присвоение офицерских званий отличившимся унтер-офицерам и ротмистрам. Однако в 1943 г. эмигрантское правительство запретило это делать для военнослужащих, не имеющих аттестата зрелости[1102]. Кроме того, курсанты, окончившие советские военные училища, направлялись в строевые части в прежнем звании и становились офицерами только через определенное время практической службы[1103]. Эти обстоятельства сдерживали пополнение офицерского состава.

Лондонское правительство по-прежнему настаивало на переезде в СССР чехословацких офицеров из-за рубежа[1104]. Советские власти формально давали на это свое согласие[1105]. Однако приезд затягивался[1106] – к 27 мая 1944 г. только 105 офицеров имели визы для переезда из Великобритании в СССР, что явно было недостаточно.

По причине неискоренимой нехватки офицеров в чехословацких частях было увеличено число советских инструкторов[1107], которые выполняли также командные и иные должностные функции[1108]. К концу апреля 1944 г. в ЧАК находились 350 советских офицеров и сержантов[1109], в июле – 470, в сентябре – 623[1110].

Спецификой формирования чехословацких частей на этом этапе стало существенное расширение родов войск, имевшихся в их составе. 30 декабря 1943 г. ГКО издал приказ о формировании отдельной чехословацкой воздушно-десантной бригады со штатом 4282 человека[1111]. Ее командиром был назначен полковник В. Пржикрыл. Воздушно-десантная бригада была первым и единственным соединением подобного рода в составе иностранных войск, созданных на территории СССР в годы войны[1112]. В перспективе бригада была предназначена для высадки на территории Чехословакии[1113].

К 15 февраля 1944 г. в составе бригады находились 2922 человека. Однако трудности комплектования привели к тому, что к 13 июня 1944 г. ее штат был снижен до 2816 человек, и бригада состояла только из двух батальонов вместо четырех планировавшихся[1114]. К началу сентября 1944 г. личный состав бригады был примерно таким же, как в начале года, – 2933 человека[1115]. Ее достоинством был молодой возраст воинов – в среднем 23 года[1116].

Бригада комплектовалась в основном бывшими пленными словаками[1117]. Всего этнические словаки составляли 80 % ее личного состава. До августа 1944 г. все официальные документы в бригаде писались на чешском и словацком языках поочередно. Затем Г. Пика приказал перейти исключительно на чешский язык[1118], как было принято во всех чехословацких частях. Кроме того, в бригаду были направлены наиболее физически подготовленные призывники из числа волынских чехов[1119].

В военно-воздушной бригаде, как и в остальных чехословацких формированиях, имелась проблема с офицерскими кадрами. К 25 января 1944 г. начальствующий состав по штату составлял 389 человек, а налицо было лишь 69 человек, к 15 февраля – 71 человек[1120]. Незначительное число чехословацких офицеров, прибывших из Великобритании, было направлено в основном в эту бригаду[1121].

Согласно директиве Генштаба Красной армии от 7 ноября 1943 г., была также создана 128-я отдельная чехословацкая истребительная авиаэскадрилья 10-самолетного состава, численностью 71 человек. Резерв пилотов и авиамехаников для эскадрильи готовили в советских военных училищах и непосредственно на месте формирования в Иваново. Кроме того, в начале апреля 1944 г. из Великобритании прибыли 20 чехословацких летчиков под командованием капитана Ф. Файтла. 30 мая эскадрилья закончила учебу. На 1 июня она имела 78 человек личного состава и 22 боевых самолета[1122].

Затем было принято решение к 15 июня 1944 г. переформировать эскадрилью в 1-й отдельный истребительный авиаполк 32-самолетного состава, численностью 180 человек. Все летные должности в полку были укомплектованы чехословацкими летчиками, а технические – военнослужащими Красной армии. Командиром полка был назначен Ф. Файтл. В июле 1944 г. полк был передан в состав 2-й воздушной армии 1-го Украинского фронта. На 1 августа 1944 г. укомплектованность полка личным составом была следующей: офицеры – по штату – 62 человека, по списку – 44 человека, сержанты – 95 и 65 человек, солдаты – 18 и 12 человек, итого – 175 и 121 человек соответственно (по специальностям: летчики-пилоты – 36 и 25 человек, инженеры – 3 и 3 человека, авиатехники – 16 и 13 человек, механики – 46 и 29 человек, авиамотористы – 26 и 18 человек соответственно). Таким образом, штатной численности полк не достиг. Тем не менее в сентябре 1944 г. он был переведен на повышенный штат численностью 241 человек (на 40 самолетах Ла-5). В состав полка также была включена резервная авиационная эскадрилья. Полк был доукомплектован также техническим составом из числа советских военнослужащих[1123].

Постановлением ГКО от 30 декабря 1943 г. был создан отдельный чехословацкий танковый батальон штатной численностью 179 человек. К 15 февраля 1944 г. личный состав батальона составлял 89 человек. После создания 1-го чехословацкого корпуса его танковые части были расширены, и к концу мая 1944 г. в них имелось 881 человек (50 танковых экипажей Т-34), рота технического обеспечения и батальон автоматчиков. 27 мая 1944 г. командование ЧАК попросило советское командование объединить имевшиеся в составе корпуса танковые части, «чтобы иметь возможность сосредоточения их на главном направлении» наступления[1124].

25 июля 1944 г. началось формирование 1-й отдельной чехословацкой танковой бригады штатной численностью 1346 человек и 65 танков[1125]. Командиром бригады был назначен надпоручик В. Янко[1126]. К 5 сентября 1944 г. в бригаде было 654 человека, к 1 января 1945 г. – 1215 человек[1127].

Регулярно происходило пополнение чехословацкого запасного пехотного батальона (штатом 838 человек, из них начальствующий состав – 35 человек). На 25 января 1944 г. в батальоне было налицо 363 человека, к 1 февраля – 407 человек, к 25 февраля – 627 человек. Согласно директиве Генштаба Красной армии от 10 апреля 1944 г., запасной батальон был переформирован в запасной пехотный полк штатной численностью 3 тыс. человек. К 27 мая 1944 г. личный состав запасного полка составлял 2553 человека, в том числе 57 офицеров и ротмистров. Воинов из запасных частей постепенно отправляли в действующие части. На должности инструкторов в запасной полк были направлены 40 офицеров Красной армии[1128].

23 мая 1944 г. командование 1-го Украинского фронта выпустило приказ о формировании 3-й отдельной чехословацкой пехотной бригады. 27 мая штаб ЧАК сообщил командованию фронта, что для этого имеются 4158 человек, в том числе контингент запасного полка, 500 человек «чехословацкой национальности» в лагерях для военнопленных 1-го Украинского фронта («по непроверенным данным»), 1 тыс. «граждан чехословацкой национальности, еще не призванных из регионов Западной Украины», и 105 офицеров, готовых к переезду из Великобритании в СССР[1129].

3-я бригада была сформирована в районе местечка Сад-гора (Садагура) около Черновцов[1130]. Для ее комплектования была направлена подавляющая часть призванных на Волыни чехов[1131]. К 10 июня в бригаде было 1869 человек. Я. Кратохвил сообщал советскому командованию, что «мобилизация в Зап[адной] Украине продолжается». Кроме того, был призван 31 человек из Черновицкой области[1132].

К 10 июня 1944 г. в бригаде было всего 38 офицеров. Я. Кратохвил сообщал советскому командованию, что «большую нехватку офицеров нельзя никак пополнить». Кроме 105 офицеров, которые должны были прибыть из Великобритании, к 15 августа 1944 г. ожидалось пополнение в количестве 290 человек, которые обучались в советских военных училищах. Поэтому Кратохвил запросил, «чтобы некоторые офицеры-инстр[укторы] Красной армии могли выполнять с согласия ГУК НКО некоторые командные функции при 3-й чехословацкой отд[ельной] бригаде». К 10 июня 1944 г. в бригаде находилось 173 советских инструктора[1133].

В составе ЧАК были также созданы батальоны связи и саперные батальоны, роты химической защиты, учреждены полевой суд, военный трибунал и военная прокуратура, военно-полевая почта и полевое отделение советского Госбанка[1134].

Постановлением ГКО от 30 декабря 1943 г. было еще раз подтверждено, что все имущество для чехословацких частей отпускается советской стороной бесплатно[1135]. К 1 июня 1944 г. чехословацкие войска имели 7 танков, 94 пушки и гаубицы, 16 зенитных орудий, 146 минометов, 28 боевых самолетов, 820 коней[1136]. В течение 1944 г. СССР передал чехословацким войскам 410 орудий и минометов, 9187 винтовок и карабинов, 5065 автоматов, 520 пулеметов, 258 противотанковых ружей, 1453 т горюче-смазочных материалов и пр.[1137] В то же время корпусу, согласно штатному расписанию, не хватало 65 средних танков и 340 автомобилей[1138].

К концу июля 1944 г. ЧАК был дислоцирован в районе Черновцов, Проскурова и Снятына, в августе – сосредоточился в районе Самбора. К 8 сентября в составе корпуса было 28 войсковых единиц, в том числе пехотные бригады, отдельные стрелковые батальоны, артиллерийский полк, истребительно-противотанковый артполк, танковая отдельная бригада, танковые отдельные батальоны, авиаполк, отдельный батальон связи, отдельный саперный батальон, запасной полк и пр. Боевая подготовка частей ЧАК проходила в тылу 1-го Украинского фронта по ускоренной программе и весьма интенсивно – каждый день по 10 часов занятий и 2 часа подготовки к занятиям следующего дня[1139].

1-й чехословацкий армейский корпус в освобождении Чехословакии (1944–1945)

Красная армия вышла к границам Чехословакии 11 апреля 1944 г., после чего участие чехословацких частей в освобождении страны как главная цель их создания приблизилось к своему воплощению в жизнь. К августу 1944 г. планы освобождения страны обрели конкретику – было решено поднять восстание в Словакии силами 18 тыс. находившихся в этом регионе партизан, а также частей словацкой армии, которые решили перейти на сторону антигитлеровской коалиции, – это давало возможность рассчитывать еще на 18 тыс. солдат и офицеров (36 % словацкой армии)[1140].

Еще на рубеже февраля и марта 1944 г. в Москве состоялась встреча представителей советских властей и органов госбезопасности с чехословацкими военными руководителями, обсуждались возможные формы помощи восстанию. Чехословацкая сторона выдвинула предложение о высадке в Словакии 2-й чехословацкой воздушно-десантной бригады (причем еще до начала военных действий), а также двух советских стрелковых дивизий[1141].

1 марта 1944 г. Уполномоченный Ставки ВГК по иностранным формированиям в СССР Г.С. Жуков доложил И.В. Сталину, что руководство Генштаба Красной армии считает план восстания, предложенный чехословацкой стороной, нереальным и полагает «целесообразным рассматривать операцию в Словакии только как возможность создания большого плацдарма активной партизанской борьбы… так как он свяжет известные силы немцев». Первый заместитель начальника Генштаба РККА генерал А.И. Антонов и заместитель наркома обороны генерал Ф.И. Голиков считали, что можно обещать чехословацкому правительству помощь вооружением и людьми – переброской одной чехословацкой и одной советской воздушно-десантных бригад[1142].

Советские власти осуществляли подготовку людей для работы на оккупированной территории Чехословакии, в том числе из числа воинов ЧАК, а также военнопленных словаков. В Словакию были направлены советские организаторы партизанского движения, и был создан Словацкий штаб партизанского движения под руководством видного деятеля КПЧ К. Шмидке. Военным советником при штабе был назначен полковник А.Н. Асмолов. Первые партизанские отряды на территории Словакии начали действовать в июле 1944 г.[1143]

Н. Камбря (слева) и старший инструктор Красной армии при 1-й румынской добровольческой дивизии полковник А.С. Новиков

Штаб 1-й румынской добровольческой дивизии

Начальник штаба дивизии подполковник Я. Теклу и инструктор Красной армии майор Танасевский

Румынский противотанковый расчет

Построение румынских подразделений у землянок

Автоматчики 1-й румынской добровольческой дивизии

В офицерской столовой обедают румынские и советские офицеры

Раздача пищи румынским добровольцам из полевой кухни

Болгарские военнослужащие и отряды партизан отправляются на фронт для оказания поддержки войскам Красной армии и НОАЮ. София, сентябрь 1944 г.

Мотоциклисты болгарской армии. Октябрь 1944 г.

Части и соединения 1-й болгарской армии переправляются через Дунай.

Январь 1945 г.

Бойцы 1-й болгарской армии в атаке. 12 марта 1945 г.

Боец 44-го пехотного полка болгарской армии во время боев в Венгрии. Февраль 1945 г.

Танкисты 1-й болгарской армии на трофейном немецком среднем танке Pz.Kpfw. IV, переданном 3-м Украинским фронтом. Венгрия, март 1945 г.

Командующий 1-й болгарской армией В. Стойчев целует полковое знамя при встрече войск в Софии. 1945 г.

Венгерские военнопленные в районе Воронежа. 1943 г.

Красноармеец с группой пленных венгерских солдат и офицеров на улице Кинижи в Будапеште

В начале августа 1944 г. Г. Пика представил примерный план занятия Словакии Красной армией, которое должно было осуществляться при опоре на ЧАК (включая переброску 2-й чехословацкой воздушно-десантной бригады) и части словацкой армии[1144].

Попутно из Словакии поступали позитивные сведения. Партизанское командование сообщало о просоветских и антигерманских настроениях в словацкой армии, переходе ее военнослужащих на сторону партизан. Такие же позитивные ожидания содержались в плане, представленном Ф. Чатлошем – министром национальной обороны марионеточного правительства Словакии[1145], который в начале сентября 1944 г. перешел к партизанам и был переправлен в СССР. Однако советская сторона не торопилась поощрять заговорщиков из словацкой армии к организации вооруженного сопротивления, так как Генштаб Красной армии располагал достоверными и далеко не столь радужными сведениями об оперативной обстановке и германских силах[1146].

Словацкое национальное восстание началось в последнюю неделю августа 1944 г. 2 сентября 1944 г. Словацкий национальный совет (один из организаторов восстания) запросил у Э. Бенеша срочную отправку чехословацкой воинской части. В этот же день Г. Димитров попросил В.М. Молотова «ускорить решение о возможной помощи восставшим чехословакам». Руководство КПЧ сообщало, что в Словакии «развертывается мощная вооруженная народная борьба против вторгшихся немецких войск»[1147] и также запрашивало оказание срочной помощи восстанию[1148].

Советская сторона была поставлена перед необходимостью оказать восстанию помощь. При этом СССР был практически единственной страной, оказывавшей такую помощь, хотя снабжение повстанцев было сопряжено с большими трудностями[1149]. Им было доставлено не менее 365 т военных материалов (по некоторым данным – до 650 т, включая вес личного состава 2-й воздушно-десантной бригады). По подсчетам чехословацкой стороны, это составляло только пятую часть требовавшихся восставшим грузов. Однако СССР большего дать не мог, прежде всего из-за условий местности и технических трудностей. Чехословаки признавали, что «действия советской авиации, учитывая неблагоприятные атмосферные условия над Карпатами, заслуживают высокой оценки»[1150]. Как отмечал З. Фирлингер в своей телеграмме на имя министра иностранных дел Чехословакии Я. Масарика, отправленной 8 октября 1944 г., «Советы сделали для Словакии все, что было в их силах»[1151].

Главной формой советской помощи стала Восточно-Карпатская (Карпато-Дуклинская) военная операция, которую СССР срочно решил провести по просьбе чехословацкой стороны[1152]. Для этого советское командование изменило свои стратегические планы[1153], полагаясь на встречные вспомогательные действия словацких дивизий, обещанные руководителями восстания[1154]. В этой операции военные цели были подчинены политическим, однако, разумеется, был и расчет на военный успех – советское командование планировало, что Чехословацкий корпус уже на пятый день достигнет района Прешова[1155].

Операция на карпатском перевале Дукла была начата 8 сентября 1944 г. ЧАК, находившийся во втором эшелоне наступавших советских войск, был введен в бой утром 9 сентября 1944 г., а 2-я чехословацкая парашютно-десантная бригада – на следующий день. Хотя первоначально ее планировалось высадить в Словакии в тылу германских войск, бригада в качестве пехотной сражалась вместе с наступавшими войсками до 19 сентября[1156].

С самого начала боевые действия разворачивались неудачно. Германское командование бросило на Дукле против советских и чехословацких частей 60 % войск, противостоявших всему 1-му Украинскому фронту. Уже утром первого дня наступления ЧАК понес значительные потери: 80 убитых и до 300 раненых. В ночь с 9 на 10 сентября 1941 г. приказом И.С. Конева Я. Кратохвил был снят с поста командира корпуса и заменен на Л. Свободу. Корпус продолжил наступление, однако настроение личного состава, потерявшего уверенность в успехе, было подавленным. Всю вторую половину сентября в Карпатах продолжались упорные кровопролитные бои за каждую высоту и населенный пункт, в ходе которых они по несколько раз переходили из рук в руки[1157].

Комплектование и снабжение корпуса пришлось усиливать «на ходу». Еще 11 сентября 1944 г. прибыли и в тот же день были введены в бой 83 офицера из Великобритании, 20 сентября – 640 человек из лагеря военнопленных в Станиславе. Кроме того, из антифашистских школ прибыли 30 человек. 2-я чехословацкая танковая бригада получила 11 отремонтированных танков[1158].

20 сентября 1944 г. первые части советских войск и ЧАК вступили на чехословацкую землю. 6 октября 1944 г. наступавшие советские и чехословацкие войска наконец овладели Дуклинским перевалом. Карпато-Дуклинская операция Красной армии продолжалась до 28 октября 1944 г., то есть до времени военного поражения Словацкого национального восстания.

Потери советских и чехословацких войск в ходе операции были огромны. ЧАК потерял от 5,3 тыс. до 6,5 тыс. человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести[1159], главным образом в пехоте и командных кадрах (90 %)[1160]. К 15 сентября 1944 г. в составе чехословацких формирований оставалось 13 773 человека[1161], к 22 сентября – 12 910 человек, к 6 октября – лишь 8530 человек[1162].

Причинами неудач в ходе операции были серьезные ошибки, допущенные советским и чехословацким командованием, в том числе неподготовленность, нехватка личного состава и техники. Неэффективным было использование сил корпуса – в частности, 2-й воздушно-десантной бригады, которая была отправлена в бой как обычная пехота[1163]. Кроме того, на «той стороне» подвели словацкие части[1164], о чем будет подробнее сказано ниже.

Тем не менее нельзя согласиться с мнением А. Бинара, что «в военном отношении операция стала полным провалом»[1165]. Во-первых, поставленные задачи в итоге были выполнены. Во-вторых, советские и чехословацкие войска стянули на себя практически всю боевую мощь германской группы армий «Северная Украина»[1166] на севере и востоке повстанческой территории[1167]. Операция причинила вермахту серьезные потери в людской силе, технике и материалах[1168], в том числе более 70 тыс. человек убитыми и 30 тыс. – пленными[1169]. Чехословацкие войска уничтожили не менее 1750 солдат вермахта, 4 самолета, 4 танка, 28 грузовых автомобилей[1170].

Карпато-Дуклинская операция имела огромный политический эффект, вселив в сражавшихся словацких патриотов веру в идущую с востока помощь[1171]. Бои на Дукле стали сильнейшим испытанием моральных и боевых качеств чехословацких воинов, которые в ходе этой операции доказали свой героизм[1172]. По мнению Л. Свободы, эта операция для чехословацких воинских частей, сформированных в СССР, явилась вершиной их боевого пути[1173].

Как и планировалось, чехословацкие части были также направлены на территорию Словакии для помощи восстанию «изнутри». 17–18 сентября 1944 г. 1-й чехословацкий истребительный авиаполк в полном составе был перебазирован на контролируемый повстанцами аэродром «Три дуба»[1174].

Затем в Словакии была высажена 2-я воздушно-десантная бригада. В ходе Карпато-Дуклинской операции, к середине сентября 1944 г., она была сильно ослаблена[1175], потеряв 781 человека[1176], то есть почти 27 % личного состава. 19 сентября бригада была отправлена на переформирование и до-вооружение, и в том числе поэтому переброска бригады в Словакию затянулась и проходила в несколько приемов[1177]. Первая небольшая группа прибыла в ночь на 27 сентября 1944 г. Повстанцы ждали бригаду с нетерпением. 6 октября К. Готвальд сообщил К. Шмидке и Я. Шверме, что «со стороны советских властей делается все для того, чтобы была осуществлена посылка второй десантной бригады и другой помощи. Причиной задержки является плохая погода, затрудняющая транспорт». С ночи 6–7 октября высадка продолжилась[1178]. К 24 октября на повстанческую территорию было переброшено 1928 военнослужащих бригады[1179]. Кроме того, советская авиация вывезла более 700 раненых в госпитали Красной армии[1180].

В итоге на занятой повстанцами территории возникло «гибридное» воинское формирование под названием 1-я чехословацкая армия, которая включала 2-ю воздушно-десантную бригаду, 1-й авиаполк и части словацкой армии, перешедшие на сторону восставших. У командования этой армией стояли генерал Р. Виест, направленный в Словакию через СССР эмигрантским правительством, и генерал словацкой армии Я. Голиан – организатор восстания. Его план предполагал значительный упор на участие словацкой армии в восстании и «борьбе за освобождение остальной части территории Чехословакии»[1181].

К 20–27 октября 1944 г. в рядах 1-й чехословацкой армии находилось, по разным данным, от 50 тыс. до 65 тыс. человек, включая от 12 тыс. до 17 тыс. партизан, которые подчинялись Словацкому штабу партизан и штабу партизанского движения, созданному при командовании 1-го Украинского фронта (в состав штаба также входил уполномоченный КПЧ А. Шрамм)[1182]. Командование Красной армии направило в Словакию официальную военную миссию во главе с майором И.И. Скрипкой (действовал под псевдонимом Студенский)[1183].

Однако военные потенции 1-й чехословацкой армии были ослаблены, во-первых, тем, что ее штаб, во многом унаследованный от словацкой армии, был не способен к ведению серьезных боевых операций. Во-вторых, в армии не было единства: словацкие офицеры не допускали «в штаб никого нового, особенно из чехов». Трудно было согласовать действия еще вчерашних врагов, у которых имелись также межэтнические трения (на наличие среди словаков «античешских настроений» и даже «ненависти к чехам» обращал внимание заместитель председателя Компартии Словакии Г. Гусак[1184] в своем докладе о политической ситуации в Словакии к концу 1944 г.)[1185].

Не было единства и с партизанскими силами. В начале октября 1944 г. по приказу И.С. Конева действовавшие в Словакии партизаны были переданы в оперативное подчинение командующему 1-й чехословацкой армией генералу Р. Виесту. Однако коммунистическое руководство партизан рассматривало Виеста как представителя «буржуазных кругов» (то есть эмигрантского правительства) и поэтому в письме Г. Димитрову от 10 октября 1944 г. заявило, что считает «приказ Конева неправильным». По согласованию с советскими властями генеральный секретарь КПЧ К. Готвальд дал партизанскому руководству разъяснение, что в районах восстания «партизанский штаб должен действовать по одному общему плану вместе с Первой чехословацкой армией и считаться с оперативными указаниями, даваемыми [ее] командующим»[1186].

Однако проблемы взаимодействия сохранялись. Направленный в Словакию Г. Пикой подполковник Перникарж 20–25 октября 1944 г. сообщал, что «взаимодействие партизан с войсками – не на должной высоте, главным образом по вине некоторых партизанских отрядов, которые взаимодействия не проводят». Кроме того, «партизаны часто насильно вымогали от местных воинских чиновников, отбирали присланное из СССР для армии вооружение». 31 октября 1944 г. руководство КПЧ еще раз подчеркнуло необходимость «тесного политического и военного сотрудничества между 1-й чехословацкой армией и партизанскими отрядами». Для этого предлагалось создать их совместное военное руководство во главе с Р. Виестом и включающее руководителей партизан, представителей КПЧ, находившихся в Словакии, и полковника А.Н. Асмолова[1187] (однако делать это было уже поздно).

В-третьих, военнослужащих, перешедших на сторону восстания из словацкой армии, отличала слабая «идейность», засоренность коллаборационистами и другими «скомпрометированными» людьми[1188]. Очевидно, в том числе поэтому генерал Я. Голиан требовал от Г. Пики «прислать хотя бы 5 офицеров для штаба командования вооруженных сил в Словакии». Среди них был упомянутый ранее подполковник Перникарж, отправленный к восставшим «с назначением руководить в штабе на месте боевыми операциями 1-го чехословацкого авиаполка». Однако присланных извне офицеров из штаба выживали – так, «из офицеров – чехов, данных генералу Виест из СССР для его штаба, [были] отправлены обратно во 2-ю [воздушно-десантную] бригаду: штабн[ой] капитан Гласны и штабн[ой] капитан Срп»[1189].

Глава Компартии Чехословакии К. Готвальд предлагал восставшим вести боевые действия в Словакии по примеру Югославской народно-освободительной армии, однако этого сделать не удалось. После начавшегося в середине октября 1944 г. наступления германской армии повстанческие части, созданные на основе бывших подразделений словацкой армии, фактически разбежались, показав низкую боеспособность. Оказалось, что «ни офицеры, ни солдаты были не подготовлены к тяжелым партизанским условиям. Офицеры дали своим подчиненным указание, чтобы [они] бросили оружие и разошлись по домам»[1190].

Восстание пришлось вытягивать на себе чехословацким частям, прибывшим из СССР, и партизанам. Подполковник Перникарж докладывал Г. Пике, что «с прибытием 2-й чехословацкой бригады обстановка в значительной степени улучшилась». Бригада была введена в действие в критический момент и смогла отстоять от захвата противником аэродром «Три дуба» и г. Зволен[1191], а также отсрочить на 18 дней захват центра восстания – г. Банска-Бистрица[1192]. 1-й чехословацкий авиаполк действовал в Словакии до 25 октября 1944 г., совершив 573 боевых вылета[1193]. Героически сражались партизанские бригады, хотя подавляющее большинство партизан были словацкими добровольцами, не обученными обороне долговременных позиций. Германские войска в ходе своего наступления на повстанческие районы несли тяжелые потери. В течение двух месяцев повстанцы сковывали германские части и не давали гитлеровцам использовать две крайне важные для них железные дороги. По оценке чехословацкого руководства, повстанцам «удалось при… плохом материальном снаряжении… долго удерживать территорию против немецких войск, обладавших абсолютным превосходством в танках, артиллерии и авиации». При этом чехословацкие части, принимавшие участие в восстании, не утратили свой моральный дух и уступили лишь «грубому материальному превосходству» со стороны германских войск[1194].

Словацкое восстание все же было подавлено, и 28 октября 1944 г. повстанцы полностью перешли на «партизанское положение». Часть воинов 2-й воздушно-десантной бригады попала в плен, остальные – отступили в горы. Туда же ушла незначительная группа словацких офицеров со своими солдатами. Штаб восстания был окружен, генералы Р. Виест и Я. Голиан попали в плен, где оба погибли. Бои на словацкой территории продолжались, но без какого-либо значительного успеха[1195].

Остатки 2-й воздушно-десантной бригады продолжали боевую деятельность – теперь как партизанское формирование. Однако они претерпевали большие трудности со снабжением. В декабре 1944 г. руководство КПЧ призвало обеспечить действовавших в Словакии партизан и 2-ю бригаду «необходимым вооружением, амуницией, продовольствием, обмундированием и обувью». 3 января 1945 г. А. Шрамм сообщил К. Готвальду, что Словацкий штаб партизанского движения имеет связь с 23 партизанскими бригадами и отрядами, численность которых составляет 5899 человек. Однако при этом «очень плохо дело обстоит с обещанной помощью. Пока что ничего не было выполнено». Наконец, к началу февраля 1945 г. Г. Пика направил Л. Свободе распоряжение обеспечить партизанские отряды и бригады обмундированием из фондов ЧАК[1196]. В процессе освобождения Чехословакии многие партизанские формирования, включая остатки 2-й бригады, вливались в состав чехословацких воинских формирований.

В период Карпато-Дуклинской операции и после нее 1-й чехословацкий армейский корпус оказался в кризисной ситуации, которая имела несколько аспектов. Во-первых, был неожиданно сменен командир корпуса. Официально причиной такого решения было объявлено, что Я. Кратохвил «не справился с командованием». Споры историков относительно того, насколько справедливым и правильным было это решение, идут до сих пор[1197], и реальная подоплека этой кадровой перестановки не совсем ясна – или действительно военные ошибки[1198], или политические причины. Кратохвил был креатурой эмигрантского правительства, тогда как Л. Свобода смог найти общий язык с советским командованием и представителями КПЧ[1199]. На наш взгляд, присутствовала совокупность этих факторов. Нельзя считать, что сам факт принадлежности к лондонскому эмигрантскому правительству был «черной меткой» с точки зрения советского руководства – так, в те же дни Карпато-Дуклинской операции, 21 сентября 1944 г., командующим 1-й бригадой ЧАК был назначен генерал Я. Сазавский, а 3-й бригадой – генерал К. Клапалек, которые прибыли из Великобритании[1200].

В любом случае законность этого решения была сомнительной, так как по договору от 27 сентября 1941 г. командующий чехословацкой воинской частью назначался с согласия между советским и чехословацким правительствами[1201]. Однако в итоге чехословацкое правительство утвердило решение И.С. Конева, в том числе благодаря позиции Г. Пики, который постарался «спустить инцидент на тормозах»[1202].

Вторым, более серьезным аспектом кризиса стало то, что после Карпато-Дуклинской операции сама судьба ЧАК оказалась под угрозой: под предлогом понесенных им значительных потерь эмигрантское правительство решило ликвидировать корпус как самостоятельное воинское формирование[1203]. Характерно, что при этом правительство пыталось «отстраниться» от ответственности за отправку ЧАК на эту операцию. 8 октября 1944 г. министр иностранных дел Я. Масарик, выражая СССР благодарность за помощь, сообщил З. Фирлингеру, что правительства высказывало только просьбу «исключительно о поставках оружия, и… лишь в рамках советской стратегии»[1204].

28 октября 1944 г. эмигрантское правительство направило Г. Пике указание из «остатков» ЧАК сформировать три-четыре пехотных батальона, сведя их в отдельную бригаду, а танковую бригаду и артиллерийский полк – расформировать[1205]. Одновременно в только что освобожденном советскими войсками самом восточном регионе Чехословакии – Закарпатье – было начато создание другой, «альтернативной» воинской части, не подчиняющейся командованию ЧАК[1206], а полностью подконтрольной эмигрантскому правительству[1207]. 28 октября в закарпатском городе Хуст был создан Административный штаб делегата Чехословацкого эмигрантского правительства Ф. Немеца[1208]. 5 ноября туда прибыли чехословацкие высшие офицеры во главе с генералом А. Гасалом, которые начали мобилизацию военнообязанных жителей региона[1209], однако не в Чехословацкий корпус, созданный в СССР, а в новую – «альтернативную»[1210], полностью подконтрольную эмигрантскому правительству армию, которая должна была стать его верной опорой при обретении власти на всей территории Чехословакии[1211]. Гасал создал в Закарпатье учебный центр для пехотинцев, артиллеристов, связистов и саперов[1212].

В этой деятельности открыто проявилось недоверие эмигрантского правительства Чехословацкому корпусу как «политическому инструменту» в руках Советского Союза и Компартии Чехословакии, а также желание окончательно взять контроль над созданием чехословацких воинских частей в свои руки, что казалось возможным в условиях начавшегося освобождения территории Чехословакии. Со своей стороны руководство СССР, чехословацкие коммунисты и многие воины ЧАК во главе с Л. Свободой с расформированием корпуса согласиться не могли. Между делегацией чехословацкого правительства в Закарпатье и советскими военными властями возник конфликт.

С «делом армии А. Гасала» переплелась еще и политическая проблема принадлежности Закарпатья. К этому региону, который с 1919 г. входил в состав Чехословакии, в годы войны проявил свой интерес Советский Союз. Со своей стороны, Э. Бенеш не возражал и даже сам предлагал передать Закарпатье в состав СССР[1213]. Однако до конца войны этот регион оставался в составе Чехословакии. Тем не менее население Закарпатья уже рассматривалось советским командованием как потенциальный контингент для Красной армии. После освобождения региона был развернут прием закарпатских добровольцев в Красную армию. Интересно, что в ходе этой акции возникли проблемы, обусловленные слабостью политико-разъяснительной работы. Местная молодежь иногда воспринимала призыв добровольцев за обязательную мобилизацию. Те, кто опасался мобилизации, не ночевали дома или уходили в чехословацкую армию, объясняя это тем, что «уйти в Красную армию опасно. Советский Союз большой, могут и во Владивосток послать, а если я буду в чешской армии, то я буду дома». Вместе с тем из разговоров с председателями окружных комитетов, а также с местным населением было ясно, что если бы Красная армия официально «объявила мобилизацию, то она была бы встречена положительно»[1214].

Советское командование не принимало во внимание, что Закарпатье юридически пока еще оставалось составной частью Чехословакии, согласно законодательству которой вступление граждан страны в иностранную армию могло быть разрешено только президентом республики. В связи с этим действия советских органов вызвали протест со стороны эмигрантского правительства, в том числе лично Э. Бенеша[1215].

Однако уже нельзя было остановить ни реализацию советских планов в отношении Закарпатья, где при поддержке советских властей развернулось народное движение за вхождение в состав СССР[1216], ни твердое намерение сохранить Чехословацкий корпус. Командование 4-го Украинского фронта стало препятствовать мобилизации, развернутой штабом А. Гасала, объявив, что основой для дальнейшего создания чехословацкой армии советская сторона считает только ЧАК[1217]. 27 декабря 1944 г. командующий фронтом генерал армии И.Е. Петров заявил Гасалу, что «считает формирование каких бы то ни было чехословацких частей на освобожденной территории – без особого соглашения с Москвой – незаконным» и настаивает, чтобы все созданные Гасалом учебные части были переданы в состав ЧАК, а штабная рота – распущена. Кроме того, Г. Пика получил отказ на свою просьбу передислоцировать в Закарпатье чехословацкий запасной полк[1218].

Эмигрантское правительство было вынуждено уступить. В начале декабря 1944 г. Ф. Немец уехал в Москву, а 26 декабря он, З. Фирлингер и представители Словацкого национального совета на встрече с А.Я. Вышинским выразили согласие с набором добровольцев в ряды Красной армии из числа жителей Закарпатья украинской и русской национальности. А. Гасал в начале января 1945 г. переехал со своим штабом на освобожденную территорию Восточной Словакии[1219].

После неудачи с созданием новой армии в Закарпатье эмигрантское правительство вновь пыталось сформировать новую армию на освобожденной территории Словакии. Был запланирован набор как минимум пяти дивизий, которые должны были стать вооруженной силой, превосходящей ЧАК и партизанские отряды, подчинявшиеся КПЧ[1220]. Советские власти, разумеется, вновь выступили против этого и не позволили формирование «альтернативной армии».

Руководство СССР взяло курс на максимальное усиление Чехословацкого корпуса. Л. Свободе было дано указание к 20 января 1945 г. укомплектовать бригады корпуса до полного штата (с переводом 2-й воздушно-десантной бригады в пехоту), а также сформировать дорожно-строительный батальон. В конце января 1945 г. НКО разрешил сформировать еще одну, 4-ю пехотную бригаду общей численностью 5756 человек[1221].

1-я танковая бригада, численность личного состава которой к 2 ноября 1944 г. сократилась до 660 человек, а количество танков – до трех, была доукомплектована и к концу февраля 1945 г. имела в своем составе 1512 человек и 65 танков[1222].

6 декабря 1944 г. И.В. Сталин приказал сформировать 1-ю чехословацкую смешанную авиадивизию в составе двух истребительных и одного штурмового авиаполков, на новых советских истребителях Ла-5 и Ла-7 и штурмовике Ил-2. Командиром авиадивизии был назначен подполковник Л. Будин. В состав дивизии вошли уже имевшийся 1-й отдельный истребительный авиаполк и вновь формируемые 2-й истребительный и 3-й штурмовой авиаполки. К 1 января 1945 г. личный состав дивизии включал 317 человек, она имела 69 боевых самолетов. К 20 марта в дивизии было уже 1003 человека. Некоторые штабные и инженерно-технические должности в управлении дивизии были укомплектованы советскими офицерами. Всего к 20 марта 1945 г. в дивизии числился 381 военнослужащий Красной армии[1223].

В конце марта 1945 г. 3-й авиаполк закончил подготовку и был включен в состав 8-й воздушной армии 4-го Украинского фронта. 2-й авиаполк продолжал учебно-боевую подготовку согласно программе и фактически участия в боевых действиях дивизии не принимал. К 1 мая 1945 г. в составе дивизии было 824 человека, она имела 64 боевых самолета и 16 автомашин[1224].

В феврале 1945 г. командование ЧАК также сформировало штабную батарею командующего артиллерией, расширило тылы, из авторот сформировало автобатальон, а из бригадных санитарных рот – санитарные батальоны[1225]. Кроме того, в корпусе, а затем и в других подразделениях были созданы отделы контрразведки[1226]. К окончанию войны в составе ЧАК было 4 пехотные бригады, авиадивизия, танковая бригада, 9 артиллерийских и запасной пехотный полк, 5 батальонов связи, 5 инженерных, 5 автомобильных, 4 саперных батальона, полевой госпиталь, а также тыловые подразделения обслуживания[1227].

С началом освобождения территории Чехословакии появилась возможность мобилизовать на ее территории большой контингент военнослужащих[1228] (на такое «пополнение на ходу» и делался расчет, когда были утверждены штаты новых частей корпуса в конце 1944 г.). Сначала был развернут набор добровольцев в ЧАК на территории Словакии (в возрасте от 18 до 40 лет). 22 ноября 1944 г. Л. Свобода запросил разрешение штаба 4-го Украинского фронта на набор добровольцев в районе городов Гуменне и Михаловце. Его просьба была выполнена, и запасной полк ЧАК переместился из района Кросно (Польша) в район Гуменне – Снина. С 1 ноября 1944 г. до 15 января 1945 г. удалось найти 8070 добровольцев, пригодных для службы в армии, в том числе из лагерей военнопленных – 3070 человек, из Закарпатья – 2991 человек, из Словакии – 1602 словака и 4 француза, которые до того воевали в партизанских отрядах. Как важный контингент рассматривались также чехословацкие партизаны: с 1 ноября 1944 г. до 15 января 1945 г. в ЧАК вступили от 400 до 500 партизан. Продолжались поиски добровольцев внутри СССР, которых с января 1945 г. направляли в г. Гуменне (Словакия) в распоряжение командира запасного полка[1229].

Затем командование ЧАК с согласия руководства 4-го Украинского фронта начало частичную мобилизацию на освобожденной территории Словакии. К началу апреля 1945 г. было призвано 500 офицеров и около 10 тыс. солдат[1230]. Однако этот процесс шел непросто, поскольку население Словакии зачастую без воодушевления воспринимало приказ о мобилизации. Имелись факты уклонения и дезертирства[1231]. Боевой уровень мобилизованных часто был низким. Очевидно, сказывался морально-политический отрыв Словакии от чехословацкого единства после 1939 г. (как считал Г. Гусак, словацкий народ «идею возрождения совместного государства с чехами… встретил довольно холодно»)[1232].

В начале 1945 г. проявил себя политически сложный вопрос создания отдельной словацкой армии. С точки зрения восстановления единства Чехословакии это было крайне нежелательным. Недаром Г. Пика в своем письме, направленном в адрес советского правительства еще в конце июня 1941 г., указывал на необходимость не допустить создания самостоятельных словацких, немецких и прочих этнических воинских формирований в рамках чехословацких вооруженных сил[1233] (тем более что нацистская Германия и ее сателлит – Словакия, созданная в марте 1939 г., в тот момент были противниками СССР в войне). Однако на словацкой стороне считали по-другому. Так, бывший военный министр Ф. Чатлош считал необходимым, «чтобы словацкая армия сохранила свою самостоятельность… и сотрудничала с чешскими частями на принципах полного равноправия». Словацкий национальный совет считал, что «после освобождения Словакии… словацкая армия, пополненная новыми мобилизованными контингентами, станет составной частью новой чехословацкой армии»[1234]. Тем не менее в итоге отдельная словацкая армия создана не была, и мобилизованные словаки были направлены на переформирование 2-й парашютно-десантной бригады и формирование новой, 4-й бригады[1235].

На заключительном этапе войны словаки стали подавляющим по численности контингентом ЧАК. Если до перехода Красной армией границы Чехословакии словаки составляли в корпусе около 20 % личного состава, то в числе призванных к 15 мая 1945 г. на территории республики 74 148 человек словаки были в подавляющем большинстве – 91,4 %. Так, 4-я чехословацкая бригада с этнической точки зрения была почти полностью словацкой, а также являлась первым чехословацким формированием, созданным на советской стороне, где высшие командирские и штабные должности в большинстве занимали представители нечешской национальности. Это был также первый случай, когда командиром был назначен словак[1236].

Особенностью чехословацких воинских формирований с середины 1942 г. и до конца войны оставалась низкая доля чехов – уроженцев Чехословацкой республики (ЧСР). До перехода границы страны Красной армией чехи из ЧСР составляли 11,5 % личного состава ЧАК. После перехода границы и до мая 1945 г. в числе призванных на территории Чехословакии воинов чехи составляли всего 1,4 %, а в личном составе корпуса – 3,8 %. При этом командные должности в корпусе занимали в основном этнические чехи. (Большинство воинов-чехов – уроженцев Чехословакии, оказавшихся за пределами страны в годы войны, находилось в формированиях, созданных в странах Запада. Там сложилась принципиально иная этническая картина, чем в аналогичных частях, сформированных в СССР. Так, по состоянию на 15 февраля 1944 г. в созданной в Великобритании чехословацкой отдельной бригаде (4042 человека) чехи составляли 64 %, словаки – 18 %, русины и украинцы – 1 %, немцы – 11 %, венгры – 3 %, евреи – 2 %.)[1237]

Особая ситуация сложилась с участием этнических немцев и венгров в чехословацких формированиях, сформированных в СССР. По состоянию на 30 июня 1944 г. в рядах 1-го чехословацкого корпуса состояло 589 немцев и 5 венгров, то есть всего 4,3 % его воинов, что было гораздо меньше доли этих этносов в населении довоенной Чехословакии. Как пишет чешский историк З. Маршалек, опыт вовлечения бывших немецких военнопленных в чехословацкие части часто не был удачным. Так, в боях на Дуклинском перевале в сентябре-ктябре 1944 г. некоторые военнослужащие немецкой национальности (ранее они служили в вермахте) переходили к неприятелю. В январе 1945 г. военнослужащий – немец по родному языку – был осужден за трусость и казнен. С другой стороны, другие немцы воевали очень храбро, несколько из них были убиты и тяжело ранены в боях[1238].

В свою очередь, эмигрантское правительство Чехословакии взяло курс на исключение немцев и венгров из числа лояльных этносов. Уже в первые годы войны была запланирована депортация немецкого и венгерского населения из Чехословакии после победы над гитлеровской Германией. Такой курс проявился в том, что после освобождения Закарпатья осенью 1944 г. объявленная чехословацкими властями мобилизация касалась только «граждан чешской, словацкой и карпатоукраинской национальности», а немцы и венгры в число мобилизуемых не были включены. В феврале 1945 г. из Чехословацкого корпуса было изъято и отправлено назад в лагеря военнопленных некоторое число «неблагонадежных» военнослужащих, и одним из критериев «неблагонадежности» был родной язык – немецкий или венгерский[1239].

В последние месяцы войны закономерным образом росла численность личного состава Чехословацкого корпуса – на 1 января 1945 г. в нем состояло 18 785 человек, в начале апреля – 31 725 человек (из них на фронте – 18 097 человек), к 1 мая 1945 г. – 47 570 человек[1240].

Постепенно решалась проблема офицерских кадров. 22 декабря 1944 г. в ЧАК была создана офицерская школа, а также школы для унтер-офицеров[1241]. На 1 января 1945 г. в корпусе состояли 1258 офицеров (по штату – 1515 человек)[1242]. Накануне окончания войны в корпусе было 7 офицерских училищ и столько же учебных центров рядового и младшего командного состава[1243]. Продолжалось также прибытие офицеров из-за границы. К 15 мая 1945 г. число офицеров в ЧАК составляло 2433 человек[1244]. В свою очередь, число советских инструкторов сокращалось: в январе 1945 г. их было 502, в апреле – 450[1245].

На заключительном этапе войны у корпуса вновь произошла смена командования. 4 апреля 1945 г. генерал Л. Свобода занял пост министра национальной обороны в новом правительстве Чехословакии. По его представлению командиром ЧАК был назначен генерал К. Клапалек.

В ходе войны в чехословацких формированиях постепенно росло влияние коммунистов, в том числе увеличилась численность членов КПЧ среди рядового и офицерского состава – в 1945 г. таковых было 605 человек[1246]. Однако это было не так много в отношении к общей численности личного состава корпуса. Кроме того, нельзя согласиться с мнением, которое высказал И.И. Поп, что чехословацкая воинская часть уже в 1942 г. «фактически вышла из-под идейного влияния» эмигрантского правительства[1247]. Летом 1944 г. ответственный секретарь чехословацкой секции Всеславянского комитета С.А. Шмераль, посетившая 1-й Чехословацкий корпус, сделала другой вывод: «Наше влияние на солдат и особенно на офицеров еще недостаточно»[1248]. Действительно, политическое расслоение среди воинов сохранялось, и далеко не все из них были просоветски настроены.

Политические проблемы проявили себя в настрое некоторых чехословацких офицеров, в ходе войны прибывших в СССР из-за границы. В декабре 1943 г. во время переговоров с руководством КПЧ в Москве сам Э. Бенеш отметил, что «чехословацкие офицеры в эмиграции показали себя совершенными политическими невеждами, неграмотными, способными пасть жертвой глупейшей фашистской, антисемитской клеветы»[1249]. Такое мнение подтвердилось, когда эти офицеры прибыли в СССР. З. Фирлингер в беседе с заведующим 4-м европейским отделом НКИД В.А. Зориным 14 июля 1944 г. сделал вывод, что «в среде офицеров, прибывших во вторую бригаду недавно из Англии, имеются лица, которые… не понимают того, что многие из чехословаков уже участвовали в партизанской борьбе на освобожденной сейчас Красной армией территории и что они требуют к себе иного отношения со стороны офицеров, чем это было в старой чехословацкой армии или в чехословацких частях в Англии. Политическое развитие этих офицеров сильно отстает от развития солдат, и это создает некоторые трудности в чехословацкой бригаде»[1250]. Тем не менее эти политические моменты не оказали значимого влияния на боеспособность корпуса.

30 октября 1944 г. ЧАК занял оборону на реке Ондаве в Восточной Словакии[1251]. 21 января 1945 г. корпус был передан в состав советской 18-й армии, вместе с которой принял участие в Западно-Карпатской операции. К 28 января были освобождены Попрад, Кежмарок, Прешов, Кошице, Бардеёв и другие города в восточной части Словакии[1252]. Тогда же артиллерийские полки ЧАК участвовали в разгроме гитлеровской группировки в районе польского города Ясло, что способствовало успеху действий войск 38-й армии[1253]. 19 февраля 1945 г. соединениям и частям ЧАК в ознаменование их боевых заслуг были присвоены наименования Ясловских и Прешовских[1254].

Затем советские и чехословацкие войска продолжили наступление в сторону г. Липтовски-Микулаш[1255], который попытались взять с ходу. Однако неоднократные попытки сделать это, предпринимаемые с 3 по 13 февраля 1945 г., оказались неудачными. Решено было временно прекратить наступление и возобновить его только после серьезной подготовки. Новое наступление началось 3 марта. Бои за Липтовски-Микулаш продолжались два месяца. 4 апреля он был окончательно освобожден советскими и чехословацкими войсками. К 5 апреля 1945 г. был освобожден г. Ружомберок. Оборонявшие этот город германские и венгерские войска не успели разрушить подготовленные ими к взрыву важные городские объекты[1256]. Всего с 15 марта по 15 апреля 1945 г. частями ЧАК было освобождено 117 городов и населенных пунктов[1257]. В ходе Западно-Карпатской операции корпус потерял 970 бойцов, в том числе 257 убитыми[1258].

Чехословацкая авиадивизия в начале апреля 1945 г. была перебазирована на полевой аэродром Поремба около г. Катовице (Польша)[1259]. Дивизия вместе с войсками Красной армии принимала активное участие в освобождении территории Чехословакии, нанося бомбардировочно-штурмовые удары по живой силе и технике противника. В апреле 1945 г. дивизия совершила 559 самолето-вылетов[1260].

Согласно отзыву и. д. командующего бронетанковыми и механизированными войсками 38-й армии полковника М.И. Пахомова от 22 апреля 1945 г., 1-я чехословацкая отдельная танковая бригада «показала свою сплоченность, хорошую выучку личного состава и умение вести бой в самых различных видах его и условиях обстановки». Бригада уничтожила 1340 и пленила 224 солдат и офицеров противника, уничтожила 5 танков, 6 самоходных орудий, 27 орудий разного калибра, 103 пулемета, 2 автомашины с грузами и пр., захватила танк, самоходное орудие, 4 орудия разного калибра, бронетранспортер, 3 автомашины и пр.[1261]

Войска ЧАК пришли на помощь восставшей Праге в начале мая 1945 г., приняв участие в освобождении города[1262]. 17 мая состоялся торжественный парад Чехословацкого корпуса на Староместской площади в освобожденной столице Чехословакии[1263].

Чешский военный историк А. Бинар отмечает, что «общая боевая ценность [Чехословацкого] армейского корпуса не имела значения на Восточном фронте и являлась эквивалентом одной немецкой дивизии в полном составе или двух ослабленных»[1264]. Наверное, это так, однако ценность чехословацких воинских частей нельзя выразить цифрами, так как их участие в войне имело огромное политическое значение и для Чехословакии, и для СССР. Несмотря на относительно небольшую численность, они приняли значимое участие в освобождении территории Советского Союза, Польши и Чехословакии, участвовали в битве за Киев, Карпато-Дуклинской, Западно-Карпатской и других операциях, причинив весомый урон противнику (30 225 человек убитыми и ранеными, 156 уничтоженных или выведенных из строя танков, 38 самолетов, 221 орудие, 274 автомашины и другая боевая техника[1265]). Чехословацкие воины были удостоены самых высоких советских наград, в том числе 6 человек получили звание Героя Советского Союза. Чехословацкая бригада получила два ордена Суворова, два ордена Богдана Хмельницкого и орден Александра Невского, чехословацкие батальоны и дивизионы – 6 орденов Красной Звезды. В свою очередь, чехословацкое руководство представило к чехословацким наградам многих советских военных деятелей[1266].

После кризиса, возникшего в сентябре – декабре 1944 г., отношения между СССР и эмигрантским правительством Чехословакии вновь нормализовались. С одной стороны, для полной реализации своих планов Советский Союз был заинтересован в том, чтобы утвердить в Чехословакии дружественное правительство – в идеале созданное компартией, политическая значимость которой серьезно возросла в ходе освобождения территории страны[1267]. С другой – советские власти сохраняли благожелательное сотрудничество с правительством Э. Бенеша, который и сам старался поддерживать с Советским Союзом отношения взаимопонимания и доверия. Он понимал, что чрезмерные амбиции и конкуренция с коммунистами могли закончиться разрывом с Москвой. Важную роль в этих политических вопросах играли созданные на территории СССР чехословацкие вооруженные формирования.

4 апреля 1945 г. в словацком городе Кошице было объявлено о создании нового чехословацкого правительства, важнейшие посты в котором (при сохранении поста президента за Э. Бенешем) получили коммунисты и другие симпатизировавшие им деятели, ранее принимавшие непосредственное участие в создании чехословацких частей в СССР: З. Фирлингер занял пост премьер-министра, К. Готвальд стал вице-премьером, Л. Свобода был назначен министром обороны, З. Неедлы – министром школ и народного просвещения. 10 мая 1945 г. новое чехословацкое правительство переехало в освобожденную Прагу. В течение следующих трех лет КПЧ постепенно обрела полную власть в Чехословакии.

Вопрос о формировании будущей армии новой Чехословакии обсуждался задолго до окончания войны. Еще 16 декабря 1943 г. во время визита в Москву Э. Бенеш запросил у Советского Союза вооружение для шести – восьми чехословацких дивизий[1268]. Это соответствовало интересам СССР: А.И. Антонов и Ф.И. Голиков сообщили И.В. Сталину, что «для нас выгодно взять в свои руки строительство будущей чехословацкой армии»[1269]. Сделать это планировалось на основе чехословацких частей, созданных в СССР, которые изначально и были спроектированы особым образом – в них были представлены все основные виды сухопутных войск. Батальоны должны были стать основой полка, бригады – основой дивизии, а сам корпус – основой всей армии[1270].

18 января 1945 г. Л. Свобода обратился к советскому правительству с предложением реорганизовать ЧАК в армию, для чего он видел серьезные организационные, оперативные и военно-политические основания. Создание новой армии на основе корпуса, как и прежде, активно поддерживала Компартия Чехословакии[1271]. Окончательное решение этого вопроса было отложено до приезда президента Чехословакии Э. Бенеша в Москву[1272].

К началу 1945 г. Э. Бенеш укрепился в мысли о продолжении военного сотрудничества с СССР после войны. В марте он направил меморандум на имя И.В. Сталина, в котором попросил, чтобы будущая чехословацкая армия была вооружена и снабжена всем необходимым «из средств Советского Союза». 29 марта Сталин дал положительный ответ: «Будет выдано вооружение теперь же на четыре дивизии гвардейского типа, развертываемые на базе четырех бригад чехословацкого корпуса… Через 3–4 месяца будет выдано вооружение на остальные шесть дивизий… Все… предметы вооружения будут выданы безвозмездно»[1273].

5 апреля 1945 г. новое правительство Чехословакии в Кошице приняло программу послевоенного развития страны, предполагавшую проведение социалистических реформ и расширение сотрудничества с СССР[1274], а также закрепившую победу политической линии КПЧ в борьбе за создание новой армии Чехословакии[1275] на основе 1-го чехословацкого армейского корпуса[1276].

13 апреля 1945 г. вышло соответствующее постановление ГКО, а на следующий день было подписано советско-чехословацкое соглашение, которое отразило моменты, указанные И.В. Сталиным в письме Э. Бенешу 29 марта. В свою очередь, чехословацкое правительство обязалось «и впредь предоставлять необходимые вооруженные силы для действия под общим руководством советского Главного Командования в целях окончательного разгрома немецких захватчиков». Затем в Москве было подписано соглашение между А.И. Антоновым и Г. Пикой «о проведении в жизнь этого преобразования»[1277].

Этот шаг имел важнейшее политическое значение – именно сформированные в СССР и вооруженные им части превращались в армию освобожденной Чехословацкой республики. Продолжение военного сотрудничества с этой страной способствовало реализации послевоенных политических целей Советского Союза – создать вдоль своих западных границ «пояс безопасности», особое место в котором отводилось Чехословакии как форпосту советского влияния в Центральной и Юго-Восточной Европе.

15 мая 1945 г. 1-й чехословацкий армейский корпус был преобразован в 1-ю чехословацкую армию[1278]. 19 мая чехословацкие войска были выведены из оперативного подчинения командующих войсками 1-го и 4-го Украинских фронтов. 25 мая правительство Чехословакии объявило о создании Чехословацкой народной армии, по своему характеру и численности равной довоенной. В нее влились также тысячи партизан, других борцов Сопротивления и чехословацкие части в составе 10 540 человек, созданные в годы войны на Западе[1279]. Новая армия была сформирована к 25 мая 1945 г. и насчитывала в своих рядах 43 900 человек, а к декабрю 1945 г. – 252 654 человека[1280]. В создании армии принимали активное участие советские военные советники и инструкторы[1281], направленные в том числе во вновь созданные чехословацкие военные училища[1282].

В плане снабжения в ходе войны чехословацкие части получили 125 танков Т-34/85, 8 танков Т-34, 4 танка Т-34-76, 5 тяжелых танков и ИС-122, 104 боевых самолета, 60 бронеавтомобилей БА-64, 1010 грузовых автомашин[1283], 178 легковых машин, 6 учебно-тренировочных самолетов, 4 самолета связи[1284], 37 062 винтовок и карабинов, 8178 револьверов и пистолетов, 14 455 пистолетов-пулеметов, 2568 ручных пулеметов ДП, 829 станковых пулеметов, 1427 противотанковых ружей, 122 крупнокалиберных пулемета, 345 50-мм минометов, 396 82-мм минометов, 233 120-мм миномета, 164 45-мм и 52 57-мм противотанковые пушки, 63 76-мм полковые пушки, 72 122-мм гаубицы 1938 г., 202 76-мм дивизионные пушки, 24 152-мм гаубичные пушки, 49 37-мм зенитных пушек 1939 г. и др.[1285] К концу июня 1945 г. СССР передал Чехословакии вооружение и боевую технику для десяти дивизий новой армии, в том числе 587 артиллерийских орудий, 60 танков и 36 самолетов[1286], а также автомобильное, военно-инженерное, военно-химическое имущество, имущество связи[1287] и пр.

Согласно договоренностям между СССР и Чехословакией, достигнутым 31 марта 1945 г., советское правительство списало «все понесенные им до сих пор расходы, денежные средства, материалы, обслуживание по содержанию чехословацких воинских частей, сформированных в СССР», отнеся их «на счет военных расходов Советского Союза», а также обязалось «и впредь… обеспечивать чехословацкие воинские части, находящиеся в оперативном подчинении Советского Верховного Главнокомандования, всем необходимым вооружением и военным снаряжением, материалами и обслуживанием, с отнесением расходов на счет бюджета Советского Союза»[1288]. Сумма, израсходованная СССР на обеспечение чехословацких воинских частей, составила до 370,6 млн руб. в ценах периода Великой Отечественной войны[1289].

Таким образом, тенденции исторического пути чехословацких воинских частей состояли в усилении их значимости – и военной, и политической – со временем. Чехословацкие войска на всех этапах их формирования создавались с заделом на будущее, как основа для будущей армии Чехословакии. В итоге были сформированы части фактически всех основных родов войск.

Несколько раз кардинально менялся этнический состав чехословацких формирований, что коррелировалось и с рывками численного роста, и с повышением ранга этих войск. Изначально сложная этническая структура Чехословацкой республики обусловила высокую важность этнического фактора в процессе комплектования и формирования чехословацких воинских частей на территории Советского Союза.

В целом формирование и боевую деятельность чехословацких воинских частей, созданных в СССР в годы Великой Отечественной войны, следует признать уникальным и весьма удачным опытом.

Возникавшие в ходе создания и боевого применения чехословацких войск политические и иные коллизии не стали препятствием для их успешности. Кроме того, в период войны конструктивно развивались советско-чехословацкие отношения в целом. Создание чехословацких воинских формирований в СССР следует признать с правовой точки зрения обоснованным, а с политической – достаточно удачным опытом. В те годы Советский Союз и Чехословакия были фактически «естественными» союзниками, и возобновление их военно-политического сотрудничества, несмотря на перипетии, характерные для периода с сентября 1939 г. по июнь 1941 г., было неизбежным. Отношения между двумя странами находились на высоком уровне еще с довоенного времени, и поэтому мнение о «вынужденности» взаимодействия Советского Союза с эмигрантскими правительствами Польши и Чехословакии в отношении последней следует признать неверным. Из опыта советско-чехословацкого сотрудничества в предвоенные и военные годы необходимо также вынести исторический урок о том, что наиболее оптимальное военно-политическое взаимодействие двух стран может состояться только напрямую, без участия третьих сторон (до войны усложняющим фактором советско-чехословацких отношений была Франция).

Глава 10

Югославские воинские части, сформированные при участии СССР, и советская военно-техническая помощь Народно-освободительной армии Югославии (1943–1945)

«Звезды не нужны!»: особенности формирования югославских частей в СССР

В ходе Сталинградской битвы, зимой 1942/43 г., в советский плен попали более 700 военнослужащих 369-го усиленного хорватского пехотного полка (так называемого «Хорватского легиона»), воевавшего в рядах вермахта[1290] (изначально численность полка составляла 3895 человек[1291], однако к январю 1943 г. его ряды сильно поредели). В плен попал в том числе подполковник М. Месич – командир артиллерийского дивизиона, который в январе 1943 г., перед сдачей в плен, принял командование всем полком[1292]. В июне того же года Месич был переведен в офицерский лагерь в Суздале, а затем – в Красногорске. В этих лагерях уже находились военнопленные хорваты из итальянской и венгерской армий, а также словенцы из вермахта[1293].

Инициаторами формирования воинской части в СССР следует считать посла Югославии С. Симича, который направил несколько обращений в советский Наркомат иностранных дел, «зондируя почву о возможности сформировать югославскую воинскую часть из числа военнопленных, содержащихся в лагерях на территории СССР», югославских коммунистов-политэмигрантов, находившихся в СССР[1294]. Летом 1943 г. несколько сот пленных обратились к советскому правительству с просьбой направить их в созданную в СССР чехословацкую воинскую часть[1295], а некоторые из них в беседах с советскими представителями просили направить их в Красную армию[1296].

Уполномоченный советского правительства по иностранным формированиям Г.С. Жуков в своей докладной записке, направленной на имя Л.П. Берии 5 октября 1943 г., предлагал «спросить предварительно у чехов, желают ли они включить югославов в свою бригаду», и даже полагал, «что они возражать против этого не будут» (показательно, что посол Чехословакии в СССР З. Фирлингер из общения с С. Симичем был в курсе идеи о формировании югославской воинской части)[1297].

В октябре 1943 г. по указанию Г.М. Маленкова для бесед с югославскими военнопленными «в связи с поданным ими заявлением о вступлении в чехословацкую бригаду» в Красногорский лагерь был направлен Уполномоченный Ставки по иностранным военным формированиям Г.С. Жуков. Прежде всего он выяснил, что заявление о вступлении именно в чехословацкую бригаду пленные подали только потому, что «не надеялись на благоприятное разрешение их ходатайства о сформировании отдельной югославской части»[1298].

Сделанные Г.С. Жуковым выводы были положительными. 17 октября 1943 г. он сообщил Г.М. Маленкову, что он и его помощники опросили 196 югославов, которые единодушно заявили «о своем желании бороться с немцами и готовности поддерживать борьбу народно-освободительной армии». Жуков отметил, что, «по данным НКВД СССР, настроение югославов хорошее»[1299]. Закономерно, что у советского руководства могли вызывать опасение этнические противоречия среди югославов, поэтому Жуков подчеркнул, что в лагере военнопленных «розни между сербами и хорватами не отмечается» (об этом говорили данные НКВД и подтвердили при в беседах «сами сербы и хорваты»). Кроме того, югославские офицеры, как хорваты, так и сербы (21 человек), единодушно заявили, «что они хотели бы, чтобы этой частью командовал подполковник Месич». Жуков, очевидно, полагал это возможным не только по причине того, что пленные «в подавляющем большинстве характеризовали Месич[а] как храброго и волевого офицера», но и потому, что «агентурным путем и беседами… установлено, что Месич настроен против немцев и будет воевать против них»[1300].

Г.С. Жуков инициировал подачу югославскими военнопленными заявления, адресованного советскому правительству, о создании отдельной югославской воинской части («своего югославского отряда»), которое подписали 347 человек. Жуков сообщил Г.М. Маленкову о целесообразности удовлетворить это ходатайство, а Л.П. Берии – что считал бы целесообразным сформировать отдельный югославский батальон, поручив НКИД дать согласие С. Симичу на удовлетворение его просьбы о югославских формированиях[1301]. Таким образом, еще одним формальным базисом, кроме собственно заявления военнопленных, считалось обращение посла Симича, хотя, очевидно, их следует рассматривать как его личную инициативу, а не волеизъявление югославского эмигрантского правительства.

Власти СССР решили, что на территории страны имеется достаточное число югославов, пригодных с политической и психологической точки зрения для вступления в создаваемую воинскую часть[1302]. В октябре 1943 г. в лагерях военнопленных находились 1019 югославов, из них – 375 хорватов, 241 серб, 120 словенцев и 283 человека «неучтенной национальности». Г.С. Жуков сообщал, что «большинство их было насильственно мобилизовано немцами, венграми, итальянцами и румынами, как в части, так и в строительные организации». Кроме того, на территории СССР было учтено до 500 бывших югославских граждан – в основном политэмигрантов[1303].

Однако с политико-правовой точки зрения решение вопроса о создании югославской воинской части осложнялось не только тем, что Югославия была ликвидирована как государство, но и отсутствием единства среди ее антинацистских сил: параллельно действовали королевское правительство в изгнании, на территории страны представленное четническим движением Д. Михайловича (Югославское войско в Отечестве, ЮВвО)[1304], и партизанские отряды (позднее – Народно-освободительная армия Югославии, НОАЮ) под командованием коммуниста И.Б. Тито. К концу октября 1941 г. во взаимоотношениях этих сил усилился разлад. Кроме того, резко осложнились отношения между народами Югославии (в первую очередь из-за антисербской политики властей «Независимого государства Хорватии»). Пожалуй, из всех стран Европы в годы Второй мировой войны ситуация в Югославии была самой многомерной и запутанной. Российско-сербский историк А.Ю. Тимофеев цитирует слова очевидца и участника югославских событий того времени: «В одно и то же время, на одной, такой маленькой территории, одни и те же люди имели столько разных, совсем противоположных мнений, политик и линий поведения»[1305].

Одним из главных препятствий было то, что для создания югославской воинской части в СССР отсутствовала юридическая основа. Дипломатические отношения между двумя странами были установлены только в июне 1940 г. Советско-югославский договор о дружбе и ненападении, заключенный 5 апреля 1941 г. (за один день до нападения на Югославию гитлеровской Германии), не содержал положений о взаимной военной помощи. После поражения и ликвидации Югославского государства СССР в одностороннем порядке «приостановил» дипломатические отношения с правительством этой страны, а затем, в июле 1941 г., их восстановил и пытался сблизиться с эмигрантским правительством и повстанческими силами Д. Михайловича[1306] (в этот период советская пропаганда давала четническому движению положительную оценку, рассматривая четников как искренних партизан, борцов с нацизмом[1307]; не выступала с критикой четников и радиостанция «Свободная Югославия», находившаяся под контролем Исполкома Коминтерна и вещавшая из Тбилиси на южнославянских языках[1308]).

К весне 1942 г. идея о заключении между СССР и эмигрантским правительством Югославии нового договора была близка к воплощению в жизнь. Формально с таким предложением первой выступила югославская сторона, стремившаяся таким образом «обуздать коммунистических партизан». СССР также был заинтересован в подписании договора. Однако, как выяснилось в ходе визита В.М. Молотова в Великобританию летом 1942 г., на пути советско-югославской договоренности было серьезное препятствие – нежелание Лондона, чтобы такой договор был подписан (ситуация, схожая со сложившейся в этот период в советско-чехословацких отношениях). Хотя В.М. Молотов попытался убедить британского министра иностранных дел А. Идена, что речь идет о совершенно особом случае – продолжении договора, который уже был подписан до войны, – в итоге югославское эмигрантское правительство отказалось от этой инициативы, и новый договор заключен не был[1309].

Сотрудничества между советским и югославским правительствами не получилось и по вопросу создания на территории СССР югославской воинской части. Когда Советский Союз обратился к эмигрантскому правительству с таким предложением, то получил отказ, мотивированный тем, что военнопленные югославы нарушили присягу и поступили на службу к немцам[1310]. Эмигрантское правительство не только отказалось участвовать в создании югославских воинских частей в СССР, но и препятствовало реализации подобных инициатив[1311]. Еще в 1942 г. военный атташе Югославии в Москве подполковник М. Лозич выдвинул идею о формировании югославской авиаэскадрильи в сотрудничестве с СССР[1312], однако эта идея эмигрантским правительством поддержана не была[1313]. Было отвергнуто и предложение С. Симича о создании в Советском Союзе югославской воинской части[1314].

Причиной такого отношения было не только британское влияние на эмигрантское правительство, но и в целом негативное отношение к СССР со стороны югославских политических деятелей, включая ведущих дипломатов[1315].

В итоге решение создать югославскую воинскую часть было принято руководством СССР по собственному усмотрению, с использованием в качестве юридического основания лишь «ходатайства военнопленных германской, итальянской и венгерской армий югославских национальностей»[1316], без каких-либо договоренностей с эмигрантским правительством Югославии и в независимости от его мнения[1317].

Хорватский историк М. Пойич считает, что к значимости заявления военнопленных о создании югославской воинской части «надо относиться достаточно осторожно», так как формирование иностранных войск и так уже «являлось направлением политики СССР»[1318]. На наш взгляд, волеизъявление пленных, наоборот, было критически важным как формальная основа для принятия соответствующего решения советским руководством.

Постановлением ГКО от 17 ноября 1943 г. было приказано сформировать отдельный югославский пехотный батальон общей численностью 1200 человек (изначально предполагалось даже до 1500 человек), о чем 24 ноября Г.С. Жуков сообщил М. Месичу[1319].

Цели советского правительства в отношении создания югославской воинской части были в первую очередь политическими – показать единство СССР и антигитлеровских сил Югославии, которое «стало серьезным военным и политическим фактором»[1320]. В лице этого формирования Советский Союз также получал собственный военно-политический инструмент «в югославской игре», который мог сыграть свою роль и в решении послевоенной судьбы Югославии. В 1943 г. эта судьба оставалась неясной, в том числе были туманны и перспективы прокоммунистического народно-освободительного движения И.Б. Тито. Хотя уже осенью 1942 г. власти СССР признали, что они смогли установить контакт с югославскими партизанами, однако оперативная и регулярная информация о них в Москву не поступала[1321]. Глава советской военной миссии в Югославии Н.В. Корнеев вспоминал, что в 1943 г. имевшиеся в СССР сведения о национально-освободительной борьбе югославского народа были далеко не полными, в том числе даже «представители Югославии в Москве… мало знали о действительном положении дел в их стране»[1322].

Советский военный историк И.И. Шинкарев сделал вывод, что целью правительства СССР в создании югославских формирований было участие последних в боевых действиях против германских войск[1323]. На наш взгляд, эта цель не была основной, ввиду малой численности югославского батальона (впоследствии – бригады). Тем не менее она в планах СССР присутствовала и играла важную роль, ведь советское руководство рассматривало югославское народно-освободительное движение как «слабо организованную группу». Действительно, несмотря на то что уже в 1943 г. численность НОАЮ достигла 300 тыс. человек, ее боеспособность была низкой[1324]. По советским оценкам, к 1 июля 1944 г. более трети личного состава НОАЮ не имели оружия, у армии не было авиации, танков, зенитных, противотанковых средств борьбы, отсутствовала тяжелая и имелся недостаток горной артиллерии, а также было слабо налажено управление («верховный штаб руководит войсками больше политически, чем оперативно… Армия отлично умеет вести партизанскую войну, но слабо знает и применяет формы современного боя и операций… В армии нет достаточного количества обученных и подготовленных кадров генеральского и офицерского состава, а также специалистов различных родов войск»)[1325]. Даже после перелома во Второй мировой войне, летом 1944 г., для народно-освободительного движения в Югославии в целом складывалась тяжелая ситуация[1326]. В начале 1945 г., несмотря на поступавшую от СССР и западных союзников помощь, большинство соединений НОАЮ все еще имело вооружение устаревших образцов[1327]. Поэтому югославские формирования, созданные в СССР, должны были служить ядром и образцом для формирования послевоенной югославской армии (как и многие другие иностранные воинские части, сформированные на территории Советского Союза).

После создания 1-го югославского батальона отношение к этому начинанию со стороны эмигрантского правительства осталось прохладным. Однако его участие и не требовалось, так как, во-первых, решение о создании югославской воинской части было принято Советским Союзом самостоятельно и, кроме того, отношения между СССР и югославским эмигрантским правительством неуклонно ухудшались уже со второй половины 1942 г.[1328]

Во-вторых, на политической сцене появился новый актор. Решение о создании в СССР югославской воинской части совпало по времени с признанием Советским Союзом Национального комитета освобождения Югославии (НКОЮ), созданного в конце ноября 1943 г. под председательством И.Б. Тито, как «временного правительства» этой страны[1329].

Советский Союз всеми мерами способствовал укреплению авторитета НКОЮ, сыграв главную роль в обретении им международного признания[1330]. Ярким проявлением такой поддержки была официальная реакция СССР на просьбу И.Б. Тито, переданную в сентябре 1944 г., о вступлении Красной армии на территорию Югославии[1331]. Дело было изображено так, будто по данному поводу не Тито просил СССР, а советское командование «обратилось за разрешением» к НКОЮ и верховному командованию НОАЮ, а те согласились «удовлетворить просьбу» СССР. Эта версия имела целью оказать силам во главе с Тито, наряду с прямой военной помощью, политическую поддержку. Одновременно посылался сигнал западным союзникам, предостерегавший их от высадки в Югославии без согласия нового режима и тем более в противовес ему[1332], а также от попыток передать власть в Югославии эмигрантскому правительству И. Шубашича[1333].

В свою очередь, руководство НКОЮ и НОАЮ взяло курс на присоединение к «советскому лагерю»[1334], в том числе сыграв важную роль в процессе создания в СССР югославских воинских частей. 1-й югославский батальон получил признание со стороны НКОЮ в качестве самостоятельной воинской части НОАЮ[1335]. В феврале 1944 г. И.Б. Тито в своем приветствии в адрес батальона отметил, что тот будет «достойно представлять… Народно-освободительную армию Югославии на поле боя». Соратник Тито, председатель Антифашистского вече народного освобождения Югославии И. Рибар, в унисон призывал воинов батальона «держать высоко знамя… Народно-освободительной армии». Принадлежность батальона к НОАЮ отмечали в своих выступлениях и документах представители Всеславянского антифашистского комитета, в том числе его председатель А.С. Гундоров[1336].

Причина признания батальона со стороны И.Б. Тито является дискуссионным вопросом. Некоторые историки считают такое решение проявлением не только политического прагматизма Тито, с чем можно согласиться, но и его «антисербских настроений»[1337]. Видимо, подразумевается, что югославская воинская часть в СССР, набранная в основном из хорватов и словенцев, могла стать противовесом четникам Д. Михайловича (в основном сербам по национальности). Однако для такого вывода нет оснований, так как вплоть до приезда в СССР военной миссии НКОЮ в апреле 1944 г. титовское руководство имело слабое представление о личном составе 1-го югославского батальона. По воспоминаниям известного югославского политического деятеля М. Джи-ласа, в НКОЮ и НОАЮ «не могли представить себе, откуда в Советском Союзе могло взяться такое большое число югославов»[1338]. На наш взгляд, признав сформированную в СССР югославскую воинскую часть, Тито прежде всего просто согласился с решением, уже принятым руководством СССР. Возможно, у него имелся расчет на реальную военную помощь этого формирования (по крайней мере, до того, как он узнал о характеристиках его личного состава) – хорошо обученного и экипированного советскими властями. Тито и его соратники осознавали слабость НОАЮ (об этом, в частности, открыто говорил Джилас в Москве в апреле 1944 г.[1339]).

Тем не менее в статусе югославского батальона имелись противоречия. С одной стороны, командование батальона уже в декабре 1943 г. признало И.Б. Тито как Верховного главнокомандующего, а сам батальон – как «отдельную часть Югославской народно-освободительной армии, действующей на советско-германском фронте»[1340]. Такое признание нашло отражение и в присяге, которую батальон принял 12 марта 1944 г.[1341] Кроме того, М. Месич и Д. Георгиевич высказывали поддержку программе НКОЮ в части создания «новой, демократической и федеративной Югославии»[1342].

С другой стороны, командование батальона позиционировало себя как некую самостоятельную, отдельную от НОАЮ единицу. На разного рода публичных мероприятиях в первой половине 1944 г. руководство и офицеры батальона именовали И.Б. Тито «дорогим другом» (но не своим «командующим») и обещали «показать, что являются достойными товарищами (курсив наш. – Авт.) славных бойцов Народно-освободительной армии» (но не ее бойцами). В советских документах и публикациях также отдельно упоминались «НОАЮ и югославские военные формирования в СССР», а военнослужащие югославского батальона именовались «братьями» бойцов Народно-освободительной армии Югославии[1343]. Таким образом, положение созданной в СССР югославской воинской части было несколько обособлено от вооруженных сил Тито, что должно было позволить этому формированию сыграть роль военно-политического инструмента в руках советского руководства.

В те дни, когда было начато формирование 1-го югославского батальона, эмигрантское правительство Югославии попыталось наладить отношения с Советским Союзом. Очевидно, не в последнюю очередь это было реакцией на развернутое руководством СССР сотрудничество с НКОЮ. В декабре 1943 г. правительство обратилось к советскому руководству с запоздавшим предложением о военном союзе[1344] и заключении договора по образцу советско-чехословацкого договора 1943 г. Это предложение было правительством СССР отвергнуто. Официально признав НКОЮ, советское руководство, соответственно, заняло отрицательную позицию по отношению к югославскому эмигрантскому правительству[1345]. К тому же решение о создании в СССР югославской воинской части нанесло по эмигрантскому правительству ощутимый дипломатический удар[1346], так как было проигнорировано его отрицательное отношение к этому начинанию. В итоге взаимоотношения между Советским Союзом и эмигрантским правительством Югославии были заморожены, что сохранило правовой вакуум в сфере создания югославских воинских формирований в СССР[1347].

Попутно в негативную сторону изменилась и оценка в СССР четников как вооруженных сил эмигрантского правительства. Такая тенденция прослеживалась уже с середины 1942 г.[1348], а в заявлении о признании НКОЮ, обнародованном в декабре 1943 г., советское руководство открыто выразило свое отрицательное отношение к Д. Михайловичу[1349]. По указанию ВСАК, в обращении митинга славян-воинов, проведенного в феврале 1944 г., была признана желательной «критика в острой… форме» югославского эмигрантского правительства и Михайловича[1350].

Важной политической акцией, касавшейся югославской воинской части в СССР, стал разрыв отношений с эмигрантским правительством и «переход на сторону НКОЮ» посла С. Симича и военного атташе М. Лозича. 11 марта 1944 г. они опубликовали об этом открытое заявление в советской газете «Правда» (это выступление в прессе было санкционировано В.М. Молотовым[1351]). При этом Симич в качестве обоснования своего шага указал отклонение эмигрантским правительством всех его «предложений об организации югославской воинской части, которая бы боролась на советско-германском фронте против нашего общего врага». Лозич аналогичным образом заявил, что «„правительство“ Пурича[1352] не позволяет формировать новые югославские части… Все мои попытки добиться согласия на организацию такой части от эмигрантского „правительства“… отклонялись без всяких объяснений… Профашистское правительство Пурича… не хотело, чтобы югославы боролись с фашизмом плечо к плечу с братской непобедимой русской армией»[1353].

После этого С. Симич и М. Лозич оказались в несколько «подвешенном» положении и ощутили свою политическую уязвимость – причем, как им показалось, проявилось это именно в процессе формирования 1-го югославского батальона. 12 марта 1944 г. Лозич присутствовал в батальоне на принятии присяги. На следующий день Симич сообщил заведующему IV Европейским отделом НКИД В.А. Зорину, что в материалах советских СМИ о присяге в югославской воинской части «не было упомянуто о том, что на этой церемонии [был] и подполковник Лозич… Кроме того… его положение во время этого праздника… было крайне неудобным. Во время обеда, который был устроен после церемонии присяги, он сидел не среди всех представителей иностранных армий (там были представители чехов, французов), а среди младшего комсостава югославской части». Симич и Лозич решили, что это «происки» М. Месича. Через три дня Зорин сообщил Симичу, что «эти факты явились следствием какого-то недоразумения». Первый заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский «лично интересовался вопросом публикации газетных корреспонденций… и его информировали, что корреспонденты, бывшие на этом празднике, сообщили об отсутствии якобы и Симича, и Лозича на празднике. Только вследствие этой ошибки не была упомянута фамилия Лозича в корреспонденциях»[1354]. (В итоге Симич и Лозич смогли сохранить свой статус.)

Итак, формирование 1-го югославского батальона началось 20 ноября 1943 г. в Карасевских лагерях[1355] недалеко от Коломны. За два дня до этого Г.С. Жуков направил просьбу командующему войсками МВО П.А. Артемьеву о выделении оборудованного зимнего лагеря для размещения личного состава батальона, а также об обеспечении транспортом, медицинским обслуживанием и пр.[1356] Командиром батальона был назначен М. Месич, его заместителем – подполковник Э. Житник, начальником штаба – капитан М. Пришлин, начальником артиллерии – капитан М. Туличич (все – из числа военнопленных)[1357], заместителем командира по культурно-просветительской работе – капитан Д. Георгиевич (югославский коммунист-политэмигрант, проживавший в СССР)[1358]. Согласно директиве штаба Московского военного округа от 28 ноября 1943 г., батальон было предписано зачислить на все виды положенного довольствия[1359].

В своем заявлении, составленном в октябре 1943 г., югославские военнопленные предложили советскому правительству «собрать всех югославян, которые в настоящее время рассеяны по многочисленным лагерям СССР… в составе немецких, итальянских, венгерских и румынских военнопленных»[1360]. Так и было сделано: большинство солдат и офицеров батальона были набраны из бывших военнопленных, в том числе хорватов из «легиона», словенцев, рекрутированных в вермахт, воеводинских сербов, набранных в венгерский гонвед и строительные батальоны, использовавшиеся на Восточном фронте[1361]. Вступление в батальон, по имеющимся данным, было действительно добровольным, а те военнопленные, которые отказались это сделать, были отправлены обратно в лагеря[1362].

Кроме того, в состав батальона вошли другие югославские граждане, по разным причинам оказавшиеся на территории СССР[1363], в том числе политэмигранты[1364] (некоторые из них ранее воевали в Испании[1365]) и югославы из числа советских партизан – например, Б. Максимович и Р. Иовович, воевавшие в Белоруссии, П. Коршек и К. Бетко, которые бежали из венгерской армии и находились в партизанских отрядах Украины. Некоторые прибывшие в батальон партизаны уже были награждены советскими орденами и медалями[1366]. Откомандированию в югославскую часть также подлежал рядовой и сержантский состав «югославских национальностей», служивший в Красной армии, независимо от принадлежности к югославскому гражданству[1367].

Сбор контингента был начат 8 декабря 1943 г.[1368] Уже к 16 декабря в Карасево прибыли 778 человек (27 офицеров, 91 унтер-офицер и 660 рядовых)[1369]. К 1 января 1944 г. личный состав батальона насчитывал 782 человека[1370], к 1 февраля – 1050 человек[1371], к концу февраля – 1248 человек[1372] (к этому времени штат был скорректирован до 1178 человек), к концу мая – 1306 человек. Таким образом, была достигнута и даже превышена установленная для батальона штатная численность[1373]. Этнический состав батальона был таким: хорваты – 50 %[1374], словенцы – 28,5 %, сербы – 19 %, другие – 2,5 %[1375].

Несмотря на достигнутую штатную численность, батальон претерпевал трудности с командными кадрами[1376] – к 1 февраля 1944 г. в нем было 47 офицеров[1377] из 65 положенных по штату, к концу месяца – 63 офицера, однако и их штатная численность была повышена до 81 человека. К концу мая 1944 г. эту проблему удалось решить, и в батальоне находилось уже 93 офицера, однако и штатная численность офицеров к этому времени тоже была увеличена в связи переформированием батальона в бригаду. Такие же трудности сохранялись в югославских формированиях, созданных в СССР позднее[1378].

Обучение подразделений батальона началось 15 декабря 1943 г.[1379] Для организации боевой подготовки подразделений, а также для изучения оружия и техники в помощь командованию были подобраны и направлены 9 офицеров-инструкторов Красной армии во главе с подполковником Бондарем[1380], а также политработники[1381]. С помощью инструкторов батальон осваивал вооружение и технику, предоставленную ему командованием Красной армии[1382]. Первые учения батальона в целом были организованы 17–18 января 1944 г.[1383] К 20 февраля 1944 г. программа боевой подготовки была завершена. В тот же день М. Месич и Д. Георгиевич отправили на имя И.В. Сталина рапорт, в котором отчитались, что «задание, поставленное югославской воинской части на территории СССР в области боевой подготовки, выполнено досрочно»[1384]. 12 марта 1944 г. воины батальона приняли присягу, поклявшись «верно служить своему народу», «не выпускать из рук оружия до тех пор, пока Югославия не будет очищена от оккупантов»[1385].

К концу февраля 1944 г. на вооружении батальона состояли 655 винтовок и карабинов, 302 автомата, 40 ручных пулеметов, 12 станковых пулеметов, 9 50-мм минометов, 12 82-мм минометов, 4 45-мм пушки, 4 76-мм пушки ЗИС-3 и другое оружие, а также имелось 29 автомобилей. Таким образом, как докладывало советское командование, военно-хозяйственным и военно-техническим имуществом батальон был обеспечен полностью, согласно штатным и табельным нормам. В своем рапорте, направленном на имя И.В. Сталина, М. Месич и Д. Георгиевич подчеркнули наличие у батальона «замечательного вооружения, полученного… от великого советского народа». В апреле – мае 1944 г. в составе батальона по ходатайству его командования была сформирована артиллерийская батарея численностью 68 человек. Кроме того, имелись музыкантский взвод и типография[1386].

Несмотря на поступательное развитие югославского батальона, одним из его проблемных аспектов был политически неоднородный контингент. Эту его особенность в феврале 1944 г. отметило командование батальона в своем приветствии председателю президиума Антифашистского вече народного освобождения Югославии И. Рибару: «В наших рядах представители всех народов Югославии, люди разных вероисповеданий и различных политических убеждений»[1387].

В составе батальона имелись просоветски настроенные кадры – в основном из числа политэмигрантов и партизан[1388]. Однако подавляющую часть военнослужащих составляли бывшие пленные, многие из которых отправились на Восточный фронт добровольно, в том числе под воздействием усташской шовинистической агитации[1389]. О.В. Романько указывает, что «командование вермахта осталось довольно результатами боевого применения 369-го [хорватского] полка. Его личный состав показал не только превосходные боевые качества, но и высокое моральное состояние»[1390]. Хотя Л.Х. Муромцева оспаривает такой вывод, так как среди хорватов «примеры недисциплинированности, мародерства, дезертирства, неустойчивости в бою, самовольного оставления позиций и отказа идти в атаку, добровольной сдачи в плен были… распространенным явлением», тем не менее она отмечает, что в Сталинграде хорватские войска воевали до конца[1391].

Закономерно, что вызывала сомнение приверженность антифашистской борьбе бывших военнопленных, в том числе М. Месича – кавалера не только хорватского военного ордена «Железный трилистник» 4-й степени, но и наград гитлеровской Германии – Железного креста 1-й и 2-й степени и медали «За зимнюю кампанию на Восточном фронте». Вице-председатель Всеславянского антифашистского комитета, югославский коммунист Б. Масларич в самом начале формирования югославского батальона, 8 декабря 1943 г., в письме на имя начальника Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) А.С. Щербакова просил направить его служить в батальон из политических соображений: Масларич считал, что так как эта часть «главным образом будет укомплектована из бывших военнопленных, то наличие в этой части членов ВКП(б) является необходимостью»[1392]. Деятель КПЮ и Всеславянского комитета В. Влахович оценивал политическое положение в югославском формировании как «достаточно сложное», в том числе потому, что его офицерский состав «почти без исключения» был из Хорватского легиона[1393] (в октябре 1943 г. среди военнопленных югославов – сербов по национальности – не было никого выше по званию, чем старший лейтенант[1394]; по состоянию на апрель 1944 г., в 1-м югославском батальоне хорватами или словенцами по национальности были 67 % офицеров[1395]).

В марте и начале апреля 1944 г. югославский посол С. Симич, который ранее сам был инициатором создания батальона на основе контингента военнопленных, неоднократно пытался убедить заведующего IV Европейским отделом НКИД В.А. Зорина, что «в этой части есть группа так называемых „сталинградцев“» (то есть хорватов, попавших в плен под Сталинградом), которые «развращены немцами и… видимо, не смогут быть превращены в друзей Советского Союза». Симич считал, что «особенно вызывает тревогу командный состав этой части, среди которого есть немало профашистских элементов». Особенно много претензий Симич высказывал в адрес М. Месича. Он назвал последнего «профашистом» и заявил, что «популяризация Месича… крайне невыгодна для народно-освободительного движения Югославии и для самого Советского Союза, ибо Месич известен как наемник немцев, как добровольно вступивший в хорватскую армию и упорно сопротивлявшийся вместе со своей частью под Сталинградом и на других участках советско-германского фронта. Это реакционная фигура, и выдвижение и тем более популяризация ее наносят, несомненно, вред нашему общему делу». Симич полагал, что командир «четников» Д. Михайлович и руководитель коллаборационистского правительства Сербии М. Недич «могут воспользоваться фактом привлечения Месича к руководству югославской воинской частью в СССР для того, чтобы дискредитировать все это движение в самой Югославии». Симич предлагал вместо Месича назначить кого-то из югославских офицеров, воевавших в Испании (то есть априори просоветски настроенных), которые в батальоне «находятся на второстепенных ролях»[1396].

Д. Георгиевич – заместитель М. Месича по культурно-просветительской работе – хотя и не высказывал открыто претензий в адрес командования части, отмечал, что уровень политической сознательности большинства военнослужащих был очень низким – особенно среди бывших пленных. Многие из них «добровольно» вступили в часть, прежде всего чтобы выйти из лагеря, получить лучшие условия жизни, каким-то образом себя реабилитировать и затем вернуться домой[1397]. Проблему «низкого военно-политического уровня» новобранцев Месич и Георгиевич отметили в докладе, направленном 22 августа 1944 г. на имя главы Югославской военной миссии в СССР В. Терзича[1398].

Политические проблемы, существовавшие в югославской воинской части, признавали и представители советских властей. Сотрудник Отдела международной политики ЦК ВКП(б) В.В. Мошетов, посетивший батальон в начале апреля 1944 г., докладывал руководителю этого отдела Г.М. Димитрову об антибольшевистском настрое М. Месича, а также упоминал о наличии у многих воинов батальона «вины перед советским народом, против армии которого когда-то они воевали (хотя часть из них и насильно)» и о том, что эти воины еще только должны «заслужить доверие и авторитет перед армией маршала Тито и югославским народом». Уполномоченный Ставки ВГК по формированию иностранных воинских частей Г.С. Жуков, хотя и утверждал в своем донесении в ГКО от 17 декабря 1943 г., что «политико-моральное состояние батальона здоровое»[1399], на самом деле, по словам М. Джиласа, о «человеческом материале» югославского батальона отзывался скептически[1400].

Однако такое мнение, разумеется, не выносилось в публичную плоскость. Напротив, советская пропаганда военного времени занималась «лакировкой» политического состояния югославской воинской части, созданной в СССР. Прежде всего это делал сам М. Месич, который в приветственном письме на имя И.Б. Тито, отправленном 25 декабря 1943 г., заявил, что военнослужащие батальона «добровольно собрались на территории СССР», что было своеобразной манипуляцией истинным положением вещей. 8 января 1944 г. «Красная звезда» писала, что военнопленные югославы были «насильственно мобилизованы немцами». Месич был охарактеризован как «опытный боевой офицер югославской армии», который «был в свое время насильственно мобилизован немцами», однако, «еще будучи в лагерях для военнопленных… сплотил вокруг себя югославских офицеров и солдат, выражая настойчивое желание драться против немцев так же, как он дрался во время войны Югославии с немцами в [19]41 году». 12 января 1944 г. «Известия» сообщили, что «многие югославы при первой же возможности сдаются в плен». 16 февраля 1944 г. в таких же выражениях о югославском батальоне писала «Правда». В материалах радиомитинга югославских граждан, проживающих в СССР, было указано, что хорватские солдаты и офицеры, «которых изменник Павелич продал Гитлеру и Муссолини в качестве пушечного мяса… отказались принимать участие в братоубийственной войне против русского народа»[1401]. В дальнейшем аналогичного подхода придерживались советские историки[1402].

Перечисленные выше обстоятельства, связанные с настроем личного состава, делали неустойчивым политическое состояние югославской воинской части. В ней произошел раскол на две группы – антифашистов и бывших легионеров[1403], которые явно не хотели менять свои убеждения. В свою очередь, воины из числа антифашистов с трудом мирились с наличием бывших врагов и с тем, что боTльшая часть офицеров югославской части в своей массе была бывшими усташами, «соратниками Гитлера»[1404]. По словам посла С. Симича, в апреле 1944 г. его посетил начальник пулеметного подразделения югославского батальона Першич[1405], «которого он хорошо знает как искреннего друга Советского Союза, и… рассказал, что в этой части отмечаются такие случаи, когда портреты Тито, имеющиеся в каждой землянке, перечеркиваются и портятся ночью какими-то враждебными элементами»[1406]. Известный советский поэт Б.А. Слуцкий, осенью 1944 г. лично сталкивавшийся с югославской воинской частью на фронте, писал в своих воспоминаниях, что фактически «усташский командный состав» югославской части питал «нелюбовь ко всяческим „агитаторам“»[1407], то есть к коммунистам.

Заместителю командира по культурно-просветительской работе Д. Георгиевичу и другим политработникам пришлось войти в противостояние со «сталинградцами» – бывшими хорватскими военнопленными[1408]. Характерно, что сам Георгиевич был не только коммунистом-политэмигрантом, участником Гражданской войны в России и боевым соратником легендарного красного командира Олеко Дундича[1409], но и сербом по национальности[1410], то есть он с М. Месичем и большинством офицеров югославской воинской части вышли фактически «из разных миров», что еще более увеличивало дистанцию между ними. «Политические сложности» личного состава сопрягались с не вполне здоровым климатом, сложившимся в воинской части, где отмечались многочисленные случаи воровства, пьянства и самовольного ухода из места расположения[1411].

«Политически деликатная» ситуация, сложившаяся в батальоне, требовала реализации в нем систематической политической и культурно-просветительской работы. Кроме Д. Георгиевича, в этой сфере работали еще три офицера – П. Ковач, Д. Озрен и А. Краячевич, а также в каждом подразделении был назначен заместитель командира по культурно-просветительской работе. Политическая работа проводилась в основном в форме устной и печатной пропаганды[1412]. Ежедневно в батальоне проводили «культчас» («политчас») по темам: «Борьба югославского народа за свое освобождение» и «Правда о Советском Союзе», а также читку советских газет и десятидневных сводок о положении в Югославии, слушание радио, беседы о воинской присяге. В части выходила печатная газета «Свободная Югославия»[1413] и 15 боевых листков в подразделениях. Систематически демонстрировались кинокартины и проводились вечера художественной самодеятельности[1414]. Использовались также библиотека и граммофон[1415]. Как выяснил В.В. Мошетов, культурно-просветительская работа в части проводилась «систематически и в значительной мере способствовала повышению боеготовности части в целом»[1416].

Ведению политической работы помогали имевшиеся в составе югославской части немногочисленные коммунисты-политэмигранты и бывшие партизаны[1417]. Кроме того, еще до создания батальона была проведена подготовка для него политического актива из числа военнопленных. 5 мая 1943 г. В. Влахович предложил Г. Димитрову создать югославскую группу при Антифашистской политшколе военнопленных в Красногорске. 20 ноября 1943 г. эту школу окончили 59 югославов. Однако, несмотря на наличие просоветского «актива», советские власти избегали педалирования «коммунистического фактора». Хотя к апрелю 1944 г. в части было 9 членов ВКП(б) (большинство из них – советские офицеры-инструкторы), 18 членов КПЮ, 23 югославских комсомольцев и 7 членов ВЛКСМ, однако никаких партийных или комсомольских организаций в батальоне создано не было[1418].

В целом в своей политико-пропагандистской работе советские власти выбрали осторожный, подчеркнуто мягкий курс[1419]. Он базировался, во-первых, на «славянском факторе» и, во-вторых, на демонстрации преемственности югославской воинской части с довоенной Югославией. Советские представители настаивали, чтобы в части использовались знаки различия королевской армии[1420], ее униформа и кокарды с белым двуглавым орлом[1421]. Уже 18 ноября 1943 г. Г.С. Жуков попросил начальника тыла Красной армии А.В. Хрулева дать указание «об ускорении пошивки югославского национального обмундирования»[1422].

В казармах батальона было разрешено держать портреты короля Петра II, использовались традиционные воинские звания, запрещенные у югославских партизан как символ классовой армии. При обращении к офицерам применяли слово «господин» и офицерское звание. Командиры обращались к строю со старым сербским военным приветствием: «Помоз Бог, юнаци!», в ответ на что строй так же традиционно отвечал: «Бог ти помого!» Во внутренних пропагандистских материалах практически отсутствовала критика в адрес Д. Михайловича[1423].

Важным компонентом советского «мягкого курса» было «религиозное обеспечение» югославской воинской части, подобно тому как это было организовано в польских и чехословацких частях. В ней служили представители православной, католической и мусульманской конфессий[1424]. Полковым священником батальона по благословению главы РПЦ патриарха Сергия (Страгородского) был назначен русский православный священнослужитель Д.П. Цветков[1425]. Он получил должность «референта по вопросам религии» и воинское звание капитана[1426]. От имени батальона он принимал участие в митинге славян-воинов в феврале 1944 г.[1427]

Бригада официально праздновала религиозные праздники. Утром и вечером, как и в королевской армии, воины читали молитву. Православная Пасха отмечалась как официальный праздник (несмотря на то что сербы не были в бригаде большинством)[1428]. Командование батальона организовало торжественный прием советских офицеров на православные Рождество и Пасху. Газета «Красная звезда» 8 января 1944 г. опубликовала статью подполковника Л.А. Высокоостровского о праздновании в батальоне Рождества. Он писал, что М. Месич поздравил офицеров с праздником, а воины батальона «в торжественном молчании выслушали священника Цветкова Димитрия и ксендза, капитана второго класса Анте Вайса. Службы по православному ритуалу и католическому велись параллельно. Священник и ксендз обратились к воинам с горячими речами, призвав их к самоотверженной борьбе за победу над врагом. Воины… слушали эти речи, как присягу. На торжественном молебне во имя освобождения своей родины от немецких захватчиков офицеры и бойцы Югославии поклялись быть верными своему патриотическому долгу»[1429].

Присягу военнослужащие бригады принимали 12 марта 1944 г. четырьмя группами: православные (под руководством Д. Цветкова), католики (под руководством капитана, дона А. Вайса, капеллана из состава 369-го хорватского полка), мусульмане (присягу проводил мулла, подпоручик А. Цилимджич) и самая маленькая группа – атеисты, которыми руководил политрук[1430].

Очевидно, что такой – «не коммунистический» и «не советский» – подход в отношении югославской воинской части был выбран, чтобы «не будоражить» югославских военнослужащих, которые придерживались самых разных политических убеждений (причем в основной массе – некоммунистических и несоветских), а также западных союзников. 7 июля 1942 г. С. Симич в разговоре с А.Я. Вышинским заметил, что советская пропаганда может создать впечатление, что СССР «собирается устроить в Югославии „большевистскую революцию“», на что Вышинский ответил, что «только несерьезные люди могут усмотреть» такое[1431]. Согласно воспоминаниям М. Джиласа, в июне 1944 г. И.В. Сталин на встрече с ним призвал «не… „пугать“ англичан», избегая «всего такого, что могло бы встревожить их и заставить подумать, что в Югославии имеет место революция или попытка установить коммунистический контроль»[1432]. Сталин отметил, что ради этого не стоит зацикливаться и на внешней атрибутике армии: «Важна не форма, а то, что достигнуто, а вы – красные звезды! Ей-богу, звезды не нужны!»[1433] Характерно, что И.Б. Тито в своем письме, направленном Сталину 5 июля 1944 г., тоже подчеркнул необходимость для СССР и Югослави «быть осмотрительны[ми], чтобы не заострять отношений с союзниками»[1434].

«По примеру армии маршала Тито»:

1-я югославская бригада и интересы НОАЮ

Изначально, судя по заявлениям официальных лиц, батальон подлежал отправке на поле боя уже на территории СССР. В феврале 1944 г. командование батальона доложило И.В. Сталину, что югославские воины готовы выполнить любое его «задание на фронте борьбы против ненавистных гитлеровских захватчиков», а также заявило в советской прессе, что «недалек… день, когда наша часть выступит на фронт». В том же месяце И.Б. Тито в приветствии, направленном в адрес батальона, отметил, что последний будет бороться «за свободу своей родины на советской земле рядом с Красной армией». Это же подчеркнул председатель ВСАК А.С. Гундоров в своем выступлении на югославском радиомитинге 5 апреля 1944 г.[1435]

По мнению советских офицеров – инструкторов и советников, а также заключению Уполномоченного Ставки ВГК по иностранным формированиям, батальон был вполне удовлетворительно подготовлен для выполнения боевых задач на фронте. 12 марта 1944 г. состоялось вручение батальону знамени и принятие его воинами присяги в торжественной обстановке. На этом мероприятии присутствовали представители созданных в СССР польских, чехословацких, французских воинских формирований, командования Красной армии и руководства ВСАК. По уполномочию Главнокомандования НОАЮ знамя батальону вручил В. Влахович[1436]. Однако к началу апреля 1944 г. сроки отправки батальона на фронт все еще были не известны[1437]. Очевидно, что такая задержка была связана с ожиданием приезда в СССР военной миссии НКОЮ[1438].

Одновременно с формированием югославского батальона становились теснее военно-политические связи между СССР и НКОЮ. 30 ноября 1943 г. во время встречи в Тегеране с министром иностранных дел Великобритании А. Иденом и специальным помощником президента США Г. Гопкинсом В.М. Молотов сообщил, что «советское правительство собирается направить свою миссию в Югославию»[1439]. 14 декабря в сообщении Информбюро НКИД была обозначена официальная цель миссии: «Получить более подробную информацию о всех югославских событиях и партизанских организациях»[1440]. Разумеется, она состояла и в установлении прочной связи с югославским народно-освободительным движением.

Главой советской военной миссии был назначен генерал-лейтенант Н.В. Корнеев, его заместителем – генерал-майор А.П. Горшков. Миссия прибыла в Югославию 23 февраля 1944 г. и была аккредитована при НКОЮ, тогда как американская и британская миссии – при Верховном штабе НОАЮ[1441]. Это различие подчеркивало не только военный, но и политический характер советской миссии[1442]. В дальнейшем миссия сыграла важную роль в обеспечении советской помощи НОАЮ. Так, созданная позднее в итальянском городе Бари авиабаза была подчинена Корнееву[1443].

В свою очередь, 12 апреля 1944 г. в Москву прибыла военная миссия НКОЮ во главе с генерал-лейтенантом В. Терзичем[1444]. В ее состав входили также М. Джилас, политкомиссар 5-го корпуса НОАЮ В. Стоинич, политкомиссар дивизии В. Швоб[1445] и военный врач Дж. Мештерович (его задачей была организация советской помощи для НОАЮ медицинским персоналом и медикаментами)[1446]. В торжественной встрече миссии участвовали начальник отдела внешних сношений ГРУ НКО СССР В.Н. Евстигнеев, Г.С. Жуков, С. Симич, М. Лозич и представители югославской воинской части во главе с М. Месичем. Миссия была размещена в Серебряном Бору близ Москвы[1447] и принята на самом высоком уровне[1448]. Осуществление связи по всем военным вопросам между НКО СССР и Югославской военной миссией в СССР было возложено на Г.С. Жукова[1449].

Прибытие югославской военной миссии придало новый импульс формированию югославских воинских частей в СССР. 29 апреля 1944 г. В. Терзич посетил югославский батальон и затем, на встрече с Г.С. Жуковым, высказал пожелание о формировании еще одного, 2-го пехотного батальона, танковой роты и роты связи[1450]. Кроме того, миссия представила советской стороне план оказания помощи в вооружении, снаряжении и снабжении НОАЮ и югославских партизан[1451].

Советское руководство с готовностью откликнулось на эту просьбу. 8 мая 1944 г. ГКО принял постановление, согласно которому к 15 июня было решено сформировать 2-й отдельный югославский пехотный батальон численностью 1158 человек, танковую роту – 51 человек (на танках Т-34) и радиороту – 122 человека. Штат вновь создаваемого 2-го батальона в целом соответствовал штату уже существовавшего 1-го батальона, численность которого к 28 мая 1944 г. была повышена до 1182 человек, из них – 65 офицеров, 200 сержантов, 917 рядовых[1452].

Принимая во внимание эти обстоятельства, 9 мая 1944 г. В. Терзич сообщил И.Б. Тито о необходимости преобразовать созданные в СССР югославские воинские части в бригаду[1453]. 19 мая, выслушав доклад Терзича и М. Джиласа, И.В. Сталин дал указание: «Удовлетворить ходатайство югославского командования о выводе на фронт части подполковника Месич». При этом одновременно было дано распоряжение «развернуть эту часть в бригаду» в составе двух стрелковых батальонов, артиллерийского дивизиона (пушки ЗИС-3 калибром 76 мм), батальона автоматчиков, необходимых частей и учреждений боевого и материального тыла[1454]. 21 мая это решение одобрил И.Б. Тито[1455]. По его просьбе формирование получило наименование «1-я отдельная югославская пехотная бригада в СССР»[1456].

Штат бригады был установлен в 1887 человек (в том числе 171 офицер). Советское командование приказало на ее формирование полностью обратить 1-й югославский батальон, а доукомплектование (то есть создание 2-го батальона) «произвести за счет имеющихся излишков военнообязанных югославской национальности»[1457].

Советские власти считали, что реорганизация батальона в бригаду «займет несколько дней»[1458], однако оно затянулось более чем на два месяца и, соответственно, задержало вывод созданной в СССР югославской воинской части на фронт.

После прибытия в СССР югославской военной миссии и переформирования батальона в бригаду политические подходы к югославской воинской части изменились[1459]. На встречах с советскими представителями руководство миссии высказывалось о югославской воинской части и ее командире весьма уклончиво. 24 апреля 1944 г. В. Терзич, в ответ на просьбу В.М. Молотова сообщить свое мнение о М. Месиче, сказал: «Нужно его посмотреть в бою. Может быть, это хороший командир, но он политически еще не развит». М. Джи-лас в беседе с А.И. Антоновым отметил, что «в югославской части… по полученным нами сведениям из бесед с командирами… есть всякие люди. Есть преданные и хорошие, но есть и те, которые дрались против [СССР]»[1460].

На самом деле оценки были скорее отрицательными. М. Джилас вспоминал, что, так как основная масса военнослужащих югославской части «только вчера воевала на стороне немцев», он воспринял создание югославской воинской части в СССР так, как будто Хорватский легион вермахта «после обычной чистки» был автоматически «преобразован в Югославскую антифашистскую бригаду». Джилас полагал, что М. Месич «был глубоко деморализован и… как и многие, просто поменял свои убеждения, чтобы избежать лагеря для военнопленных»[1461].

Руководство военной миссии сразу же взяло курс на обеспечение своего политического контроля над югославской воинской частью. В. Терзич заявил в беседе с В.М. Молотовым, что «было бы хорошо создать в югославской воинской части в СССР должности комиссаров, что укрепило бы политическую дисциплину в части» (он указал на то, что в «Народно-освободительной армии Югославии есть комиссары»). М. Джилас отметил желательность с участием миссии «просмотреть весь личный состав части, просмотреть постановку политработы и чем возможно помочь советскому командованию». Он открыто сказал, что миссия хочет ввести в бригаде «такие же порядки, как и в Югославии»[1462] (то есть в НОАЮ).

В ответ советские власти дали югославской военной миссии карт-бланш. В.М. Молотов незамедлительно сообщил В. Терзичу и М. Джиласу, что «организация югославской воинской части в СССР должна соответствовать организации Народно-освободительной армии». Было принято решение поручить Г.С. Жукову «подготовить совместно с Военной миссией предложения по вопросам, поставленным Военной миссией в отношении… воинской части», а также обеспечить ознакомление миссии с личным составом и постановкой политработы в этом формировании[1463].

У югославских коммунистов, находившихся в СССР, с самого начала было собственное мнение о политических подходах к работе в югославской воинской части, отличавшееся от советского. В. Влахович и другие представители КПЮ, находившиеся в Москве, были возмущены, узнав, что по указанию советских властей в югославском батальоне должны были использоваться погоны по образцу королевской армии, и добились отмены этого решения. Однако с тем, что в качестве кокарды будет использоваться не звезда, а двуглавый орел, им вначале пришлось согласиться[1464]. Тем не менее в беседах с В.В. Мошетовым военнослужащие батальона – коммунисты продолжали настойчиво ставить «вопрос о том, чтобы по примеру армии маршала Тито было разрешено рядовым и офицерам вместо „господин“ называть „товарищ“»[1465].

Прибытие югославской военной миссии существенно усилило позиции коммунистов. С апреля 1944 г. миссия подключилась к урегулированию политических вопросов, сложившихся вокруг югославской части, и в итоге смогла пересилить советский подход. Как писал М. Джилас, сотрудники миссии помогли найти «такие знаки различия, которые были результатом… компромисса»[1466]. На самом деле в воинской части постепенно стали внедряться не какие-то «компромиссные», а именно те атрибуты, которые были приняты в НОАЮ. 24 апреля 1944 г. обращение к офицеру было изменено с «господин» на «товарищ». 4 мая звания были приведены в соответствие со званиями Народно-освободительной армии. 1 июня кокарда с двуглавым орлом была заменена на югославский флаг с красной звездой, а в начале июля началась замена «королевской» униформы на форму НОАЮ[1467].

Кроме того, 4 мая 1944 г. в батальоне была введена должность политического комиссара[1468]. Им был назначен Д. Георгиевич, которому присвоили звание майора. По договоренности с М. Джиласом было увеличено количество часов политической работы, шире вовлечен антифашистский актив[1469]. Югославское командование ходатайствовало перед советскими властями о введении должности комиссара вместо заместителя по политической работе начиная с уровня роты, а также заместителя комиссара[1470]. В воинской части была создана парторганизация КПЮ во главе с П. Ковачем, а также низовые парторганизации. Однако партийная работа была слаба, и поэтому партийное руководство бригады, по договоренности с В. Терзичем и М. Джиласом, запросило помощь из Югославии. В конце августа 1944 г. в бригаду из НОАЮ были отправлены Дж. Лончаревич (на должность политического комиссара бригады), М. Милутинович, Л. Божович, Г. Жаркович и С. Мехмедбашич[1471].

Результативность пропаганды и политико-воспитательной работы, которая была направлена на югославских воинов, оценить трудно[1472]. Характерно, что посол С. Симич, несмотря на его первоначальную роль инициатора создания югославского формирования, теперь считал, что «перевоспитать» его воинов невозможно, «несмотря на воспитательную работу, которая ведется в части»[1473]. Однако, по данным командования батальона, позитивные результаты этой работы все же были видны к концу апреля 1944 г. – считалось, что «за редким исключением личный состав верит в скорую победу над фашистскими оккупантами и желает вступить в борьбу с ними», а также «выражает опасения, что мы опоздаем сделать это, если скоро не отправимся на фронт». При этом всего около 20–25 военнослужащих батальона сохранили профашистские взгляды[1474]. После прибытия югославской военной миссии посол С. Симич на встречах с советскими представителями вопрос о «неблагонадежности» М. Месича более не поднимал[1475].

14 июля 1944 г. В. Терзич в телеграмме, отправленной на имя И.Б. Тито, оценил положение в бригаде «как хорошее и с каждым днем все лучше» и сообщил, что все ее воины хотят идти на фронт[1476]. По советским оценкам, 27 июля 1944 г. на параде после принятия присяги воины бригады «шли бодро, чувствовалось, что к бою они готовы и в бой идут полные решимости без пощады драться с врагом»[1477].

Однако, несмотря на положительные оценки и с югославской, и с советской стороны, наличие политических проблем в югославской воинской части было учтено. Власти, принимая во внимание «проблемность» югославского контингента, больших надежд на эффективность пропаганды, очевидно, не возлагали, и поэтому в Карасевском лагере, как писал М. Джилас, «все было основано на слепом подчинении, которому вполне могли бы позавидовать пруссаки Фридриха I»[1478]. По выявленным фактам нарушения дисциплины и закона принимались жесткие меры – в том числе было вынесено три смертных приговора[1479].

М. Месич был оставлен в должности командира несмотря на то, что 15 марта 1944 г. В.М. Молотов в специальных записках обратил внимание высших должностных лиц Красной армии и советских спецслужб на отрицательное мнение С. Симича о Месиче[1480]. Как вспоминал М. Джилас, в отношении Месича «русские защищали свой выбор, говоря, что он отказался от прошлых убеждений и имеет большое влияние на своих людей»[1481]. В советских документах Месич характеризовался как «кадровый офицер югославской армии», который «во время войны с Германией[1482] командовал 8-м артиллерийским полком. В войне против немцев участвовал 24 дня и, по отзыву офицеров быв[шей] югославской армии, сражался хорошо. В мае 1941 года был взят немцами в плен» (по другим данным, «по окончании войны был демобилизован и некоторое время проживал в Хорватии»), «затем призван в хорватскую армию, откуда направлен в Германию для формирования артиллерийского дивизиона». В рамках оценки участия Месича «в боях против Красной армии на советско-германском фронте», звучало некое «оправдание» его действий: «Отдельные солдаты заявили, что во время прохождения по временно оккупированной территории [СССР] Месич хорошо относился к советскому населению. Находясь в должности командира артиллерийского дивизиона в составе 100[-й] немецкой дивизии, Месич находился под строгим контролем немцев». Советские власти проявляли мягкое отношение даже к явно «антибольшевистскому» настрою Месича[1483].

По словам М. Джиласа, функция М. Месича как командира «в подразделении явно была нулевой – чисто формальной»[1484]. Кроме того, над воинской частью осуществляли надзор советские органы госбезопасности – при ней работало советское «информационное бюро» (фактически «особый отдел»), для охраны которого в июле 1944 г. был создан специальный взвод. Характерно, что начальник «особого отдела» подполковник Никитин открыто выражал недоверие военнослужащим югославской бригады, в том числе «усиленно муссировал слухи о травле русских офицеров солдатами и офицерами бригады»[1485]. Для контроля над бригадой сотрудники НКВД вербовали в ней агентов. По данным югославских органов госбезопасности, таковых в бригаде было 238 человек[1486]. В дальнейшем, когда югославская бригада была влита в состав НОАЮ, НКВД передал контроль над ее кадрами титовской спецслужбе ОЗНА (Отделение защиты народа)[1487].

Югославская сторона, в свою очередь, продолжала проявлять недоверие к основной массе личного состава бригады. Лидеры НКОЮ выражали «неудовлетворенность тем, что на посту командующего был сохранен тот же самый человек»[1488], что командовал Хорватским легионом вермахта, то есть М. Месич. Тито не верил документам, составленным командованием и политическими руководителями бригады, которые гласили о достигнутых успехах и «удовлетворительном состоянии» личного состава[1489]. 24 июля 1944 г. в Бари член политбюро КПЮ Э. Кардель на встрече с Дж. Лончаревичем перед его отъездом в бригаду отметил, что в этом формировании «достаточно много усташей; хорошо было бы ее почистить – до того, как она попадет в страну»[1490].

17 июля 1944 г. командование Московского военного округа отдало приказ отправить югославскую бригаду со станции Карасево до станции Рыбница (в Молдавии) в распоряжение 2-го Украинского фронта. Командиру бригады было приказано оставшееся время до отправки, назначенной на 29 июля, использовать на ее боевое сколачивание[1491]. Таким образом, боевой подготовке бригады было уделено самое серьезное внимание, и оно продолжалось до самого ее отъезда.

Проведенные перед отбытием бригады на фронт инспекторские смотры показали, что ее личный состав вполне подготовлен к выполнению боевых задач. 27 июля 1944 г. югославские воины приняли присягу и провели митинг по случаю отправки на фронт. На этом мероприятии присутствовали заместитель Уполномоченного Ставки ВГК по иностранным формированиям А.М. Давыдов, начальник отдела внешних сношений НКО В.Н. Евстигнеев, представители Московского военного округа Д.А. Гапанович и Коломенского гарнизона генерал Рыжков, посол С. Симич, члены югославской военной миссии, представители Всеславянского антифашистского комитета, начальник чехословацкой военной миссии Г. Пика, два представителя британской военной миссии. После митинга состоялся парад. Перед трибуной церемониальным маршем прошли пехота, артиллерия и танки[1492].

Бригада была отправлена полностью укомплектованной и обеспеченной боеприпасами (1,5 боекомплекта), горюче-смазочными материалами (две заправки) и продовольственно-фуражным довольствием на 15 суток. Начальниками эшелонов были назначены лучшие офицеры бригады. 29 июля 1944 г. бригада убыла по железной дороге в составе 1946 человек (в том числе 104 офицера, 320 унтер-офицеров и 1522 рядовых)[1493].

1 августа 1944 г. бригада прибыла в расположение войск 2-го Украинского фронта и была включена в их состав[1494]. 22 августа 1944 г. М. Месич и Д. Георгиевич направили В. Терзичу доклад, в котором отметили, что во время переезда «бойцы вели себя очень выдержанно и дисциплинированно, так что штаб фронта… получал от военных комендантов ж. д. станций, через которые мы проезжали, очень положительные сообщения о поведении наших людей». Они сделали вывод, что «морально-политическое состояние сейчас вполне удовлетворительное. Некоторые отрицательные явления, которые ранее хотя и в малой мере, но были, сейчас полностью изжиты… Господствует образцовый порядок и дисциплина». Командование бригады доложило, что «политическая и культурная работа проводится очень интенсивно, тем более что события в мире, а особенно успехи Красной армии и Народно-освободительной армии Югославии дают для этого достаточно материала»[1495].

Во время Ясско-Кишиневской операции (20–29 августа 1944 г.) бригада находилась в резерве командующего фронтом[1496]. Боевой состав бригады позволял ей самостоятельно решать тактические боевые задачи[1497]. М. Месич и Д. Георгиевич сообщили В. Терзичу, что занятия с воинами бригады «проводятся с учетом конкретных задач, которые нам, вероятно, предстоят… Например, наступление со встречным боем, бой ночью, в лесистой и горной местности или [при] форсировании реки». При этом они сетовали, что «командование части еще не было вызвано в штаб фронта» (для планирования участия в боевых действиях). Месич и Георгиевич выражали обиду, «что мы все еще не участвуем в боях, не принимаем непосредственного участия в великих событиях, которые развертываются сейчас на нашем фронте». Они просили Терзича предпринять «со своей стороны все возможные [действия] в том, чтобы наша часть как можно быстрее была переведена из резерва в действие»[1498]. Однако решением советского правительства бригада в бой введена не была[1499]. Ее направили в румынский город Тимишоара, где бригада получила указание перейти под командование НОАЮ в тактическом плане, а в плане снабжения – остаться в сфере ответственности Красной армии[1500].

Чужие среди своих: 1-я югославская бригада на родной земле

6 сентября 1944 г. Красная армия вышла на румыно-югославскую границу. 28 сентября советские войска пересекли границу Югославии[1501]. В.М. Молотов дал указание сообщить И.Б. Тито, что «югославская бригада на днях будет подтянута в район Крайова»[1502]. Оттуда она была переведена в Турну-Северин, где 6 октября через Дунай перешла на территорию Югославии. 13 октября в г. Петровацна-Млави бригада была передана из состава Красной армии в НОАЮ. К 29 октября она прибыла в г. Горни-Милановац[1503].

После прибытия бригады на территорию Югославии настало время для реализации тех целей, которые были поставлены Советским Союзом при ее создании. По замыслу советского командования, она должна была сыграть важную роль в привлечении на советскую сторону сил четников.

В октябре 1944 г. на территории Сербии в районе г. Чачак с советскими войсками вошел в контакт командующий 2-м Равногорским корпусом четников П. Ракович, после чего советские и четницкие войска совместно участвовали в освобождении города[1504]. Советское командование было готово и далее использовать четников для борьбы с германской армией. «Мостом» для такого использования могла стать 1-я югославская бригада как нейтральная по отношению к четникам сила. В отличие от НОАЮ, до прибытия на территорию Югославии бригада не имела контакта с четниками и тем более опыта военных действий против них (к тому же с подачи советских властей в пропагандистских материалах, распространявшихся в бригаде, практически отсутствовала критическая риторика в адрес четников). Во-вторых, бригаду изначально создавали с политическим «уклоном» к Югославской королевской армии, к которой принадлежали и четники.

Бригада была направлена в район Чачака[1505]. Причина ее переброски именно в этот район стала ясна, когда советские офицеры выдвинули на переговорах с четниками предложение об объединении бригады и корпуса П. Раковича[1506].

Однако выполнение этой задачи натолкнулось на непреодолимые трудности. Во-первых, категорически против каких-либо переговоров с четниками выступило руководство НОАЮ, и командование Красной армии прислушалось к этому мнению[1507]. Во-вторых, вряд ли объединение 1-й югославской бригады и формирований четников вообще могло быть удачным, так как трудно было нивелировать «различия между четниками и бывшими усташами, между сербами и хорватами, между теми, кто хранил верность королевской присяге пять лет, и теми, кто за это время успел присягнуть еще несколько раз»[1508]. Хорвато-словенское большинство бригады в период пребывания в Сербии проявляло сербофобские настроения, которые препятствовали установлению контакта с четниками. Согласно некоторым свидетельствам, 30 октября 1944 г. произошло нападение частей 1-й югославской бригады на формирования четников[1509]. В свою очередь, четники тоже не захотели объединяться с бригадой – слияние с ней означало бы неприемлемый для них переход под командование НОАЮ. В итоге П. Ракович отказался это сделать. Позднее, 15 декабря 1944 г., он покончил жизнь самоубийством[1510].

Оценивая реализацию второй, собственно военной цели создания 1-й югославской бригады, следует отметить, что, с одной стороны, ее силы (около 2 тыс. человек) на фоне и НОАЮ, и сил противника были малы. В НОАЮ в сентябре 1944 г. состояло более 400 тыс. человек[1511], к 1 января 1945 г. – 650 тыс. человек[1512]. На территории Югославии к концу сентября 1944 г. в рядах германских и других вражеских сил находилось около 570 тыс. человек[1513]. С другой стороны, в плане снабжения бригада была обеспечена лучше, чем большинство частей И.Б. Тито. Это было видно невооруженным взглядом – например, по впечатлениям Б.А. Слуцкого, автомашин у бригады «было больше, чем у всей югославской армии»[1514]. В ее боевом применении должно было также сыграть положительную роль длительное обучение и боевое сколачивание, осуществленное на территории СССР.

Однако практической реализации военного потенциала бригады после ее прибытия на территорию Югославии стали препятствовать политические проблемы, выявившиеся еще в период ее формирования в СССР[1515]. Как и следовало ожидать, командование НОАЮ продолжало проявлять по отношению к бригаде недоверие[1516]: И.Б. Тито не желал видеть в своей партизанской армии людей, которые были для него «политически неприемлемы»[1517]. С 2 сентября 1944 г. надзор над «морально-политическим состоянием» бригады был усилен – на должности комиссаров вплоть до ранга капитана были назначены офицеры НОАЮ[1518]. Лидеры югославского народно-освободительного движения открыто критиковали бригаду[1519], проявляли нетерпимость к ее командованию, а среди населения Югославии бригаде создавался имидж «усташского формирования». 2 октября 1944 г. в Крайове Тито во время беседы с М. Месичем и Дж. Лончаревичем в самых жестких выражениях набросился на Месича из-за его былой принадлежности к Хорватскому легиону[1520]. Через 11 дней Тито в своей телеграмме на имя В. Терзича заявил, что «в бригаде много вражеских усташеских элементов и нам нужно провести [ее] чистку». Он дал указание не гнаться за сохранением численности личного состава бригады, так как в самой Югославии «много честных патриотов»[1521], которые, очевидно, могли быть легко добавлены в личный состав бригады после ее «чистки». По воспоминаниям Б.А. Слуцкого, Месича неоднократно вызывали «на беседу» в ОЗНА (службу безопасности НОАЮ), а в бригаде тлел перманентный конфликт между коммунистами и бывшими усташами – строевыми командирами[1522].

После прибытия на территорию страны 1-я югославская бригада была включена в состав 23-й сербской дивизии 14-го корпуса НОАЮ[1523]. Сначала предполагалось, что она будет участвовать в освобождении Белграда, но в итоге, как уже говорилось, ее направили в район Чачака. В боях за этот город, которые происходили с 30 октября по 1 ноября 1944 г., командование дивизии решило ввести бригаду в бой в первом эшелоне. Ее наступление было успешным, и уже к 31 октября бригада выполнила задачи, поставленные командованием дивизии[1524]. Ей удалось выйти к Чачаку, однако оказалось не под силу долго выдерживать натиск превосходящих сил противника[1525]. Германские войска перешли в контрнаступление и заставили бригаду отступить. Она понесла большие потери – 137 убитых, 330 раненых и 72 пропавших без вести[1526] (по другим данным – 148, 350 и 58 человек соответственно[1527]). 2 ноября бригада была заменена другими формированиями, выведена в тыл и к 10 ноября переведена в Белград[1528].

После этого в судьбе 1-й югославской бригады наступил рубежный этап. Командование 23-й дивизии и 14-го корпуса НОАЮ, а также политкомиссары бригады причину ее потерь видели исключительно в плохом руководстве, халатности командующего М. Месича, трусости бойцов, враждебном настрое части воинов бригады по отношению к НОАЮ, преднамеренном поднятии паники и т. д. Пропавших без вести бойцов обвинили в том, что они перешли к немцам[1529].

Значительные потери бригады в бою за Чачак стали поводом для смены ее командования. 18 ноября 1944 г. были лишены должностей М. Месич, М. Пришлин и другие офицеры из бывшего Хорватского легиона. Начальник разведслужбы бригады подпоручник Н. Шабски был расстрелян как «агент гестапо». Новым командиром был назначен майор С. Микшич, комиссаром – А. Краячевич, начальником штаба – капитан Н. Томич[1530]. Кроме того, были ликвидированы иные выявленные «вольности», отличавшие бригаду от других частей НОАЮ[1531]. Можно сказать, что с этого момента бригада стала менять свое лицо. В целом к концу войны в ней осталось лишь около 20 % бойцов, которые первоначально входили в ее состав. Остальные погибли, были ранены или переведены в другие части[1532].

Бригада также пострадала в плане материального обеспечения (руководство НОАЮ изначально взяло курс на «удушение» ее снабжения[1533]). В итоге у бригады отобрали большую часть автопарка[1534], а в январе 1945 г. ее артдивизион (7 76-мм орудий ЗИС-З) был передан 21-й[1535] и 11-й дивизиям НОАЮ[1536].

12 декабря 1944 г. бригада была переведена в состав 5-й краинской ударной дивизии НОАЮ (где и находилась до конца войны)[1537], и затем отправлена на Сремский фронт[1538]. В боях на этом фронте артиллерийские батареи бригады были недостаточно настойчивы в борьбе с танками противника. 3 января 1945 г. германские танки уничтожили все 7 орудий артдивизиона бригады[1539]. К 17 января бригаде удалось без тяжелых боев и потерь прорваться в район деревни Беркасово. 20–21 января бригада совместно с другими частями НОАЮ освободила Беркасово и продолжила преследование в сторону г. Товарник[1540].

Весной 1945 г. 5-я краинская дивизия через города Шапац и Зворник была переброшена в Боснию, где приняла участие в освобождении городов Янина и Биелина. Под г. Брчко вновь разгорелись тяжелые бои с противником. Сломив трехдневное сопротивление врага, бригада, взаимодействуя с другими частями НОАЮ, двинулась в Славонию, а оттуда еще дальше на запад. Под Славонски-Бродом бригаде также пришлось вести тяжелые бои. Бригада с боями проходила ежедневно по 40–50 км и вскоре вышла к австрийской границе[1541]. 19–21 апреля в боях за Славонски-Брод бригада понесла большие потери – 113 убитых и 311 раненых, однако это не вызвало такой негативной реакции командования, как было при Чачаке. Боевой путь бригада завершила в Бьеловаре. В ноябре 1945 г. боTльшая часть воинов бригады была демобилизована[1542]. Всего в 1945 г. в военных действиях погибли 308, были ранены 1128, пропали без вести 85 и умерли от болезней и ран 18 воинов бригады. В ходе военных действий бригада получала пополнение: к 13 ноября 1944 г. – 600 человек, с 7 февраля по 1 мая 1945 г. – 1908 человек[1543].

Очевидно, в связи с неоднозначной боевой судьбой 1-й югославской бригады, особенно до ее переформирования, оценка результатов ее боевых действий в литературе противоречива.

Б. Димитриевич[1544] и А. Тимофеев[1545] дали им отрицательную оценку. М. Пойич, наоборот, считает, что бригада «выполнила поставленную ей задачу против превосходящих сил противника», а неудачи под Чачаком были обусловлены «недостаточной поддержкой или отсутствием таковой соседних частей»[1546].

М. Джилас в своих воспоминаниях также оправдывал бригаду, считая, что ее неуспех «следует объяснять не столько бойцовскими качествами людей, сколько неподобающей организацией и отсутствием опыта»[1547].

Советская военно-техническая помощь и подготовка кадров для НОАЮ

Формирование 1-й югославской бригады происходило попутно с началом обучения на территории СССР других югославских военнослужащих. 18 апреля 1944 г. в беседе с заместителем начальника Генштаба Красной армии А.И. Антоновым М. Джилас отметил, что НОАЮ «требуется большая организационная помощь и помощь в обучении наших войск»[1548]. 19 мая 1944 г. на встрече И.В. Сталина и В. Терзича обсуждался вопрос о подготовке командных кадров для вновь создаваемых в СССР войск и НОАЮ[1549]. Руководство СССР поручило заместителю начальника Генштаба Красной армии А.И. Антонову обеспечить югославскую военную миссию «необходимой консультацией по всем вопросам организации и строительства вооруженных сил, а также оказать необходимую помощь в вопросах обучения армии по родам оружия». 5 июля 1944 г. И.Б. Тито в письме И.В. Сталину сообщил, что в НОАЮ «есть несколько сот человек авиационного персонала, точно так же как и достаточное количество людей для создания танковых частей», которых необходимо перебросить в СССР[1550].

В рамках реализации такой помощи, во-первых, был создан учебный центр при 1-й югославской бригаде в Карасево, который сначала не был официально оформлен и считался «нештатным». К середине июня 1944 г. он состоял из отдельной радиороты (рота связи) и танковой роты[1551].

К 1 августа 1944 г. было обучено 50 радиотелеграфистов[1552], к сентябрю – 80 радистов, снабженных радиостанциями для организации и обеспечения радиосвязи между Верховным штабом НОАЮ и ее соединениями[1553]. Обученных в СССР радистов отправили самолетом в Бари, а оттуда по морю – на югославский остров Вис. Пройдя там еще один курс обучения, личный состав роты получил назначения в соединения НОАЮ, сражавшиеся в Далмации и Герцеговине[1554].

К середине июля 1944 г. в состав учебного центра вошел также вновь сформированный 2-й отдельный пехотный батальон под командованием подполковника Э. Житника[1555].

В июле 1944 г. по инициативе М. Месича нештатные учебные подразделения были объединены в учебный центр со штатом 10 человек. После отбытия 1-й югославской бригады на фронт учебный центр остался в Карасево под командованием Э. Житника. К 15 сентября 1944 г. учебный центр включал в себя 2-й пехотный батальон (360 человек, 38 орудий и минометов, 12 пулеметов, 20 автомашин) и отдельную танковую роту (51 человек, 3 танка и 1 автомашина)[1556].

В конце октября 1944 г. в Карасево была направлена комиссия, назначенная Г.С. Жуковым, по вопросам подготовки и отправки 2-го батальона на фронт[1557].

Одновременно стало ясно, что можно расформировать и весь учебный центр. Освобождение значительной части Югославии, в том числе ее столицы Белграда, создало условия для развертывания учебных центров на территории самой страны[1558]. НОАЮ получила возможность обеспечить пополнение своих стрелковых частей непосредственно в Югославии. В свою очередь, в советских лагерях военнопленных, откуда главным образом поступало пополнение во вновь формируемые югославские части, численность югославов была незначительной, и они в основном проходили по категории «рядовой состав», тогда как сержантов имелось очень мало, а офицерского состава не было совсем. Это делало невозможным формирование югославских частей в СССР без получения офицерского и сержантского состава из-за границы[1559].

30 октября 1944 г. В. Терзич на основании полученного им распоряжения И.Б. Тито возбудил ходатайство о расформировании Югославского учебного центра, с тем чтобы «весь личный состав югославов, имеющийся… при учебном центре, отправить… на пополнение действующих частей НОАЮ». В связи с этим заместитель Уполномоченного Ставки ВГК по иностранным военным формированиям генерал-майор А.М. Давыдов признал необходимым Югославский учебный центр расформировать, а имеющийся при нем личный состав, предназначенный для 2-го батальона в количестве 449 человек (8 офицеров, 35 сержантов, 406 рядовых), отправить по железной дороге в Югославию[1560].

23 ноября 1944 г. личный состав 2-го батальона был отправлен в распоряжение главнокомандующего НОАЮ в Белград[1561], куда прибыл в декабре и впоследствии был расформирован. Около 200 человек, в том числе полковник Э. Житник, были отправлены на пополнение 1-й югославской бригады[1562].

Согласно постановлению ГКО № 6512сс от 7 сентября 1944 г., было развернуто обучение югославских военнослужащих в советских учебных заведениях. Для организации этого процесса в структуре НКО был создан «специальный отдел» под руководством полковника А.Ф. Беднякова, численностью 18 человек, подчиненный начальнику ГРУ[1563].

По директиве Генштаба Красной армии от 16 сентября 1944 г., было приказано к 1 января 1945 г. подготовить 500 югославских танкистов на танках Т-34. Кроме того, было решено создать югославские отделения в Высшей военной академии – на 15 человек, для переподготовки командиров корпусов, дивизий и бригад, в Артиллерийской академии им. Ф.Э. Дзержинского – на 15 человек старших офицеров, а также организовать подготовку 50 радистов-операторов. Были выделены квоты также для обучения югославских офицеров разведки и контрразведки: в Высшей разведывательной школе – на 40 человек, в школах НКВД – на 30 человек[1564]. В ноябре 1944 г. на обучение в СССР прибыла первая группа офицеров Отдела защиты народа[1565].

Контингент обучающихся составили доставленные в СССР военнослужащие НОАЮ. Личный состав НОАЮ, находившийся в школах и училищах Красной армии, был обеспечен вещевым, денежным довольствием и продовольствием по нормам действующей Красной армии за счет НКО[1566]. При отборе югославских военнослужащих на обучение применялись строгие критерии отбора, невзирая на звания[1567]. Проблемами, которые приходилось решать в процессе обучения, были низкий уровень образования югославских слушателей, недостаток у них необходимых базовых знаний, а также трудное привыкание к тяжелым условиям жизни в СССР[1568]. Присутствовала и языковая проблема: 18 апреля 1945 г. в беседе с начальником Генерального штаба Красной армии А.И. Антоновым начальник югославской военной миссии в СССР генерал-лейтенант Р. Приморац на вопрос Антонова о том, как справляются с русским языком югославские слушатели советской военной академии, ответил, что «говорить трудно, но понимают хорошо»[1569].

4 августа 1944 г. В. Терзич обратился к Уполномоченному Ставки ВГК по иностранным формированиям с предложением о формировании в СССР югославской танковой бригады. Еще через месяц он направил новое предложение о формировании уже двух бригад (танковые части были остро необходимы НОАЮ)[1570]. Советское правительство одобрило формирование одной бригады. Согласно постановлению ГКО, принятому 7 сентября 1944 г., было приказано к 1 ноября сформировать и укомплектовать офицерским и рядовым составом НОАЮ танковую бригаду по существующим штатам Красной армии, но без мотострелкового батальона. Штатная численность бригады была установлена в 895 человек и 65 танков Т-34[1571].

Бригада формировалась в Тульском танковом лагере и состояла из трех танковых батальонов. Она имела также зенитно-пулеметную роту, транспортное отделение, роту управления, саперное и другие подразделения[1572].

БоTльшая часть кадров для танковой бригады прибыла из партизанских формирований Югославии[1573]. Для обеспечения комплектования бригады В. Терзич обратился к Г.С. Жукову с предложением перебросить 1 тыс. югославских военнослужащих из Бари[1574], а также использовать в качестве контингента югославских военнопленных, находившихся на территории СССР[1575]. Постановление ГКО от 7 сентября 1944 г. предписывало перебросить самолетами из Бари в СССР 500 югославских танкистов (офицеров и рядового состава), что и было осуществлено[1576]. Уже 10 сентября 1944 г. на самолетах С-47 с аэродрома Бари в СССР была доставлена первая группа из 150 танкистов. По запросам югославской военной миссии в бригаду направлялись и другие военнослужащие югославского происхождения, находившиеся в СССР[1577]. В итоге бригада была полностью укомплектована – в Тульский военный лагерь танковых войск прибыли 895 человек[1578]. Для обучения бригаде были выделены 16 танков Т-34[1579].

Намеченный срок готовности танковой бригады – 25 октября 1944 г. – выдержан не был[1580]. Бригада долго занималась обучением, которое продолжалось с 10 октября по 1 декабря 1944 г. Личный состав бригады обучался отлично подготовленными, имеющими боевой опыт советскими офицерами[1581].

Задержка отправки бригады на фронт была вызвана долгим ожиданием положенных ей по штату танков[1582]. Наконец, получив танки, 10 марта 1945 г. бригада была направлена по железной дороге из района Тулы в Югославию. Личный состав бригады насчитывал 872 человека, она имела 65 танков Т-34, 129 автомобилей и 3 боекомплекта боеприпасов[1583]. В апреле 1945 г. бригада участвовала в прорыве Сремского фронта и в других операциях[1584], в том числе в районе г. Шид. За две недели боевых действий бригада прошла по пересеченной местности 400 км и достигла Загреба[1585]. Затем, в мае и июне 1945 г., она приняла участие в военных акциях в рамках Триестского кризиса[1586].

В СССР было развернуто также обучение югославских летчиков. 7 февраля 1944 г. военный атташе Югославии М. Лозич направил письмо в Отдел внешних сношений НКО, в котором сообщил, что «в Советском Союзе находится несколько офицеров и унтер-офицеров – летчиков из бывшей югославской авиации. Подавляющее большинство этих летчиков перелетели на исправных машинах на русскую территорию, надеясь, что по их прибытию в СССР им представится возможность с согласия Югославского правительства продолжать борьбу с нашим общим врагом». Очевидно, об этом же Лозич сообщал в своем предложении о создании югославской авиаэскадрильи в 1942 г. Однако теперь он мог апеллировать к тому, что «на территории Советского Союза сформирована югославская добровольческая воинская часть, но до сих пор не сделана[1587] возможность вышеупомянутым летчикам бороться с врагом. Между тем большинство из них являются отличными летчиками». Лозич просил «разрешить формирование югославской авиационной части в составе Воздушного флота Красной армии»[1588].

Эта идея вскоре получила свое воплощение, хотя и не в том виде, как предлагал М. Лозич, – в марте 1944 г. между правительством Советского Союза и Верховным штабом НОАЮ было подписано соглашение об обучении в СССР югославских летчиков[1589]. Согласно директиве Генштаба Красной армии, изданной 9 апреля 1944 г., численность обучающихся была установлена в 300 человек[1590].

Комплектование контингента югославских курсантов происходило за счет личного состава, прибывшего в СССР из-за границы. Еще в ноябре 1943 г. по приглашению Верховного штаба НОАЮ был начат сбор югославских летчиков, находившихся на территории Сербии, Черногории и Восточной Боснии. Для поездки в СССР было отобрано около 140 человек[1591]. Кроме того, были привлечены югославские военнослужащие, находившиеся в составе британской армии[1592].

1 июня 1944 г. в Грозном началось обучение 67 летчиков, прибывших из НОАЮ[1593]. Однако организация переезда в СССР остальной, большей части югославских летчиков заняла много времени. К этому времени они были сосредоточены в итальянском городе Гравина близ Бари[1594]. 28 июня 1944 г. И.Б. Тито сообщил В. Терзичу, что для перевозки летчиков в СССР отсутствуют транспортные средства, но тем не менее он был уверен, что при помощи советской военной миссии «этот вопрос будет решен»[1595]. Первые группы авиаторов прибыли через Калиновку 20 августа 1944 г.[1596]

Еще одна группа летчиков (324 человека) добиралась через Египет, куда была доставлена из Италии в конце августа 1944 г. Через месяц они были отправлены в Советский Союз[1597]. Показательно, что этим вопросом занимался лично В.М. Молотов, который известил И.Б. Тито, что летчики будут доставлены из Тегерана советскими самолетами и другими транспортными средствами, в связи с чем просил заранее сообщить дату их вылета из Югославии[1598]. В таком повышенном внимании присутствовал элемент конкуренции за югославских летчиков с Великобританией, которая пыталась препятствовать их отъезду в СССР[1599].

В связи с выявившейся возможностью привлечь к обучению большее число югославских кадров, чем планировалось, постановлением ГКО от 7 сентября 1944 г. было предписано увеличить количество югославов, обучаемых в советских школах ВВС, с 300 до 500 человек[1600]. К концу 1944 г. в СССР обучалось около 600 югославских летчиков и техников[1601]. В начале 1945 г. в различные центры по всему Советскому Союзу было отправлено еще 1122 человека[1602].

Согласно постановлению ГКО и директиве Главного управления обучения, формирования и комплектования ВВС Красной армии, по мере прибытия югославов предписывалось сразу же приступить к выявлению степени их летной и общей подготовки. На основании полученных данных должны были формироваться летные группы, звенья, отряды и эскадрильи. Советские власти требовали осуществить обучение летного состава для югославских ВВС в максимально сжатые сроки. Для обучения были выделены лучшие инструкторы, командиры и преподаватели[1603].

Однако подготовка югославских летчиков оказалась сложной задачей. В НОАЮ отсутствовало необходимое количество людей, имевших должную подготовку[1604]. Прибывшие летчики имели налет в среднем по 100 часов, летали на устаревших самолетах «Поте» и «Бреге», и только два человека летали в Германии на Ме-109 и Ю-88. На них не имелось характеризующих материалов, поэтому подбор и расстановка кадров производились после беседы с каждым человеком, проводившейся с помощью переводчиков[1605].

Югославы были разделены соответственно уровню их образования на группы, для которых была предусмотрена разная продолжительность обучения. Для истребительной, бомбардировочной, штурмовой и транспортной авиации был составлен собственный график учебы[1606]. Так, в Краснодарском авиационном училище (Грозный) продолжительность обучения составляла 4 месяца. В Краснодарской летной школе будущие техники и мотористы направлялись для практических работ в стационарные полевые мастерские по ремонту авиационной техники[1607]. В процессе обучения выявились трудности – непривычная для югославов суровая зима, довольно плохие условия проживания и питания, незнание русского языка[1608] (им владели только 45 человек[1609]).

Тем не менее были достигнуты хорошие итоги обучения – за период Великой Отечественной войны в военно-учебных заведениях ВВС Красной армии был обучен 581 югославский военнослужащий, из них: летчиков – 207, воздушных стрелков – 36, офицеров штаба – 6, авиамехаников по эксплуатации самолетов и моторов – 328, старших метеорологов – 4[1610]. Их обучение на всех уровнях было полным и всесторонним (в отличие от курсов переобучения у западных союзников). В связи с этим югославские летчики не успели закончить обучение до конца войны. Школы, офицерские училища и академии Советского Союза сыграли большую роль в подготовке кадров для югославских ВВС. Высококвалифицированные кадры, обученные в СССР, назначались на высшие командно-штабные обязанности в летных и тыловых частях, технической службе и учебных заведениях[1611].

Обучение югославских летчиков на территории СССР происходило одновременно с созданием подразделений военно-воздушных сил НОАЮ, которое происходило в Северо-Кавказском военном округе под руководством начальника югославской военной миссии В. Терзича[1612]. Комплектование полков производилось из состава югославов, обучавшихся в Краснодарской летной школе и Краснодарском авиационном училище. 1-й югославский истребительный авиационный полк численностью 191 человек[1613] в составе 32 самолетов Як-3[1614] был сформирован в Краснодаре к 1 мая 1945 г.[1615] Командиром полка был назначен майор П. Радевич, начальником штаба – майор С. Шантич[1616]. К июню 1945 г. был сформирован 2-й югославский штурмовой авиационный полк численностью 239 человек в составе 32 самолетов Ил-2[1617]. Командиром полка был назначен майор М. Шепанович, начальником штаба – поручник С. Бэрцэ[1618].

После окончания обучения оба югославских авиаполка вместе с авиационной техникой были переданы в состав ВВС НОАЮ[1619]. 23 июня 1945 г. 2-й полк в составе 102 человек перелетел в Югославию. Остальной состав полка убыл на родину по железной дороге[1620]. 1-й полк вылетел в Югославию 7 сентября 1945 г. и 15 сентября приземлился на аэродроме под Сомбором. Все оборудование, необходимое для обеспечения повседневной деятельности этих авиаполков, было доставлено в Югославию железнодорожными эшелонами и передано командованию ВВС НОАЮ[1621].

10 февраля 1945 г. было принято еще одно постановление ГКО, согласно которому НОАЮ предоставлялась возможность направить в течение 1945 г. 1 тыс. человек в военные училища Красной армии и 210 человек на курсы усовершенствования офицеров[1622].

К 1 апреля 1945 г. число обучающихся в СССР югославских военных составляло уже 3126 человек[1623]. В апреле 1945 г. в СССР были отправлены 1122 курсанта, в мае – еще 1060 человек[1624], а всего в 1945–1947 гг. – 3696 офицеров и 1439 сержантов[1625]. Кроме того, 90 югославских юношей были приняты в суворовские военные училища[1626].

Большинство направленных в СССР югославских военнослужащих успешно завершили обучение. В том числе в Высшей военной академии им. К.Е. Ворошилова в Москве закончили учебу 15 высших и старших офицеров югославской армии[1627]. 18 апреля 1945 г. в беседе с начальником Генерального штаба Красной армии А.И. Антоновым начальник югославской военной миссии Р. Приморац сообщил, что обучавшиеся в академии югославы «очень довольны, учеба идет хорошо»[1628].

Еще одним направлением помощи СССР югославским вооруженным силам было создание авиационной группы под командованием генерал-майора А.Н. Витрука (командир советской 10-й гвардейской штурмовой авиадивизии). Согласно постановлению ГКО от 22 сентября 1944 г. и соглашениям между И.Б. Тито и командующим 3-м Украинским фронтом Ф.И. Толбухиным, подписанным в Белой Церкви 16 октября и в Белграде 15 ноября 1944 г., для совместных действий с НОАЮ из состава советской 17-й воздушной армии были переданы 10-я гвардейская штурмовая и 236-я истребительная авиадивизии, а также 9-й район авиационного базирования. Штатная численность 10-й дивизии составляла 1304 человека, 236-й дивизии – 1479 человек, 9-го района – 2082 человека. Дополнительно были переданы также 15 самолетов связи и несколько транспортных самолетов[1629].

Вначале формирования «группы Витрука» были сосредоточены на территории Румынии в районах городов Крайова, Слатина и Каракал, а затем – перемещены на территорию Югославии. К 1 января 1945 г. авиагруппа имела 4901 человек личного состава, к 1 мая – 4603 человека, 244 боевых самолета, а также более 467 автомашин[1630].

Передача группы Витрука в распоряжение НОАЮ имела несколько целей. Во-первых, в ее рамках были созданы югославские авиационные формирования. В конце декабря 1944 г. – начале января 1945 г. на базе советской 10-й авиадивизии в Нови-Саде формировалась югославская 42-я штурмовая дивизия под командованием полковника Б. Лазаревича[1631], на базе 236-й дивизии – 11-я истребительная дивизия под командованием майора А. Болевича[1632], на основе советской 9-й авиабазы – 9-я областная авиабаза НОАЮ[1633] (начальник – полковник Б. Узелян[1634]).

Во-вторых, одним из важнейших направлений деятельности группы Витрука была подготовка югославских летчиков и инженерно-технического состава: в соответствии с соглашением от 15 ноября 1944 г. верховное главнокомандование НОАЮ обязалось не позже, чем к 15 марта 1945 г., заменить подготовленным югославским составом всех солдат и офицеров Красной армии, служивших в передаваемых Югославии авиадивизиях и районе авиационного базирования[1635].

Курсы подготовки пилотов начали работу 10 декабря 1944 г. Летчиков штурмовой авиации (187 человек) обучали на аэродроме в Земуне, а затем по приказу штаба группы воздушных дивизий 25 марта 1945 г. перевели на аэродром у с. Надаль. Курсы для летчиков-истребителей (186 человек) начали работать на аэродроме недалеко от г. Рума и 25 марта 1945 г. были переведены на аэродром у с. Господжинци[1636]. Кроме того, при обеих дивизиях были созданы учебные летные центры для подготовки инженерно-технического состава ВВС Югославии[1637]. Затем с середины марта 1945 г. началась подготовка югославских пилотов в качестве летных инструкторов[1638].

На обучение направлялись летчики, которые имели наибольший опыт службы и поэтому нуждались в более коротком времени для переобучения на новых самолетах. Курсами подготовки пилотов руководили югославские штабы во главе с начальником курса и политическим комиссаром. Преподавателями были советские офицеры. Политическое обучение, строевая подготовка и культурно-просветительская работа со слушателями проводились югославскими офицерами[1639].

В-третьих, параллельно с обучением югославские летчики принимали непосредственное участие в боевых действиях. Группа Витрука в оперативном плане подчинялась Верховному штабу НОАЮ (затем – Генштабу Югославской армии) и по его директивам выполняла боевые задачи. Приказы поступали также от штаба югославских ВВС, советской 17-й воздушной армии, 1, 2 и 3-й армий НОАЮ[1640]. Авиагруппа приняла участие в Белградской операции, действуя совместно с войсками 3-го Украинского фронта и НОАЮ[1641]. Югославские экипажи в составе группы начали боевые действия 17 января 1945 г., при этом 11-я дивизия и 9-я авиабаза были подчинены штабу 42-й дивизии[1642]. Сначала югославы летали в качестве ведомых, а ведущими были советские летчики. Со временем они начали брать на себя лидирующую роль. Уже в конце марта 1945 г. в полках и эскадрильях авиагруппы было достаточно обученных югославских летчиков, которые назначались ведущими при выполнении боевых задач[1643]. Авиагруппа совершила до 8 тыс. боевых вылетов, из которых югославские летчики совершили 1392 боевых вылета. В ходе боевых действий погибли 7 летчиков и было потеряно 14 самолетов[1644].

В итоге группа Витрука провела обучение и переподготовку 138 летчиков-штурмовиков, 131 летчика-истребителя, 130 воздушных стрелков, 1213 инженерно-технических специалистов, более 2700 шоферов, трактористов, связистов, саперов, минеров и пр.[1645]

Подготовка летного и инженерно-технического состава, а также формирование частей и соединений ВВС Югославии в основном были завершены к середине мая 1945 г. Затем советские военнослужащие из состава авиагруппы покинули Югославию, оставив свою материальную часть югославской армии[1646]. Результаты деятельности группы Витрука были весьма впечатляющими. Кроме югославских авиадивизий и авиабазы, были созданы управление авиакорпуса, пять батальонов аэродромного обслуживания и проч.[1647] Такая форма советской помощи в строительстве югославских ВВС оказалась эффективной и была осуществлена в сжатые сроки.

Югославские летчики вышли из войны с солидным боевым опытом, что дало прочную основу для дальнейшей правильной и конструктивной работы. Это было важно еще и потому, что обучение летчиков, отправленных в СССР, до окончания войны завершено не было.

К 1 ноября 1944 г. по приказанию командующего 3-м Украинским фронтом Ф.И. Толбухина югославской стороне была оказана помощь по формированию при 1-м армейском корпусе НОАЮ запасной артиллерийской бригады в составе батареи связи, 9 45-мм противотанковых батарей и 1 20-мм зенитной батареи, сведенных в три дивизиона. Кроме того, при бригаде были созданы курсы для переподготовки 250 югославских офицеров запаса. Из г. Валево в бригаду были переведены курсы офицеров-артиллеристов, набранных из числа партизан, численностью 70 человек. Таким образом, в бригаде было 320 офицеров, 500 солдат и сержантов и еще ожидалось прибытие 500 солдат. Для обучения бригаде было передано 20 45-мм советских орудий с амуницией и приборами, 10 75-мм немецких трофейных пушек, а также 2 20-мм немецкие зенитные пушки. В формировании и учебе югославам помогали направленный командованием артиллерии 3-го Украинского фронта полковник Федоров, 7 офицеров и 3 образцовых орудийных расчета из резервных частей[1648].

Советско-югославское военное сотрудничество воплотилось и в других формах. 4 сентября 1944 г. югославский Центральнобанатский партизанский отряд, сформированный в конце августа 1944 г. в сербском приграничном селе Милетичево, перешел на румынскую территорию, где после боев с германскими войсками был принят в состав войск 3-го Украинского фронта. В то время он имел около 300 хорошо вооруженных бойцов. Позже часть этого отряда вошла в состав 8-й герцеговинской бригады НОАЮ, а часть осталась в составе Красной армии и встретила окончание войны в окрестностях Праги. Отряд был единственным сухопутным подразделением НОАЮ, некоторое время входившим в состав другой союзной армии[1649].

Еще одно формирование – Венская бригада – было создано в апреле 1945 г. командованием Красной армии из 400 югославских граждан, которые находились на работах в Третьем рейхе. В мае 1945 г. бригада прибыла в Югославию, где была расформирована. Кроме того, на территории Болгарии в сентябре 1944 г. была создана бригада «Гоце Делчев» из македонцев, которые оказались в Болгарии. Она была отправлена в Югославию и затем расформирована[1650].

После отправки созданных в СССР югославских частей на родину власти Советского Союза оказывали помощь в комплектовании уже непосредственно НОАЮ. В частности, в декабре 1944 г. югославская военная миссия посылала запросы Уполномоченному Ставки ВГК по иностранным военным формированиям о направлении находившихся в СССР югославов в НОАЮ. В первые месяцы 1945 г. военнообязанных «югославской национальности», изъявивших желание служить в югославской армии, направляли в посольство Югославии в Москве, где им оформляли соответствующие документы для выезда. Военнослужащих югославских частей, поступавших на пересыльные пункты по выздоровлении из госпиталей, направляли в распоряжение Генштаба югославской армии[1651].

Согласно советским данным, летом 1944 г. югославское командование ожидало от СССР усиления помощи «кадрами, способными оказать поддержку в обучении и боевой подготовке армии»[1652]. К осени 1944 г., в связи с увеличением численности НОАЮ и притоком современного военного оборудования из арсенала Красной армии и военных трофеев, югославскому командованию стали еще более требоваться обученные люди. На основании запроса Верховного штаба НОАЮ к 10 октября того же года через базу в Крайове в НОАЮ для работы инструкторами было направлено 48 советских офицеров-связистов из расчета по 4 офицера на одну стрелковую дивизию, а также 144 офицера-артиллериста[1653]. Кроме того, были направлены 10 инструкторов для формирования на территории Югославии двух батальонов аэродромного обслуживания[1654].

17 ноября 1944 г. И.Б. Тито в письме И.В. Сталину сообщил, что командование НОАЮ намерено «начать перестройку… вооруженных сил с создания генерального штаба, всего центрального военного аппарата с четкой системой управления и необходимыми учебными заведениями». Тито отметил, что для этого НОАЮ «крайне необходимо было бы иметь во всех этих инстанциях Ваших людей, и прежде всего в центральном аппарате, который будет определять положение дел во всей армии и во всех отношениях». Югославский посол С. Симич на приеме в Наркомате иностранных дел СССР 27 ноября 1944 г. высказал пожелание о «широком привлечении в качестве инструкторов советских офицеров»[1655]. В итоге как минимум 117 советских инструкторов были распределены в 1-й пролетарский и 12-й корпусы НОАЮ, главный штаб Сербии, Македонии и Воеводины и в другие югославские военные структуры[1656].

Однако в этом процессе были выявлены проблемы. В ноябре 1944 г. И.В. Сталин в разговоре с Э. Карделем, И. Шубашичем и С. Симичем отметил, что «югославские офицеры не слушают советских консультантов». Уверенность югославского партизанского командования в силе собственного опыта порой пересиливала уважение к опыту Красной армии[1657]. 13 декабря того же года Сталин сообщил И.Б. Тито, что обеим сторонам «нужно… сговориться насчет русских инструкторов для югославской армии, насчет их прав и обязанностей. Отсутствие согласованных решений по всем этим вопросам невозможно дальше терпеть, так как оно тормозит дело»[1658].

Такие решения были приняты. Согласно постановлению ГКО от 10 февраля 1945 г. № 7527сс, «советники и инструкторы в отношении личного состава НОАЮ никакими административными правами не пользуются. Основным методом работы советников и инструкторов… является оказание повседневной помощи командиру или начальнику НОАЮ (при котором состоит советник или инструктор) во всех вопросах жизни и деятельности части, соединения и учреждения… Каждый советник и инструктор в своей практической работе должен установить полное взаимное понимание и тесный контакт, способствующий росту и укреплению югославской армии»[1659].

После окончания войны советники из СССР продолжали оказывать помощь новой югославской армии. Так, 10 мая 1945 г. И.В. Сталин приказал «оставить до особого распоряжения в составе ВВС югославской армии 14 человек»[1660]. К 31 декабря 1945 г. в югославской армии оставалось 115 советников из СССР[1661].

Еще в первой половине 1940 г. Югославия выражала желание купить в СССР вооружение и военную технику. В апреле 1941 г., одновременно с подписанием советско-югославского договора, СССР предложил Югославии военно-техническую помощь в объеме 50—100 истребителей, 20–25 легких бомбардировщиков, 100 противотанковых пушек, 10 батарей по 4 76-мм пушки и пр.[1662] Однако помощь передана не была, в первую очередь из-за нападения Германии на Югославию.

В начале 1942 г. Советский Союз и югославские партизаны достигли договоренности о военной помощи. Однако тогда помощь не пришла, главной причиной чего было то, что СССР тогда не имел достаточного количества оружия даже для собственных нужд, а также транспортных самолетов с дальностью, достаточной для полета в Югославию[1663].

Наконец в декабре 1943 г. началось регулярное и масштабное оказание помощи Советским Союзом югославскому Сопротивлению. Для этого была сформирована специальная авиагруппа из состава советской авиации дальнего действия[1664]. Однако эта помощь, по оценке В.М. Молотова, данной во время разговора с М. Джиласом и В. Терзичем 24 апреля 1944 г., была «еще недостаточной»[1665].

Обмен военными миссиями способствовал расширению помощи[1666]. Со стороны Югославской миссии, прибывшей в СССР в апреле 1944 г., поступило пожелание вопросы снабжения «приспособить к… потребностям» НОАЮ, которая ожидала от Советского Союза «усиления… военной помощи, особенно вооружением, боеприпасами, продовольствием и обмундированием». В ответ советское руководство дало разрешение НКО СССР на отпуск необходимого вооружения, боеприпасов и продовольствия по заявке югославской военной миссии. В частности, 19 апреля 1944 г. было решено, что можно немедленно выделить югославам 30 тыс. трофейных немецких винтовок и другое оружие[1667].

5 июля 1944 г. И.Б. Тито в письме И.В. Сталину сообщил, что НОАЮ «необходимо намного больше вооружения и продовольствия, чем то, что нам до настоящего времени союзники посылали. Эти потребности растут с ростом нашей армии». Тито указывал, что югославы не могут рассчитывать на «эффективную помощь со стороны союзников», так как британцы «всеми способами хотят замедлить формирование наших танковых и авиационных частей». Он отметил, что «для нас всякая, даже самая маленькая, помощь со стороны СССР весьма драгоценна. И я вас прошу об этой помощи»[1668]. В ответ Советский Союз расширил оказание военно-технической помощи НОАЮ, а также оказал НКОЮ финансовую помощь[1669].

Для снабжения НОАЮ были созданы специальные авиабазы. Сначала такая база работала в Киеве[1670]. Затем, в мае 1944 г., она была перебазирована в пос. Калиновка Винницкой области[1671] и работала в связке с 5-й гвардейской авиадивизией (в составе 30 экипажей). В том же месяце вылетевшие с базы 99 самолетов сбросили для НОАЮ 78 773 кг грузов, в июне – 102 самолета доставили 59 046 кг грузов[1672].

В апреле 1944 г. В.М. Молотов сообщил руководству Югославской военной миссии, что власти СССР «поставили перед союзниками вопрос об организации базы для советских самолетов в районе Бари – Бриндизи» на территории Италии, то есть в гораздо более близком к Югославии месте, чем Калиновка. Такая база была создана в Бари постановлением ГКО от 17 июня 1944 г. «для выполнения специальных заданий по транспортировке грузов, эвакуации раненых и обеспечению связи» с НОАЮ. Западные союзники дали согласие на пребывание в Бари группы из 8 советских самолетов с обслуживающим персоналом. Эта группа была в состоянии перевозить до 1 тыс. т груза в месяц. Советские власти считали, что она «могла… серьезно обеспечивать нужды НОАЮ по крайней мере в течение 5–6 мес.», в связи с чем «выгоды этой операции [были] очевидны»[1673].

На первых порах для снабжения НОАЮ понадобилась помощь союзников. 24 июня 1944 г. Г.С. Жуков сообщил И.В. Сталину, что, хотя на базу в Бари были отправлены советские самолеты и экипажи, вопрос с покупкой или фрахтом парохода для доставки туда грузов был не решен, в связи с чем советские самолеты не могли быть загружены. Жуков полагал «целесообразным договориться с англичанами или американцами, чтобы они передали нам в Италии в счет поставок Советскому Союзу некоторое количество продовольствия (крупа, консервы, жиры – всего до 2000 тонн) и медикаменты (первой помощи на 15–20 тыс. человек), с тем чтобы мы могли обеспечить работу базы в Бари и крепко помочь Тито». Таким образом, в Югославию ушла часть поставок, которые должен был получить СССР.

В сентябре 1944 г. ГКО несколько раз рассматривал вопросы, связанные с усилением помощи НОАЮ[1674]. 7 сентября было принято решение, «в целях улучшения практической работы по снабжению» НОАЮ, о создании еще одной базы в румынском городе Крайова, куда была передислоцирована база из Калиновки. База в Крайове была подчинена Спецотделу НКО под начальством А.Ф. Беднякова, на который, помимо других обязанностей, была возложена практическая работа по снабжению НОАЮ, в том числе организация перелета самолетов и транспортировки грузов, а также подбор и подготовка офицеров Красной армии, направляемых в Югославию и на базу Бари[1675]. В 1944 г. с базы в Крайове было доставлено в Югославию 25 059 автоматов, 21 389 винтовок и карабинов, 257 ДШК, 1054 противотанковых ружья, 1671 миномет, 446 орудий, в том числе 84 зенитных, и другое вооружение[1676].

С 1 мая по 20 октября 1944 г. с баз в Калиновке, Бари и Крайове 1280 самолетов сбросили на территорию Югославии 25,5 тыс. мест общим весом 1178 т, перебросили в различные пункты 592 человека и вывезли 1608 раненых[1677].

С установлением общего сухопутного фронта основные грузы для НОАЮ стали доставлять по земле и воде, причем не только с центральных баз НКО – некоторая часть грузов, например, была предоставлена 3-м Украинским фронтом[1678].

13 декабря 1944 г. И.В. Сталин в письме И.Б. Тито еще раз подтвердил, что «мы готовы снабдить Вас вооружением, как трофейным, так и русским», причем гарантировал делать это «на длительный срок»[1679].

Согласно отчету начальника ГРУ И.И. Ильичева, всего в 1944 г. НОАЮ было передано 264 самолета, 40 вездеходов, 2232 миномета, 401 пушка, 40 122-мм гаубиц, 84 25-мм зенитных пушки, 2215,5 т ГСМ[1680]. В 1944–1945 гг. СССР передал югославской стороне 96 515 винтовок, 20 528 пистолетов и револьверов, 68 423 автомата и пулемета, 3797 противотанковых ружей, 3364 миномета, 170 ПТО, 895 полевых орудий, 65 танков и боевых машин, 421 самолет, 1329 радиостанций[1681].

В итоге за все годы войны СССР передал Югославии 69 танков, 491 самолет, не менее 5,8 тыс. орудий и минометов, 14 тыс. пулеметов, более 38 тыс. автоматов, не менее 125,5 тыс. винтовок и карабинов[1682].

Одним из аспектов снабжения также была передача югославским войскам трофеев, захваченных у вражеских армий. Так, 17 октября 1944 г. штаб 3-го Украинского фронта дал указание командующему 57-й армией полностью передать 1-му армейскому корпусу НОАЮ трофейное вооружение и боеприпасы, захваченные в Белграде. 9 декабря командующий 57-й армией приказал передать 6-му армейскому корпусу НОАЮ все трофейное оружие, захваченное советскими войсками в Венгрии, а также находящееся в комендатурах[1683]. В конце войны более 50 % воинов югославской армии были вооружены оружием из военных трофеев[1684].

Для конкретизации масштабов советской помощи можно привести следующий пример. В начале 1945 г. из трех армий, образованных в составе НОАЮ, 1-я армия была на 100 % оснащена оружием, переданным Советским Союзом, 2-я – на 30 %, а реорганизованный в 3-ю армию 12-й корпус НОАЮ – на 80 %[1685].

Масштабной была советская помощь в сфере военной медицины. Советские летчики эвакуировали 1603 раненых югославских бойцов, а также доставили на территорию Югославии свыше 80 советских врачей и медсестер[1686], в том числе группу во главе с известным советским военным хирургом полковником А.А. Казанским. Сербский историк П. Байич сделал обоснованный вывод о том, что врачи из этой группы внесли неизмеримый вклад в развитие югославской военной медицины. Советские медики организовали мобильные хирургические бригады, и преимущественно на основании их предложений осенью 1944 г. была проведена реорганизация санитарной службы НОАЮ. В декабре 1944 г. советские медработники создали в Югославии госпитальную базу на 5 тыс. коек. Кроме того, НОАЮ было передано оборудование для 7 эвакогоспиталей и 4 полевых госпиталей. Советские медики оказали помощь 11 тыс. раненым югославским воинам. С помощью лаборатории 3-го Украинского фронта был создан Институт переливания крови в Белграде и станции переливания крови во всех больничных центрах Сербии и Воеводины. По советской инициативе был основан журнал «Военно-медицинский обзор», в котором было опубликовано большое количество статей с ценными инструкциями для югославских военных врачей[1687].

С 1945 г. новых формирований югославских войск на территории СССР не проводилось[1688]. Упор в советско-югославском военном сотрудничестве окончательно сместился на оказание помощи НОАЮ, в том числе в плане преобразования ее в регулярную армию новой Югославии. В этом процессе Красная армия была образцом. Проявилось это в первую очередь в материально-технической сфере.

Еще во время визита И.Б. Тито в Москву в сентябре 1944 г. было решено, что к концу 1944 г. Красная армия поставит оружие и технику для 12 дивизий НОАЮ (около 10 тыс. человек в каждой) и двух дивизий югославских ВВС[1689]. До конца 1944 г. при помощи СССР было осуществлено перевооружение 11 югославских дивизий[1690].

В январе 1945 г. командование НОАЮ запросило оружие и технику еще для 10 дивизий[1691]. 10 февраля было принято соответствующее решение ГКО № 7527сс[1692]. С марта по сентябрь 1945 г. СССР передал Югославии вооружение и имущество для оснащения 20 пехотных дивизий шеститысячного состава, трех артиллерийских и двух танковых бригад, одной смешанной и одной транспортной авиадивизий, трех армейских инженерных и одного понтонного батальона, трех полков связи и трех автомобильных полков[1693], а также другое имущество: например, в марте 1945 г. – материальную часть и вооружение 82-го зенитного артиллерийского полка, дислоцировавшегося в Белграде[1694], в мае 1945 г. – 740 тонн ГСМ от 3-го Украинского фронта[1695].

Была оказана помощь в создании югославской системы военного образования. Согласно постановлению ГКО от 10 февраля 1945 г., были переданы самолеты, вооружение и другое имущество на формирование летной школы численностью 780 курсантов; школы механиков (720 человек); школы младших авиаспециалистов (400 человек), десяти пехотных школ подготовки офицеров (по 1000 человек каждая), пехотной офицерской школы (2000 человек), курсов усовершенствования старших и высших офицеров (500 человек), десяти артиллерийских школ и учебных центров (1500 человек), инженерного училища (1000 человек), училища связи (1200 человек), танкового учебного центра (100 человек). Была также оказана помощь военной литературой, учебными пособиями, топографическими картами и пр., разработкой штатов и табелей для формируемых штабов, соединений и частей югославской армии, в организации мастерской по ремонту артиллерийского и стрелково-минометного вооружения[1696]. Советская помощь позволила партизанской югославской армии перерасти в солидно и современно вооруженную и обученную армию[1697].

В конце войны под советско-югославское военное сотрудничество была окончательно подведена и правовая основа: 11 апреля 1945 г., когда между СССР и Югославией был заключен Договор о дружбе, взаимопомощи и послевоенном сотрудничестве, гласивший, что обе стороны «обязуются оказывать друг другу военную и другую помощь… всеми имеющимися в их распоряжении средствами».

Особенностью советско-югославского военного сотрудничества было наличие на территории Югославии своей вооруженной силы – Народно-освободительной армии (НОАЮ), все годы войны сражавшейся против гитлеровских оккупантов и коллаборационистов. Поэтому создание по инициативе СССР югославской воинской части под командованием М. Месича происходило в условиях политической коллизии: во-первых, было создано «параллельное» по отношению к НОАЮ формирование, во-вторых, это было сделано без согласия югославского правительства и прямого участия НОАЮ, в-третьих, контингент был набран в основном из бывших военнопленных, воевавших против СССР. Последнее обстоятельство порождало и у советского руководства, и у командования НОАЮ сомнения в лояльности основной части личного состава воинского формирования под командованием Месича. Однако иного контингента уроженцев Югославии, кроме военнопленных, в распоряжении Советского Союза не было. Советские власти старались не выносить эту деликатную проблему в публичную плоскость.

Судьба бригады под командованием М. Месича стала одним из наиболее политически сложных аспектов советско-югославского сотрудничества в годы войны. В то же время она представляет собой уникальный опыт. В контексте создания в Советском Союзе других иностранных воинских частей он был «гибридным»: с одной стороны, Югославия являлась членом антигитлеровской коалиции (как Чехословакия и Польша), с другой – основной контингент югославской воинской части состоял из военнопленных, воевавших на стороне гитлеровской Германии (как это было с румынской дивизией им. Тудора Владимиреску).

Параллельно с рубежа 1943–1944 гг. советско-югославское военное сотрудничество существенно расширялось в других направлениях. Оно осуществлялось по договоренности с командованием НОАЮ, при его непосредственном участии и без существенных политических осложнений. Это сотрудничество включало в себя формирование различных воинских частей (в том числе танковых и авиационных), обучение югославских военнослужащих в СССР и широкомасштабное снабжение НОАЮ. Следует оспорить вывод И.И. Шинкарева, что «в отличие от советской военной помощи Польше и Чехословакии, помощь Югославии направлялась главным образом не на формирование югославских войск в СССР, а на обеспечение оружием, боеприпасами, снаряжением и другим военным имуществом НОАЮ»[1698]. Формирование и обучение югославских войск непосредственно в Советском Союзе и при помощи Советского Союза на территории Югославии продолжалось и расширялось вплоть до окончания войны и даже после нее. Система обучения была обширной, функционируя и в тылу, и при воинских частях, участвующих в боевых действиях (группа Витрука). Тенденцией советско-югославского сотрудничества было постоянное усиление и расширение советской помощи со временем (создание новых родов войск и затем – помощь в создании регулярной армии новой Югославии).

Часть четвертая

За пределами «славянского братства»

Глава 11

Советско-французское военное сотрудничество и французские добровольческие военно-воздушные формирования (1941–1945)

Утром 10 мая 1940 г. германские войска на всем протяжении Западного фронта перешли в наступление. Французские, английские, бельгийские, голландские армии под натиском вермахта, терпя одно поражение за другим, отступали, пытаясь закрепиться на промежуточных рубежах обороны. С каждым днем все явственнее проступали контуры грядущей катастрофы. В сложившихся условиях французское военно-политическое руководство изыскивало любые возможности для ее предотвращения.

В конце мая 1940 г. правительство П. Рейно предприняло попытку нормализовать отношения с СССР, которые были «заморожены» во время советско-финляндской войны 1939–1940 гг., и заключить франко-советский союз. С этой целью в Москву был направлен новый посол Э. Лабонн. 8 июня министр авиации Франции Л. Эйнак обратился в правительство с предложением проработать вопрос о поставках военных самолетов из Советского Союза. Через несколько дней французский посол встретился с народным комиссаром иностранных дел СССР В.М. Молотовым и обсудил данный вопрос. Однако дальше переговоров дело не зашло. 22 июня 1940 г. в Компьене Франция подписала капитуляцию.

Не все французы смирились с поражением. 18 июня 1940 г. по лондонскому радио впервые выступил генерал Шарль де Голль: «Эта война не ограничивается лишь многострадальной территорией нашей страны. Исход этой войны не решается битвой за Францию. Это мировая война. Невзирая на все ошибки, промедления, страдания, в мире есть средства, достаточные для того, чтобы в один прекрасный день разгромить наших врагов»[1699].

23 июня 1940 г. правительство Великобритании заявило, что оно не признает коллаборационистское правительство маршала Ф. Петена[1700] «правительством независимой страны», а затем признало Ш. де Голля «главой всех свободных французов, которые, где бы они ни находились, присоединяются к нему для защиты дела союзников»[1701]. 7 августа 1940 г. де Голль и британское правительство У. Черчилля подписали соглашение, определившее порядок формирования французских вооруженных сил, систему их финансирования и характер отношений с правительством Великобритании. Началось формирование вооруженных сил «Свободной Франции» (с 13 июня 1942 г. – «Сражающаяся Франция»). Первоначально процесс набора добровольцев во французские формирования шел очень медленно, но со временем усилия де Голля по оформлению созданного им движения в общефранцузские силы Сопротивления дали результат и войска «Свободной Франции» стали настоящей армией. Так, если в июле 1940 г. в подчинении де Голля было всего около 7 тыс. человек, то в ноябре того же года уже 35 тыс. человек, из них 1 тыс. летчиков[1702]. Основой для сухопутных сил стали французские экспедиционные войска, эвакуированные из Норвегии. Военно-воздушные силы формировались из летчиков, которые на своих самолетах перелетели из Франции на британскую территорию. Многие из них были зачислены в британские эскадрильи и приняли участие в Битве за Британию, боевых действиях в Северной и Восточной Африке. К концу 1940 г. вся авиация вооруженных сил де Голля состояла из двух эскадрилий с 16 самолетами[1703].

Первая эскадрилья «Свободной Франции» в составе Королевских Военно-воздушных сил завершила формирование в Великобритании 16 ноября 1941 г. Она получила номер 340 и наименование «Иль-де-Франс». Эскадрилья была вооружена истребителями «Спитфайр» (Spitfire Mk.V). Первых побед она добилась 19 августа 1942 г. в воздушных боях над городом Дьепп.

Летом 1941 г. англо-французские войска заняли Сирию, которая стала базой для формирования вооруженных сил «Свободной Франции». На ливанской авиабазе Раяк по инициативе командующего ВВС «Свободной Франции» полковника М. Валена в сентябре 1941 г. была создана истребительная группа № 1, получившая название «Эльзас», состоявшая из двух эскадрилий «Страсбур» и «Мюлуз» («Мюльхауз») под командованием майора Ж. Тюляна. В октябре 1941 г. вся бомбардировочная авиация «Свободной Франции» была сведена в группу «Лотарингия» под командованием майора Э. Корнильон-Молинье, состоящую из двух эскадрилий «Нанси» и «Мец».

В январе 1942 г. в составе британских ВВС была создана истребительная группа № 2 «Иль-де-Франс» в составе эскадрилий «Париж» и «Версаль» под командованием морского летчика капитана корвета Ф. де Скитиво.

В феврале 1942 г. началось формирование истребительной группы № 3 «Нормандия». В январе 1943 г. завершилось формирование группы бомбардировщиков «Бретань» с эскадрильями «Нант» и «Ренн»[1704].

Сохраняя официальные дипломатические отношения с правительством Виши, Советский Союз проявлял интерес к движению «Свободная Франция» как к возможному союзнику в случае войны с Германией. Советские дипломаты пристально следили за деятельностью организации Ш. де Голля и доносили в Москву о всех перипетиях его развития, особо отмечая рост его влияния на оккупированной территории. Так, в декабре 1940 г. советское посольство в Виши сообщило, что «голлисты имеют много сторонников среди крестьянства, интеллигенции, студенчества, среди мелкобуржуазных слоев французского населения. С каждым месяцем это движение усиливается»[1705].

После нападения Германии на СССР правительство Виши 30 июня 1941 г. заявило о разрыве дипломатических отношений с Советским Союзом. Советский полномочный представитель А.Е. Богомолов был выслан из Франции. В августе 1941 г. Ф. Петен заявил, что Франция должна принять моральное и материальное участие в войне против СССР.

В свою очередь, 24 июня 1941 г. Ш. де Голль телеграфировал делегации «Свободной Франции» в Лондоне: «Лично обратитесь к Майскому[1706] и в сдержанной, но ясной форме заявите от моего имени, что французский народ поддерживает русский народ в борьбе против Германии и что в связи с этим мы желали бы установить военное сотрудничество с Москвой»[1707].

В начале августа 1941 г. между советским посольством в Лондоне и представителями «Свободной Франции» начались переговоры, в ходе которых И.М. Майский сообщил французским коллегам «об отсутствии со стороны советского правительства возражений против установления с де Голлем официальных отношений в такой форме, как это имеет место у де Голля с британским правительством»[1708]. 26 сентября 1941 г. произошел обмен нотами между правительством СССР и Национальным комитетом «Свободной Франции»[1709]. В советской ноте, переданной И.М. Майским французским представителям, было заявлено, что советское правительство признает Ш. де Голля «как руководителя всех свободных французов»[1710] и «готово оказать свободным французам всестороннюю помощь и содействие в общей борьбе с гитлеровской Германией и ее союзниками»[1711].

В ответном письме Ш. де Голль выразил готовность «бороться на стороне СССР и его союзников до достижения окончательной победы над общим врагом и оказать СССР в этой борьбе всестороннюю помощь и содействие всеми имеющимися в моем распоряжении средствами»[1712].

Обмен нотами стал официальным признанием Национального комитета со стороны СССР. Тем самым были заложены основы сотрудничества между Советским Союзом и «Свободной Францией» в деле борьбы с нацистской Германией.

Советский Союз стал первой страной, с которой Национальный комитет «Свободная Франция» обменялся представителями. Французскими представителями в Москве стали Р. Гарро – опытный дипломат, симпатизировавший СССР, кадровый разведчик Р. Шмитлейн и бригадный генерал Э. Пети. В условиях военного времени французская делегация смогла прибыть в Москву только в марте 1942 г. В свою очередь, в декабре 1941 г. функции представителя Советского Союза при «Свободной Франции» были возложены на бывшего посла во Франции А.Е. Богомолова, который к тому времени был назначен послом СССР при эмигрантских союзных правительствах, находившихся в Лондоне (Греция, Норвегия, Польша, Югославия).

В конце ноября 1941 г. А.Е. Богомолов встретился с Ш. де Голлем, которой заявил, что «война СССР с Германией решает сейчас судьбу мира и что он больше всего хотел бы, чтобы французы сражались против немцев вместе с советскими войсками»[1713]. В это время между СССР и Великобританией обсуждался вопрос об отправке британских войск на советско-германский фронт. Де Голль был в курсе этих переговоров и, предлагая направить в Советский Союз французские войска, планировал заручиться поддержкой СССР и укрепить свои позиции в антигитлеровской коалиции. Поддержка Советского Союза была очень важна для «Свободной Франции», учитывая напряженные отношения между де Голлем и правительством Великобритании (последняя не хотела возрождения Франции в качестве великой державы и стремилась вытеснить ее из колоний). В свою очередь, советское правительство заявило о готовности «после достижения нашей совместной победы над общим врагом обеспечить полное восстановление независимости и величия Франции»[1714]. Данная позиция СССР импонировала де Голлю, и он стремился заручиться поддержкой Москвы – в том числе и отправкой французских войск на советско-германский фронт. Это обстоятельство не ускользнуло от внимания советских дипломатов – А.Е. Богомолов в одной из своих телеграмм в Наркомат иностранных дел СССР отметил, что де Голль «из соображений собственной политики и из чисто военных соображений… предпочитает помогать СССР, а не Англии при прочих равных условиях»[1715].

В начале декабря 1941 г. Ш. де Голль через А.Е. Богомолова проинформировал советское правительство, что он готов направить на советско-германский фронт одну из дивизий «Свободной Франции»: «Эта дивизия состоит из шести батальонов с полным комплектом вооружения и запасом патронов и снарядов на 5–6 месяцев. В дивизии имеются орудия, танки и пулеметы, полный комплект грузовиков. Де Голль может перебросить ее собственным транспортом из Сирии в Тавриз»[1716] (то есть в Иран). Однако с переброской дивизии было не все так просто. Во-первых, определенные ограничения на ее использование накладывал ее расовый состав, так как 40 % личного состава составляли сенегальские стрелки, которых, по замечанию Ш. де Голля, предпочтительнее было задействовать в боях в летний период. Во-вторых, французские силы в Сирии были незначительными, находились под британским командованием и, следовательно, могли быть переброшены в СССР только после согласования этого вопроса с Великобританией.

Какими же силами в это время располагал Ш. де Голль? В конце мая 1941 года недалеко от Тель-Авива завершилось формирование 1-й легкой дивизии «Свободной Франции». В ее состав вошли 1-я бригада (1-й и 2-й маршевые батальоны, 1-й батальон Иностранного легиона), 2-я бригада (3-й и 4-й маршевые батальоны, 1-й батальон морской пехоты), 1-й морской батальон, 1-я танковая рота, эскадрон 1-го полка марокканских спахи, 1-я и 2-я артиллерийские батареи и 100 черкесских кавалеристов. Общая численность дивизии составляла 5,4 тыс. человек, из них 2 тыс. французов, 3,4 тыс. легионеров, остальные – африканцы и арабы. Командовал дивизией генерал-майор П. Лежантийом. В июне-юле 1941 г. дивизия совместно с британскими войсками приняла участие в занятии территории Сирии, которая должна была служить базой развертывания войск «Свободной Франции». Однако из почти 40 тыс. солдат правительства Виши, взятых в плен, только 5331 человек изъявили желание служить Ш. де Голлю, а остальные были репатриированы во Францию. 20 августа 1941 г. дивизия была расформирована, а ее батальоны были рассредоточены по гарнизонам в Леванте. В декабре 1941 г. началось формирование 1-й бригадной группы «Свободной Франции» под командованием бригадного генерала М.-П. Кенига в составе 2-го и 3-го батальонов Иностранного легиона, 2-го маршевого батальона, 1-го тихоокеанского батальона, 1-го батальона морской пехоты, 1-го морского батальона, 22-й североафриканской роты и 1-го артиллерийского полка[1717]. 2-я и 3-я бригадные группы начали формироваться в апреле и мае 1942 г. соответственно. Таким образом, предлагая Советскому Союзу военную помощь, Ш. де Голль располагал весьма ограниченными силами сомнительной боеспособности, находившимися к тому же в процессе реорганизации, то есть это предложение имело исключительно политическую цель – заручиться поддержкой советского правительства на случай ухудшения отношений с Великобританией.

Несмотря на то что «французская дивизия» не представляла из себя сколько-нибудь значимой военной силы, Советский Союз принял предложение лидера «Свободной Франции». 27 декабря 1941 г. в Лондон была отправлена соответствующая телеграмма. Для СССР появление на фронте даже малочисленных войск союзника по антигитлеровской коалиции имело бы колоссальный моральный и пропагандистский эффект.

Однако окончательное решение данного вопроса оставалось за Великобританией. В январе 1942 г. британское командование решило задействовать французские войска в Ливии. 2 февраля министр иностранных дел Великобритании Э. Иден проинформировал И.М. Майского, что возражает против отправки французской дивизии в Советский Союз, так как «англичане не могут взять на себя ни транспортировку деголлевских сил в СССР, ни снабжение их по транс-иранской дороге, поскольку это мешало бы подвозу оружия и прочего для Красной армии»[1718], а главнокомандующий британскими войсками на Среднем Востоке генерал К. Окинлек «считает невозможным отпустить деголлевскую дивизию в СССР, пока он не получит замены из Англии»[1719].

Руководство «Свободной Франции» не отказалось от идеи отправить французские войска в СССР. Генерал М. Вален предложил создать новое подразделение из летчиков-добровольцев, которые при согласии советских властей могли бы воевать на советской военной технике[1720]. В конце февраля 1942 г. список из 30 французских летчиков был передан советскому военному атташе в Лондоне полковнику Н.Н. Пугачеву. Вопрос об отправке французских летчиков на советско-германский фронт был решен положительно, и 31 марта 1942 г. военный представитель «Свободной Франции» бригадный генерал Э. Пети был принят Уполномоченным Ставки ВГК по иностранным формированиям генерал-майором А.П. Панфиловым, который заявил, что «советское правительство, командование и народ горячо желают, чтобы войска „Свободной“ Франции сражались вместе с советской армией, дабы скрепить дружбу братством по оружию»[1721]. Панфилов также сообщил, что даны указания о выдаче летчикам виз на въезд в СССР[1722].

В мае 1942 г. генерал М. Варлен подал прошение британскому государственному секретарю по вопросам авиации А. Синклеру о переводе французских летчиков из Королевских военно-воздушных сил в СССР. Это событие еще сильнее обострило франко-британские отношения, которые находились на грани разрыва из-за оккупации Великобританией французского Мадагаскара. Англичане были против отправки в Советский Союз опытных пилотов, прошедших курс подготовки в Королевских ВВС и имевших боевой опыт. После тяжелых переговоров британское командование согласилось отпустить только молодых летчиков, не имевших боевого опыта[1723]. Командиром группы был назначен майор Ж. Пуликен.

В это же время вопрос об отправке французских войск на советско-германский фронт был поднят на самом высоком государственном уровне во время визита в Лондон В.М. Молотова. Вечером 24 мая 1942 г. состоялась его беседа с Ш. де Голлем, в ходе которой лидер «Свободной Франции» стремился заручиться поддержкой советского правительства в вопросе о признании французского суверенитета над Мадагаскаром и выяснить позицию СССР относительно послевоенного политического устройства Франции[1724].

Получив столь необходимые ему заверения в поддержке, лидер «Свободной Франции» отметил, что «если дела в Ливии пойдут благополучно и опасность германо-итальянского нападения не возрастет, то Национальный комитет обратится к советскому правительству с просьбой принять в действующую армию одну французскую бригаду». Далее Ш. де Голль добавил, что «в настоящее время он хочет послать в СССР небольшую группу летчиков, чтобы принять хотя бы небольшое участие в той борьбе, которую ведет Красная армия против Германии»[1725]. В.М. Молотов ответил, что советское правительство рассмотрит это предложение – как мы знаем, ранее этот вопрос уже был решен положительно и обе стороны проводили необходимые подготовительные мероприятия.

С 11 июня 1942 г. на авиабазе Раяк начался сбор пилотов Истребительной группы № 3, которые переводились в нее из состава Истребительных эскадрилий, принимавших участие в боевых действиях в Средиземноморье и Северной Африке.

В это же время французское руководство отказалось от идеи направить в СССР соединение сухопутных войск. В последних числах мая 1942 г. итало-германские войска под командованием генерал-полковника Э. Роммеля перешли в наступление в Ливии. Французская 1-я бригадная группа была атакована противником в Бир-Хакейме. Под натиском превосходящих сил французы были вынуждены начать отход и 11 июня соединились с английскими войсками. Остатки 1-й бригадной группы и присоединившаяся к ним 2-я бригадная группа заняли оборону в районе населенного пункта Гарбут под Тобруком, но вскоре были выведены в Египет на переформирование. Представитель «Свободной Франции» в СССР Р. Гарро во время беседы 23 июня с заместителем наркома иностранных дел СССР А.Я. Вышинским заявил, что «Французский национальный комитет вынужден временно задержать эту дивизию в Ливии, до улучшения положения на Ближнем Востоке», так как «дивизия, участвуя в обороне одного пункта в Ливии, понесла большие потери в людях – почти половина дивизии погибла в боях. Это обстоятельство делает невозможным ранее предполагавшееся прибытие в СССР французской дивизии»[1726].

Возникли трудности и с формированием Истребительной группы № 3. В середине августа 1942 г. в Шотландии собрались 12 французских пилотов, служивших в британских ВВС, которые должны были отправиться в СССР на одном из транспортов в составе северных конвоев[1727]. Однако британское правительство отказало в этом французам. Тогда по инициативе Ш. де Голля летчики на небольшом судне отправились в Раяк через Атлантику и Африку. Только 1 октября 1942 г. они добрались до ливанской авиабазы. К этому времени де Голль окончательно утвердил списки личного состава истребительной группы № 3, которая 21 октября 1942 г. получила наименование «Нормандия».

Пока французские пилоты в Сирии занимались боевой подготовкой и готовились к отправке в Советский Союз, французские и советские представители согласовывали условия пребывания и участия в боевых действиях авиачасти «Сражающейся Франции»[1728].

Французскую сторону представлял начальник второго отдела ВВС (разведка) капитан А. Мирлес, советскую – заместитель командующего ВВС Красной армии генерал-лейтенант Ф.Я. Фалалеев и полковник С.Т. Левандович.

Итогом переговоров стало подписание 25 ноября 1942 г. соглашения между представителями командования Красной армии и «Сражающейся Франции» об участии французских военно-воздушных частей в операциях на территории СССР. Советское командование предоставляло французской истребительной эскадрилье материальную часть и, в случае необходимости, дополнительный персонал[1729]. Эскадрилья должна была войти в состав одного из соединений ВВС Красной армии с полным подчинением командиру этого соединения, который определял порядок выполнения эскадрильей боевых заданий[1730]. Непосредственное командование эскадрильей осуществлял французский командир.

На командование ВВС «Сражающейся Франции» были возложены обязанности по сохранению штатного состава эскадрильи[1731].

Дисциплина и гарнизонный распорядок в эскадрилье должны были поддерживаться в соответствии с уставами и указаниями, установленными для ВВС Красной армии. При этом военнослужащие французской эскадрильи должны были «уважать все действующие законы Советского Союза»[1732]. В части внутренней службы эскадрилья руководствовалась французскими уставами.

Привлечение личного состава эскадрильи к дисциплинарной ответственности, выходящей за рамки правомочий командира эскадрильи, а также соответствующие поощрения производились командиром части или соединения, в состав которого входила эскадрилья[1733].

Однако в случае, если командир эскадрильи был не согласен с мерой дисциплинарного взыскания, ему предоставлялось право поставить этот вопрос перед главой военной миссии «Сражающейся Франции» в СССР. В этом случае проведение в жизнь наложенного взыскания приостанавливалось до его решения, утвержденного командующим ВВС Красной армии[1734].

Представление личного состава эскадрильи к награждению французскими орденами и присвоение военных званий производилось командиром эскадрильи через главу военной миссии «Сражающейся Франции», а награждение советскими орденами и медалями – по представлению командира части, в которую входила эскадрилья, в порядке, установленном в ВВС Красной армии[1735].

Назначение на должности и внутреннее перемещение до командира звена включительно производилось приказом командира соединения по представлению командира эскадрильи. В случае разногласия вопрос решался главой военной миссии «Сражающейся Франции» и утверждался командующим ВВС Красной армии[1736].

Появление на фронте воинской части, представлявшей союзника по антигитлеровской коалиции, требовало от советского командования решения ряда вопросов, связанных со взаимодействием военнослужащих двух армий, имевших различную военную культуру. Поэтому в соглашении особое внимание было уделено этим вопросам.

Соглашение было заключено на период военных действий. Однако, если французское командование решило бы отозвать свою эскадрилью, то оно смогло бы это сделать только по предварительному согласованию данного вопроса с командованием ВВС Красной армии и не менее чем за месяц до отъезда эскадрильи из СССР.

На следующий день после подписания соглашения, 26 ноября 1942 г., штаб ВВС Красной армии издал директиву о необходимости сформировать 10 декабря того же года 1-ю отдельную истребительную авиационную эскадрилью «Сражающейся Франции»[1737].

В конце ноября 1942 г. в СССР прибыл личный состав эскадрильи – 14 летчиков и 58 человек технического состава. В состав эскадрильи были включены также 17 советских авиатехников[1738].

Командиром эскадрильи был назначен майор Жан Луи Тюлян. В качестве офицера связи командованием ВВС Красной армии в эскадрилью был направлен капитан Г.Е. Кунин.

Формирование и обучение «Нормандии» проходило на аэродроме в Иваново. Организационно эскадрилья вошла в состав 6-й запасной авиационной бригады (командир – полковник Ю.И. Шумов). На ее вооружение поступили истребители Як-1.

Боевая подготовка эскадрильи началась 7 декабря 1942 г. и первоначально должна была завершиться к 10 января следующего года. Однако французским летчикам и техникам потребовалось больше времени для освоения нового для них самолета. Советским истребителем французы остались довольны. Герой Советского Союза, летчик «Нормандии» Р. де ля Пуап дал истребителю Як-1 следующую характеристику: «Более легкий, чем „Спитфайр“, Як сразу показался более быстрым и легким в управлении. Он быстро взлетает и очень маневренный. Побывав в боях в Англии, я знаю, насколько важны эти два качества, которые в бою становятся определяющими. Он был идеально приспособлен к снегу, дорожной грязи и безграничным русским полям. Сделанного из дерева, материи и дюраля, его было легко ремонтировать. Его колеса позволяли садиться на самые неважные аэродромы. Ничего заумного в кабине, в отличие от „Харрикейна“ или „Спитфайра“. Только самые необходимые инструменты. Лучший обзор, который я когда-либо видел у истребителей»[1739].

Боевую подготовку эскадрилья «Нормандия» завершила в марте 1943 г. С 19 по 21 марта ее проинспектировали бригадный генерал Э. Пети и полковник С.Т. Левандович. Комиссия проверила групповую слетанность, умение вести воздушный бой и стрельбу по конусу. Инспектирующие высоко оценили выучку летчиков и признали эскадрилью подготовленной к боевым действиям. В акте ее проверки было указано, что эскадрилья «показала отличную подготовленность по всем вышеуказанным элементам и по своим боевым качествам и моральному состоянию готова к отправке на фронт»[1740].

25 марта эскадрилья «Нормандия», имея на вооружении 12 самолетов Як-1, убыла на фронт в состав 1-й воздушной армии Западного фронта (командующий – генерал-полковник авиации С.А. Худяков).

Эскадрилья была подчинена 204-й бомбардировочной авиационной дивизии (командир – полковник С.П. Андреев). После двух дней тренировочных полетов эскадрилья приступила к сопровождению бомбардировщиков Пе-2 261-го бомбардировочного авиаполка. Первый вылет состоял в прикрытии бомбардировщиков, «работавших» по железнодорожному мосту на дороге Смоленск – Спас-Деменск.

5 апреля 1943 г. эскадрилья вступила в первый бой. Во время сопровождения французами советского самолета-разведчика, направлявшегося на Ельню, он был атакован парой германских истребителей FW-190, не заметивших истребителей сопровождения, которые шли намного выше. Дебют был удачным: пилоты эскадрильи А. Прециози и А. Дюран открыли счет сбитым самолетам противника[1741].

Помимо сопровождения бомбардировщиков французские летчики имели право вылетать на «свободную охоту». 13 апреля 1943 г. шесть самолетов эскадрильи была направлены в район Спас-Деменска, где их атаковали 12 истребителей противника. В ходе скоротечного боя были сбиты три самолета «Нормандии». Пилоты И. Бизьен, Р. Дервилль и А. Познанский погибли – это были первые потери эскадрильи. Французские летчики в этом бою сбили три немецких самолета[1742].

По инициативе Военного совета l-й воздушной армии было решено перевести «Нормандию» в 303-ю истребительную авиадивизию (командир – генерал-майор авиации Г.Н. Захаров). Для освоения необходимых навыков ведения воздушного боя и перенятия опыта советских истребителей эскадрилья была подчинена 18-му гвардейскому истребительному авиаполку (командир – полковник А.Е. Голубов).

Накануне Курской битвы в мае 1943 г. французские пилоты совместно с советскими летчиками участвовали в налетах на немецкие аэродромы. В апреле – мае 1943 г. пилоты эскадрильи провели 10 воздушных боев, в которых сбили 8 самолетов противника (5 FW-190, 1 Bf-109F, 2 Hs-126). В начале июня в эскадрилью прибыло пополнение – 12 летчиков под командованием майора П. Пуйяда.

В апреле и мае 1943 г. бригадный генерал Э. Пети обращался к командующему ВВС Красной армии с предложением развернуть эскадрилью в полк. Советское военно-политическое руководство поддержало инициативу французов, и 19 июля 1943 г. Штаб ВВС Красной армии издал директиву № 513619 о реорганизации авиаэскадрильи «Нормандия» в истребительный авиационный полк. В его состав вошли три истребительные эскадрильи – «Руан», «Гавр», «Шербур» – и учебно-тренировочная эскадрилья «Кан». Командиром полка стал майор Ж.Л. Тюлян, а с 17 июля майор П. Пуйяд. Начальником штаба был назначен капитан И.В. Штраухов.

В июле 1943 г. полк «Нормандия» принял участие в Курской битве. Только за четыре дня боев французские летчики провели 112 боевых вылетов и сбили 17 самолетов противника[1743]. Интенсивная боевая работа привела к росту потерь. В двух эскадрильях, участвовавших в боях, в строю осталось 8 пилотов.

В конце июля 1943 г. полк был выведен в тыл для завершения развертывания и замены французских техников на советских. Об этом французские представители договорились с командованием ВВС Красной армии еще весной 1943 г. Как выяснилось в процессе боевой подготовки и боевых действий, боTльшая часть французских механиков не обладала должной подготовкой. Кроме того, у них возникли проблемы с акклиматизацией и адаптацией к незнакомой для них культурной среде. В итоге в начале августа 1943 г. французское и советское командования приняли окончательное решение отпустить французских техников в Северную Африку и заменить их на советских. К сентябрю полк был полностью укомплектован советскими механиками. Старшим инженером «Нормандии» назначили инженер-майора С.Д. Агавельяна.

Советские техники успешно справлялись со своими обязанностями. В справке о формировании и боевой деятельности полка «Нормандия» указывалось, что, «по оценке французских летчиков, советские техники лучше французских обеспечили боевую работу полка, отлично справились со своей работой и обеспечили полностью постоянную готовность материальной части, до минимума сократили отказы и невылеты самолетов на задание по причинам неисправности»[1744].

Осенью 1943 г. полк «Нормандия» принял участие в боях на центральном участке советско-германского фронта. К ноябрю полк сбил 12 немецких самолетов, однако в строю к этому времени оставалось 9 пилотов[1745]. С приближением зимы французское командование обратилось с просьбой либо перебросить полк на южный участок фронта, либо вывести его в тыл. В ноябре 1943 г. было принято решение о выводе полка с фронта и сосредоточении его на аэродроме Клоково (в районе Тулы). Здесь «Нормандия» находилась более шести месяцев, с 6 ноября 1943 г. по 25 мая 1944 г. За это время в полк прибыло новое пополнение, в том числе бывшие пилоты армии правительства Виши, которые имели опыт воздушных сражений против англичан и даже против «Сражающейся Франции» (в их числе был будущий Герой Советского Союза Ж. Андре). В благоприятных условиях летчики полка занимались боевой подготовкой и осваивали новую технику – истребители Як-9т, вооруженные 37-мм пушкой НС-37.

К этому времени многие летчики полка были награждены советскими и французскими наградами. В июне 1943 г. первые французские военнослужащие были удостоены советских наград – Ж.Л. Тюлян и А. Литольф были награждены орденом Отечественной войны 1-й степени, а А. Дюран, М. Лефевр и Л. Дюпра – орденом Отечественной войны 2-й степени. Осенью 1943 г. 14 летчиков полка были удостоены высокой французской награды – Военного креста. Четыре советских офицера были награждены Военным крестом с золотой звездой. 4 ноября 1943 г. в полк был доставлен декрет Ш. де Голля о награждении «Нормандии» французским орденом Освобождения. Полк стал первой воинской частью «Сражающейся Франции», удостоенной этой награды[1746].

Во второй половине 1943 г. укрепились позиции Ш. де Голля как лидера французского Сопротивления. В напряженной дипломатической борьбе ему удалось договориться с главой французского гражданского и военного главнокомандования в Алжире армейским генералом А. Жиро, и 3 июня 1943 г. был образован Французский комитет национального освобождения (ФКНО), который стал политическим и военным центром борьбы за освобождение Франции (со 2 октября 1943 г. Ш. де Голль стал единоличным председателем ФКНО).

26 августа 1943 г. ФКНО был признан на дипломатическом уровне Великобританией, СССР и США. В советском заявлении указывалось, что правительство СССР «решило признать Французский комитет национального освобождения как представителя государственных интересов Французской Республики и руководителя всех французских патриотов, борющихся против гитлеровской тирании, и обменяться с ним полномочными представительствами»[1747]. Представителем ФКНО в СССР стал Р. Гарро. Функции советского представителя при ФКНО закономерно были возложены на А.Е. Богомолова.

Несмотря на успехи, напряжение в отношениях между Ш. де Голлем, с одной стороны, и США и Великобританией, с другой стороны, сохранялись. Стремясь укрепить свои позиции, лидер «Сражающейся Франции» стремился заручиться поддержкой Советского Союза. С этой целью он планировал расширить участие французских войск в боевых действиях на советско-германском фронте.

15 сентября 1943 г. состоялась встреча главы Французской военной миссии в СССР генерала Э. Пети с И.В. Сталиным. В ходе встречи французская сторона подняла вопрос о развертывании полка «Нормандия» в дивизию. Пети сообщил, что Ш. де Голль «желал бы сформировать для действий на советско-германском фронте авиационную дивизию в составе полка истребителей и полка бомбардировщиков». Для нового авиационного соединения французы были готовы «предоставить только личный состав: для истребительного полка – летчиков, для бомбардировочного полка – летчиков и механиков»[1748], а материальную часть должен был предоставить Советский Союз. Сталин поддержал эту инициативу.

На встрече Э. Пети и И.В. Сталина вновь был поднят вопрос о французском сухопутном соединении. Однако в этот раз французы отказались от идеи отправить на советско-германский фронт уже сформированное соединение и предложили сформировать пехотную часть (батальон численностью 500–600 человек) из французских военнопленных двух категорий – «выходцев из Эльзаса и Лотарингии, насильно мобилизованных в германскую армию и сдавшихся Красной армии по прибытии на советско-германский фронт», и «французских рабочих, насильно мобилизованных для работы на предприятиях на оккупированной советской территории и в организациях Тодта»[1749]. Ш де Голль высказывал пожелание, «чтобы эти люди после соответствующего отсева, произведенного советскими военными органами, были снаряжены как пехотинцы и образовали французскую воинскую часть для борьбы с немцами под советским командованием»[1750].

И.В. Сталин проинформировал Э. Пети, что ему не известно точное число «лиц, о которых говорил генерал Пети», имевшихся в распоряжении советского командования. Присутствовавший на встрече В.М. Молотов сообщил, что «таких лиц очень мало – десятки, может быть сотни»[1751]. Сталин сообщил, что по этому вопросу он даст ответ позже после соответствующих консультаций.

Вопрос о военнопленных имел важное значение в советско-французских отношениях в годы Великой Отечественной войны.

На территории Советского Союза военнопленные французы были представлены не только эльзасцами, лотарингцами и рабочими Организации Тодта, но и военнослужащими французских добровольческих частей вермахта. В октябре 1941 г. на советско-германский фронт отправился 638-й пехотный полк, укомплектованный французскими добровольцами общей численностью 3852 человека[1752]. Полк принимал участие в боевых действиях на центральном участке советского-германского фронта до 1944 г., когда он был передан в войска СС, где из французских добровольцев была сформирована 33-я гренадерская дивизия СС «Шарлемань». Французские граждане также служили в отдельных подразделениях вермахта, люфтваффе и кригсмарине.

Количество французов, оказавшихся в советских лагерях военнопленных, действительно было невелико – на 1 января 1944 г. таковых было 1454 человека. Среди них проводилась агитационная и пропагандистская работа, которая оказалась очень эффективной – в конце 1943 г. 799 человек подписали обращение к ФКНО с просьбой о зачислении их в армию Ш. де Голля[1753]. Начальник УПВИ НКВД СССР генерал-майор И.А. Петров считал «возможным по примеру проводимых формирований воинских соединений из румынских, словацких и других военнопленных сформировать из военнопленных французов воинскую часть для использования ее против немецко-фашистских войск на советско-германском фронте»[1754]. Вывод Петрова подкреплялся обращением французских военнопленных к И.В. Сталину, в котором они просили «по примеру наших братьев – поляков, чехов и румын, желание которых уже осуществилось… позволить нам образование французской бригады. Бригада „Эльзас-Лотарингия“ покажет ту же храбрость, с которой бились наши братья во время испанской войны. Как они, мы не пожалеем жизни сражаться вместе с Красной армией до полного уничтожения фашизма и освобождения оккупированных территорий Советского Союза, Франции и всех порабощенных народов»[1755].

В начале 1944 г. французское руководство дополнило свое предложение о формировании воинской части из военнопленных альтернативным вариантом – передачей пленных французов в распоряжение ФКНО для включения их в состав вооруженных сил «Сражающейся Франции». Представитель ФКНО в СССР 13 апреля 1944 г. обратился в НКИД СССР с нотой, в которой были изложены предложения по решению судьбы пленных французов: «Чтобы военнопленные французы были переданы, за исключением отдельных случаев, в распоряжение французских властей и направлены в Северную Африку для включения во французскую армию или… чтобы советское правительство допустило формирование на месте французской воинской части, предназначенной для борьбы на советском фронте. Французский комитет национального освобождения готов присоединиться к формуле, которую советское правительство сочтет наиболее легко осуществимой»[1756].

Стремление ФКНО использовать военнопленных французов в рядах войск «Сражающейся Франции», скорее всего, было вызвано необходимостью пополнения действующей армии подготовленным и опытным личным составом, а также стремлением увеличить число европейцев ее рядах. С декабря 1943 г. французский экспедиционный корпус (1-я дивизия «Сражающейся Франции», 2-я марокканская, 3-я алжирская, 4-я горная марокканская дивизии и три группы марокканских таборов; командующий – армейский генерал А.П. Жюэн) участвовал в боях на Итальянском театре военных действий. В августе 1944 г. он был задействован в операции «Драгун» – высадке войск союзников в Южной Франции. Корпус стал основой для развертывания 1-й французской армии (командующий – армейский генерал Ж. де Латр де Тассиньи), которая завершила войну в Западной Австрии.

Советское руководство приняло решение передать пленных французов в распоряжение ФКНО. Р. Гарро 8 июля 1944 г. в беседе с представителем НКИД СССР сказал, что «военнопленные французы в количестве 1700 человек отправлены в Северную Африку, причем вся работа по организации отправки военнопленных французов проведена блестяще». Далее Гарро просил передать «глубокую признательность советскому правительству за все те заботы, которые были проявлены по отношению к военнопленным французам за время их пребывания в СССР, и за все то, что было сделано для них при отправке в Северную Африку»[1757]. Таким образом, единственной французской воинской частью на советско-германском фронте до конца войны так и остался авиационный полк «Нормандия».

Одновременно продолжались переговоры о создании французской авиадивизии. Э. Пети во время переговоров с заместителем начальника Генерального штаба Красной армии генералом армии А.И. Антоновым предложил перевести в СССР группу бомбардировщиков «Бретань», ограничить численность «Нормандии» тремя эскадрильями и создать второй истребительный полк «Париж»[1758]. Советское командование, опираясь на опыт боевого применения авиации трех лет войны, считало нецелесообразным формировать смешанную авиадивизию из истребительных и бомбардировочных авиаполков. Вскоре переговоры зашли в тупик, и проект создания французской авиадивизии был отложен.

В январе 1944 г. в соответствии с директивой Генерального штаба Красной армии № Орг/10/304949 командованием ВВС Красной армии было принято решение сформировать 2-й отдельный бомбардировочный авиационный полк «Сражающейся Франции» «Бретань» по штату № 015/411, в составе 32 самолетов и 288 человек[1759]. Однако французская сторона не располагала необходимым количеством пилотов для укомплектования новых авиационных полков, и проект создания французской авиадивизии был отложен.

В мае 1944 г. полк «Нормандия» завершил боевую подготовку и после инспекторской проверки 25 мая прибыл в действующую армию в состав 303-й истребительной авиационной дивизии 1-й воздушной армии 3-го Белорусского фронта. В полку числилось 58 пилотов, 51 истребитель Як-9, 2 учебных самолета Як-7, 1 транспортный Як-6 и 1 самолет связи У-2[1760].

К боевой работе полк приступил 23 июня 1944 г., когда началась операция «Багратион» – наступление советских войск в Белоруссии. До конца июля 1944 г. полк произвел 600 боевых вылетов, провел 6 воздушных боев, в которых было сбито 9 самолетов противника – 8 истребителей и транспортный самолет Ju-52. За этот же период полк потерял 1 пилота и 3 самолета[1761]. Самым знаменательным днем в истории полка в тот период стало 26 июня 1944 г., когда в четырех воздушных боях французские летчики сбили 5 истребителей Fw-190 и истребитель Bf-109, а также повредили еще один Bf-109. В тот день полк потерял одного пилота, 1 истребитель Як-9 погибшим и еще 3 самолета поврежденными[1762].

В августе 1944 г. полк начал перевооружение на новейший советский истребитель того времени Як-3. Пилоты были вынуждены осваивать новую боевую машину непосредственно в ходе боевой работы по обеспечению воздушного прикрытия стремительно наступавших войск 3-го Белорусского фронта. В этом же месяце полк совершил 486 самолето-вылетов и провел 4 воздушных боя, в которых было сбито 2 истребителя Fw-190 и подбит бомбардировщик Ju-87. Собственные потери полка составили 3 пилота и 4 самолета (3 Як-9 и 1 Як-3)[1763].

В сентябре 1944 г. выдалось затишье. Полк получил возможность привести себя в порядок, завершить перевооружение на новую материальную часть и подготовиться к новым боям, которые возобновились в первой половине октября. За этот месяц полк совершил 1060 самолето-вылетов и провел 59 воздушных боев, в которых было сбито 110 (72 Fw-190, 25 Bf-109, 7 Ju-87, 2 Ju-88, 4 Hs-129) и повреждено 8 самолетов (5 Fw-190, 2 Bf-109, 1 Ju-88) противника. Только за один день – 16 октября – пилоты полка сбили 30 (16 Fw-190, 9 Bf-109, 5 Ju-87) и повредили 3 (2 Fw-190, 1 Bf-109) вражеские машины. При этом потери полка составили всего 1 самолет поврежденным[1764].

К началу ноября 1944 г. наступление войск 3-го Белорусского фронта было завершено, а вместе с ним снизилась и интенсивность боевой работы «Нормандии». За ноябрь и декабрь этого года полк совершил 213 самолето-вылетов и провел только один воздушный бой, в котором было сбито 2 Bf-109 и поврежден еще 1 Bf-109[1765].

Заслуги полка были по достоинству оценены советским командованием. Приказом Верховного главнокомандующего от 28 ноября 1944 г. за боевые заслуги при освобождении Литвы и форсировании реки Неман полку было присвоено почетное наименование «Неманский». Два летчика полка – лейтенант М. Альбер и лейтенант Р. де ля Пуап – были удостоены высокого звания Героя Советского Союза.

В эти же дни французы узнали о визите в Советский Союз Ш. де Голля, который знаменовал новый этап в советско-французских отношениях.

Накануне высадки союзников в Нормандии, 3 июня 1944 г., было образовано Временное правительство Французской Республики, которое возглавил Ш. де Голль. Первой страной «большой тройки», официально признавшей это правительство, стала Великобритания. Советский Союз и США признали правительство де Голля 23 октября 1944 г. Получив официальное признание своего статуса, де Голль в начале ноября 1944 г. добился от союзников включения Франции в Европейскую консультативную комиссию и права участвовать в послевоенном переустройстве Европы. Для укрепления позиции Франции на будущих переговорах Ш. де Голль стремился заручиться поддержкой СССР. В первых числах ноября 1944 г. он через советского посла А.Е. Богомолова передал пожелание «посетить СССР для установления личного контакта с руководителями советского правительства»[1766]. Советское правительство приветствовало этот шаг французского лидера, и 13 ноября В.М. Молотов направил де Голлю официальное приглашение посетить с визитом СССР.

В конце ноября 1944 г. Ш. де Голль отправился в свой первый официальный визит в Москву. Главным итогом этого визита стало подписание 10 декабря того же года договора о союзе и взаимной помощи между СССР и Французской Республикой. В договоре особо подчеркивалось, что и Франция, и СССР будут «продолжать борьбу на стороне другой стороны и на стороне Объединенных Наций до окончательной победы над Германией»[1767], а также окажут друг другу «помощь и поддержку в этой борьбе всеми находящимися в ее распоряжении средствами»[1768]. В договоре устанавливались основы взаимоотношений между двумя странами на послевоенное время.

Во время встречи Ш. де Голля и И.В. Сталина, которая состоялась 2 декабря 1944 г., обсуждался в том числе и вопрос о судьбе «Нормандии». Сталин заявил о готовности возвратить полк во Францию для укрепления летных кадров французских ВВС, но французский лидер отказался от этого предложения, отметив, что, «сражаясь здесь, в России, эти летчики приносят большую пользу общему делу». Сталин вернулся к идее формирования французской авиационной дивизии при условии отправки в СССР французами необходимых летных кадров. Де Голль заверил главу советского правительства, что «он может дать для этого людей»[1769].

После этих переговоров процесс развертывания французской авиадивизии сдвинулся с мертвой точки. Через несколько дней, 7 декабря 1944 г., состоялась встреча бригадного генерала Э. Пети с генерал-майором Н.В. Славиным, во время которой обсуждались вопросы развертывания дивизии. Формировалась дивизия в Туле.

Директивой начальника Генерального штаба командующему ВВС Красной армии от 17 февраля 1945 г. было приказано «к 1 апреля 1945 г. сформировать 1-ю авиационную дивизию Французской Республики в СССР в составе двух истребительных, одного бомбардировочного авиаполков и частей управления»[1770].

Командиром дивизии был назначен подполковник П. Пуйяд. Истребительным полком «Нормандия – Неман», командовал подполковник Л. Дельфино, истребительным полком «Аквитания» – майор П. Матрас, бомбардировочным полком «Лангедок» – майор Н. Леонетти. Каждый полк состоял из трех эскадрилий по десять самолетов в каждом. Истребительные полки вооружались самолетом Як-3, бомбардировочный – самолетом Пе-2. Весь технический состав дивизии был советским.

Первая группа пилотов прибыла в Тулу 26 февраля 1945 г., последняя – в конце мая, уже после капитуляции Германии. Дивизия была полностью сформирована к началу июня, когда уже обсуждался вопрос о выводе всех французских частей из СССР.

Пока шло медленное развертывание авиадивизии, полк «Нормандия – Неман» продолжал боевую работу. Зимой— весной 1945 г. он прикрывал с воздуха войска 3-го Белорусского фронта, которые штурмовали Кёнигсберг. За январь – апрель 1945 г. летчики полка совершили 1456 боевых самолето-вылетов, сбили 72 и повредили 8 самолетов противника[1771].

День Победы полк «Нормандия – Неман» встретил в Восточной Пруссии на аэродроме Альтхоф. В период пребывания на советско-германском фронте с 25 марта 1943 г. по 9 мая 1945 г. летчики эскадрильи и полка «Нормандия— Неман» совершили более 5000 боевых вылетов, провели 869 воздушных боев, сбили 273 и повредили 50 вражеских самолетов[1772]. Цена боевых успехов оказалась высокой: 71 потерянный самолет и 45 погибших летчиков[1773].

Полк был награжден советскими орденами Красного Знамени и Александра Невского и французскими орденами Почетного легиона, Крестом Освобождения, Военным крестом с шестью пальмами и Военной медалью. 96 летчиков полка были награждены 112 советскими орденами[1774], а четверо удостоены звания Героя Советского Союза – М. Альбер, Р. де ля Пуап, М. Лефевр и Ж. Андре.

После окончания войны Ш. де Голль поднял вопрос о возвращении полка на родину. 2 июня 1945 г. он обратился к И.В. Сталину с просьбой о передаче в распоряжение французских ВВС полка «Нормандия – Неман». Правительство СССР не только удовлетворило просьбу Ш. де Голля, но и разрешило летчикам полка возвратиться на родину на своих боевых машинах. В ответном послании Сталин 5 июня 1945 г. писал де Голлю: «Полк пойдет на родину в полном вооружении, то есть при самолетах и авиационном вооружении. Пусть это будет скромным даром Советского Союза авиации Франции и символом дружбы наших народов»[1775]. В конце войны полк имел 41 самолет Як-3[1776].

Одновременно по решению Государственного Комитета Обороны СССР летному составу полка, а также семьям погибших летчиков выдали «вознаграждение в размере 100 проц[ентов] жалованья за все месяцы их участия в войне на советско-германском фронте в сумме 236 344 доллара». Общие расходы Советского Союза на содержание полка с апреля 1943 по февраль 1945 г. составили около 4 млн рублей[1777].

20 июня 1945 г. во Франции состоялась торжественная встреча летчиков полка «Нормандия – Неман».

Возникшее после разгрома Франции в 1940 г. движение «Свободная Франция» во главе с Ш. де Голлем находилось в сложном внешнеполитическом положении. Пользуясь военно-политической слабостью этого движения, Великобритания и США стремились исключить Францию из числа будущих победителей во Второй мировой войне. Ш. де Голль нуждался в поддержке и рассчитывал получить ее от СССР, который после нападения Германии установил отношения с движением «Свободная Франция». Одним из направлений взаимодействия между Советским Союзом и «Свободной Францией», которое, по мысли Ш. де Голля, должно было укрепить позиции последней, была отправка французских войск на советско-германский фронт. Слабость сухопутных войск «Свободной Франции» не позволила выделить для этой цели сухопутную часть. Не увенчалась успехом и попытка создать подразделение из находившихся на советской территории военнопленных французов, которые в итоге были переданы в распоряжение Французского комитета национального освобождения. В итоге руководством «Свободной Франции» было принято решение направить в СССР авиационную часть. Участие французских летчиков в боях на советско-германском фронте способствовало укреплению связей между Францией и СССР как в годы войны, так и в послевоенное время.

Глава 12

Норвежские формирования (1944–1945)

Норвегия традиционно придерживалась политики нейтралитета. В довоенный период ее отношения с Советским Союзом складывались на конструктивной и взаимовыгодной основе. Однако советско-финляндская война 1939–1940 гг. ухудшила ситуацию. Норвегия оказывала финнам материальную и техническую поддержку, а в норвежском обществе усилились антисоветские настроения. После заключения 12 марта 1940 г. мирного договора между СССР и Финляндией советско-норвежские отношения до некоторой степени восстановились.

1 марта 1940 г. А. Гитлер издал директиву о начале военной операции против Норвегии и Дании под кодовым названием «Везерюбунг». Для этого Германия планировала задействовать почти все свои военно-морские силы, которые должны были провести переброску частей вермахта. С воздуха готовился десант с целью взятия под контроль важнейших объектов[1778]. 1 апреля был утвержден окончательный вариант операции[1779].

8—9 апреля 1940 г. началось вторжение германских войск в Норвегию под предлогом защиты ее от вероятной англо-французской оккупации. В попытке прорваться через море противнику оказал сопротивление британский флот и части местной береговой обороны, однако переправившиеся в Норвегию германские пехотные части все же ворвались в Осло. Гитлеровцы планировали пленить короля Хокона VII, но это им не удалось – главу Норвегии защитили преданные ему войска. В дальнейшем он был эвакуирован в Великобританию, где сформировалось правительство в изгнании.

Начиная с 14 апреля 1940 г., после высадки в Скандинавии, англо-французские войска вместе с норвежцами безуспешно попытались воспрепятствовать продвижению германских войск. В первых числах июня 1940 г. союзники покинули территорию Норвегии, и вскоре норвежская армия сложила оружие. 16 июня территория страны попала под оккупацию, во время которой местные коллаборационисты активно сотрудничали с германскими вооруженными силами. Лидером новой власти стал организатор и руководитель фашистской партии В. Квислинг. Тем не менее капитуляция вооруженных сил Норвегии не означала прекращения сопротивления в стране[1780].

Оккупация Норвегии заметно повлияла на ее экономику. Зависимая от импорта страна оказалась в изоляции. Германские оккупанты вывозили из страны необходимые им ресурсы. Кроме того, Норвегия обеспечивала Германию электроэнергией. После нападения Германии на СССР политика нацистов в Норвегии стала еще жестче[1781].

В войне против СССР в составе моторизованной дивизии СС «Викинг» и в добровольческом легионе СС «Норвегия» воевало до 7 тыс. норвежцев[1782]. Тем не менее оккупационным властям не удалось реализовать свои политические и пропагандистские цели в Норвегии. Партия Квислинга не смогла обрести популярность.

Оккупация Норвегии вызвала появление в стране организованного сопротивления, чему способоствовало то, что местное население отлично ориентировалось в горах. Положительным фактором стала и протяженная береговая линия, которая позволяла поддерживать сообщение с Великобританией, а на суше имелась связь с Центральной Швецией. Однако серьезные трудности для антифашистского сопротивления создавал большой контингент вооруженных сил Германии и их пособников на территории Норвегии. Если весной 1940 г. контингент вермахта составлял 10 тыс. человек, то в конце 1944 г. он достиг 400 тыс. человек[1783].

До лета 1941 г. сопротивление оккупации выражалось в легальном противостоянии оккупантам со стороны неполитических и молодежных объединений, однако с июня 1941 г. оно приобрело подпольный характер. Стали возникать тайные руководящие центры. Видные политические деятели примкнули к этой деятельности, направив в Лондон от имени антифашистского сопротивления своего делегата П. Хартмана, который способствовал получению норвежским Сопротивлением материальной поддержки[1784].

К началу 1942 г. был создан главный орган Сопротивления – Координационный комитет, взявший под свой контроль различные подпольные организации. Вслед за этим появился подпольный кружок военного сопротивления «Милорг» под руководством К. Хауге[1785]. Действия этого объединения выражались в неповиновении фашистскому режиму, различных протестах и невыполнении приказов.

На протяжении 1943 г. боевые группы, состоявшие в большинстве своем из коммунистов, провели несколько успешных диверсий на железнодорожных путях и тоннелях, организовали подрывы в штабе нацистских войск и других местах, где устраивались массовые мероприятия с участием оккупантов. Осенью 1944 г. силы Сопротивления ликвидировали крупные вражеские военные склады и морские суда неподалеку от Осло. В декабре 1944 г., январе и марте 1945 г. антифашистское движение провело две крупные операции с подрывами многих участков железнодорожной линии, что помешало отправке на Западный фронт германских войск.

17 мая 1944 г. правительства Великобритании, США и СССР заключили с правительством Норвегии соглашение о мероприятиях, которые следовало предпринять в отношении гражданской администрации и юрисдикции на норвежской территории после ее освобождения союзными силами. Предполагалось, что эти соглашения будут носить временный характер с расчетом на облегчение задач союзных войск в изгнании противника[1786].

После выхода Финляндии из войны в сентябре 1944 г. началось освобождение Норвегии от нацистской оккупации. Войска Карельского фронта Красной армии готовились нанести удар на Петсамо-Киркенесском направлении с целью разгрома 19-го горного армейского корпуса вермахта и выхода к границе с Норвегией. Выдвижение советских сил началось в конце сентября 1944 г. В наступлении участвовала 14-я армия Карельского фронта совместно с силами Северного флота.

В результате боев с 8 по 11 октября 1944 г. силы 14-й армии прорвали оборону противника в полосе шириной до 20 км на глубину 16 км, нанеся значительный урон германской 2-й горно-пехотной дивизии 19-го горного армейского корпуса. Противник постепенно отходил к норвежской границе. Наступление продолжалось на территории в направлении города и порта Киркенес. 18 октября подразделения 253-го стрелкового полка 45-й стрелковой дивизии, преследуя отходящую группу противника, перешли границу с Норвегией[1787].

Развивая наступление в северном, северо-западном и юго-западном направлениях, войска 14-й армии в результате трехдневных напряженных боев, преодолевая упорное сопротивление противника, продвинулись вперед от 30 до 40 км и, форсировав заливы Ярфьорд и Бёкфьорд в сочетании с обходным маневром по тундровому бездорожью, 25 октября 1944 г. овладели мощным узлом обороны противника, крупной военно-морской базой в Северной Норвегии – портом и городом Киркенес. Кроме того, советские войска освободили от врага до 80 населенных пунктов[1788].

Приближение зимы и ухудшение метеорологических условий осложняло дальнейшее продвижение советских войск. 9 ноября 1944 г. Ставка Верховного главнокомандования приказала 14-й армии перейти к обороне на рубеже западнее Киркенес – Сальмиярви – Питкяярви – Наутси, имея впереди, на линии Нейден – Виртамиеми, разведывательные части[1789]. Освобождением Северной Норвегии для советских войск завершились боевые действия в Заполярье. За период Петсамо-Киркенесской наступательной операции советские войска потеряли убитыми и ранеными 15 773 человека, в том числе и на территории Норвегии – 2122 человека[1790].

Вопрос о сотрудничестве норвежских войск и войск Красной армии на поле боя впервые был поднят норвежской стороной в марте 1944 г. Министр иностранных дел правительства в изгнании Т. Ли, встречаясь 13 марта в Лондоне с послом СССР при союзных правительствах В.З. Лебедевым, отметил, что последний был немало удивлен предложением переправить в СССР из Швеции небольшую норвежскую воинскую часть («один батальон или, может быть, около одной тысячи человек»)[1791]. Очевидно, речь шла о символическом дружеском жесте Норвегии в адрес Советского Союза. Как сообщал посол Норвегии в СССР Р.О. Андворд министру иностранных дел Т. Ли, с наступлением мира Норвегии «лучше иметь прямой контакт с таким своеобразным и могучим социалистическим государством будущего, каким является Советский Союз»[1792]. Предложенная Советскому Союзу военная помощь не требовала от Норвегии больших затрат, тем более что предложенная переброска норвежского батальона из Швеции была возможна только по территории Финляндии, которую еще предстояло вывести из войны. Когда через несколько дней Лебедев передал Ли ответ советского правительства, что оно «охотно примет по возможности большее число солдат, несколько батальонов или даже целую дивизию»[1793], норвежский министр счел нужным напомнить советской стороне, что речь шла только об одном батальоне.

Очевидно, советская сторона не имела ничего против того, чтобы усилить свои войска, например на северном участке фронта (в Северной Финляндии), однако она понимала и символическое значение предложения норвежцев, «поскольку ничто так не улучшит отношения между нашими народами, как то, что они выступят в качестве братьев по оружию в борьбе против общего врага». В целом переговоры Т. Ли и В.З. Лебедева сформировали рамки будущего военного сотрудничества, в котором СССР в ответ на добровольный позыв Норвегии предлагал ей самой выбрать участок для боя и обещал «самое современное снаряжение, каким располагает Красная армия»[1794].

19 сентября 1944 г. было заключено перемирие между СССР и Финляндией, по условиям которого район Петсамо (Печенги), находившийся в составе Финляндии с 1920 г., отошел к СССР, так что у Норвегии и Советского Союза появился почти двухсоткилометровый участок общей границы, что еще более актуализировало для норвежского правительства задачу налаживания дружеских отношений. Между тем советская сторона после мартовских переговоров в Лондоне не проявляла видимого интереса к этому вопросу.

14 октября 1944 г. Т. Ли поручил послу в Москве Р.О. Андворду срочно выяснить позицию советской стороны относительно прибытия норвежской военной миссии и воинской части. Для ускорения дела предлагался не экзотический сухопутный маршрут из Швеции через Финляндию, а доставка морским или воздушным транспортом союзников в Мурманск. 18 октября Андворд был принят В.М. Молотовым. «Беседа прошла в необычайно дружеском тоне»[1795], и результатом ее стало принятие Молотовым всех предложений норвежцев.

После этого решение вопроса перешло в практическую плоскость. О предложении норвежцев было доложено заместителю начальника Генерального штаба Красной армии генералу армии А.И. Антонову, который поручил окончательные согласования и организацию прибытия норвежского отряда в Мурманск начальнику Отдела внешних сношений Управления специальных заданий Генштаба КА генерал-майору М.П. Кутузову[1796].

Наконец 6 ноября 1944 г. из Великобритании в Мурманск прибыл норвежский отряд в количестве 13 офицеров и 221 человек рядового и сержантского состава. На следующий день прибыла норвежская военная миссия в составе 38 офицеров и 10 рядовых. Всего прибыло 282 человека. 8 ноября 1944 г. отряд норвежских военнослужащих под командованием полковника А. Даля был передан в оперативное подчинение 14-й армии Карельского фронта[1797]. Морем он был переброшен в Петсамо, где был преобразован в роту и использовался для организации войсковой разведки советской 114-й стрелковой дивизии на территории Норвегии.

Военная миссия А. Даля стала не только штабом норвежских войск в освобожденной части Норвегии – области Финнмарк (самой большой и самой северной административной части страны), но и представляла королевское правительство, то есть осуществляла гражданскую власть. Все вопросы управления и обустройства освобожденной территории норвежские власти решали самостоятельно, в том числе и формирование органов власти. Советское командование вело себя подчеркнуто отстраненно, ничем не вмешиваясь во внутреннее управление, «не произвело ни одного ареста норвежских граждан», даже тех, кто активно сотрудничал с оккупантами, – это самостоятельно делали органы норвежской военной миссии[1798]. Согласования с советским командованием требовали только военные вопросы. В ноябре 1944 г. норвежская военная миссия, расположившаяся в Киркенесе, вела активные переговоры с командованием 14-й армии (командующий – генерал-лейтенант В.И. Щербаков) о дополнительной переброске норвежских войск воздушным путем или наземным (через Швецию), а также о прибытии в освобожденный район норвежской авиации и военно-морских сил, на что было получено согласие советской стороны[1799]. В декабре 1944 г. и январе 1945 г. в освобожденную часть Норвегии прибывали корабли норвежского ВМФ различного класса, которые действовали в прибрежной полосе для препятствования морским набегам германского флота[1800].

Несколько ранее, в начале ноября 1944 г., в инициативном порядке советское командование по указанию командующего Карельским фронтом К.А. Мерецкова предложило местным самоуправлениям в освобожденных норвежских городах и поселках приступить к организации двух отрядов по 400 человек, укомплектованных местными жителями[1801]. Норвежское население, которое, по многочисленным свидетельствам, относилось к Красной армии доброжелательно[1802], приступило к формированию таких отрядов, однако сталкивалось со многими организационными проблемами (разбросанность поселков, необученность военному делу, отсутствие оружия и т. д.)[1803]. В дальнейшем – в конце 1944 г. и начале 1945 г. – формированием отрядов в Финнмарке занималась норвежская военная миссия, закупавшая для этой цели у советского командования оружие, боеприпасы, автотранспорт. Например, только до 10 декабря 1944 г. было закуплено 685 ППШ и 40 ручных пулеметов Дегтярева[1804].

В большинстве населенных пунктов в тылу советских войск гарнизонную службу несли именно такие отряды[1805]. В условиях сложного рельефа местности, суровых климатических условий и слабой дорожной сети несение охранной, гарнизонной и патрульной службы норвежскими отрядами под руководством военной миссии показало свою эффективность при отражении налетов (особенно морских десантов) германских отрядов, которые, отступая, уводили в тыл все мужское население, а населенные пункты – разрушали. Норвежская военная миссия и командные инстанции 14-й армии находились в постоянном контакте, обменивались оперативной и разведывательной информацией.

К концу декабря 1944 г. были сформированы две роты из мобилизованных и добровольцев, вооруженных ППШ. Командный состав для этих рот прибыл из Великобритании, как и командный состав для формирования штаба батальона. Кроме того, ожидалось прибытие двух полицейских рот из Швеции[1806]. Роты были укомплектованы норвежцами, сбежавшими в соседнюю страну от оккупации. Они проходили военную подготовку, но именовались «полицейскими», «учитывая нейтралитет Швеции»[1807]. В середине января 1945 г. был сформирован первый норвежский батальон. Всем организационным строительством самостоятельно занималась военная миссия.

По состоянию на 21 января 1945 г. в Финнмарке имелись следующие норвежские войска: Варангерский батальон (750 человек), 2-я горная рота (230 человек), 1-я и 2-я полицейские роты (300 человек), 1-й полевой госпиталь (70 человек). Итого – 1350 человек. Кроме того, ожидалось прибытие из Швеции одного полицейского батальона (750 человек)[1808]. 2-я горная рота, образованная из первой партии норвежцев, прибывших в Мурманск в ноябре 1944 г., длительное время находилась в непосредственном подчинении советского командования. 6 февраля 1945 г. по просьбе начальника норвежской военной миссии полковника А. Даля командующий 14-й армией генерал-лейтенант П.И. Щербаков передал ее норвежскому командованию, оговорив, что «в дальнейшем постановка оперативно-разведывательных задач в общих интересах будет производиться мной непосредственно через ваш штаб»[1809]. С передачей наиболее боеспособной 2-й горной роты в распоряжение Даля, который теперь именовался «командующим норвежскими войсками в Финнмарке», последний стал готовить самостоятельную операцию «Хевн» («Месть») против германских морских баз (Гаммерфест и Альтен), которые еще оставались в нескольких местах на побережье Северной Норвегии. Для этого основная часть сил норвежских войск сосредотачивалась в г. Скоганварре[1810]. Советское командование не возражало против самостоятельного проведения операции норвежцами.

При достаточно быстром организационном росте норвежские войска испытывали постоянные затруднения с материальным и продовольственным снабжением, транспортом и горючим. Поэтому 13 февраля 1945 г. распоряжением заместителя наркома обороны Н.А. Булганина норвежские отряды численностью до 2 тыс. человек были приняты на довольствие за счет ресурсов 14-й армии[1811]. В этих рамках норвежские войска оставались до конца войны. К июню 1945 г. они были объединены в Финнмаркский военный округ и насчитывали 2178 человек[1812].

К середине января 1945 г. вооруженные силы Норвегии постепенно взяли под контроль область Финнмарк. Западную часть этого региона германские войска оставили без боя, однако предельно разорили и разграбили эту местность и продолжали терроризировать прибрежное население морскими набегами. Капитуляция германских войск и коллаборационистских формирований произошла без каких-либо силовых мер. 8 мая 1945 г. в Осло прибыла военная союзная миссия, которая официально приняла капитуляцию противника. Вышедшая из подполья партизанская армия «Милорга» занялась охраной освобожденной территории. Пройдя длительный период оккупации, Норвегия дождалась своего окончательного освобождения, в котором немалую роль сыграли советские войска.

Часть пятая

Вчерашние враги

Глава 13

Румынские добровольческие соединения и румынская Королевская армия в войне против нацистской Германии (1943–1945)

Начальный период Второй мировой войны, ознаменовавшийся победами вермахта в Польше, во Франции, в Скандинавии, сильно изменил геополитическое положение стран Юго-Восточной Европы, в том числе и Румынии. Скрупулезно выстроенная конструкция национальной безопасности, основанная на региональных военно-политических альянсах и союзе с Францией, рухнула, погребя под своими обломками концепцию «Великой Румынии», идею объединения в одном государстве всех земель, исторически населенных румынами. 26 июня 1940 г. Советский Союз потребовал очистить Бессарабию и Северную Буковину, занятые Румынией в 1918 г.

Через два дня советские войска пересекли советско-румынскую границу, и под угрозой большой войны румынское правительство было вынуждено уступить спорные территории СССР. С подачи нацистской Германии 30 августа 1940 г. Второй Венский арбитраж постановил передать Венгрии Северную Трансильванию, а еще через неделю, 7 сентября, Румыния вернула Южную Добруджу Болгарии. В итоге Румыния потеряла 43 492 км^2 своей территории с населением в 2 667 007 человек[1813].

Территориальные потери привели к общественно-политическому кризису, который завершился отречением короля Кароля II в пользу своего сына Михая и установлением диктатуры Иона Антонеску. Румыния окончательно и бесповоротно вошла в орбиту германской внешней политики. Руководство страны надеялось получить от союза с Германией то, что оно хотело, – «завоевать обратно Бессарабию» и вернуть Северную Трансильванию[1814]. В свою очередь, Германия рассматривала Румынию не только как источник ценного сырья, но и как плацдарм для развертывания войск перед нападением на СССР.

По плану «Барбаросса» на Румынию была возложена следующая задача: «Отборными войсками поддержать наступление южного фланга германских войск, хотя бы в начале операции, сковать противника там, где не будут действовать германские силы, и в остальном нести вспомогательную службу в тыловых районах»[1815].

В «восточный поход» были отправлены 3-я и 4-я румынские армии, часть военно-воздушных сил и военно-морской флот. Общая численность этих войск составляла 473 103 человека[1816].

22 июня 1941 г. Румыния объявила войну СССР. Идея возвращения исконных румынских земель, «отторгнутых большевиками», господствовала в обществе и армии в первые месяцы войны. Штефан Димофте, бывший в 1941 г. курсантом военной школы оружейников, вспоминал: «Все надеялись, что мы вернем Бессарабию и все другие территории, отнятые у нас. Поэтому у нас был большой подъем патриотизма. Я прямо скажу, у нас к русским была какая-то ненависть. Это из-за того, что они забрали у нас Бессарабию и Северную Буковину. На этом основании у нас чувствовался патриотизм, все были настроены активно воевать»[1817].

О том, с каким воодушевлением восприняли жители Бухареста объявление войны СССР, вспоминал Георги Барбул, секретарь заместителя премьер-министра Румынии и министра иностранных дел Михая Антонеску: «Диктор начал читать воззвание короля. Через несколько мгновений улица наполнилась толпой, бегущей, как от пожара, в одном направлении, к королевскому дворцу; радиостанции играли на полную мощность; весь город оглашался воинственной музыкой. Потом вдруг наступила тишина: люди падали на колени и молились. Когда они вставали, то снова начинали кричать: „Да здравствует священная война! Победа в крестовом походе! Долой азиатских варваров из Европы!“. Я не смел смотреть в глаза Михаю Антонеску. Его переполняли эмоции. Слезы текли по его лицу»[1818].

Воодушевленные реваншизмом солдаты и офицеры румынской армии рассчитывали, что «война будет недолгой и победоносной, с продвижением вглубь русской территории произойдет восстание против коммунистического режима»[1819]. 2 июля 1941 г. румынские и германские войска форсировали Прут и перешли в наступление против советской 9-й армии. Первые военные успехи укрепили в армии и обществе воинственные настроения.

Однако в восприятии войны против СССР существовала «красная линия», пересечение которой могло привести к кардинальному изменению отношения к войне в Румынии. Этой «красной линией» являлся Днестр. В представлении румын переправа войск через него резко меняла характер войны: из войны за освобождение исконных румынских земель она превращалась в войну в интересах Германии. Идеологический и геополитический контекст этой проблемы обозначил Ю. Маниу – лидер влиятельной Национал-царанистской партии: «Румынские армии не должны вторгаться на территории, которые никогда не принадлежали нам… Для нас недопустимо выступать агрессорами против России, которая сейчас в союзе с Англией… Для нас недопустимо связывать свою судьбу с осью в агрессивной и захватнической войне»[1820].

Несмотря на все предостережения, под давлением Германии И. Антонеску все-таки принял решение перейти Днестр. Чем дальше румынские войска продвигались на восток, тем сильнее менялось отношение к войне в обществе и армии.

Румынские войска приняли активное участие в летне-осенней кампании на южном участке советско-германского фронта. Они безуспешно штурмовали Одессу и смогли войти в город лишь после эвакуации советских войск. Вместе с вермахтом они вели бои в степях Южной Украины и в Крыму. Осенью 1941 г. румынские войска были выведены с фронта в тыл на переформирование. 8 ноября 1941 г. в Бухаресте прошел парад в честь завершения кампании. Этим шагом военно-политическое руководство Румынии хотело продемонстрировать обществу, что цели в войне достигнуты и румынские солдаты больше не будут воевать за чужие интересы. Однако популистские заявления властей не имели ничего общего с реальным внешнеполитическим положением страны, которое продолжало ухудшаться. В декабре 1941 г. Румыния вступила в войну с Великобританией и США. В военной и экономической сферах росла зависимость от Германии. Под жестким давлением рейха И. Антонеску принял решение направить румынские войска для участия в германском летнем наступлении 1942 г. В поход на Сталинград и Кавказ отправились 27 румынских дивизий общей численностью 253 957 человек[1821].

В 1942 г. румынской пропаганде было гораздо сложнее мобилизовать общество и армию на продолжение войны. Тезисы о «священной войне» и «крестовом походе против коммунизма» не вызывали энтузиазма, как год назад. Попытка вновь разыграть «освободительную» карту с лозунгом «война в России – война за Трансильванию» также не возымела успеха. Не удалось поднять боевой дух румынских войск и новыми пропагандистскими лозунгами о том, что, пока существует Советский Союз, «сохранится угроза независимости Румынии» и лучше «ее защищать на Волге», нежели на своей территории[1822].

Наоборот, среди широких слоев населения росло недовольство войной с Советским Союзом и стал распространяться лозунг: «Мы хотим войны, но не на Востоке, а на Западе, против Венгрии». По частям и соединениям, дислоцированным на румыно-венгерской границе и отправляемым на советско-германский фронт, прокатилась волна недовольства[1823].

Восприятие румынскими военнослужащими войны с СССР как войны в интересах Германии, а не Румынии приводило к росту антивоенных и антигерманских настроений.

Необходимо отметить, что антигерманские настроения были распространены в румынском офицерском корпусе еще до войны. Генералы, офицеры, да и простые румынские крестьяне, из которых в основном комплектовался рядовой состав, помнили события Первой мировой войны и оккупации Румынии германскими войсками. Именно к событиям Первой мировой войны обращался в своей агитации созданный проживавшими в СССР политэмигрантами Румынский национальный блок, напоминая пленным солдатам королевской армии, что в 1916–1918 гг. Румыния вместе с Россией, Англией и США воевала против «извечного врага: Германии»[1824].

В предвоенные годы Румыния была союзником Франции, и большинство румынских офицеров прошли обучение во французских военных школах, где вместе с азами военной науки они переняли и неприязненное отношение к немецкой армии. После вступления Румынии в Антикоминтерновский пакт в страну была направлена военная миссия вермахта, которая должна была подготовить королевскую армию к современной войне. Неожиданно офицеры миссии встретили сопротивление со стороны своих румынских коллег. Некоторые представители румынского генералитета и особенно офицеров-артиллеристов (наиболее подготовленная и грамотная часть румынского офицерского корпуса) считали, что их собственные знания, полученные во французских военных школах, не только не уступают, но и превосходят германских офицеров[1825]. На этот факт обратил внимание глава германской военной миссии генерал кавалерии Эрик Хансен, который в одном из своих аналитических докладов отметил, что именно из-за своего военного образования румынские офицеры враждебно относились к вермахту, руководствуясь «французским стилем» и «устаревшими французскими концепциями»[1826]. Память о 1916 г. и французская военная школа заложили фундамент под «здание» антигерманских настроений 1941–1944 гг.

Еще одним фактором, повлиявшим на формирование антивоенных и антигерманских настроений среди румынских солдат, стали все возрастающие конфликты и трения между вермахтом и румынской армией. Войскам с различным уровнем боевой выучки, техническим оснащением, боевым опытом, ментальностью, отношением к войне против СССР становилось тяжелее налаживать взаимодействие на поле боя и вне его.

В одном из донесений за 1942 г. командир 35-го артиллерийского полка подчеркивал, что в его части были сильные антигерманские настроения, граничащие с ненавистью к немцам. Офицеры и генералы были недовольны стремлением германского командования распоряжаться румынскими войсками без согласования со своими союзниками. Командир 18-й пехотной дивизии по итогам боев в Крыму в феврале 1942 г. доносил в Генеральный штаб, что немцы вмешивались в руководство румынскими частями вплоть до уровня полков и батальонов. Например, батальоны 33-го пехотного полка были поставлены под командование разных полков вермахта, а командир 1-го полка был снят с фронта и фактически отстранен от командования своей частью[1827]. В мемуарах командира саперного батальона Г. Вельца мы можем прочитать об «официальном» отношении германских штабов к румынским войскам: «Румыны – солдаты второго сорта, но они нам нужны»[1828].

Румыны платили немцам той же монетой. При первой же возможности некоторые румынские офицеры злоупотребляли своим положением и обворовывали тыловые службы вермахта. В докладной записке о настроениях среди офицеров 4-й румынской армии разведывательного отдела штаба группы армий «Дон» от 18 января 1943 г. приводились следующие высказывания румынских офицеров: «Интендант-полковник Бурилеану хвастался, что больше 50 % продовольствия он забирает у немцев, хотя текущих запасов вполне достаточно. Таким образом, он достигает двух целей: 1) его солдаты хорошо накормлены; 2) таким образом он вносит вклад в создание дефицита в снабжении немецких частей. В отношении горючего высказался некий Каракаш: „Хотя я знал, что для нас прибыл состав с бензином в Таганрог, я сказал себе – я заберу у немцев последние крохи бензина. Это удалось, так как немцы не знали о поезде в Таганроге“»[1829].

Взаимное недоверие достигло своего пика во время Сталинградской битвы. Разгром 3-й и 4-й румынских армий, которые оказались на острие советского контрнаступления, и огромные потери[1830] привели к деморализации румынских войск. Большая их часть была выведена на родину на переформирование. Оставшиеся на фронте войска германское командование использовало на второстепенных участках и для борьбы с партизанами.

Среди румынских солдат и офицеров продолжало формироваться враждебное отношение к Германии. Последняя, по их мнению, не только использовала Румынию в своих интересах, но и планировала превратить ее в колонию. Так, некоторые румынские офицеры считали, что немцы специально подставили румынские войска под удар советских войск: «После того как не удалось переделать румынскую армию в подобие карманного легионера, они… завели румын к самой Волге, лишили их тяжелого вооружения и подставили их под уничтожение большевиками». Относительно перспектив войны общее мнение было таково, что «война Германией проиграна»[1831].

С начала 1943 г. выросло количество конфликтов между румынскими и германскими военнослужащими. Штаб 13-й пехотной дивизии сообщал, что в первые месяцы 1943 г. между ними произошло 27 конфликтных ситуаций, а по данным штаба 19-й пехотной дивизии, некоторые из конфликтов окончились стрельбой[1832].

Румынское общество и армия устали от войны. И если былые победы мирили их с сильным германским союзником, то поражения немцев на всех фронтах заставили задуматься о бесперспективности дальнейшего германо-румынского боевого содружества[1833].

Разгром двух румынских армий под Сталинградом привел к росту численности румынских военнопленных. Так, до 15 ноября 1942 г. Красная армия захватила в плен 4417 румынских солдат и офицеров, а на 15 декабря 1942 г. числилось уже 29 814 пленных румын, к 4 февраля 1943 г. их количество возросло до 38 291 человека[1834].

Имевшиеся среди румынских солдат и офицеров антигерманские настроения политорганы Управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных (УПВИ) и румынские коммунисты-политэмигранты стремились использовались для формирования антифашистского движения среди военнопленных румын. С этой целью среди них была развернута активная агитационная и пропагандистская работа. В «Докладе о политической работе в лагерях УПВИ за время Великой Отечественной войны» отмечалось, что «солдаты румынской армии с первого же дня пленения показали, что они против войны, среди них сильны антигерманские настроения»[1835]. К концу 1942 г. благодаря работе политорганов УПВИ 1038 румынских военнопленных принимали участие в антифашистской агитации[1836]. Однако работа пропагандистов и агитаторов осложнялась наличием среди военнопленных лиц, имевших профашистские взгляды и антисоветски настроенных, которые «вели разнузданную пропаганду против СССР»[1837].

К антигерманским добавились и антиправительственные настроения. Постулировался тезис, что в неудачной войне со странами антигитлеровской коалиции виноват режим И. Антонеску, который вместо возвращения Трансильвании втянул страну в катастрофическую войну с СССР. Итогом работы советских и румынских пропагандистов являлись многочисленные воззвания и резолюции румынских военнопленных, которые использовались в пропаганде на фронте. Так, военнопленные румыны из лагеря № 27 в одной из резолюций заявили: «Мы, военнопленные румынские офицеры, убеждены, что только свержение Антонеску и его… режима может предотвратить надвигающуюся катастрофу Румынии и всего румынского народа. Разрыв союза Румынии с гитлеровской Германией – вернейший путь вывода Румынии из предстоящей катастрофы. Мы твердо решили всеми своими силами бороться за свержение Антонеску и разрыв Румынии с Германией»[1838].

Работа политорганов УПВИ и румынских коммунистов привела к возникновению среди части пленных солдат и офицеров идеи сформировать в составе Красной армии добровольческое подразделение для войны с Германией. 2 февраля 1943 г. группа пленных румынских военнослужащих (43 офицера и 2700 рядовых) обратилась к правительству СССР с просьбой принять их в качестве добровольцев для войны с Германией[1839].

19 сентября 1943 г. делегаты обратились с письмом к главе правительства Советского Союза. «Мы твердо убеждены, – говорилось в письме, – что борьба с оружием в руках является в настоящей ситуации наилучшей помощью, которую мы можем оказать нашему народу. Поэтому мы от всего сердца просим… разрешить и помочь нам, румынским военнопленным, находящимся в Советском Союзе, сформировать румынские воинские части с целью быстрого уничтожения гитлеровской армии и освобождения из-под гитлеровского ига всех свободолюбивых народов, в том числе и нашего народа»[1840].

Советское руководство удовлетворило просьбу румынских военнопленных, и 4 октября 1943 г. было принято постановление Государственного Комитета Обороны № 4227сс о формировании на территории СССР румынской пехотной дивизии из состава военнопленных румынской армии. Дивизия формировалась по штатам советской гвардейской стрелковой дивизии в составе управления, трех пехотных полков, артиллерийского полка, отдельного истребительно-противотанкового дивизиона, отдельной учебной стрелковой роты и других подразделений. Общая численность дивизии была определена в 9380 человек[1841].

Тем же постановлением командиром дивизии был утвержден подполковник Николае Камбря, начальником штаба – подполковник Якоб Теклу[1842]. Контроль за формированием и подготовкой дивизии осуществляли Уполномоченный ГКО комиссар госбезопасности Н.Д. Мельников и представитель Генерального штаба Красной армии полковник Г.М. Еремин[1843].

В лагеря военнопленных, где содержались румыны, было направлено 18 бригад из числа военнопленных делегатов румынской конференции и антифашистов, окончивших политическую школу, для оказания помощи администрации лагерей в отборе добровольцев[1844]. Военнопленные положительно отреагировали на создание дивизии и на собраниях по случаю ее формирования заявляли о «назревшем принятии решения о формировании дивизии, о своей ненависти к немцам, о желании вести борьбу против правительства Антонеску, за свободную, независимую Румынию»[1845].

Желание стать добровольцами изъявили 18 942 человека[1846], из них 385 офицеров, 7777 сержантов и 10 780 солдат[1847]. В итоге в дивизию, которая получила официальное наименование 1-я румынская добровольческая пехотная дивизия «Тудор Владимиреску», было зачислено 9847 человек, в том числе 353 офицера[1848]. Личный состав дивизии был поставлен на все виды довольствия военнослужащих Красной армии. Добровольцы получили обмундирование, принятое в румынской армии, пошитое на советских фабриках из английских материалов.

Для оказания помощи в организации боевой подготовки в дивизию была направлена группа советских инструкторов в составе 158 человек[1849]. Возглавлял группу полковник А.С. Новиков.

Дивизии было присвоено имя борца за независимость Валахии от турецкого господства Тудора Владимиреску, который оставил свой след и в истории России. Во время Русско-турецкой войны 1806–1812 годов он командовал отрядом добровольцев-пандуров, сражавшихся вместе с русской армией. За храбрость он был награжден орденом Святого Владимира 3-й степени. В 1821 году под его руководством началось национально-освободительное восстание против турецкого владычества. Несмотря на поражение, оно оказало существенное влияние на румынскую историю: «Возглавлявшееся Тудором Владимиреску революционное выступление румын, впервые заявивших о себе как о единой нации, открыло дорогу к эпохе идеалов свободы и национального объединения, положив начало модернизации румынского общества»[1850]. Для румынского народа Владимиреску стал символом борьбы за национальную независимость.

Присвоение дивизии почетного наименования учитывало традиции румынской армии, в которой некоторые полки носили имена исторических деятелей и национальных героев. Например, 12-й пехотный полк «Кантемир» был назван в честь господаря Молдавии Дмитрия Кантемира. 28-й пехотный полк «Раду Негру» получил имя легендарного основателя Валашского княжества, а 25-й пехотный полк «Генерал Константин Презан» – имя героя Первой мировой войны. Тем самым советское командование при формировании национальных добровольческих частей и соединений учитывало культурные и национальные традиции их личного состава.

Путем записи в добровольцы румыны также стремились вырваться из лагерей УПВИ. Военнопленный Некулаи Плетя вспоминал, что когда вербовщики дивизии «Тудор Владимиреску» прибыли в лагерь военнопленных, в котором он содержался, то он вместе со своим товарищем решил, что «лучше умереть на румынской земле, чем на чужбине», и вступил в дивизию[1851].

Подавляющее большинство добровольцев были этническими румынами – 95 %. По социальному происхождению 70 % рядовых являлись крестьянами, 20 % – рабочими, 4 % относились к интеллигенции. Высшее образование имели лишь 2 % рядовых солдат, 16 % имели среднее образование, 56 % – начальное, а 26 % были неграмотными. Офицеры-добровольцы были в основном офицерами запаса, призванными в военное время (60 %). Социальный состав офицеров разительно отличался от рядовых: 43 % были выходцами из интеллигенции, 27 % – из крестьянства, 14 % – из рабочих, 7 % – из ремесленников[1852].

Приведенные данные свидетельствуют о том, что по своему социальному, этническому, культурному составу дивизия «Тудор Владимиреску» сохранила типические черты пехотной дивизии Румынской королевской армии периода Второй мировой войны. Рядовой состав был представлен малограмотным или совсем неграмотным крестьянством, которым командовали офицеры – выходцы из среды интеллигенции, относившиеся к своим подчиненным с изрядной долей пренебрежения. Поэтому первое время в дивизии сохранялись архаичные формы взаимоотношений между офицерским и рядовым составом, которые отличались высокомерным отношением офицеров к солдатам.

Эта особенность не ускользнула от внимания советских офицеров-инструкторов, которые были прикомандированы к дивизии. Так, С.А. Данич – советский инструктор-советник саперного батальона – вспоминал, что у румын «офицеры… были обособленной кастой и держались от солдат на дистанции и с некоторым высокомерием. Поначалу солдаты приходили жаловаться на румынских офицеров, которые позволяли себе называть солдат, как и в королевской армии, „скотиной“. Но с такими явлениями мы, советские офицеры, нещадно боролись, и подобные случаи стали единичными»[1853].

Советские инструкторы в своей работе также были вынуждены учитывать особенности субординации, принятой в Румынской королевской армии. Например, румынские офицеры иногда не прислушивались к советам инструкторов ниже их по званию, что приводило к возникновению конфликтов, которые удавалось погасить лишь после вмешательства старшего по званию инструктора[1854].

С такими пережитками «старого режима» боролись не только советские офицеры-инструкторы, но и сами румынские офицеры. Приказом от 15 декабря 1943 г. командир дивизии Николае Камбря ввел запрет на побои и оскорбления офицерами рядовых солдат. В пример добровольцам ставилась Красная армия, успехи которой на фронтах, по мысли румынского комдива, обеспечивались в том числе и моральной сплоченностью, царившей в советских частях и соединениях.

Командование дивизии стремилось сформировать среди добровольцев дух товарищества, объединенного общей целью – разгромом врага. Важная роль в этом процессе отводилась отделу культурно-просветительской работы, во главе с одним из лидеров Коммунистической партии Румынии Анной Паукер. Отдел решал комплекс важнейших воспитательных, образовательных и политических задач. При отделе функционировали курсы ликбеза, где добровольцы получали начальное образование, артистический взвод, библиотека, оркестр, редакция ежедневной дивизионной газеты Оnainte («Вперед»). За время формирования дивизии культурно-просветительский отдел организовал 20 конференций, 85 спектаклей и концертов, 88 кружков и 16 кинопоказов. Также в дивизии несли службу четыре православных священника «из числа военнопленных, окончившие духовные семинарии в Румынии и рукоположенные в Москве московским митрополитом»[1855].

Деятельность командования дивизии и культурно-просветительского отдела была направлена на искоренение «старорежимных» принципов воспитания личного состава и переход к новым, демократическим, основанным на человеческом и воинском достоинстве солдата.

Формирование дивизии осуществлялось в Селецких лагерях под Рязанью. В течение ноября 1943 г. туда прибывали добровольцы, а 5 декабря начались плановые занятия по боевой подготовке, рассчитанные на полтора месяца[1856].

Часть пленных офицеров, прежде всего кадровых, отказалась вступать в дивизию, поэтому советским командованием было принято решение организовать ускоренные офицерские курсы для унтер-офицеров и рядовых. 1 февраля 1944 г. был произведен выпуск курсантов, окончивших двухмесячный курс обучения, – всего 321 человек[1857]. Факт производства в офицеры рядовых и унтер-офицеров способствовал моральному сплочению добровольцев, так как впервые в румынской военной истории представители низших социальных групп получили возможность войти в ранее привилегированную офицерскую «касту».

На первом этапе занятий в декабре 1943 г. – начале января 1944 г. советские инструкторы столкнулись с серьезными трудностями. Румынских солдат и офицеров приходилось не столько учить, сколько переучивать с румынских, французских и германских уставов на уставы Красной армии. Тяжело давалось добровольцам и освоение советского вооружения и военной техники. Занятия продолжались по 12 часов в день в суровых зимних условиях, к которым румынские солдаты были непривычны, поэтому полевые занятия не давали желаемого результата[1858].

В январе 1944 г. дивизию с инспекцией посетила комиссия во главе с генерал-лейтенантом В.В. Цыгановым. В ходе проверки боевой подготовки добровольцев комиссия выявила слабое знание материальной части оружия, неудовлетворительные результаты стрельб, слабую тактическую подготовку офицеров. Было принято решение продолжить обучение личного состава дивизии[1859].

С 22 января по 7 марта 1944 г. были проведены сборы бойцов специальных частей дивизии и командиров подразделений: командиров рот, батарей, взводов, отделений и расчетов по изучению уставов Красной армии, материальной части оружия, технике ведения стрельбы, сборы снайперов, санитарных инструкторов, саперов, разведчиков и химиков[1860].

15 марта 1944 г. в расположение дивизии с повторной инспекцией прибыла комиссия во главе с генерал-майором К.А. Коваленко. В подготовке пехотных частей комиссия вновь выявила ряд существенных недостатков. Личный состав этих подразделений слабо знал материальную часть своего оружия и приемы пользования им. Многие солдаты, сержанты и даже офицеры не могли собрать и разобрать затвор пулемета и винтовки. Солдаты не умели заряжать, разряжать и правильно прицеливаться из различных положений для стрельбы. Проведенные стрельбы из стрелкового оружия получили неудовлетворительную оценку. Недостатки тактической подготовки выражались в неумении офицерским составом организовать взаимодействие с приданными и поддерживающими огневыми средствами, а также танками. Боевые порядки при атаке характеризовались скученностью, а движение в атаку проходило медленно, без учета и использования местности[1861].

В то же время, как выявила комиссия, артиллерийско-минометные и технические подразделения дивизии «Тудор Владимиреску» были хорошо подготовлены и готовы к выполнению боевых задач. Проведенные боевые стрельбы в артиллерийском полку и истребительно-противотанковом дивизионе дали хорошие результаты.

Это свидетельствовало о том, что дивизия сохранила еще одну характерную черту Румынской королевской армии – офицеры технических родов войск и офицеры-артиллеристы были наиболее подготовленными и грамотными в офицерском корпусе и всегда старались поддерживать на должном уровне боевую выучку вверенных им подразделений.

Для полного устранения выявленных недостатков боевой подготовки и освоения материальной части вооружения комиссия рекомендовала предоставить частям дивизии еще 7—10 дней.

В конце марта 1944 г. комиссия генерал-майора К.А. Коваленко снова посетила дивизию и осталась довольна боевой выучкой личного состава соединения. «В настоящее время, – указывалось в заключении комиссии, – весь личный состав дивизии вполне освоил материальную часть своего вооружения и может умело применять его в бою. Достигнуты также положительные результаты по устранению недочетов в организации и проведении ближнего боя и по саперным работам»[1862].

Дивизия была полностью укомплектована по штатам советской гвардейской стрелковой дивизии № 04/550 от 10 декабря 1942 г. Три пехотных полка дивизии получили почетное наименование пандурских. Каждый полк состоял из 3 батальонов (3 стрелковые роты, пулеметная рота, минометная рота, взвод противотанковых ружей, противотанковый взвод), артиллерийской батареи, минометной батареи, противотанковой батареи, роты противотанковых ружей, роты автоматчиков, взвода пешей и взвода конной разведки. Также в состав дивизии входили артиллерийский полк, истребительно-противотанковый дивизион, саперный батальон, батальон связи, разведывательная рота[1863].

Пока добровольцы проходили боевую подготовку, советское военно-политическое руководство и румынские коммунисты решали вопрос о боевом применении дивизии. Анна Паукер и член Заграничного бюро Коммунистической партии Румынии Василе Лука считали, что дивизия «Тудор Владимиреску» должна не участвовать в боях, а нести охранную службу на освобожденной Красной армией территории Румынии. Генерал-майор И.А. Петров 4 февраля 1944 г. предложил использовать дивизию и для участия в боевых действиях, и для поддержания порядка на освобожденной румынской территории. Визит комиссии генерал-майора К.А. Коваленко и ее оценка боевой выучки добровольцев, а также начало освобождения советскими войсками Румынии способствовали принятию решения об отправке румынских добровольцев на фронт[1864].

Распоряжением Генерального штаба Красной армии от 28 марта 1944 г. 1-я румынская добровольческая пехотная дивизия «Тудор Владимиреску» была передана в состав 2-го Украинского фронта, войска которого в это время вступили на территорию Румынии.

30 марта 1944 г. личный состав дивизии с участием священников Румынской православной церкви был приведен к присяге. Добровольцы присягали на верность народу Румынии, дружбе между Румынией и СССР и братству по оружию с Красной армией.

К 7 мая 1944 г. 1-я румынская добровольческая пехотная дивизия «Тудор Владимиреску» завершила сосредоточение в районе населенного пункта Дзыговка (севернее г. Ямполь, Винницкая область).

Дивизия была направлена в резерв фронта, где продолжила боевую подготовку. Несмотря на принятые меры, боевая выучка добровольцев не удовлетворяла советское командование. В отчете полковника Г.М. Еремина, направленном в Генеральный штаб Красной армии в конце июля 1944 г., отмечались следующие недостатки тактической подготовки: командиры батальонов и рот недостаточно умело организуют взаимодействие с приданными и поддерживающими средствами усиления; командиры подразделений плохо организуют систему огня в различных видах боя; инженерная подготовка частей слабая; твердое и беспрерывное управление подразделениями в бою отсутствует[1865].

Г.М. Еремин сделал вывод, что «использовать дивизию в обороне не целесообразно. В боях против румын дивизия воевать не будет, против немцев воевать будет, но значительно хуже, чем против венгров, так как до сего времени румынские офицеры и солдаты боятся немцев»[1866]. Представитель Генерального штаба Красной армии учитывал тот факт, что многие военнослужащие дивизии воевали вместе с вермахтом и у них сложилось представление о высокой боеспособности германской армии. Поэтому они понимали, что не смогут ей противостоять в открытом бою. При этом учитывалось, что Венгрию в Румынии и румынской армии воспринимали как страну, оккупировавшую часть исконных румынских земель, и борьба против Венгрии считалась борьбой за единую Румынию.

Далее Г.М. Еремин отмечал, что «при выполнении первой боевой задачи в наступлении желательно, чтобы был обеспечен успех ее путем усиления артиллерией, танками, а также наличие на ее флангах сильных соседей». Стоит отметить, что Еремин был согласен с мнением румынских коммунистов относительно боевого применения дивизии и рекомендовал использовать ее «для несения гарнизонной службы на румынской территории в городах и крупных населенных пунктах»[1867].

К 20 августа 1944 г. боевой и численный состав дивизии был следующим: 895 офицеров, 8690 унтер-офицеров и рядовых, 5489 винтовок, 2168 пистолетов-пулеметов, 494 ручных пулемета, 111 станковых пулеметов, 9 зенитных пулеметов, 21 120-мм миномет, 83 82-мм миномета, 56 50-мм минометов, 12 122-мм гаубиц, 36 76-мм орудий, 48 45-мм противотанковых орудий, 212 противотанковых ружей и 166 автомобилей[1868].

20 августа 1944 г. после мощной артиллерийской подготовки войска 2-го (командующий – генерал армии Р.Я. Малиновский) и 3-го (командующий – генерал армии Ф.И. Толбухин) Украинских фронтов перешли в наступление. Началась одна из самых успешных наступательных операций Красной армии – Ясско-Кишиневская. Прорвав вражескую оборону, советское командование бросило в прорыв танковые и механизированные корпуса. К исходу четвертого дня операции советские войска окружили 6-ю германскую армию и нанесли тяжелое поражение 3-й румынской армии.

Стремительное наступление советских армий привело к свержению режима маршала И. Антонеску 23 августа 1944 г. В 22.00 была передана по радио декларация короля, в которой говорилось о смещении правительства И. Антонеску и о формировании нового правительства во главе с генералом Константином Сэнэтеску. Новое румынское правительство обратилось к СССР с просьбой о перемирии. На следующий день Румыния вышла из войны против СССР, а 25 августа – официально объявила войну Германии.

24 августа в 4 часа 30 минут подразделения румынской армии атаковали германские войска в Бухаресте. В ходе боев с 24 по 31 августа в Бухаресте и других районах страны румынские войска уничтожили 5 тыс. немецких солдат и офицеров и взяли в плен 56 тыс. человек, в том числе 14 генералов и 1224 офицера. Румынские потери в этих боях составили 8586 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести[1869].

На помощь румынской армии были брошены войска 2-го Украинского фронта, в том числе и дивизия «Тудор Владимиреску». Подчеркнем, что румынские добровольцы не участвовали в боях против своих соотечественников, они пошли в бой тогда, когда Румыния разорвала союзнические отношения с нацистской Германией и перешла на сторону антигитлеровской коалиции.

Следует отметить, что некоторые румынские части и соединения с первого дня августовского восстания устанавливали связь, налаживали взаимодействие с советскими войсками и вместе с ними участвовали в боях с противником. Так, первой румынской частью, перешедшей на сторону Красной армии, стал 3-й пограничный полк, командир которого полковник Н. Теодореску в ночь на 24 августа 1944 г. установил контакт с частями 50-го стрелкового корпуса советской 40-й армии и действовал в составе этого корпуса до конца сентября. В составе советской 7-й гвардейской армии действовали румынские формирования – 7-й тяжелый артиллерийский полк и 103-я горнострелковая дивизия под командованием генерала Илие Крецулеску. 28 августа из частей 1-й румынской бронетанковой дивизии был создан мотомехполк, который в течение месяца действовал в составе советского 24-го гвардейского стрелкового корпуса 7-й гвардейской армии. О желании сражаться против немецких и венгерских войск 26–28 августа заявили командиры следующих румынских формирований – 1-го армейского корпуса, 13-й пехотной дивизии, 3-й горнострелковой дивизии и некоторых других соединений. В то же время основная часть румынских войск, находившихся в тот период на фронте, была деморализована и не смогла принять участие в боях в первые дни после восстания 23 августа[1870].

28 августа 1944 г. по приказу генерала армии Р.Я. Малиновского была создана подвижная группа в составе двух стрелковых дивизий 53-й армии – 233-й и 375-й, 1-й румынской добровольческой пехотной дивизии и 12-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригады с задачей преследования разбитых немецких войск и занятия Бухареста к исходу 31 августа[1871]. В дивизии «Тудор Владимиреску» создавался моторизованный передовой отряд, для которого из резерва фронта передали 150 автомашин. От каждого батальона в него выделялось по 400 человек, которые распределялись по машинам из расчета 25 бойцов на один автомобиль[1872]. Общая численность подвижной группы дивизии составила: 3679 офицеров и солдат, 84 пулемета, 68 минометов, 12 45-мм противотанковых орудий, 24 76-мм дивизионных орудия, 12 122-мм гаубиц[1873].

Сломив сопротивление противника, в назначенный в приказе день 31 августа 1944 г. дивизии подвижной группы вошли в столицу Румынии, где были торжественно встречены горожанами. Особые почести были оказаны румынским добровольцам. После торжественного марша по городу подвижная группа заняла позиции западнее и северо-западнее Бухареста с целью предотвратить прорыв вражеских войск на север. 2 сентября дивизия «Тудор Владимиреску» была включена в состав советской 27-й армии. Армия перешла в наступление северо-западнее Бухареста в направлении Трансильвании. Через два дня подвижная группа армии в составе отдельных отрядов 202-й стрелковой дивизии и дивизии «Тудор Владимиреску» при поддержке частей 4-го румынского армейского корпуса овладела городом Брашов[1874]. Еще через несколько дней вся дивизия сосредоточилась в районе этого города. Во время марша к Брашову пешая часть дивизии столкнулась с разрозненными группами противника, прорывавшимися из окружения под Кишиневом. В ходе двухдневных боев эти группы были полностью уничтожены – потери противника составили 370 убитых и 470 пленных солдат и офицеров[1875].

Начинался новый этап борьбы за Румынию. 5 сентября немецко-венгерские войска перешли в наступление против войск 4-й румынской армии в центральной Трансильвании, а на следующий день с территории Югославии противник атаковал позиции 1-й румынской армии, которая прикрывала северо-западные и западные границы страны. На помощь 4-й румынской армии, удерживавшей карпатские перевалы, пришли советские войска 27-й и 6-й танковой армий, а на помощь 1-й румынской армии – войска 53-й армии и 18-й танковый корпус.

В эти дни Румыния официально перешла на сторону антигитлеровской коалиции. 12 сентября 1944 г. в Москве представителями СССР, США и Великобритании, с одной стороны, и Румынии – с другой, было подписано Соглашение о перемирии. От имени союзников его подписали маршал Р.Я. Малиновский, от Румынии – министр юстиции Лукрециу Пэтрэшкану, заместитель министра внутренних дел генерал Думитру Дэмэчану, принц Барбу Штирбей и политический деятель Гицэ Попп.

По соглашению о перемирии Румыния обязалась выставить не менее 12 дивизий для участия в войне против Германии и Венгрии, частично возместить Советскому Союзу ущерб в форме репараций на сумму 300 млн долларов, восстановить советско-румынскую границу, установленную соглашением от 28 июня 1940 г., провести демократизацию страны.

Для контроля за выполнением соглашения о перемирии была учреждена Союзная контрольная комиссия в Румынии (СКК) в составе представителей СССР, США и Великобритании. Председателем СКК был назначен Р.Я. Малиновский.

Подписанное перемирие создавало условия для интеграции формирований Румынской королевской армии в советские фронты и армии, а начавшееся германское наступление вынуждало советское командование ускорить данный процесс.

За пять дней до подписания перемирия, 7 сентября 1944 г., с согласия румынского правительства румынская армия перешла в оперативное подчинение командующего 2-м Украинским фронтом: 4-я армия[1876] была подчинена 27-й советской армии (командующий – генерал-лейтенант С.Г. Трофименко), а 1-я армия[1877] вошла в оперативное подчинение советской 53-й армии (командующий – генерал-лейтенант И.М. Манагаров). Воздушную поддержку румынским войскам обеспечивал 1-й авиационный корпус ВВС Румынии (20 эскадрилий с 210 самолетами и 233 экипажами)[1878].

Румынский Генеральный штаб выступил против этого решения, так как считал, что Трансильванию должна освобождать румынская группа армий, но под давлением правительства румынские генералы были вынуждены согласиться с подчинением двух армий 2-му Украинскому фронту.

4-я румынская армия совместно с советскими войсками в сентябре и октябре 1944 г. вела тяжелые бои в Трансильвании, наступая в направлении городов Тыргу-Муреш и Кымпия-Турзий, а 1-я армия вытесняла врага из румынских регионов Кришана и Банат, продвигаясь к рубежу городов Салонта и Орадя.

Однако советское командование невысоко оценивало боеспособность нового союзника. Так, по данным штаба советской 46-й армии (командующий – генерал-лейтенант И.Т. Шлемин), 4-й румынский армейский корпус (командующий – дивизионный генерал Н. Стоенеску; в состав корпуса входили 2, 4, 5 и 15-я пехотные дивизии), который был придан 46-й армии, имел «пониженную боеспособность» и мог «использоваться [только] на второстепенных направлениях». Боевое применение корпуса ограничивалось плохим материально-техническим обеспечением его соединений: корпус был обеспечен артиллерией на 30 % от штатной численности, а 25 % личного состава не имели винтовок[1879].

Причины низкой боеспособности румынской армии состояли в том, что после сталинградской катастрофы в 1943 г. она начала длительный процесс восстановления и реорганизации. Войска насыщались новобранцами – неграмотными и малограмотными крестьянами – и плохо подготовленными офицерами запаса, которым требовалось значительное время на боевую подготовку. Слабая военная промышленность не могла обеспечить войска необходимым снаряжением и вооружением, а поставки из Германии покрывали лишь часть потребности войск. Самые боеспособные румынские соединения потерпели поражение в Бессарабии в конце августа 1944 г. и к моменту разрыва Румынией союза с Германией были деморализованы и практически небоеспособны. Часть дивизий, которые были названы «учебными», еще не завершили подготовку и были не готовы к активным боевым действиям. Для успешной борьбы с немецко-венгерскими войсками румынской армии требовалась масштабная реорганизация и перевооружение, на которые не было ни времени, ни ресурсов. Советское командование, осведомленное о тяжелом состоянии румынской армии, приняло решение задействовать ее части на второстепенных участках южного крыла советско-германского фронта.

Между тем в начале сентября 1944 г. румынская добровольческая дивизия «Тудор Владимиреску» вошла в состав советского 33-го стрелкового корпуса 27-й армии, который при поддержке дивизий румынского горнострелкового корпуса должен был наступать северо-восточнее Брашова в направлении города Сфынту-Георге. Румынские добровольцы приняли участие в освобождении Северной Трансильвании, захваченной Венгрией в 1940 г. К концу сентября дивизия «Тудор Владимиреску» с советскими и румынскими войсками вышла к городу Орадя и завязала бои на его южных окраинах с частями венгерской 12-й пехотной дивизии. Полное освобождение Трансильвании создавало условия для дальнейшего наступления в Венгрии.

В целях предотвращения этой угрозы ранним утром 28 сентября противник перешел в наступление, смял позиции 337-й стрелковой дивизии и вышел в тыл румынским добровольцам. В наиболее тяжелом положении оказался 2-й пехотный полк, который не выдержал натиска врага и с тяжелыми потерями отступил. Под натиском превосходящих сил противника дивизия «Тудор Владимиреску» с соединениями советского 33-го стрелкового корпуса была вынуждена отойти на рубеж Мирлэу – Яношда, где и закрепилась. Общие потери дивизии в этих боях составили около 1500 человек, было потеряно все тяжелое оружие и автотранспорт[1880]. 28 сентября был тяжело ранен начальник штаба дивизии полковник Я. Теклу, а 1 октября получил ранение командир дивизии полковник Н. Камбря. Дивизию возглавил подполковник М. Хаупт.

Из-за массированного применения противником танков и авиации у личного состава дивизии развились типичные «болезни» пехоты Второй мировой войны – «танкобоязнь» и «самолетобоязнь». В боях под Орадей боевой дух добровольцев подвергся серьезному испытанию, и не все его выдержали – некоторые бойцы и командиры в панике оставляли позиции и бежали с поля боя. За короткий период участия в боевых действиях из дивизии дезертировало 280 солдат и сержантов, 1488 человек пропало без вести[1881].

Впоследствии выяснилось, что некоторые военнопленные вступили в дивизию именно с целью дезертировать при первой возможности. Как только соединение оказалось на фронте, то сразу же был зафиксирован резкий рост числа дезертиров. Комиссия 2-го Украинского фронта, инспектировавшая дивизию «Тудор Владимиреску», указала, что в число дезертиров, как правило, входили «лица из эксплуататорского класса, настроенные профашистски, примыкавшие в прошлом к профашистским организациям, а также имеющие награды от румынского и немецкого командования, полученные за отличие в боях против Красной армии, а также и политически отсталые лица, попавшие под влияние профашистски настроенных элементов»[1882].

Командованию дивизии и советским инструкторам во время боев под Орадей приходилось собирать разрозненные отряды, которые разбрелись по лесам и населенным пунктам, и снова направлять их на позиции. В отношении трусов, паникеров и дезертиров были применены репрессивные меры.

За август – ноябрь 1944 г. под суд военного трибунала было отдано 108 человек, из них 20 офицеров[1883]. Часть дезертиров, вернувшихся в свои части, была направлена в штрафную роту[1884].

В то же время за проявленные в боях героизм и отвагу к концу ноября 1944 г. 211 солдат и офицеров дивизии «Тудор Владимиреску» были награждены советскими орденами и медалями[1885].

1 октября 1944 г. дивизия в составе 33-го стрелкового корпуса была передана в состав 6-й гвардейской танковой армии и начала подготовку к новому наступлению в Трансильвании. Советское командование совместно с румынскими союзниками планировало окружить и разгромить немецко-венгерские войска в районе Оради и продолжить наступление в направлении венгерского города Дебрецен. Наступление началось 6 октября 1944 г. – советские 6-я гвардейская танковая армия и 53-я армия нанесли удар с рубежа Салонта – Мако в направлении Оради. В операции, которая вошла в историю как Дебреценская, приняли участие румынские 1-я и 4-я армии. На первом этапе операции 1-я армия находилась во втором эшелоне советских войск, и в боевых действиях приняли участие отдельные ее соединения: кавалерийский корпус (1-я кавалерийская учебная и 1-я пехотная учебная дивизии) был придан конно-механизированной группе генерал-лейтенанта И.А. Плиева, а 2-я и 3-я горнострелковые дивизии действовали в составе советской 27-й армии.

Более активное участие в боях приняли румынские добровольцы. Дивизия «Тудор Владимиреску» в составе оперативной группы, в которую также вошли советские 337-я стрелковая дивизия, 6-я гвардейская мотострелковая бригада и румынская 3-я горнострелковая дивизия[1886], 12 октября освободили город Орадя, пересекли венгеро-румынскую границу и продолжили наступление на Дебреценском направлении.

Преодолевая ожесточенное сопротивление противника, советские и румынские войска продвигались к Дебрецену и 19 октября 1944 г. после тяжелого боя заняли город. Приказом И.В. Сталина № 0374 от 20 ноября 1944 г. 1-й румынской добровольческой пехотной дивизии имени Тудора Владимиреску было присвоено почетное наименование Дебреценская[1887].

22 октября в соответствии с приказом командующего 27-й армии генерал-полковника С.Г. Трофименко дивизия была выведена в резерв в район города Хайдубёсёрмень для приведения в порядок и доукомплектования[1888]. Потери дивизии за октябрь 1944 г. составили 211 человек убитыми, 363 пропавшими без вести и 1032 ранеными[1889].

Вступление на территорию Венгрии было воспринято военнослужащими дивизии «Тудор Владимиреску» негативно. В докладе о боевой деятельности дивизии за период с 10 августа по 30 ноября 1944 г., составленном подполковником Н.Н. Белоконем (представителем Генерального штаба Красной армии при дивизии), отмечалось, что «солдаты и офицеры дивизии заявляли открыто, что нам никогда не говорили, чтобы мы воевали на венгерской территории, что после освобождения Трансильвании нас отправят в Румынию для организации нового демократического правительства»[1890]. В подобных настроениях нашла отражение одна из идей румынского добровольческого движения – освобождение Румынии и установление в стране новой демократической власти. Для борьбы с «болтунами, трусами и паникерами», помимо пропаганды и агитации, активно применялись репрессивные меры. Все это вкупе с выводом дивизии на отдых способствовало укреплению дисциплины среди добровольцев.

Во второй половине октября 1944 г. советское командование приняло решение развернуть наступление на Будапештском направлении. Румынские 4-й и 7-й армейские корпуса 1-й армии вместе с советскими войсками переправились через р. Тиса и заняли плацдармы у Миндсента и Сольнока. В день освобождения Дебрецена, 19 октября, противник предпринял попытку ликвидировать плацдармы. Ему удалось прорваться на стыке советских и румынских войск и окружить три полка румынской 4-й пехотной дивизии и часть сил советской 203-й стрелковой дивизии. После тридцатичасового боя в окружении, исчерпав возможности к сопротивлению, окруженные части были вынуждены сдаться в плен. Немецкие войска переправились на восточный берег Тисы и потеснили советские и румынские соединения. Подошедшие дивизии советской 7-й гвардейской армии остановили наступление противника и контрударом отбросили его на исходные позиции.

Вскоре войска 2-го Украинского фронта возобновили наступление в направлении Будапешта, который был окружен 28 декабря 1944 г. В боях за Будапешт вместе с советскими войсками принял участие румынский 7-й армейский корпус в составе 2-й, 19-й пехотных и 9-й кавалерийской дивизии (командир – дивизионный генерал Николае Шова). Солдаты корпуса были плохо подготовлены к уличным боям и несли высокие потери. Советское командование приняло решение вывести корпус из города 15 января 1945 г. и перебросить его на более спокойный участок фронта севернее города на границе с Чехословакией, где он должен был войти в состав 1-й румынской армии[1891]. В Будапештской операции корпус потерял убитыми, ранеными и пропавшими без вести 10 708 человек[1892].

Румынская 4-я армия совместно с советскими войсками наступала на северо-западе Венгрии, в начале ноября форсировала Тису и вышла к горным массивам Матра и Бюкк – последним естественным препятствиям на пути в Чехословакию. В ноябре – декабре 1944 г. румынские и советские войска сломили сопротивление врага и в начале января 1945 г. вошли на территорию Чехословакии.

По итогам осенней кампании 1944 г. советское командование было недовольно организацией боевых действий румынскими союзниками. Так, в донесении представителя Красной армии при 4-й румынской армии полковника Никифорова военному совету 40-й армии о действиях 4-й румынской армии отмечалось следующее: «В течение ноября и декабря 4-я румынская армия, как правило, не выполняла задачи командования 40-й армии. Боевые операции, в результате совершенно неудовлетворительного руководства боем как средним, так и старшим командным составом, проходили не организованно. Не было решительного продвижения вперед, и в большинстве случаев, встретив незначительное сопротивление противника, солдаты и офицеры переднего края залегали, а в худшем случае – даже отходили на прежние позиции»[1893]. Советские офицеры – представители при румынских войсках – также отмечали низкую требовательность офицеров и сержантов к солдатам, отсутствие инициативы в выполнении боевых приказов. Особенно поразили советских командиров следующие особенности управления войсками румынскими офицерами: отсутствие практики выезда командиров дивизий и штабных офицеров в подчиненные им части, стремление завершить боевые действия к 19.00–20.00, нежелание воевать ночью[1894].

Любая критика воспринималась румынскими офицерами и генералами очень болезненно, часто они не считали свои действия неправильными и ошибочными и не стремились изменить свои методы управления войсками. Среди части офицерского корпуса сложилось мнение, что советское командование целенаправленно отправляет румынские войска на наиболее тяжелые участки фронта, чтобы облегчить положение Красной армии. Еще одним фактором, оказавшим влияние на падение морального состояния личного состава дивизии, стали конфликты с советскими военнослужащими. Советские стрелки и десантники, которые вели боевые действия совместно с добровольцами, на привалах и отдыхе иногда выгоняли из домов румынских солдат и офицеров, не давая им возможности обогреться и отдохнуть. Улаживать подобные конфликты удавалось только после вмешательства советских офицеров-советников[1895].

Одной из причин плохой организации боя румынскими войсками являлись значительные потери среди офицерского состава. Выбывших из строя командиров заменяли офицеры тыловых подразделений, сержанты и даже рядовые, которые не обладали необходимой подготовкой. Например, 28 декабря 1944 г. позиции 2-го кавалерийского полка 1-й кавалерийской дивизии были атакованы противником силой до роты пехоты при поддержке 4 самоходных орудий. Полк во главе с командиром бежал, бросив в панике вооружение и часть личного состава. В свое оправдание командир полка майор Миля заявил, что «считает себя больше тыловым работником, имеющим мало опыта командовать полком»[1896].

Советские офицеры обращали внимание на низкий моральный дух и слабую дисциплину румынских солдат и офицеров, что приводило к дезертирству, проявлению трусости, грабежу местного венгерского населения. В определенной мере росту числа преступлений среди румынских военнослужащих способствовали преобразования, которые были начаты в румынской армии после падения режима И. Антонеску. В частности, были отменены некоторые меры дисциплинарного воздействия, ранее практиковавшиеся в королевской армии. Новых мер для поддержания дисциплины так и не было введено[1897].

Для повышения боеспособности румынских войск советское командование предложило реализовать следующие меры: пополнить соединения личным составом и материальной частью, артиллерией, особенно противотанковой; ввести в корпусах и дивизиях должность командующего артиллерией, а в полках – начальника артиллерии; повысить ответственность офицеров и генералов за выполнение боевых задач, одновременно дав им больше прав для воздействия на нарушителей дисциплины вплоть до расстрела; усилить состав советских офицеров-инструкторов при румынских войсках – прежде всего артиллеристами, связистами и штабными работниками[1898].

По инициативе СКК и советского командования в конце 1944 г. была проведена реорганизация румынской армии. Первоначально планировалось сократить количество ее дивизий до 12, но после протестов румынской стороны было принято решение оставить 16 дивизий. Были расформированы управления 3-й армии, трех армейских, кавалерийского, горного и моторизованного корпусов, 9 пехотных, 2 кавалерийских, 2 горнострелковых, бронетанковая и все учебные дивизии[1899]. Личный состав и вооружение этих дивизий были направлены на доукомплектование оставшихся соединений.

Помимо двух румынских армий, в боевых действиях на территории Венгрии принимала участие и дивизия «Тудор Владимиреску». Приказом командующего 2-м Украинским фронтом с 10 декабря 1944 г. она передавалась в состав 53-й армии, в которой добровольцы начинали свой боевой путь[1900].

С 20 декабря дивизия совместно с советскими войсками участвовала в боевых действиях по разгрому германо-венгерской группировки на севере Венгрии в горах Матра. Румынские добровольцы во взаимодействии с советскими 228-й и 243-й стрелковыми дивизиями сломили сопротивление 5-й и 25-й венгерских пехотных дивизий и преодолели главный хребет Матры. Одним из факторов успеха дивизии было отсутствие на данном участке фронта танков и авиации противника, что способствовало укреплению боевого духа личного состава[1901].

На 1 января 1945 г. 1-я румынская добровольческая пехотная Дебреценская дивизия имени Тудора Владимиреску имела следующий боевой и численный состав: 4936 человек, 2758 винтовок, 1240 пистолетов-пулеметов, 222 пулемета, 90 минометов, 58 орудий, 25 противотанковых ружей, 170 автомобилей[1902].

В 1945 г. советское командование продолжало использовать румынские войска на второстепенных участках советско-германского фронта. С января по март обе румынские армии (1-я и 4-я) участвовали в боях с немецко-венгерскими войсками в горной Словакии. В свою очередь, дивизия «Тудор Владимиреску» зимой и весной 1945 г. участвовала в боях за освобождение Чехословакии. В этих боях дивизия понесла значительные потери, в ротах оставалось по 10–15 человек. Дивизия нуждалась в отдыхе и пополнении. В начале февраля 1945 г. в дивизию прибыло долгожданное пополнение, только это были не бывшие военнопленные, а румынские граждане – молодые люди 1926–1927 годов рождения. Всего прибыло 1863 физически слабых и необученных новобранца, среди которых оказалось 436 больных[1903]. Командование дивизии организовало для них дополнительное питание и ускоренные курсы боевой подготовки. До конца войны комплектование дивизии оставалось смешанным: частично за счет добровольцев-военнопленных, частично за счет добровольцев, набранных в Румынии. Так, в середине апреля 1945 г. в дивизии приняла присягу очередная группа офицеров, прибывших из СССР, в это же время в Румынии шел прием молодого пополнения в количестве 2 тыс. человек[1904].

Дивизия «Тудор Владимиреску» была переброшена в Центральную Словакию и в ночь с 21 на 22 февраля сменила на позициях в районе сел Бадан и Богуница советскую 10-ю гвардейскую кавалерийскую дивизию. На рассвете 1 марта 1945 г. добровольцы пошли в атаку, после ожесточенных боев освободили несколько населенных пунктов и 19 марта 1945 г. вышли на восточный берег реки Грон[1905].

Вскоре дивизия была сменена подошедшей из резерва румынской 19-й пехотной дивизией и направлена на переформирование. При смене соотечественники произвели друг на друга большое впечатление. Солдаты и офицеры королевской армии во время бесед отмечали, что бойцы дивизии «Тудор Владимиреску» выглядят гораздо лучше их, имеют хорошее питание, добротно одеты, выпускают собственную газету, а офицеры получают очередные звания и ордена. Некоторые солдаты 19-й дивизии изъявляли желание перейти к добровольцам при условии, что их отпустит командование[1906]. Таким образом, в представлении солдат румынской армии добровольческая дивизия «Тудор Владимиреску» имела привилегированный статус, а ее бойцы находились на особом положении.

Больше пандуры участие в боевых действиях не принимали. За бои в Венгрии и Чехословакии дивизия имени Ту-дора Владимиреску была награждена советским орденом Красного Знамени и румынским орденом «Защита Родины» 1-го класса[1907].

В марте 1945 г. новое румынское правительство под руководством Петру Грозу обратилось к советскому руководству с просьбой сформировать еще одну дивизию из добровольцев-военнопленных. Данное предложение также основывалось и на настроениях, царивших среди пленных румын. Так, в докладе антифашистского отдела политодела УПВИ НКВД о проведенной работе среди военнопленных и их политико-моральном состоянии за второй и третий кварталы 1944 г. было указано, что «часть военнопленных румын изъявляет желание вступить в части национального формирования и с оружием в руках сражаться за освобождение своей родины от немецко-фашистских захватчиков. В своих заявлениях они ходатайствуют о создании новых частей из румынских военнопленных. Таких заявлений подано 606 от 5965 военнопленных. От румынских офицеров-антифашистов поступило значительное число рапортов о зачислении их в добровольческие формирования, и многие из них обратились с вопросом, почему их не направляют в румынскую дивизию»[1908].

25 марта 1945 г. Государственный Комитет Обороны принял постановление № 7930сс о формировании 2-й румынской добровольческой пехотной дивизии «Хория, Клошка и Кришан» численностью 9380 человек. Дивизия была названа в честь лидеров крестьянского восстания 1784 г. в Трансильвании – Хории (настоящее имя – Василе Урсу Никола), Клошки (Ион Оргэ) и Кришана (Марку Джурджу).

Командиром дивизии был назначен корпусной генерал Михай Ласкар, плененный под Сталинградом в ноябре 1942 г. Личный состав для комплектования дивизии поступал из лагерей УПВИ НКВД. Формирование дивизии осуществлялось в городах Балта и Котовск в Одесском военном округе, и, в соответствии с приказом командующего округом генерал-лейтенанта В.А. Юшкевича, ее развертывание должно было завершиться к 30 апреля 1945 г. 2-я румынская добровольческая пехотная дивизия создавалась по тем же штатам советской гвардейской стрелковой дивизии № 04/550 от 10 декабря 1942 г., что и дивизия «Тудор Владимиреску».

Формирование дивизии затянулось, и окончание Великой Отечественной войны застало 2-ю румынскую добровольческую пехотную дивизию на завершающей организационной стадии. На 4 мая 1945 г. в ее составе было 9989 человек, 5100 винтовок и карабинов, 2673 пистолета-пулемета, 615 пулеметов, 185 противотанковых ружей, 160 минометов, 92 орудия, 163 автомобиля[1909]. Дивизия в боях не участвовала и после завершения формирования и боевой подготовки 22 августа 1945 г. была передана в состав румынской армии.

Обе румынские добровольческие дивизии получили значительное количество советского вооружения и военной техники, а также иного военного имущества. Всего двум румынским добровольческим пехотным дивизиям было передано следующее вооружение: 10 554 винтовки и карабина, 2346 пистолетов и револьверов, 4935 пистолетов-пулеметов, 998 ручных пулеметов, 222 станковых пулемета, 397 противотанковых ружей, 18 12,7-мм пулеметов ДШК, 112 50-мм минометов, 166 82-мм минометов, 42 120-мм миномета, 96 45-мм противотанковых орудий, 24 76-мм полковые пушки, 40 76-мм дивизионных орудий, 24 122-мм гаубицы[1910]. Общая стоимость довольствия, отпущенного добровольцам, составила 167 457 602 руб.[1911]

Пока румынские добровольцы участвовали в боях, между советским и румынским военно-политическим руководством шли переговоры об их дальнейшей судьбе. Румынское руководство настаивало на необходимости вывести дивизию «Ту-дор Владимиреску» «из подчинения советского командования и передать в подчинение румынского командования с переводом ее с фронта вглубь страны»[1912].

Советское командование согласилось передать дивизию «при условии замены ее другой румынской дивизией из находящихся в тылу»[1913]. Румынское командование согласилось с советским предложением и направило на фронт из резервных дивизий[1914].

26 апреля 1945 г. дивизия имени Тудора Владимиреску была включена в состав вооруженных сил Румынии.

На момент передачи в состав Румынской королевской армии дивизия являлась достаточно укомплектованной и была способна выполнять любые тактические задачи, что выгодно отличало ее от многих соединений румынской армии, обладавших невысокой боеспособностью. Дивизия «Тудор Владимиреску» была одной из наиболее боеспособных дивизий вооруженных сил Румынии и вместе с дивизией «Хория, Клошка и Кришан» стала фундаментом для строительства новой румынской армии.

Пока военно-политическое руководство двух стран вело переговоры о судьбе дивизии «Тудор Владимиреску», Румынская королевская армия продолжала участвовать в боях. В апреле 1945 г. обе румынские армии выбивали противника из горного массива Белых Карпат в направлении реки Моравы. 6 мая они получили приказ готовиться к наступлению на Брно-Пражском направлении для участия в Пражской наступательной операции, направленной на разгром германских войск группы армий «Центр». Наступление 4-й армии началось утром 8 мая 1945 г., 1-й армии – 9 мая и продолжалось до 12 мая, когда были подавлены последние очаги вражеского сопротивления. Конец войны застал румынские войска в 80 км от Праги. Общие потери румынской армии в войне на стороне антигитлеровской коалиции составили 169 822 человека, из них 21 035 убитыми, 90 344 ранеными и 58 443 пропавшими без вести[1915].

До окончания войны румынская армия смогла добиться улучшения в организации боевых действий. Так, представители советского командования отмечали, что улучшились наступательные действия румынских дивизий и наладилось взаимодействие пехоты с артиллерией. Однако сохранялись и недостатки в организации боя: отсутствие ответственности офицеров и генералов за выполнение боевой задачи, плохая штабная работа, безынициативные действия мелких подразделений пехоты, недостаточное внимание уделяется разведке противника[1916].

Слабая боевая выучка и плохое материально-техническое оснащение не позволяли румынской армии самостоятельно добиваться успеха в наступательных и оборонительных операциях и ставили ее в зависимое положение от Красной армии. Советское командование при планировании операций не могло в полной мере рассчитывать на своего союзника и было вынуждено постоянно расходовать силы и средства на его поддержку. Все это порождало недоверие, а иногда и пренебрежение к румынским войскам.

После окончания Второй мировой войны в Румынии сложилась напряженная политическая обстановка – коммунистическая партия, постепенно устраняя оппонентов, стремилась к захвату власти. По мнению румынских коммунистов, одним из препятствий на пути к власти являлась армия, в которой были сильны монархические взгляды. Компартия стремилась распространить свое влияние на армию за счет добровольческих дивизий «Тудор Владимиреску» и «Хория, Клошка и Кришан», личный состав которых не был затронут демобилизацией, и политических органов, интегрированных в армейские структуры. В первые послевоенные месяцы солдаты дивизии «Тудор Владимиреску» привлекались для подавления антикоммунистических выступлений. Например, они приняли участие в разгоне монархического митинга 8 ноября 1945 г.[1917]

Развязка в политической борьбе наступила 30 декабря 1947 г. – на аудиенции у короля Михая I глава правительства П. Гроза и генеральный секретарь Коммунистической партии Румынии Георге Георгиу-Деж предложили ему подписать акт об отречении. На случай возможных провокаций были приведены в боевую готовность воинские подразделения, прежде всего из дивизий «Тудор Владимиреску» и «Хория, Клошка и Кришан», которые окружили королевский дворец[1918]. Король подписал отречение от престола, и вечером того же дня на заседании парламента была провозглашена Румынская Народная Республика.

В послевоенные годы бывшие добровольческие дивизии стали элитными соединениями армии социалистической Румынии.

Таким образом, разгром войск стран оси под Сталинградом привел к росту числа румынских военнопленных, среди которых были распространены антигерманские настроения и отрицательное отношение к продолжению войны против СССР. Этот настрой был использован советскими властями и румынскими коммунистами для развертывания добровольческого движения среди военнопленных, готовых с оружием в руках бороться против нацистской Германии и режима И. Антонеску.

По своему национальному и социальному составу личный состав румынской дивизии «Тудор Владимиреску», формирование которой было начато осенью 1943 г., мало чем отличался от типичной румынской пехотной дивизии периода Второй мировой войны с присущими румынской армии недостатками – архаичной системой отношений между рядовыми и офицерами, неграмотностью и малограмотностью рядового состава, низкими боевой выучкой и моральным духом.

Успешная Ясско-Кишиневская операция привела к свержению режима И. Антонеску и переходу Румынии на сторону антигитлеровской коалиции. Дивизия «Тудор Владимиреску» совместно с советскими и регулярными румынскими войсками приняла участие в освобождении территории Румынии, а затем – и в боях на территории Венгрии. К моменту передачи дивизии «Тудор Владимиреску» в состав королевской армии она стала одним из наиболее боеспособных соединений вооруженных сил Румынии. С формированием на исходе войны второй румынской добровольческой дивизии «Хория, Клошка и Кришан» оба соединения были интегрированы в Румынскую королевскую армию и рассматривались местными коммунистами как средство для укрепления своих позиций в вооруженных силах. Они способствовали приходу коммунистов к власти в стране.

Кроме того, после перехода Румынии на сторону антигитлеровской коалиции в августе 1944 г. совместно с Красной армией приняли участие в боевых действиях и регулярные румынские войска. Однако к этому времени румынская армия еще не завершила реорганизацию после поражения под Сталинградом, и некоторые ее соединения имели низкий уровень боеспособности. В связи с этим 1-я и 4-я румынские армии, оперативно подчиненные 2-му Украинскому фронту, использовались на второстепенных участках фронта в тесном взаимодействии с советскими войсками. К началу 1945 г., после очередной реорганизации, инициированной советским командованием, и в связи с приобретением боевого опыта в совместных действиях с советскими войсками румынская армия смогла повысить уровень организации боевых действий и приняла участие в освобождении Венгрии и Чехословакии.

Глава 14

Участие болгарской армии во Второй мировой войне на стороне антигитлеровской коалиции (1944–1945)

В начале Второй мировой войны Болгария придерживалась нейтралитета. В правящих кругах болгарского правительства не существовало единого мнения по поводу отношения к нацистской Германии. Серьезное влияние на царя Бориса III и его окружение оказывали сильная зависимость болгарской экономики от капитала Германии и успехи гитлеровской армии в компании 1940 г. Уступив политическому и экономическому давлению со стороны Германии, 1 марта 1941 г. Болгария присоединилась к Берлинскому (Тройственному) пакту. В тот же день германские войска вступили на территорию Болгарии, чтобы оттуда нанести удар против Греции и Югославии. Так Болгария оказалась втянута во Вторую мировую войну[1919]. Тем не менее позиция царя позволила болгарским войскам избежать прямого участия в войне. Гитлер отводил Болгарии роль охранника юго-восточных рубежей фашистского союза. Под влиянием Германии 12 декабря 1941 г. Болгария объявила войну США и Англии, надеясь, что она останется символической[1920].

Планируя войну против СССР, Германия придерживалась стратегии продвижения на восток без прямого участия Болгарии. Были учтены и давние симпатии болгарского народа к русскому. Правительство Болгарии не стало объявлять войну СССР и не направило на советско-германский фронт свои войска. Важной особенностью было и то, что Болгария, будучи союзницей Германии, сохраняла дипломатические отношения с Советским Союзом. Такие отношения были выгодны советской стороне, так как, кроме неучастия болгарских войск в войне на советско-германском фронте, советская разведка имела возможность действовать на болгарской территории.

После заключения союза с Германией в Болгарии стала меняться внутриполитическая обстановка. Возникло движение Сопротивления, которое было представлено различными политическими силами – как коммунистами, так и либеральными партиями. Заметную активность проявляла Болгарская коммунистическая партия, которая после начала войны Германии против СССР взяла вектор на силовое противостояние. Уже летом 1942 г. по инициативе Болгарской коммунистической партии был создан Отечественный фронт, став широкой коалицией антифашистских сил в Болгарии. В дальнейшем состав Отечественного фронта был переформирован в новое объединение. Все партизанские отряды и боевые группы становились подразделениями единой Народно-освободительной повстанческой армии, которая была создана в марте 1943 г. под командованием Х. Михайлова, ранее возглавлявшего Центральную военную комиссию в компартии. Болгария была поделена на двенадцать повстанческих зон. Вскоре деятельность партизан приобрела активный характер, особенно после разгрома немецких войск под Сталинградом. В период с марта по август 1943 г. силами болгарских повстанцев было проведено 286 операций[1921].

Партизаны осуществляли диверсионную деятельность на объектах военного значения, срывали работу на предприятиях, нападали на хранилища, отбирали оружие, выполняли подрыв на железнодорожных маршрутах германских сил. Однако большинство столкновений партизан происходило с местной жандармерией и полицией.

В конце августа 1943 г. умер царь Борис III, что вызвало политический кризис в Болгарии. В правящих кругах усилились сомнения по поводу продолжения прогерманского курса. При этом набирала обороты деятельность Сопротивления, включая либеральные слои общества. Усилилось противостояние партизан и участников антифашистского сопротивления с жандармерией и полицией. Так, в период с апреля по август 1944 г. произошло 1909 столкновений между партизанами и правительственными силами[1922]. Народно-освободительная повстанческая армия насчитывала не менее 30 тыс. бойцов[1923]. Боевые стычки отличались особой ожесточенностью.

В период трехлетней оккупации Болгарии страна была вовлечена в работу на германскую экономическую систему. Кроме того, германские военные власти грубым образом вмешивались в жизнь и обычаи болгарского народа, нарушая их национальные чувства[1924]. В апреле 1944 г. германский посол А. Беккерле в ноте болгарскому правительству предупредил: если оно не примет всех мер по борьбе с партизанами, то эта задача будет поручена германским войскам. После этого началось массовое преследование партизан. Только по официальным данным, за период прогерманского курса Болгарии было объявлено 200 смертных приговоров; 8908 человек осуждено к тюремному заключению, 25 тыс. человек было отправлено в концлагеря[1925].

Внутриполитическая ситуация в Болгарии резко обострилась после приближения войск Красной армии к Балканскому полуострову и свержения режима И. Антонеску в Румынии. 26 августа 1944 г. болгарское правительство во главе с И. Багряновым, пытаясь избегнуть поражения, объявило о строгом нейтралитете в войне и потребовало от Германии вывести свои войска с территории Болгарии.

В начале сентября 1944 г. новое правительство К. Муравиева упразднило правовые нормы, запрещавшие функционирование политических партий, ликвидировало жандармерию, объявило амнистию политзаключенным, разорвало дипломатические отношения с Германией и объявило ей войну. Но момент уже был упущен. 5 сентября 1944 г. Советский Союз объявил войну Болгарии. Болгарское правительство обратилось к СССР с просьбой о перемирии, приказало своим войскам не оказывать сопротивления Красной армии и способствовать ее продвижению[1926].

8 сентября 1944 г. войска 3-го Украинского фронта перешли болгаро-румынскую границу. В ночь на 9 сентября власть в стране перешла к Отечественному фронту, а его кабинет возглавил К. Георгиев. Члены прежнего правительства были арестованы[1927].

В связи с тем, что болгарское правительство прекратило отношения с Германией и попросило советское правительство начать переговоры о перемирии, Ставка ВГК, согласно указанию Государственного Комитета Обороны СССР, приказала с 9 сентября 1944 г. закончить операцию по занятию намеченных по плану населенных пунктов и с этого момента прекратить в Болгарии военные действия. Войскам Красной армии было приказано закрепиться в полосе, которую они контролировали на тот момент[1928].

15 сентября 1944 г. советские войска вступили в Софию. На следующий день, в целях скорейшего разгрома германских войск, командующий 3-м Украинским фронтом маршал Ф.И. Толбухин обратился к военному министру Болгарии генерал-майору Д. Велчеву с вопросом об оперативном подчинении болгарской армии командованию 3-го Украинского фронта, на что 18 сентября был дан положительный ответ со стороны военного министерства Болгарии[1929].

Какими вооруженными силами располагала Болгария в сентябре 1944 г.? Общая численность ее армии составляла 454 тыс. человек, из них 272 тыс. солдат и офицеров находились действующей армии, которая состояла из 10 пехотных и одной кавалерийской дивизий, танковой, кавалерийской, пограничной бригад и воздушной эскадры. На их вооружении состояло 2139 орудий и минометов, 168 танков и штурмовых орудий, 141 самолет. В резерве находилось 182 тыс. человек[1930]. Боевая выучка болгарских войск была ограничена устаревшей военной доктриной и отсутствием современного вооружения и военной техники, прежде всего бронетехники и авиации[1931]. Между офицерами – выходцами из привилегированных сословий и солдатами – в основной своей массе простыми крестьянами наблюдался значительный культурный и социальный разрыв. Офицеры предпочитали поддерживать дисциплину строгими мерами, что создавало благоприятную почву для конфликтов, недопустимых в военное время. Указанные проблемы были характерны не только для болгарской армии, но и для армии другой союзницы нацистской Германии – Румынии. Обе страны столкнулись со схожими социально-экономическими, культурными и политическими трудностями. Решать данные проблемы пришлось уже новой болгарской власти.

Практически сразу после прихода к власти правительство Отечественного фронта начинает чистку армии от офицеров и генералов с монархическими и фашистскими взглядами.

Прежде всего, были произведены перестановки в высшем командовании. Новым военным министром был назначен генерал-майор Д. Велчев. Главнокомандующим стал бывший военный министр генерал-майор И. Маринов. Генеральный штаб возглавил генерал-майор Р. Славков, который заменил некоторых начальников отделов и отделений Генерального штаба, признанных неблагонадежными.

Из армии было уволено значительное число генералов и офицеров, заподозренных в профашистских взглядах или нелояльности новой власти. Те, кто принимал участие в карательных операциях против партизан, были отданы под суд. Военные корреспонденты газеты «Правда» в донесении секретарю ЦК ВКП(б) сообщили о встрече с артиллерийским полком, в котором не было ни одного офицера, так как «все они арестованы как враги народа», далее они отмечали, что «аресты офицерского состава в болгарской армии имели массовый и повсеместный характер»[1932].

Образовавшийся некомплект командных кадров решили восполнить за счет офицеров запаса и командиров партизанских отрядов.

Приказом военного министра от 11 сентября 1944 г. на офицерские должности с присвоением соответствующих воинских званий было назначено около 800 бывших партизан[1933]. Среди них были командиры партизанских отрядов Д. Джуров, А. Семерджиев, И. Врачев, Р. Дамянов, Д. Диков, а также политические руководители Т. Живков, Г. Грозев, И. Бычваров.

Из запаса на действительную военную службу были призваны 45 офицеров[1934] – бывших членов Военного союза, уволенных в конце 1930-х гг., после установления режима личной власти царя Бориса III. В основном они были назначены на высшие командные должности. В их числе были будущий командующий 1-й армии генерал-майор В. Стойчев и командир бронетанковой бригады генерал-майор С. Трендафилов.

В новую болгарскую армию влились и вернувшиеся в страну политэмигранты – участники сентябрьского вооруженного восстания 1923 г. и бойцы интербригад испанской республиканской армии. Число их было невелико, однако через некоторое время многие из них заняли ответственные командные посты. Так, И. Кинов в декабре 1944 г. возглавил Генеральный штаб, а З. Захариев стал заместителем командующего ВВС.

22 сентября 1944 г. была введена должность помощника командира, который отвечал за политико-моральное состояние вверенного соединения или объединения. На эту должность назначались видные функционеры Болгарской рабочей партии (коммунистов), командиры и политкомиссары партизанских отрядов и бывшие политзаключенные[1935]. Помощник командира осуществлял контроль БРП(к) над соответствующим офицером и в случае выявления фактов его нелояльности новой власти мог его сместить. Эта должность стала одним из инструментов ликвидации профашистских и монархических взглядов в армии и укрепления влияния болгарских коммунистов в армейской среде.

Одновременно с чистками в офицерском корпусе проводилась реорганизация армии, которая преследовала цель заменить старую «буржуазную» армию новой «демократической», готовой к борьбе с нацистской Германией. Реорганизация сопровождалась частичной демобилизацией – так, за короткий срок было расформировано 9 пехотных дивизий[1936]. Некомплект личного состава планировалось восполнить за счет мобилизации, которую правительство Отечественного фронта объявило 19 сентября 1944 г. со сроком окончания 26 сентября. Однако ухудшение ситуации на фронте вынудило болгарское руководство ускорить мобилизацию и завершить ее 24 сентября.

Вместе с мобилизованными в болгарскую армию вливались бывшие партизаны, которыми комплектовали особые «гвардейские» части и соединения. Так, 11 сентября 1944 г. из партизанских отрядов были сформированы 1-я гвардейская Софийская пехотная дивизия и 13-й гвардейский пехотный полк. Отдельные гвардейские батальоны были направлены в соединения действующей армии для укрепления их дисциплины и боеспособности, а в соответствии с приказом военного министра от 21 октября 1944 г. гвардейские роты численностью в 158 человек должны были быть созданы во всех пехотных полках. Всего до конца войны были сформированы следующие гвардейские части и соединения: 1 дивизия, 4 полка, 36 батальонов и 135 рот, в которых проходили службу 38 тыс. человек[1937].

Благодаря принятым мерам к октябрю 1944 г. численность болгарской армии была доведена до 474 тыс. человек[1938].

20 сентября 1944 г. Д. Велчев издал приказ, в котором рассматривались изменения, произошедшие после вступления советских войск на территорию Болгарии. Особое внимание уделялось проблемам дисциплины в болгарских войсках[1939]. В связи этим командование Красной армии приняло меры для укрепления боеготовности болгарской армии – были проверены на укомплектованность и готовность 2, 7, 8, 9 и 11-я пехотные дивизии[1940].

Советское военно-политическое руководство пристально наблюдало за процессами, происходившими в болгарской армии. Согласно донесениям политорганов Красной армии массовые аресты офицеров приводили к падению дисциплины в болгарских войсках. Так, в донесении начальника 7-го управления ГлавПУ РККА генерал-майора М.И. Бурцева отмечалось, что «отношение некоторой части солдат к офицерам, особенно из мобилизованных в последнее время, недоверчивое, считают, что среди них много фашистов. Налицо несомненное снижение дисциплины как по причине того, что в армию пришли вновь мобилизованные, так и вследствие того, что приведенные в движение последними событиями солдатские массы не везде еще введены в рамки необходимой воинской дисциплины»[1941]. Военные корреспонденты газеты «Правда» в донесении секретарю ЦК ВКП(б) описывали атмосферу страха, царившую среди болгарских офицеров, и случаи крайней неприязни солдат к своим командирам, что выражалось в пренебрежении элементарными нормами воинской дисциплины: «В личных беседах со многими офицерами мы убедились, что у них существует чувство боязни солдат, чувство неуверенности в своем положении, неуверенности в завтрашнем дне. Кроме того, в отношениях солдат и офицеров появилось резкое падение воинской дисциплины. Многие солдаты явно пренебрегают воинскими приветствиями по отношению к своим офицерам, и офицеры не решаются им сделать замечание, хотя никто не отменял в болгарской армии приказа об отдании воинских приветствий»[1942].

Не доверяя своим офицерам, болгарские солдаты просили передать их в подчинение советским командирам, под руководством которых они были готовы воевать с германской армией: «Некоторые болгарские рядовые и сержанты (авто-полк и гарнизон Кюстендила) заявляют, что готовы отдать все силы для разгрома немцев, если им дадут советских офицеров. „Против нас – 250-тысячная немецкая армия. Мы пойдем вперед только тогда, когда вместе с нами будут воевать русские. У нас плохие офицеры и плохое оружие“. „Пусть солдаты – болгарские, а офицеры – русские, тогда пойдем куда угодно“»[1943].

Радикальные преобразования в болгарской армии обсуждались на самом высоком государственном уровне. На переговорах о перемирии в Москве В.М. Молотов задал болгарской делегации (П. Стайнов, Д. Терпешев, Н. Петков, П. Стоянов) несколько вопросов относительно положения в армии и отметил, что там имеется «левый уклон» и что наличие «дисциплинированной и боеспособной армии» предполагает необходимость сохранения опытного, готового выполнять боевые задачи офицерства, возвращения на службу уволенных по тем или иным причинам офицеров. Советская сторона рекомендовала для нормализации положения в армии создать специальные государственные комитеты, которые бы на основе фактов объективно определяли «качество» того или иного офицера. Эти соображения были изложены начальнику штаба болгарской армии П. Илиеву и секретарю ЦК БРП(к) Т. Костову 27 сентября 1944 г.[1944]

Таким образом, советское военно-политическое руководство в отношении болгарской армии действовало в соответствии с военно-стратегическими целями войны и стремилось как можно быстрее задействовать ее в боевых действиях на территории Югославии.

29 сентября 1944 г. состоялись переговоры командующего 3-м Украинским фронтом маршала Ф.И. Толбухина с болгарской делегацией с целью установления дружественных отношений и урегулирования имевшихся проблем. Делегация подняла вопрос о координации совместных действий Красной армии и болгарских войск на линии соприкосновения. Были подняты вопросы разоружения 4-й пехотной дивизии и 2-го пограничного полка болгарских войск, использования аэродрома в Софии и др. После достижения соглашений переговоры были закончены[1945].

2 октября 1944 г. распоряжением заместителя командующего 3-м Украинским фронтом генерал-полковника С.С. Бирюзова в качестве представителей высшего советского командования и для оказания необходимой помощи в болгарскую армию была направлена группа офицеров: полковник И.С. Титов – в 6-ю пехотную дивизию; полковник С.Г. Галиакбенов – в 9-ю пехотную дивизию; полковник П.М. Татарчевский – в 4-ю пехотную дивизию[1946].

Войска Болгарской народной армии в этот период обеспечивали южный фланг Красной армии на территории Югославии и овладели долиной р. Моравы, Вардарской Македонией, Косовом и Метохией. С 8 октября 1944 г. и до конца этого месяца было осуществлено несколько операций. 2-я армия под командованием генерал-майора К. Станчева (1-я гвардейская, 4, 6, 9, 12-я пехотные, 2-я кавалерийская дивизии, бронетанковая и 4-я пограничная бригады; общая численность – 80 тыс. человек[1947]) нанесла главный удар по направлению София – Ниш – Приштина. Были разработаны и осуществлены две операции – Нишская и Косовская. Наступление болгарской армии поддержала 17-я воздушная армия 3-го Украинского фронта. Переломный момент наступил 10 октября, когда в районе Мерошины была разгромлена 7-я дивизия СС «Принц Ойген»[1948].

Косовская операция 2-й армии началась 25 октября после получасовой артиллерийской подготовки и последующих действий авиации. Несмотря на численное превосходство, болгарские войска столкнулись с упорным сопротивлением противника. Выиграв время, германские войска получили возможность на вывод своих сил из Греции. Неоднократные атаки и перегруппировка сил в течение недели не дали ожидаемых результатов. После нескольких неудачных попыток преодолеть Страцинскую позицию 25 октября армия овладела последним препятствием к Куманово. После успешного взятия мощного оборонительного рубежа на берегу реки Пчиня соединения 1-й армии были усилены 11-й пехотной дивизией. В течение нескольких дней болгарские войска отбросили противника и овладели Куманово[1949].

Важным событием стало подписание в Москве 28 октября 1944 г. соглашения о перемирии между правительствами СССР, Англией и США, с одной стороны, и правительством Болгарии – с другой. Правительство Болгарии обязалось разоружить германские вооруженные силы и их сателлитов, а также передать их в качестве военнопленных союзным сторонам. Кроме того, болгарское правительство обещало содержать и предоставлять сухопутные, морские и воздушные силы, которые должны были перейти под общий контроль советского и болгарского командования. После окончания военных действий против Германии болгарские вооруженные силы необходимо было демобилизовать и перевести под наблюдение Союзной контрольной комиссии, которая создавалась во главе с маршалом Советского Союза Ф.И. Толбухиным. Эти и многие другие условия были зафиксированы и вступили в силу с момента подписания соглашения[1950].

Органы советской военной администрации активно содействовали выполнению всех пунктов соглашения о перемирии. При этом особое внимание уделялось контролю над исполнением обязательств Болгарии по ее участию в войне против Германии и по предоставлению товаров (горючего, продуктов питания и т. п.), которые требовались советским войскам. К концу 1944 г. поставки болгарского продовольствия и иных ресурсов заняли важное место в снабжении 3-го Украинского фронта. Предприятия страны выполняли советские заказы, а государственные ведомства и учреждения оказывали безвозмездную помощь Красной армии. Например, в соответствии со специальным постановлением болгарского правительства советские ветеринарные службы получили право бесплатно использовать государственные ветеринарно-лечебные заведения страны. В конце октября – начале ноября 1944 г. софийские фабрики изготовили 45 тыс. котелков для 3-го Украинского фронта, а болгарские нефтеперерабатывающие заводы до конца 1944 г. для нужд советских войск переработали 2 тыс. т нефти и 2 тыс. т смеси бензина с газойлем на общую сумму 3,8 млн левов (253 330 руб.)[1951]. Таким образом, болгарское народное хозяйство использовалось советским командованием для тылового обеспечения войск 3-го Украинского фронта.

Важным направлением деятельности СКК был контроль над выполнением обязательств болгарской стороны по ликвидации любых проявлений фашизма и содействие в демократизации политического режима, контроль над роспуском всех прогитлеровских и других фашистских политических, военных, военизированных, а также других организаций, которые вели враждебную Объединенным Нациям пропаганду. СКК должна была осуществлять проверку выполнения правительством Отечественного фронта пункта о выявлении, задержании лиц, обвиняемых в военных преступлениях, и суда над ними и проч.[1952]

Выполнение болгарской стороной пунктов соглашения о перемирии сопровождалось продолжением массовой чистки в армии. Рядовые коммунисты ее активно поддерживали и считали, что она необходима для построения по-настоящему «народной армии». Так, коммунисты Бургаса на областной партийной конференции 23 октября 1944 г. решили направить правительству ряд предложений по усилению болгарской армии, в том числе «в целях восстановления доверия солдат к своим командирам провести настоящую, безжалостную чистку от всех офицеров и унтер-офицеров, проявивших себя убийцами, хулиганами, ворами и активными проводниками фашистской идеологии». Через два дня, 25 октября, на заседании ЦК БРП(к) был образован Военный отдел ЦК, на который были возложены обязанности по партийно-воспитательной работе в армии, подготовке новых военных кадров, завершении чистки армии от фашистских элементов, обновлении армии и преобразовании ее в народно-демократическую национальную армию[1953].

Репрессивная политика новых болгарских властей и стремление к радикальным преобразованиям в армии приводили к росту оппозиционных настроений среди офицерского корпуса. Возникали тайные офицерские союзы и организации, которые в конце ноября 1944 г. предприняли попытку перехватить у коммунистов инициативу в борьбе за армию.

23 ноября 1944 г. Совет министров по предложению Д. Велчева принял постановление, согласно которому все офицерские чины действующей армии и запаса, совершившие или обвинявшиеся в совершении преступлений по закону о Народном суде, а также обвинявшиеся в злодеяниях, связанных с войной, могли быть направлены в действующие части, чтобы непосредственным участием в боях против немецких войск искупить свою вину. Право устанавливать, на кого из военнослужащих распространялось это постановление, было дано военному министру[1954]. С.С. Бирюзов, в то время генерал-полковник и заместитель председателя СКК, в своих воспоминаниях отмечал, что Д. Велчев сразу приступил к реализации положений этого постановления: «Он немедленно освободил из-под ареста фашистских военных преступников из числа генералов и офицеров, а заодно приказал „взять под охрану“ все правительственные учреждения, и в первую очередь правительственную радиостанцию»[1955]. Власть Отечественного фронта пошатнулась, в результате чего болгарские коммунисты были вынуждены обратиться за поддержкой к Советскому Союзу. Заграничное руководство БРП(к) во главе с Г. Димитровым расценило действия Велчева как провокационные, ведущие к правительственному кризису. Члены ЦК БРП(к) Т. Костов и А. Югов обратились в СКК за поддержкой. В телеграмме Костова Димитрову в Москву отмечалось, что Бирюзов резко отреагировал на постановление Велчева и даже заявил, что в случае крайней необходимости поставит вопрос о выводе болгарских войск из Софии[1956]. Под давлением советского военно-политического руководства вышеуказанное постановление было отменено, и теперь уже ничто не препятствовало коммунистам в установлении полного контроля над вооруженными силами Болгарии.

Несмотря на то что советское командование, как отмечалось выше, критически относилось к чисткам и преобразованиям в армии, в условиях возможного военного мятежа оно полностью поддержало БРП(к). Военно-политическое руководство СССР было заинтересовано в сохранении власти Отечественного фронта, который рассматривался как союзник не только в борьбе с нацистской Германией, но и в укреплении советского влияния на Балканах после войны. Кроме того, к концу ноября 1944 г. болгарская армия выполнила поставленные перед ней задачи, и в сложившихся условиях не было необходимости в ее активном участии в боевых действиях. Таким образом, болгарские коммунисты получили возможность в относительно спокойных условиях проводить реорганизацию армии.

3 ноября 2-я болгарская армия силами 4-й дивизии при поддержки бронетанковой бригады нанесла противнику существенный урон, после чего он начал отступать. На соседнем участке, вблизи Приштины, 12-я дивизия имела успех в наступлении, но продвижение ее частей задерживалось частыми контратаками противника. Угроза потери позиций в районе Косова поля принудила германские силы укрепить свою оборону. В долине р. Брегалница 4-я армия к 8 ноября преодолела ряд препятствий противника и перешла к преследованию гитлеровцев в направлении Скопье. 13 ноября болгарские силы совместно с югославскими частями НАОЮ овладели столицей Македонии – городом Скопье. После завершения Страцинско-Кумановской и Брегальницко-Струмицкой операций создались условия для помощи 2-й армии по овладению Косова поля[1957].

При поддержке частей 1-й армии с юга 2-я армия вновь перешла в наступление широким фронтом. Вскоре болгарские войска вошли на территорию Косова поля и 19 ноября овладели Приштиной. Завершилась стратегическая операция Болгарской народной армии по освобождению Южной Сербии и Македонии в союзе с югославским Сопротивлением.

1-я болгарская армия в течение осени 1944 г. под командованием генерал-майора В. Стойчева нанесла вспомогательный удар по направлению Кюстендил – Скопье. С 8 октября по 19 ноября она провела Страцинско-Кумановскую операцию. С воздуха 1-ю армию прикрывала болгарская авиация. За это время была освобождена Восточная Македония. Войска 4-й армии наступали по направлению Горна Джумая – Велес и провели Брегальницко-Струмицскую операцию с 14 октября по 15 ноября 1944 г.[1958]

К середине ноября 1944 г. советские, болгарские и югославские войска освободили большую часть Югославии. На фронт Болгария мобилизовала 454 653 человека, а в период с 9 сентября по 10 ноября 1944 г. в военных действиях против Германии болгарская сторона понесла потери убитыми и ранеными 16 187 человек[1959]. В Восточной Сербии, Вардарской Македонии и Косово болгарские войска совместно с 3-м Украинским фронтом продвинулись на глубину до 200 км, разгромили 5 крупных немецких соединений, убили и взяли в плен 35 тыс. человек. Были уничтожены и захвачены 32 танка, 377 орудий и минометов, 3276 автомобилей и тягачей, свыше 1000 пулеметов[1960].

Как указывалось выше, 28 октября 1944 г. было подписано соглашение о перемирии между Болгарией и странами антигитлеровской коалиции, в котором указывалось, что «правительство Болгарии обязывается содержать и предоставлять такие сухопутные, морские и воздушные силы, которые могут быть определены для службы под общим руководством Союзного (Советского) Главнокомандования»[1961]. 17 ноября 1944 г. состоялась встреча маршала Ф.И. Толбухина с представителем правительства Отечественного фронта по вопросу о дальнейшем участии Болгарии в войне против Германии. Советское командование предложило Болгарии направить на фронт одно оперативное объединение, схожее по своей организации и возможностям с советской общевойсковой армией[1962].

На следующий день на встрече болгарской делегации с представителями СКК главнокомандующий вооруженными силами Болгарии генерал-майор И. Маринов исходя из того, что «болгарская армия дала почти полное военное напряжение и истощила до большей степени все свои материальные возможности», сообщил советской стороне о готовности направить на фронт одну армию в составе «5 пехотных дивизий (или 4 пехотных дивизий и одной бронетанковой дивизии при предположении, что советское командование даст необходимые для вооружения одной бронетанковой дивизии танки и автомашины)». Маринов указывал, что советское командование в первое время должно взять на себя снабжение болгарских войск трофейным вооружением, автотранспортом, продовольствием и иным интендантским имуществом, так как снабжение из Болгарии будет крайне затруднено из-за разрушенной железнодорожной сети. Например, одних сапог болгарским солдатам требовалось 50 тыс. пар[1963]. Ф.И. Толбухин поддержал план дальнейшего участия болгарских войск в войне, предложенный Мариновым, но ответил отказом на просьбу о снабжении болгарской армии автотранспортом и некоторыми видами интендантского имущества[1964].

По приказу болгарского Генерального штаба от 21 ноября 1944 г. была сформирована одна – 1-я болгарская армия. В нее вошли 6 пехотных дивизий, сведенных в 3-й и 4-й корпусы общей численностью 130 тыс. человек. На должность командующего армией был назначен генерал-лейтенант В. Стойчев, помощником командующего стал генерал-майор Ш. Атанасов[1965]. Представителем 3-го Украинского фронта при армии был назначен подполковник Н.И. Горшков[1966].

В конце 1944 г. в тяжелом положении оказались болгарские ВВС. На их вооружении находилось всего 77 исправных боевых машин, из которых только половина была современных типов. В связи с этим было принято решение, что авиационную поддержку 1-й болгарской армии будет оказывать советская 17-я воздушная армия. Болгарские ВВС смогли направить на фронт лишь четыре вспомогательные эскадрильи: курьерскую, транспортную, разведывательную и связи (10 самолетов – 3 Fi-156, 4 Do-17P, 2 Ju-52/3m и 1 Me-108). До конца войны они выполнили 680 боевых самолето-вылетов[1967].

Армии предстояло участвовать в военных действиях под руководством командующего 3-м Украинским фронтом. Расходы по ее содержанию взяло на себя Болгарское государство, а все вопросы относительно действий армии и ее снабжения решались болгарским Генеральным штабом совместно с командованием 3-го Украинского фронта[1968].

К концу ноября 1944 г. болгарские войска завершили выполнение наступательной операции на территории Южной Сербии. Севернее г. Косовска-Митровица германские части спешно отступали. В связи с тем, что 1-я болгарская армия, перебрасываемая в район западнее Белграда для действий в составе войск 3-го Украинского фронта, укомплектовывалась автотранспортом и средствами усиления за счет расформированной 2-й армии, командующий болгарской армией обратился с просьбой разрешить отвод 2-й армии на территорию Болгарии[1969]. Перегруппировка войск позволила ускорить формирование и укомплектование объединенной 1-й болгарской армии.

С 22 декабря 1944 г. 1-я болгарская армия перешла в наступление, имея задачу совместно с Народно-освободительной армией Югославии (НОАЮ) прорвать оборону противника на участке Сотин – Шид, овладеть Грабово, а затем развивать наступление на Вуковар и Осиек[1970]. В результате ожесточенных боев войска 1-й болгарской армии сковали значительные силы противника, не дали ему отступить и оказать помощь будапештской группировке.

Ввиду того что 1-я болгарская армия входила в состав войск 3-го Украинского фронта и вела бои с общим противником уже на территории Венгрии, она была оторвана от своих основных баз снабжения. Поступление средств материального обеспечения было нарушено в связи с транспортными затруднениями, что отражалось на материальном обеспечении войск. Исходя из этого Военный совет 3-го Украинского фронта 13 января 1945 г. постановил: взять 1-ю болгарскую армию на продфуражное снабжение по нормам, установленным для Красной армии; выделить горюче-смазочные материалы, выдать 10 тыс. пар ботинок, 800 комплектов трофейных шин и необходимое количество запасных частей для автотранспорта[1971].

17 января 1945 г. противник силами более одной пехотной дивизии, 40 танков и самоходных орудий перешел в наступление против югославских частей в междуречье рек Дуная и Савы. Маршал Тито через советскую миссию обратился к Ф.И. Толбухину за помощью – хотя бы одной болгарской пехотной дивизией усилить оборону частей НОАЮ. Однако 1-я болгарская армия была полностью переведена на западный берег Дуная, поэтому ее помощь в междуречье не имела бы должного эффекта. В итоге на помощь югославам были направлены летчики советской 10-й штурмовой и 236-й истребительной авиадивизий[1972].

В феврале 1945 г. начальник болгарского Генерального штаба генерал-майор И. Кинов представил командованию Красной армии план реорганизации и перевооружения болгарской армии – теперь она должна была состоять из 12 пехотных, кавалерийской, авиационной дивизий, 2 танковых бригад, 2 военно-морских баз и Дунайской флотилии[1973]. Все соединения предполагалось сформировать по штатам Красной армии и оснастить советским вооружением и военной техникой.

После всестороннего изучения представленного плана в Генеральном штабе Красной армии, Ставке ВГК и ГКО советское военно-политическое руководство приняло решение его поддержать. 14 марта 1945 г. было принято Постановление ГКО № 7827сс «Об отпуске болгарскому правительству вооружения, автотранспорта и военного имущества» для формирования пяти пехотных дивизий, танковой бригады, двух армейских артиллерийских полков, смешанного авиакорпуса. Кроме того, было решено принять 27 болгарских офицеров для обучения в академиях Красной армии. Болгарской армии передавались 18 880 винтовок и карабинов, 6065 пистолетов ТТ, 9615 пистолетов-пулеметов, 420 станковых пулеметов, 1270 ручных пулеметов, 40 крупнокалиберных пулеметов, 370 минометов, 310 артиллерийских орудий советского производства, 100 105-мм трофейных немецких гаубиц, 153 зенитных орудия, 380 автомобилей, 14 мотоциклов, 65 танков Т-34-85, 4 бронемашины, 120 истребителей Як-9, 120 штурмовиков Ил-2 и 96 бомбардировщиков Пе-2[1974]. Вместе с военной техникой в болгарские войска было направлено необходимое число советских офицеров-инструкторов, на которых была возложена «задача оказания помощи командованию частей и соединений болгарской армии в вопросах подготовки и обучения личного состава и, главным образом, офицерских кадров, по применению и использованию отпускаемого болгарской армии советского вооружения»[1975]. Так, для помощи в освоении переданных Красной армией самолетов болгарская сторона попросила прислать 24 инструктора[1976].

Факт получения Болгарией военной помощи от Советского Союза подчеркивал ее отличие от другой страны, бывшей союзницы Германии, также перешедшей на сторону антигитлеровской коалиции, – Румынии. Бухарест не только не получал в годы войны военную технику от СССР, но был вынужден под давлением советской стороны вернуть все трофейное вооружение, захваченное в боях с Красной армией.

Такое положение Болгарии может быть объяснено, во-первых, тем, что болгарские войска не участвовали в боевых действиях на советско-германском фронте. Во-вторых, тем, что в сентябре 1944 г. к власти пришло правительство Отечественного фронта, тон в котором задавали коммунисты, чьи лидеры ранее играли важную роль в Коминтерне и имели особые отношения с советским политическим руководством.

Масштабное советско-болгарское военно-техническое сотрудничество, начатое в 1945 г., стало новым этапом в развитии болгарских вооруженных сил. Пока войска, дислоцированные на родине, начинали осваивать новую военную технику, 1-я болгарская армия продолжала участвовать в боях с вермахтом.

С 6 по 15 марта 1945 г. проходила Балатонская оборонительная операция, которая проводилась силами 3-го Украинского фронта при содействии 1-й болгарской и 3-й югославской армий в районе озера Балатон. 7 марта 1945 г. командование 3-го Украинского фронта приказало силами в том числе 1-й болгарской армии ликвидировать противника на плацдарме севернее хорватского города Доньи-Михоляц[1977]. В связи с затяжкой военных действий на участке 4-го корпуса 1-й болгарской армии в районе Доньи-Михоляц командование 3-го Украинского фронта 9 марта 1945 г. отдало приказ 1-й болгарской армии о переброске из ее резерва 16-й пехотной дивизии с Западного на Дравский участок обороны. К концу 18 марта объединенными усилиями советских и болгарских войск противник на всей территории плацдарма был повержен[1978].

29 марта 1945 г. в рамках Венской стратегической наступательной операции, проводившейся войсками 2-го, 3-го Украинских фронтов и 1-й болгарской армии при поддержке югославских партизан, началась Надьканижско-Кёрмендская операция. Боевые действия проходили на левом фланге советских войск, продвигавшихся в направлении Вены. В течение 1 апреля 1945 г. 1-я болгарская армия силами 10-й и 12-й пехотных дивизий 3-го армейского корпуса в ходе упорных боестолкновений отбросила противника на западный берег канала Принципалис. Силы 8-й пехотной дивизии заняли берег канала Мурекерестур[1979].

В начале апреля 1945 г. на Венском направлении противник сосредоточил крупные боевые группы из состава войск, отошедших с боями из района озера Балатон. 4 апреля на фронте 1-й болгарской армии противник пытался силой до шести батальонов пехоты при поддержке девяти батарей артиллерии перейти в наступление по правому берегу рек Драва, Мура, Чуковец, но был отброшен войсками армии в западном направлении. 5 апреля 1-я болгарская армия преследовала противника частями 10, 12, 16-й пехотных дивизий и кавалерийским полком[1980].

С особым ожесточением происходили бои на ближних подступах к Вене. 10 апреля 27-я и 57-я армии своими правыми флангами на фронте прорвали укрепленную оборонительную полосу противника, состоявшую из трех-четырех линий траншей и нескольких рядов проволочных заграждений, и продвинулись до 5 км. За этот день было уничтожено более 4440 человек, пленено 2438 немецких и венгерских военнослужащих[1981].

16 апреля 1945 г. командиру 1-й болгарской армии генералу В. Стойчеву поступил приказ принять боевой участок 57-й армии на линии р. Мур. С 18 апреля устанавливалась разграничительная линия между 57-й и 1-й болгарской армиями[1982]. В течение последней декады апреля 1-я болгарская армия продолжала вести наступательные бои южнее р. Драва.

7 мая 1945 г. в междуречье рек Мур и Драва части противника начали отступление в западном направлении[1983]. 1-я болгарская армия частями 12-й пехотной дивизии преследовала арьергарды противника. К исходу 11 мая 1945 г. 1-я болгарская армия передала контролируемый участок фронта в районе г. Марибор в ведение 3-й югославской армии. В свою очередь, 1-я болгарская армия сменила части 57-й армии на участке около австрийского города Лайбниц[1984]. В итоге 1-я болгарская армия была выведена с территории Югославии на рубежи в Австрии. В этот период активные боевые действия были уже прекращены, только отдельные отряды армии проводили проческу контролируемых зон с целью выявления разрозненных групп противника, не признавших капитуляцию.

Общие потери болгарской армии в войне на стороне антигитлеровской коалиции составили около 32 тыс. человек, из них убитыми – 9734 человека[1985]. 360 болгарских генералов, офицеров и солдат были награждены советскими орденами, а 120 тыс. человек – медалью «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.»[1986].

Таким образом, переход на сторону антигитлеровской коалиции стабилизировал международное положение Болгарии. Страна избавилась от прогерманского курса и получила право на борьбу за свое мирное будущее. Болгарские воины совместно с советскими войсками завершили изгнание германских захватчиков с территории своей страны. В оперативном подчинении 3-го Украинского фронта 1-я болгарская армия участвовала в крупных операциях Великой Отечественной войны – Балатонской оборонительной и Венской стратегической наступательной операций, а также в Надьканижско-Кёрмендской и Грацско-Амштеттенской фронтовых наступательных операциях. Болгарские войска внесли вклад в освобождение Югославии, Венгрии и Австрии. 1-я болгарская армия дошла до подножия Альпийских гор и встретилась с частями 8-й британской армии. Части болгарской армии вели бои до 15 мая 1945 г.

Однако командование 3-го Украинского фронта отмечало низкий уровень боеготовности болгарских войск. В донесении штаба 3-го Украинского фронта от 18 января 1945 г. выражалась обеспокоенность дисциплиной в рядах болгарской армии, так как «многие солдаты и офицеры не понимают освободительных целей войны против Германии, не проникнуты боевым духом, не вдохновлены идеями освобождения народов от гитлеровской тирании»[1987]. В середине марта 1945 г. И.В. Сталин заявлял Г. Димитрову, что «болгарские части не особо хорошо сражаются», а в конце марта секретарь компартии Болгарии Т. Костов отвечал, что слабость болгарской армии заставила болгарское руководство серьезно задуматься и принять ряд мер для повышения боеготовности своих войск[1988].

Тем не менее совместный вклад в разгром гитлеровской Германии дал право болгарской делегации на Парижской мирной конференции отстоять свою довоенную территорию. Представители СССР, Чехословакии и Польши поддержали болгарскую позицию, указывая на реальный вклад, который болгарская армия внесла на заключительном этапе Второй мировой войны.

Глава 15

Венгерские добровольческие формирования (1944–1945)

4 июня 1920 г. в парижском Трианонском дворце венгерская делегация подписала с Антантой мирный договор, который поставил точку не только в участии страны в Первой мировой войне, но и в политических катаклизмах 1918–1919 гг. По условиям договора Венгерское королевство лишилось двух третей своей территории и 60 % населения[1989]. Армия Венгрии ограничивалась численностью в 35 тыс. человек, набранных на добровольной основе. Всеобщая воинская повинность отменялась. Венгрии было запрещено иметь на вооружении и производить боевые самолеты, танки, бронеавтомобили, тяжелые и зенитные орудия, огнеметы, боевые отравляющие вещества.

Трианонский договор был воспринят в Венгрии как национальная трагедия. По стране прокатились многочисленные митинги протеста, на государственных учреждениях были приспущены национальные флаги, был объявлен трехдневный траур, а все политические партии и движения Венгрии, даже самые умеренные, считали своим долгом выдвинуть лозунг «Справедливость для Венгрии!».

«Трианонская травма» привела к тому, что «нацию охватили чувство ярости и жажда мести»[1990]. Установившийся в Венгрии после разгрома коммунистов авторитарный режим адмирала Миклоша Хорти на волне общественного возмущения взял курс на реваншизм и сотрудничество со странами будущей оси – фашистской Италией и нацистской Германией.

Сближением с Италией и Германией режим М. Хорти намеревался добиться «справедливости для Венгрии» и вернуть утраченные по Трианонскому договору земли. Обострение международной обстановки в конце 1930-х гг. предоставило такую возможность. При посредничестве министров иностранных дел Германии и Италии – в ноябре 1938 г. и августе 1940 г. – состоялось два Венских арбитража, передавшие Венгрии спорные приграничные территории Чехословакии и Румынии.

Умело манипулируя национальными чувствами венгерской элиты, Германия сделала страну частью агрессивного блока и соучастником своих захватнических планов. 20 ноября 1940 г. Венгерское королевство присоединилось к Тройственному пакту Германии, Италии, Японии, подписанному двумя месяцами ранее, а в апреле 1941 г. венгерские войска приняли участие в агрессии против Югославии.

К лету 1941 г., сотрудничая со странами-агрессорами, ценой небольших жертв[1991] режим М. Хорти смог вернуть 80 тыс. кв. км территории[1992], потерянной Венгрией по Трианонскому договору, и рассчитывал продолжить возврат утраченных территорий, в том числе вооруженным путем.

Находясь под давлением крайне правых и фашистских сил, режим М. Хорти не мог избежать участия в войне против СССР. После «кошицкого инцидента», когда несколько якобы советских самолетов нанесли удар по г. Кошице (находился на территории, захваченной Венгрией у Чехословакии в 1938 г.), 27 июня 1941 г. Венгрия объявила войну Советскому Союзу. Для участия в боевых действиях против Красной армии была направлена Карпатская группа под командованием генерал-полковника Ференца Сомбатхейи. В состав группы вошли VIII армейский (1-я горная и 8-я пограничная бригады) и Мобильный (1-я и 2-я моторизованная, 1-я и 2-я кавалерийские бригады) корпуса. Общая численность войск группы составляла 44 444 человека[1993].

Мобильный корпус совместно с соединениями 17-й армии и 1-й танковой группы вермахта принял участие в боевых действиях на Украине. В ноябре 1941 г. Мобильный корпус был возвращен в Венгрию и заменен дополнительными оккупационными силами. Первая кампания против Советского Союза обошлась венгерским вооруженным силам в 2992 убитых, раненых и пропавших без вести военнослужащих[1994].

Поражение под Москвой и общее ухудшение стратегической обстановки для Германии на советско-германском фронте вынудило немецкое командование оказать давление на своих союзников с целью активизации их участия в войне против СССР. В апреле 1942 г. на фронт была направлена 2-я армия под командованием генерал-полковника Густава Яни, состоявшая из III, IV, VII корпусов (9 легких дивизий) и 1-й полевой бронетанковой дивизии. Общая численность армии составляла 209 тыс. человек[1995]. Венгерские войска заняли участок фронта юго-западнее Воронежа и в течение лета и осени 1942 г. вели тяжелые бои с советскими войсками за донские плацдармы.

12 января 1943 г. войска Воронежского фронта перешли в наступление против 2-й венгерской армии. В историю Великой Отечественной войны эта операция вошла как Острогожско-Россошанская, в ходе которой были разбиты не только венгерские войска, но и германские и итальянские. Большая часть дивизий венгерской 2-й армии была окружена и разгромлена, и лишь соединения, дислоцированные в тыловых районах, смогли в беспорядке отступить. В начале марта 1943 г. во 2-й армии осталось 3000 офицеров и 61 000 солдат[1996]. «Крестовый поход против большевизма» для венгерской армии завершился бесславным поражением. Остатки 2-й армии в апреле 1943 г. были выведены в Венгрию. После этого венгерские войска не участвовали в масштабных боевых действиях против Красной армии вплоть до 1944 г. Однако венгерские соединения продолжали нести службу на оккупированной территории СССР, где участвовали в карательных операциях против партизан.

В целом война против СССР была встречена в Венгрии без особого энтузиазма, за исключением фашистских и ультраправых кругов. Чем больше Германия эксплуатировала экономику страны, чем более тревожные новости приходили с фронта, тем сильнее росло недовольство войной во всех слоях венгерского общества, в том числе в вооруженных силах. Так, офицеры штаба 2-й армии отмечали, что «народные массы» Венгрии не понимают, почему их страна участвует в войне с СССР, и поэтому не поддерживают армию. Малая часть венгерских офицеров пыталась поднять боевой дух своих войск лозунгами борьбы с «мировым большевизмом». Так, в инструкции генерал-майора И. Колошвари, командира 105-й легкой дивизии, отмечалось, что война против Советского Союза – это «война с большевизмом, который стремился уничтожить не только Венгрию, но и всю Европу», «превентивная война с целью сохранения независимости Венгрии»[1997].

Идеи антибольшевизма были популярны среди военнослужащих, разделявших фашистские и националистические взгляды, которые принимали активное участие в боевых действиях, особенно карательных операциях против партизан. Однако боTльшая часть венгерских солдат была чужда крайне правым взглядам, и с каждым месяцем пребывания на советско-германском фронте их боевой дух падал.

Так, в подготовленной оперативным отделом штаба Воронежского фронта характеристике венгерских соединений (по состоянию на 20 декабря 1942 г.) относительно 20-й легкой дивизии сообщалось: «Политико-моральное состояние после неудачного сентябрьского наступления на сторожевском участке фронта пошатнулось. Солдаты перестали верить в скорую победу. Имелось много случаев перехода на сторону Красной армии и самострелов». Похожая ситуация была и в 12-й легкой дивизии: «С начала активных действий наших частей за Коротояк дивизия оказывала слабое упорство… Многие солдаты во время боя бросали оружие и разбегались (за 4 дня боев дезертировало до 300 солдат)»[1998].

Особое беспокойство венгерского командования вызывали рост дезертирства и добровольная сдача в плен. В приказе от 1 октября 1942 г. по III корпусу 2-й армии отмечались следующие причины данного явления: «Данные люди [дезертиры] не понимали необходимость и цели войны, они были не солидарны ни с государством, ни с Родиной. Кроме этого, советская пропаганда действовала на них достаточно успешно»[1999].

Одним из важнейших факторов морального разложения военнослужащих венгерское командование считало советскую пропаганду. С первого дня участия Венгрии в войне против СССР советские органы пропаганды – Управление пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) и Отделение по работе с войсками противника Главного политуправления РККА – развернули активную работу среди венгерских солдат и офицеров. К ней были привлечены влиятельные деятели венгерской коммунистической эмиграции, проживавшие в СССР, в том числе глава заграничного бюро ЦК Коммунистической партии Венгрии (КПВ) Матьяш Ракоши, члены заграничного бюро Михай Фаркаш и Бела Санто, известный писатель Бела Иллеш и многие другие[2000].

Активисты КПВ принимали участие в составлении агитационных материалов для венгерских солдат, часто лично выезжали на фронт и встречались с военнопленными. Лейтмотивом всех агитационных материалов был несправедливый для Венгрии характер войны против СССР, подчинение страны нацистской Германии и необходимость вооруженного сопротивления режиму Хорти. Так, в листовке от 17 июля 1942 г. отмечались добрососедские отношения между Венгрией и СССР и взаимовыгодные торговые отношения между двумя странами. Далее в листовке указывалось, что взаимовыгодное сотрудничество между двумя странами было разрушено режимом Хорти, который «продался Гитлеру» и начал войну против СССР[2001].

Агитационные материалы преследовали цель морально разложить венгерскую армию. Для решения этой задачи использовались в том числе и рассказы пленных. Так, в листовке от 15 июля 1942 г., написанной от имени четверых венгерских военнопленных, прежде всего отмечалось хорошее обращение с ними в плену. Далее говорилось о том, что война идет в интересах Германии – исконного врага Венгрии и единственной возможностью не участвовать в ней является сдача в плен[2002].

Масштабы советской агитационной и пропагандистской работы в отношении венгерских войск были значительными. Например, только за одну декаду декабря 1942 г. были выпущены листовки с обращением к венгерским солдатам тиражом 700 тыс. экземпляров, а в течение месяца – проведено 368 радиопередач для венгерских войск[2003]. Вывод остатков 2-й армии в Венгрию не привел к снижению объема пропаганды, направленной на венгерскую армию. Напротив, ко времени выхода войск Красной армии к государственной границе Советского Союза с Венгрией, пропаганда только усилилась. Так, только с 25 апреля по 15 мая 1944 г. политорганы 1-го Украинского фронта и 18-й армии издали на венгерском языке 35 листовок тиражом свыше 5340 тыс. экземпляров и переправили через фронт в Венгрию 1430 писем военнопленных[2004].

Результатом этой работы стало не только ухудшение морально-психологического состояния венгерских войск, но и рост числа добровольно сдавшихся в плен. Так, только в мае 1944 г. на участке фронта, который занимала 18-я армия, добровольно сдалось 570 человек, а за последнюю неделю июля – 9600 венгерских солдат и офицеров[2005].

Работе с венгерскими военнопленными советские политорганы и деятели КПВ придавали особое значение. Агитацией и пропагандой предполагалось не только сформировать благожелательное отношение пленных к СССР, но и подготовить антифашистских агитаторов, кадры для партизанских отрядов и активистов в будущей демократической Венгрии. Даже незначительное количество военнопленных (например, на 1 апреля 1942 г. в лагерях Управления НКВД СССР по делам военнопленных и интернированных (УПВИ) содержалось всего 55 военнопленных венгров)[2006] не останавливало данную работу.

В работе с пленными советские политорганы стремились добиться институционализации антифашистского движения. Начало этому процессу было положено в январе 1942 г., когда состоялась первая антифашистская конференция венгерских военнопленных, на которой была принята декларация «К венгерскому народу и венгерской армии». На конференции прозвучали призывы к вооруженной борьбе с режимом М. Хорти[2007].

Рост числа военнопленных венгров – к концу 1944 г. в лагерях УПВИ НКВД СССР содержалась уже 61 тыс. венгерских военнопленных[2008] – позволил продолжить процесс формирования антифашистского движения. Среди первого состава слушателей Центральной антифашистской школы в Красногорске была группа венгров в составе 40 человек. Всего в годы Великой Отечественной войны в антифашистских школах и центрах по подготовке агитаторов и пропагандистов в лагерях военнопленных прошли обучение около 1 тыс. венгров[2009].

Формирование среди венгерских военнопленных антифашистского актива, по мнению лидеров венгерских коммунистов, должно было способствовать организационному оформлению венгерского антифашистского движения по примеру Национального комитета «Свободная Германия» и Румынского национального комитета. В конце июля 1943 г. начальнику УНКВД Молотовской области и начальнику лагеря военнопленных № 241 было направлено письмо начальника УПВИ НКВД СССР генерал-майора И.А. Петрова о необходимости подготовки делегатов на съезд для создания Венгерского национального комитета. Приказывалось немедленно развернуть агитационную кампанию среди пленных венгерских солдат и особенно офицеров с целью создания комитета. Итогом агитационной кампании должны были стать общелагерные собрания, на которых избирались от трех до пяти делегатов на конференцию по формированию Венгерского национального комитета. Особо подчеркивалась необходимость избрания делегатов из числа старших и высших офицеров и необходимость «учесть, чтобы помимо рабочих и крестьян были представлены также и все другие слои венгерского населения»[2010]. Помимо создания Венгерского национального комитета, лидеры зарубежного бюро ЦК КПВ планировали сформировать из числа военнопленных воинскую часть[2011] имени Лайоша Кошута[2012].

В середине августа 1943 г. на конференцию прибыли 42 делегата[2013], однако представителей старшего и высшего офицерства среди них не было. Венгерским коммунистам так и не удалось привлечь их на свою сторону. Даже личные встречи М. Ракоши с самым старшим по званию венгерским военнопленным военнослужащим – генерал-лейтенантом Марцеллом Штоммом – не увенчались успехом. Венгерские генералы не возражали против участия военнопленных в создании комитета, но сами наотрез отказались с ним сотрудничать. Камнем преткновения стала позиция офицеров относительно критики М. Хорти. В специальном сообщении заграничного бюро ЦК КПВ в ИККИ от 3 августа 1943 г. отмечалось, что «военнопленные офицеры в своем подавляющем большинстве, а кадровые офицеры все без исключения отказались выступать против Хорти… По их словам, Хорти и сам является противником немцев… и он лишь под нажимом немцев включился в войну и уже старается из нее выйти». Далее подчеркивалось, что подобные настроения царят и среди солдат и, более того, являются господствующими в самой Венгрии[2014]. В своей оценке прочности режима М. Хорти венгерские коммунисты оказались правы, так как во время войны выступления против его политики были редкими, разрозненными и не получали массовой поддержки населения[2015]. По мнению венгерских коммунистов, изменить отношение в обществе к режиму Хорти было возможно только путем дальнейшей агитации и пропаганды, а также «развитием событий» вокруг Венгрии[2016], то есть изменением внутри-и внешнеполитического положения страны.

Итогом работы заграничного бюро ЦК КПВ в 1943 г. стало принятие программы, в которую были внесены положения о необходимости выхода Венгрии из войны и разрыва союза с Германией. Попытки сформировать Венгерский национальный комитет и добровольческую воинскую часть не увенчались успехом, в том числе по причине того, что советское военно-политическое руководство не было заинтересовано в создании подобного подразделения[2017].

Вновь к идее создания добровольческого соединения из венгерских военнопленных венгерские коммунисты вернулись в феврале 1944 г. 27 февраля 1944 г. М. Ракоши обратился с письмом к народному комиссару иностранных дел СССР В.М. Молотову с предложением о формировании дивизии из военнопленных венгерской армии. Глава заграничного бюро ЦК КПВ рекомендовал советскому руководству «создать из военнопленных венгерской армии военную организацию». Предпосылки для этого М. Ракоши видел в желании самих венгерских военнопленных «с оружием в руках сражаться против фашистов и за независимую демократическую Венгрию». М. Ракоши предложил создать полноценную дивизию, которая будет выполнять и пропагандистские функции, так как «ее наличие содействовало бы подрыву духа в армии Хорти и очень укрепило бы позицию противников войны и друзей Советского Союза»[2018]. Однако М. Ракоши переоценил влияние принятых резолюций и масштабы добровольческого движения среди венгерских военнопленных. По данным УПВИ НКВД СССР, заявление о создании воинских частей для вооруженной борьбы совместно с Красной армией было получено только от 499 военнопленных венгров[2019].

Очередная попытка зарубежного бюро ЦК КПВ создать добровольческую воинскую часть из венгерских военнопленных провалилась вследствие того, что данная инициатива не опиралась на низовое добровольческое движение, как это было, например, среди румынских военнопленных, так как венгерские солдаты и офицеры сохраняли верность режиму М. Хорти. Переломить их сознание смогло развитие событий вокруг Венгрии, что и произошло в 1944 г.

Весь 1943 г. венгерское правительство Миклоша Каллаи[2020] с согласия М. Хорти искало пути вывода страны из войны. В сентябре 1943 г. представители Великобритании и США через Стамбул переслали «предварительное соглашение о перемирии», которое было принято М. Каллаи. Переговоры Венгрии с антигитлеровской коалицией не ускользнули от внимания Германии, и в Берлине был подготовлен план военной оккупации территории своего союзника[2021].

В середине марта 1944 г. А. Гитлер пригласил М. Хорти на очередную встречу, где предъявил ему ультиматум с требованием ввода германских войск в Венгрию. После тяжелых переговоров М. Хорти был вынужден принять эти условия, и 19 марта на территорию Венгрии вошли 8 дивизий вермахта. Фактически страна оказалась под германской оккупацией и была вынуждена снова направить войска на советско-германский фронт.

После оккупации страны руководство КПВ вновь направило записку на имя В.М. Молотова с предложением сформировать на территории СССР венгерскую добровольческую бригаду по образцу чехословацкого корпуса генерала Л. Свободы[2022]. Рядовой и офицерский состав бригады должен был комплектоваться из числа венгерских военнопленных, а политический состав – из представителей политической эмиграции.

К 20 мая 1944 г. был подготовлен проект Постановления ГКО о формировании соединения: «1. Разрешить формирование венгерской бригады численностью в три тыс. человек из числа венгерских военнопленных, добровольно изъявивших желание бороться против гитлеровской Германии, а также венгерских политэмигрантов-антифашистов; 2. Формирование бригады возложить на комиссара государственной безопасности тов. Жукова Г.С.»[2023].

Несмотря на проделанную подготовительную работу, бригада не была сформирована. По мнению российского историка Б.Й. Желицки, развертывание бригады было прекращено по настоятельной просьбе президента Чехословакии Э. Бенеша, который считал, что участие венгерской добровольческой бригады в антигитлеровской борьбе могло реабилитировать венгров в глазах международного сообщества и помешать реализации его намерения полностью изгнанать из послевоенной Чехословакии венгерское национальное меньшинство[2024].

В первых числах января 1944 г. в Северной Венгрии была развернута 1-я венгерская армия, которая зимой и весной 1944 г. вела тяжелые бои с наступающими войсками 4-го Украинского фронта. В апреле фронт был стабилизирован и венгерское командование приняло решение построить на севере страны несколько линий укреплений, которые были завершены к концу лета 1944 г. 2-я венгерская армия совместно с германскими войсками группы армий «Юг» держала оборону в Северной Трансильвании против наступающих армий 2-го Украинского фронта. Осенью 1944 г. 2-й и 4-й Украинские фронты перешли в наступление на венгерском направлении, и утром 23 сентября 1944 г. части советского 18-го танкового корпуса пересекли старую венгерскую границу. К концу года значительная часть территории страны была занята советскими войсками, а Будапешт оказался в плотном кольце окружения.

Наличие германских войск в Венгрии не остановило попыток правительства страны договориться с антигитлеровской коалицией о перемирии. Предварительное перемирие было подписано 11 октября 1944 г. По его условиям Венгерское королевство должно было вернуть все территории, приобретенные после 1938 г., и объявить Германии войну. Через четыре дня, 15 октября М. Хорти обратился к нации с соответствующим воззванием, которое послужило сигналом к фашистскому мятежу. Вечером 15 октября члены венгерской фашистской партии «Скрещенные стрелы» заняли ключевые объекты в Будапеште, германские войска блокировали военные объекты, а офицеры вермахта вынудили венгерский Генеральный штаб не подчиняться приказам М. Хорти. Регент на следующий день сложил с себя властные полномочия и назначил премьер-министром страны лидера венгерских фашистов Ференца Салаши, который сохранил верность союзу с Германией[2025]. Венгрия оставалась союзницей нацистской Германии до последнего дня войны.

Свержение М. Хорти, установление фашистской диктатуры Ф. Салаши и оккупация страны гитлеровскими войсками привели к росту антигерманских настроений в Венгрии, которые стали важным фактором, оказавшим влияние на создание венгерских добровольческих вооруженных формирований.

Массовые антигерманские настроения среди венгерских военнослужащих стали фиксироваться советским политорганами. Так, в донесении от 27 января 1945 г. начальника 7-го отдела политуправления 2-го Украинского фронта отмечалась враждебность к военнослужащим вермахта, царившая среди венгерских солдат и офицеров: «Подавляющее большинство венгров понимало, к какой катастрофе их привели немцы. Отсюда – озлобление против немцев, иногда переходившее даже в стычки. Командир взвода 101-го строительного батальона Варга Иштван рассказывал о том, что немецкие солдаты боялись в одиночку появляться среди венгров». Некоторые венгерские воинские части были готовы оказывать вермахту вооруженное сопротивление. Так, «командир роты 13-го батальона „Кишко“ старший лейтенант Копачи приказывал солдатам повернуть оружие против немцев и их помощников – „нилошей“ – сторонников венгерской фашистской партии „Скрещенные стрелы“ и немецких оккупантов. Венгерские солдаты и офицеры – бывшие союзники немцев – стали теперь их врагами»[2026].

Подобные настроения были распространены не только среди рядовых и младших офицеров, но и среди старшего и высшего офицерского состава. Так, генерал-полковник Иван Хинди в своем отчете об окружении и уничтожении германских и венгерских войск в районе Будапешта писал, что «нет теперь такого человека в Венгрии, который желал бы связать судьбу своей страны с Германией»[2027].

В сложившихся условиях часть военно-политической элиты Венгрии взяла курс на организацию вооруженного восстания против режима Ф. Салаши. 10 ноября 1944 г. был образован Освободительный комитет Венгерского национального восстания (ОКВНВ), который возглавил депутат парламента Э. Байчи-Жилински. К середине ноября был подготовлен окончательный вариант плана восстания, в котором важная роль отводилась взаимодействию с Красной армией. Э. Байчи-Жилински написал специальное послание к советскому руководству, в котором предлагалось согласовать следующие вопросы взаимодействия: 1) открытие фронта перед советскими войсками; 2) переход венгерских частей на сторону Красной армии под венгерским командованием и их совместная борьба против фашистов; 3) включение в состав Венгерской освободительной армии венгерских военнопленных; 4) создание рабочих отрядов и партизанских формирований из числа добровольцев, их вооружение; 5) налаживание необходимой связи между советскими войсками и венгерскими повстанческими частями в районе Будапешта. Для реализации плана восстания был сформирован Военный штаб ОКВНВ во главе с генералом в отставке Я. Кишшем. Заговорщики привлекли к участию в восстании более 50 офицеров из 8-го армейского корпуса, 10-й и 12-й пехотной дивизий, среди них полковника Ш. Андраша, подполковника О. Варихази[2028]. Однако заговор был раскрыт германскими спецслужбами, его лидеры были арестованы и осуждены военно-полевым судом.

Поражения на фронте, оккупация страны Германией, рост антигерманских настроений способствовали массовой добровольной сдаче в плен венгерских военнослужащих. Так, в период боев за Будапешт только на участке 2-го Украинского фронта добровольно сдались 6440 солдат и офицеров. В один день, 28 декабря 1944 г., добровольно сдались в плен более тысячи солдат дивизии «Святой Ласло» во главе с командиром полка подполковником Ш. Валемом и 28 другими офицерами[2029].

По данным политотделов советских фронтов и армий, многие венгерские солдаты, перешедшие на сторону Красной армии, выражали желание с оружием в руках воевать против нилашистов[2030]. Во время боев за Будапешт в некоторых советских соединениях были созданы роты численностью в 100–150 человек, которые в составе советских частей принимали участие в боях за город. Так, в составе 317-й стрелковой дивизии действовала рота под командованием капитана Э. Немешвари численностью в 105 человек, а в составе 83-й морской стрелковой бригады действовало две венгерские роты – капитана И. Немета и капитана И. Погани. После завершения боев за город все венгерские роты были сведены в полк под командованием подполковника О. Варихази. На 21 февраля 1945 г. в полку насчитывалось 2534 человека[2031]. В отечественной историографии данная часть получила наименование «Будайский добровольческий полк»[2032]. В боях за Буду полк потерял около 600 человек[2033].

Еще одним фактором, оказавшим влияние на процесс создания венгерских добровольческих соединений, стало создание органов власти, альтернативных салашистским.

На освобожденной венгерской территории, в г. Дебрецен, 22 декабря 1944 г. было образовано Временное национальное правительство во главе с генерал-полковником М. Белай, которое в тот же день приняло декларацию о необходимости борьбы венгерского народа против германских войск. В декларации также было объявлено о начале формирования новой венгерской армии, «которая явится важнейшей гарантией венгерской независимости и государственного суверенитета»[2034]. 28 декабря 1944 г. Временное национальное правительство Венгрии официально объявило войну Германии.

В это же время инициативу в формировании добровольческого венгерского воинского соединения вновь проявили военнопленные, которые были хорошо осведомлены о ситуации в стране и о создании Временного национального правительства. О своем желании послужить новому правительству заявил даже генерал-лейтенант М. Штомм, который годом ранее наотрез отказался сотрудничать с заграничным бюро ЦК КПВ. Вместе с генерал-майором Л. Деже 26 декабря 1944 г. он обратился к начальнику УПВИ НКВД СССР генерал-лейтенанту И.А. Петрову с просьбой создать венгерские национальные части из числа военнопленных. В заявлении отмечалось, что стремление Временного правительства «приложить все силы венгерской нации для того, чтобы встать в ряды демократических стран, воюющих против тиранического нацистского режима Гитлера», вдохновило генералов «обратиться… с просьбой по поводу создания венгерских национальных частей»[2035]. Далее следовали заверения в том, «что все венгерские военнопленные одобряют нашу просьбу… Мы обещаем, что этот легион будет занимать должное место в рядах Красной армии против нашего тысячелетнего врага – Германии. Эта война нужна для всей венгерской нации и для военнопленных, чтобы своей кровью искупить наш позор последних трех лет»[2036].

Ознакомившись с просьбами венгерских военнопленных генералов, Государственный комитет обороны в декабре 1944 г.[2037] принял постановление о формировании 2-м Украинскоим фронтом 1-й добровольческой венгерской пехотной дивизии. Дивизия должна была быть сформирована в г. Дебрецене по штатам венгерской армии, численностью 14 тыс. человек. Укомплектовать дивизию офицерами, сержантским и рядовым составом планировалось на 25 % из числа добровольцев-военнопленных, содержавшихся в тыловых лагерях, и на 75 % – за счет пленных, находившихся во фронтовых лагерях 2, 3 и 4-го Украинских фронтов. Обеспечение дивизии вооружением и боеприпасами предполагалось осуществить за счет трофеев, захваченных войсками 2-го, 3-го и 4-го Украинских фронтов. В дивизию направлялся инструкторский аппарат из числа офицеров Красной армии – преимущественно тех, кто владел венгерским языком. В ее составе также создавался культурно-просветительский отдел, укомплектованный военнопленными венграми, прошедшими обучение в антифашистских школах, и информационный отдел контрразведки СМЕРШ[2038]. Формирование дивизии должно было быть завершено к 15 февраля 1945 г.

В лагеря военнопленных была направлена разнарядка на отправку в венгерскую дивизию 15 тыс. добровольцев – из этого числа 3,5 тыс. человек должны были поступить из тыловых лагерей, а 11,5 тыс. человек – из фронтовых[2039]. Прорабатывался также вопрос комплектования венгерских подразделений добровольцами из числа гражданского населения освобожденных территорий, ранее служивших в венгерской армии. Так, на 1 ноября 1944 г. во всех округах и фронтах содержались 8701 человек, ранее служивших в венгерской армии[2040].

9 января 1945 г. на встрече с представителем советского главного командования генерал-полковником Ф.И. Кузнецовым министр обороны Временного национального правительства генерал-полковник Янош Вереш сообщил, что среди гражданского населения освобожденных территорий Венгрии может быть много желающих вступить в венгерские добровольческие формирования, причем среди них будут как резервисты, которые уже имеют военную подготовку, так и молодые контингенты с допризывной подготовкой[2041]. Вскоре задача использования людских ресурсов освобожденной территории Венгрии для борьбы с нацистской Германией была возложена на органы власти Временного национального правительства[2042].

Пока советское и венгерское командование определяло контуры строительства новой венгерской армии, в составе войск 2-го Украинского фронта уже действовало первое венгерское воинское формирование – отряд железнодорожных войск. К концу 1944 г. линия снабжения 2-го Украинского фронта растянулась и войска сильно удалились от баз снабжения, в связи с чем требовалось в кратчайшие сроки восстановить железнодорожное движение на освобожденной советскими войсками территории. Командование фронта с одобрения Ставки Верховного главнокомандования приступило к формированию венгерского отряда железнодорожных войск. Согласно штату, утвержденному 28 декабря 1944 г., отряд состоял из управления, четырех восстановительных железнодорожных колонн, мостовой железнодорожной колонны и отдельной железнодорожной группы связи. По существу это была рабочая часть по типу рабочих колонн и рабочих батальонов, формировавшихся в СССР из контингентов, по тем или иным причинам не призываемым в строевые части Красной армии. Общая численность отряда составляла 4388 человек. Командиром отряда был назначен капитан Габор Дьёндьёши. В состав отряда вошла также группа советских инструкторов и советников общей численностью 19 человек во главе с инженер-полковником М.И. Любавиным. 11 января 1945 г. отряд завершил формирование и приступил к восстановлению железнодорожного сообщения в тылу 2-го Украинского фронта. 6 февраля отряд был переименован в 1-ю железнодорожную венгерскую бригаду. Днем ранее, в соответствии с приказом начальника железнодорожных войск 2-го Украинского фронта, началось формирование 3-й венгерской железнодорожной бригады. Соединения занимались восстановлением железнодорожных путей и коммуникаций в тылу 2-го Украинского фронта и неоднократно отмечались в приказах советского командования, а некоторые венгерские военнослужащие получили денежные премии. В мае 1945 г. обе железнодорожные бригады были переданы Временному национальному правительству и вошли в состав инженерных войск венгерской армии[2043].

Строительство новой венгерской армии началось после 20 января 1945 г. В этот день Временное национальное правительство подписало соглашение о перемирии со странами антигитлеровской коалиции, в ст. 1 которого указывалось, что «правительство Венгрии обязуется содержать и предоставлять такие сухопутные, морские и воздушные силы, которые могут быть определены для службы под общим руководством Союзного (советского) Главнокомандования. При этом Венгрия выставит не менее 8 пехотных дивизий со средствами усиления»[2044].

Через десять дней после подписания Соглашения о перемирии, 30 января 1945 г. венгерское правительство опубликовало обращение с призывом к венгерскому народу вступать в новую армию. Возраст для мужчин, добровольно вступавших в армию, устанавливался от 18 до 42 лет; возраст женщин, вербовавшихся на оборонные работы, – от 20 до 40 лет. Добровольцы должны были явиться в сельские управы или к городским бургомистрам до 8 февраля 1945 г.[2045] Местным органам власти предписывалось до 18 февраля направить в министерство обороны списки добровольцев. После получения списков была начата их обработка, которая велась с соблюдением всех бюрократических норм и правил, что затягивало развертывание соединений новой армии[2046].

4 марта 1945 г. состоялось совещание заместителя председателя Союзной Контрольной Комиссии (СКК) в Венгрии генерал-лейтенанта М.М. Стахурского с премьер-министром Временного правительства, министром обороны и другими членами венгерского правительства. На совещании в том числе обсуждался вопрос о ходе формирования венгерских войск. В связи с экономическими и мобилизационными трудностями в стране было решено в первую очередь сформировать две пехотные дивизии. Дивизии имели одинаковую структуру: три пехотных и один артиллерийский полк, разведывательный и саперный батальоны, батальон связи и зенитно-артиллерийский дивизион. Боевой и численный состав каждой дивизии был следующим: 10 500 человек, 3899 винтовок, 5610 пистолетов-пулеметов, 286 ручных пулеметов, 142 станковых пулемета, 44 миномета, 122 орудия[2047].

Для оснащения дивизий венгерскому командованию было передано следующее трофейное вооружение: 24 109 винтовок и карабинов, 1010 пулеметов, 23 50-мм миномета, 103 81-мм миномета, 1 120-мм миномет, 43 75-мм противотанковых орудия Pak 40, 19 105-мм гаубиц leFH 18[2048].

На укомплектование дивизий был направлен личный состав упоминавшейся выше 1-й добровольческой венгерской пехотной дивизии, формирование которой не было завершено. На 10 марта 1945 г. в распоряжение министерства обороны венгерского Временного национального правительства поступило 10 476 добровольцев, а всего из лагерей военнопленных ему было передано 21 756 человек[2049]. Помимо бывших военнопленных, в дивизии зачислялись добровольцы из числа местного населения, которые обращались в развернутые на освобожденной венгерской территории мобилизационные пункты. Например, только в Эгерский пункт обратилось около 10 тыс. человек[2050].

В конце апреля 1945 г. 1-я и 6-я пехотные дивизии были направлены на фронт в оперативное подчинение 3-го Украинского фронта, действовавшего в Австрии. 1-я пехотная дивизия вошла в состав 26-й армии и сосредоточилась в 20 км западнее г. Винер-Нойштадт[2051]. 6-я пехотная дивизия поступила в распоряжение 27-й армии и развернулась в районе австрийских городов Эдлиц и Хармиш западнее и юго-западнее г. Сомбатхей[2052]. Первыми из состава 6-й дивизии на фронт прибыли 16-й пехотный полк, 11-й артиллерийский полк и саперный батальон, без боеприпасов и продовольствия, а 50 % личного состава были обмундированы в гражданскую одежду[2053]. Командованию дивизий потребовалось некоторое время на сосредоточение и развертывание дивизий, а также организацию материально-технического обеспечения.

Дивизиям не пришлось участвовать в боевых действиях против немецких войск. После капитуляции нацистской Германии венгерские соединения были привлечены к ликвидации отдельных немецких и нилашистских отрядов, отказавшихся сложить оружие, и во второй половине мая 1945 г. обе дивизии возвратились в Венгрию[2054]. В боях против вермахта за освобождение своей родины погибли свыше 300 венгерских солдат и офицеров[2055].

В начале апреля 1945 г. на базе венгерской 24-й пехотной дивизии, перешедшей на сторону Красной армии, началось формирование 5-й пехотной дивизии, завершившееся уже после окончания войны.

Три пехотные дивизии, созданные при помощи Красной армии, стали основой армии новой Венгрии, которая в послевоенные годы была союзником СССР по Организации Варшавского договора.

Поражения германских и венгерских войск на фронтах Великой Отечественной войны привели к снижению боеспособности, разложению венгерской армии и росту численности военнопленных. Работе с венгерскими военнопленными уделяли важное внимание как политуправление УПВИ НКВД СССР, так и венгерские коммунисты-эмигранты, которые стремились сформировать среди пленных массовое антифашистское движение. Согласно планам деятелей Компартии Венгрии, такое движение должно было привести к созданию Венгерского национального комитета и формированию из пленных воинской части. Однако оба проекта не увенчались успехом из-за того, что большинство венгерских военнопленных – особенно старшие и высшие офицеры – сохраняли верность режиму М. Хорти.

Изменению отношения пленных к идее создания добровольческого воинского формирования способствовало ухудшению внутри- и внешнеполитического положения Венгрии. Германская оккупация страны, свержение осенью 1944 г.

М. Хорти и установление фашистского режима Ф. Салаши способствовали росту антигерманских настроений как среди военнослужащих венгерской армии, так и среди военнопленных. Еще одним фактором, способствовавшим развитию добровольческого движения среди пленных, стало освобождение Красной армией значительной части территории Венгрии, что привело к возникновению органов власти, альтернативных салашистским, – в декабре 1944 г. было сформировано Временное национальное правительство.

Все эти факторы способствовали возникновению венгерского добровольческого движения, которое было поддержано советским военно-политическим руководством, инициировавшим в декабре 1944 г. создание 1-й добровольческой венгерской пехотной дивизии.

После подписания 20 января 1945 г. Временным национальным правительством Венгрии перемирия со странами антигитлеровской коалиции задача создания армии для войны с Германией была возложена на венгерское министерство обороны. В его распоряжение были переданы все добровольцы из числа венгерских военнопленных. Советское командование оказывало необходимую организационную и материальную поддержку. В марте 1945 г. было начато формирование двух пехотных дивизий, в состав которых зачислялись не только бывшие пленные, но и добровольцы из числа мирного населения освобожденных венгерских территорий. В отличие от других иностранных вооруженных формирований Красной армии, эти соединения были оснащены трофейным германским вооружением и военной техникой. Завершив развертывание в последние дни войны, они не приняли участия в боевых действиях, но послужили основой для строительства новой, послевоенной венгерской армии.

Вместо заключения

Феномен иностранных войск на территории СССР в годы Великой Отечественной войны

Созданные в СССР в годы Великой Отечественной войны иностранные формирования представляли зарубежные государства в лице признанных Советским Союзом правительств в изгнании или общественно-политических структур. Они формировались не по единому плану, а являлись в значительной мере продуктом конкретно-исторических обстоятельств военно-стратегической обстановки на театрах Второй мировой войны и были непосредственным образом вовлечены и вплетены в международную политику. При этом в каждом случае речь шла о политической и военной импровизации. Подготовка к формированию польских, чехословацких, французских частей началась с первых недель войны, для чего были достигнуты соглашения с национальными правительствами в изгнании, поддерживавшими курс на сопротивление нацизму. Наиболее твердая официальная основа была создана в годы войны для польских и чехословацких воинских частей. Как союзные, изначально формировались и югославские части, правда, эмигрантское правительство Югославии отказалось поддержать это начинание. Однако отсутствие договоренностей с правительством в изгнании было компенсировано признанием воинской части под командованием М. Месича подразделением Народно-освободительной армии Югославии.

Перечисленные выше иностранные формирования имели все атрибуты союзных войск. Их военнослужащие присягали своим правительствам и по окончании войны возвращались на родину. На службе они говорили на родном языке, носили национальную форму военной одежды, подчинялись национальным уставам в отношении внутреннего устройства, быта, несения службы и дисциплины. Эти аспекты учитывались в соответствующих межгосударственных соглашениях, поскольку они выражали и подчеркивали суверенность создававшихся в СССР иностранных войск и соответствующих правительств или политических организаций. Таким образом, всеми средствами подчеркивался союзный и равноправный характер взаимоотношений между Красной армией и иностранными войсками. Польские, чехословацкие, югославские, французские части, сформированные в СССР, не включались в состав Красной армии.

В отношении румынских, болгарских и венгерских частей ситуация была принципиально иной, так как речь шла о странах, находившихся в «нацистском лагере». В этом случае СССР действовал по праву победителя, больше принуждая их к военному сотрудничеству, чем ища взаимовыгодных договоренностей. Все формирования этой категории пришлись на последний период войны – 1944–1945 гг. Румынские войска формировались из числа добровольцев-военнопленных еще в то время, когда Румыния воевала против Советского Союза. После ее выхода из войны против СССР вся румынская армия была немедленно развернута против нацистской Германии и продолжавшей поддерживать Гитлера Венгрии. Просоветские венгерские части появились после создания правительства Б. Миклоша, противостоявшего фашистскому режиму Ф. Салаши. Ожесточенные бои в этот период велись уже на территории самой Венгрии. Наконец, болгарские войска представляли собой фактически «старую» национальную армию, переформированную по требованию советского командования после просоветского государственного переворота в Болгарии и объявления ею войны Германии в сентябре 1944 г.

Организационное строительство иностранных войск в СССР существенно отличалось от аналогичного процесса в Красной армии. В него были вовлечены, как минимум, три ведомства – Наркомат обороны, Наркомат внутренних дел и Наркомат иностранных дел, а также эмигрантские правительства (в том числе в лице посольств и военных миссий), иные национальные общественно-политические структуры (Польский комитет национального освобождения, Национальный комитет освобождения Югославии) и, наконец, представительные организации (комитеты) военнопленных, создававшиеся в лагерях УПВИ (ГУПВИ) НКВД под патронатом советских органов госбезопасности.

Непосредственной организационно-распорядительной работой занимался Генеральный штаб Красной армии. Однако межведомственная координация потребовала создания особого органа, который замыкался непосредственно на Верховного главнокомандующего И.В. Сталина. Таким органом стал Уполномоченный по иностранным формированиям в СССР. Его полномочия распространялись прежде всего на польские, чехословацкие и югославские войска, создававшиеся на территории СССР, хотя могли касаться и формирований других стран. В 1944–1945 гг., переступив государственную границу СССР, Красная армия оказалась в новом политико-правовом поле. Перенос районов комплектования иностранных формирований с территории Советского Союза в сопредельные страны подразумевал плотное взаимодействие с местными властями – причем в каждой стране складывалась уникальная политическая конфигурация. Это потребовало изменений в организации строительства иностранных формирований. К концу войны оно оказалось предельно децентрализованным и частично перешло в руки фронтовых управлений. Должность уполномоченного была упразднена в начале 1945 г.

Наличие множества интересантов неминуемо создало сложную подчиненность иностранных войск, пересечение юрисдикций разных участников, что становилось причиной противоречий и коллизий, а также усиливавшейся по мере приближения окончания войны борьбы политических сил, представлявших восточно- и южноевропейские государства. Ситуацию сглаживала достаточно взвешенная позиция СССР, который, преследуя собственные интересы, стремился сгладить политические проблемы и противоречия, возникавшие вокруг и внутри иностранных формирований.

Важную роль в создании иностранных воинских формирований на территории СССР в годы Великой Отечественной войны сыграли Исполком Коминтерна (ИККИ) и Всеславянский антифашистский комитет (ВСАК). Их деятельность включала подготовительную пропагандистскую работу, направленную на мотивацию к переходу военнослужащих вражеских армий на советскую сторону и к вступлению военнопленных в ряды иностранных воинских частей, созданных в СССР. Эти организации также принимали непосредственное участие в создании воинских частей, подборе для них кадров коммунистов и их дальнейшем политико-пропагандистском обслуживании. Работа ИККИ и ВСАК осуществлялась на единой идеологической платформе, соответствовавшей установкам советской внешней политики. Роспуск Коминтерна в 1943 г. в этом отношении ничего не изменил – его работу в части идеологического обслуживания иностранных формирований продолжили выполнять зарубежные бюро соответствующих компартий и Отдел международной информации ЦК ВКП(б), принявший на себя основные функции Коминтерна.

Сферы деятельности Исполкома Коминтерна и Всеславянского комитета имели некоторые различия: охват работы первого затрагивал представителей всех национальностей, тогда как работа второго была направлена только на поляков, чехов, словаков, народы Югославии и другие славянские этносы (в пропаганде, направленной на них, активно продвигался общеславянский нарратив, не свойственный традиционной большевистской риторике). ИККИ был намного глубже вовлечен в работу с военнопленными.

ИККИ и ВСАК активно продвигали среди своих целевых групп идеи национального возрождения и освобождения из-под гнета германского нацизма. В отношении военнослужащих румынских, венгерских и французских формирований использовался также мотив свержения коллаборационистских правительств. Во всех случаях патриотические лозунги, безусловно, превалировали как во внутренней воспитательной работе, так и во внешнем позиционировании иностранных войск. Более того, идя навстречу национальным и воинским традициям восточноевропейских стран, советские власти допускали религиозное окормление иностранных войск. Просоветское политическое воздействие на иностранные формирования происходило в основном опосредованно, через деятельность заграничных бюро соответствующих компартий, которые стали «политическим мостом» между СССР и иностранными войсками. Прямолинейной коммунистической пропаганды, подобно тому, как это было в войсках Красной армии, в иностранных войсках не вели, поскольку она не находила твердой почвы среди военнослужащих.

Не будет преувеличением сказать, что политические мотивы в строительстве и боевом применении иностранных войск нередко перевешивали собственно военные. Отсюда исходило обоюдное стремление и советской, и иностранной стороны «поберечь» воинские части до вступления на территорию родного государства. Мотив «демонстрации флага» присутствовал всегда и был одинаково важен как для советской стороны, так и для политических сил, вступивших с Советским Союзом в военно-политическое сотрудничество. Совместная вооруженная борьба с нацизмом как ничто лучше легитимировала политические силы, находившиеся в уязвимой позиции изгнанников. Это делало их крайне заинтересованными в сотрудничестве с Советским Союзом и создании «своих» воинских частей под патронатом могущественной державы. И чем ближе и очевиднее было окончание войны, тем больше было их желание стать на сторону победителя, хотя бы символически поучаствовать в общей победе. Например, в марте 1944 г. норвежская сторона сама предложила СССР отправить на советско-германский фронт хотя бы один батальон своих войск, причем не возражала против того, чтобы он использовался на любом участке фронта.

При этом было бы грубой ошибкой воспринимать союзные СССР левые силы и опекаемые ими воинские части безответными реципиентами «непреклонной воли» советского руководства. Они выступали в роли просителей, однако очень быстро советская сторона оказалась вовлеченной в их внутренние политические столкновения, споры и дрязги. Вполне осознавая свою нужность для формирования советского внешнеполитического курса, восточноевропейские политики и военные без особого труда добивались выделения любых материальных ресурсов для своих войск.

Для Советского Союза миссия иностранных войск была важна не менее, чем для эмигрантских правительств. Прямая военная помощь восточноевропейским союзникам давала возможность в дальнейшем участвовать в их послевоенном устройстве и международном позиционировании. Ввиду скорого победного окончания войны советское руководство видело в иностранных войсках мощный военно-политический инструмент для послевоенного переустройства Восточной Европы. Он должен был способствовать образованию дружественных Советскому Союзу политических режимов, формированию позитивного образа Красной армии и советской власти в глазах местного населения, а также легитимации зарубежного похода Красной армии и придания ему освободительного характера. Иностранные войска вступали на территорию своих стран в числе первых и далее участвовали в освобождении их от немецко-фашистских войск плечом к плечу с войсками Красной армии. Это несло местному населению мощный политический посыл: оно воочию получало доказательства дружеского расположения СССР и Красной армии – тем более что опасения по поводу «красной» угрозы в некоторых странах Восточной Европы были не меньше, чем в отношении угрозы «коричневой».

Создание иностранных войск на территории Советского Союза было туго вплетено в большую международную политику ведущих держав антигитлеровской коалиции. Это касалось и непосредственных соседей Советского Союза, и стран, с которыми он не имел общих границ: возможность ведения совместной вооруженной борьбы против нацизма несла важнейший политический посыл. Например, истребительный авиационный полк «Нормандия» представлял «Сражающуюся Францию» лучше любых дипломатов.

Советский Союз старался выстраивать двусторонние отношения с представителями оккупированных стран по поводу воинских фомирований. Вмешательство партнеров по антигитлеровской коалиции – США и Великобритании (особенно последней) – неизбежно осложняло процесс строительства иностранных войск в СССР и даже способствовало его краху, как это было с польскими войсками В. Андерса в 1942 г. Великобритания, исторически сама охотно пользовавшася услугами всевозможных «экспедиционных корпусов», весьма ревниво относилась к аналогичным попыткам Советского Союза. Кроме истории с армией Андерса следует упомянуть о том, что Великобритания прямо воспрепятствовала появлению на советско-германском фронте сухопутных сил «Сражающейся Франции» генерала Ш. де Голля.

В процессе создания иностранных войск представлял сложность «идеологический момент» – фактически на территории СССР формировались войска «буржуазных» государств, многие из которых до войны были весьма недружественно настроены по отношению к Советскому Союзу. На успешность формирований, безусловно, оказывал влияние и исторический контекст взаимоотношений между СССР и новыми союзниками. Как часто бывает, наиболее сложно отношения складываются с ближайшим соседом, с которым нередки территориальные споры. Не случайно тяжелее всего шло строительство польских войск.

Что касается воинских частей из представителей стран – участниц германской агрессии против Советского Союза, то и здесь присутствовал учет «политических моментов». Например, выбор румынских пленных для создания воинских формирований при наличии множества других попавших в советский плен военнослужащих вражеских армий (например, итальянских и венгерских) был обусловлен острым антагонизмом между румынами и немцами, который и был умело использован властями СССР в военно-политических целях. Впрочем, идеологическую заряженность военнопленных не стоит переоценивать: большинство из них стремилось любой ценой избавиться от тягот плена, реализуя, таким образом, индивидуальные стратегии выживания. Однако и вовсе сбрасывать со счетов идеолого-политическую мотивацию нельзя. Очевидно, что серьезных попыток рекрутировать пленных немцев в антифашистские воинские части не предпринималось именно из-за их крайне низкой восприимчивости к советской пропаганде, убежденности в нацистских воззрениях, что сделало бы такие части ненадежными на фронте.

В любом случае в процессе формирования всех иностранных войск присутствовали взаимные опасения и недоверие. В связи с этим власти СССР делали ставку на политически лояльных командиров – желательно коммунистов или членов национальных партий социалистического толка, – а также проводили тщательный негласный отбор и фильтрацию (по анкетным и агентурным данным) кандидатов на командно-начальствующие должности. Интернационально-коммунистический контент в пропаганде хотя и не педалировался, но продвигался при всякой возможности.

При высокой политической ценности иностранных формирований и, казалось бы, единстве взглядов советской стороны и их иностранных партнеров широкому строительству – в частности, чехословацких и югославских воинских частей – объективно препятствовало незначительное число лиц необходимых национальностей и гражданства на территории СССР. Приток военнопленных в первые полтора года войны был мизерным, а иных источников не имелось. Исключение составляли поляки, депортированные в Советский Союз накануне войны, однако и их контингент существенно сократился с уходом к осени 1942 г. с территории СССР армии В. Андерса. Поэтому укомплектование частей растягивалось на долгие месяцы (например, первый чехословацкий батальон комплектовался до штата почти весь 1942 г.). Создание новых, более высоких по рангу частей (соединений) было подчинено изысканию новых мобилизационных контингентов; рост формирований – например, чехословацких – происходил рывками. Такая ситуация сохранялась до начала 1944 г., когда сложились два благоприятных фактора: с одной стороны, резко возрос поток военнопленных вермахта и стран-сателлитов, а с другой – освобождение западных регионов СССР облегчило задачу подбора лиц нужных национальностей.

Сдерживающим фактором для организационного развития иностранных воинских формирований, как правило, служили не предметы снабжения, а люди нужной национальности или гражданства. Из-за проблем с комплектованием происходило смягчение требований к политическо-гражданским и этноязыковым характеристикам новобранцев иностранных частей. Хотя в них предпочтительно направлялись иностранные граждане, часто – в связи с нехваткой пригодного для военной службы контингента иностранных граждан – личный состав «разбавлялся», и порой весьма обильно, советскими гражданами, имевшими ту или иную связь с соответствующей страной (например, польские части – советскими поляками, западными украинцами и белорусами; чехословацкие – волынскими чехами). Ряды военных специалистов (танкистов, авиаторов, разведчиков, саперов, связистов и т. п.), а также командного и политического состава усиливались советскими военнослужащими, главным образом из числа представителей восточнославянских и иных советских этносов. Это происходило как в связи с нехваткой таковых среди иностранцев, так и из соображений политического контроля. Соотношение между перечисленными группами личного состава в иностранных формированиях зависело от конкретных обстоятельств создания той или иной части, но в целом ни одно из них не являлось в полном смысле слова «иностранным».

Нередко из состава Красной армии иностранным войскам (польским, югославским и др.) передавались готовые воинские части и даже целые соединения (бригады, дивизии, корпуса). Это относилось к технически сложным родам войск. Авиационная дивизия, танковая бригада или иная воинская часть Красной армии перенумеровывалась и вместе со всем личным составом и материальной частью поступала в распоряжение иностранного командования. При этом советские военнослужащие не принимали иностранного гражданства, не давали присяги другой стране и оставались в кадре Красной армии. Затем советский личный состав постепенно заменялся соответствующими иностранными военнослужащими по мере подготовки специалистов иностранных армий. Эта подготовка также велась за счет Советского Союза.

Возникнув в первые месяцы войны, иностранные формирования достигли пика своего развития в ее заключительный период – 1944–1945 гг., сопровождая Красную армию в ее победном марше по Восточной Европе. К концу войны строительство иностранных войск, территория комплектования которых постепенно перемещалась в восточноевропейские страны, достигло наибольшего размаха. Дело комплектования постепенно передавалось в руки национальных властей и национального командования, которые, организуя с помощью советских военных властей органы местного военного управления, развертывали мобилизационные призывы на освобожденных территориях.

Если подвести количественные итоги строительства иностранных формирований на территории Советского Союза, то к концу войны их численность и списочный состав достигли солидных значений, составив в общей сложности 33 пехотные и горно-стрелковые, 4 кавалерийские, 2 зенитно-артиллерийские и 1 артиллерийскую дивизию, 17 бригад, 26 отдельных полков, а также 14 авиационных дивизий и 4 авиационных полка различных типов[2056].

Списочная численность иностранных формирований по состоянию на 1 мая 1945 г. составила 561 348 человек. Штатная численность наиболее многочисленных из иностранных войск, созданных при поддержке СССР – польских, – достигла огромного значения – 446,2 тыс. человек, а списочная – 304 тыс. человек[2057]. Для сравнения: списочная численность Красной армии к этому времени приближалась к 12 млн человек, из которых менее половины состояли в действующей армии.

Материальное обеспечение иностранных войск до конца войны полностью оставалось за советской стороной. К концу войны на их вооружении состояло 8129 орудий, 279 танков и 200 самоходных артиллерийских установок, 1118 боевых самолетов[2058]. Всего же по линии центральных довольствующих органов НКО СССР в иностранные войска было передано: орудий и минометов всех калибров – 16 502, танков и САУ – 1124, самолетов – 2346, автомобилей всех типов – 13 444[2059]. Следует отметить, что в большинстве случаев иностранным войскам передавались новейшие советские вооружения и техника, а также техника (прежде всего автотранспорт), поставляемые по ленд-лизу западными союзниками. Для иностранных войск из числа бывших противников (румын, венгров, болгар) практиковалась передача трофейного оружия. На содержание войск Польши, Югославии, Чехословакии, Румынии, Болгарии и Венгрии за годы войны было израсходовано около 3 млрд руб.[2060]

Главным потребителем материальных ресурсов Советского Союза стала польская армия, далеко обошедшая в этом отношении все остальные иностранные формирования, вместе взятые. Войску польскому за все годы войны было передано 700 тыс. винтовок из 959,9 тыс. переданных всем иностранным формированиям; 3543 орудия из 5155; 1200 самолетов из 2346; 1000 танков и САУ из 1124 и т. д.[2061] В денежном выражении стоимость материального довольствия всех видов (вооружение, техника, вещевое имущество, продовольствие и фураж и т. д.) для Польши составила 1894,4 млн руб., в то время как все остальные иностранные формирования получили имущества на сумму 932,1 млн руб.[2062]

На втором месте по размаху снабжения (410 млн руб.[2063]) находилась Югославия. Несмотря на удаленность ее территории от границ СССР, помощь Югославии была настолько масштабной, что ее размеры даже приходилось скрывать. В ноябре 1944 г. В.М. Молотов выразил обеспокоенность, что публикации о советской помощи югославам «вызывают большие требования о помощи… другим сочувствующим нам странам – Чехословакии, Франции, Болгарии и создают недовольство в этих странах», тогда как «у нас нет столько продовольствия, авиации и другого вооружения, чтобы оказывать такую же помощь Чехословакии, Болгарии, Франции, какую мы оказываем Югославии»[2064]. Все эти расходы были возмещены странами Восточной и Южной Европы в послевоенное время лишь в незначительной степени.

Стоимость довольствия, отпущенного войскам иностранных государств по состоянию на 1 мая 1945 г., в млн руб.[2065]

Для Советского Союза выделение весьма значительных материальных и кадровых ресурсов на строительство и содержание иностранных формирований имело не только очевидные политические резоны, о которых сказано выше. Нельзя недооценивать и чисто военный аспект усилий иностранных формирований, значение которых к концу войны только росло. Если принять во внимание то обстоятельство, что в конце войны ресурсы советских граждан военнообязанных возрастов были в значительной степени исчерпаны и стрелковые дивизии Красной армии хронически содержались в большом некомплекте (чаще всего – менее 50 % от штатной численности), то использование свежих иностранных формирований (а большинство из них впервые вводились в бой в 1944–1945 гг.) стало важным подспорьем для Красной армии на завершающем этапе войны. И если со странами-союзницами (Польшей, Чехословакией, Югославией) обходились деликатно, используя их главным образом по назначению (для освобождения территории соответствующих стран), то армии сдающихся на милость победителю недавних противников (Румыния, Болгария, Венгрия) понуждали немедленно повернуть оружие против гитлеровской Германии.

На заключительном этапе войны иностранные войска многократно усилили свое участие в боевых действиях, чем деятельно помогли Красной армии. Они придавались советским фронтам или занимали самостоятельные участки фронта, участвуя в таких важных операциях, как Киевская, Ясско-Кишиневская, Дебреценская, Белградская, Висло-Одерская, Будапештская, Берлинская, Пражская и др.

Иностранные военнослужащие, а также воинские части и соединения за отличия в боях награждались орденами и медалями Советского Союза, что имело большое поощрительное и стимулирующее значение. Награждения всегда производились в торжественной обстановке, перед строем части и становились достоянием всех сослуживцев. Всего было сделано 1593 индивидуальных награждения боевыми наградами, в том числе по странам: Чехословакия – 823 человека, Югославия – 296, Польша – 272, Франция – 126, Болгария – 63, Румыния – 13 человек[2066]. 13 человек были удостоены звания Героя Советского Союза.

Кроме того, за боевые заслуги 42 соединения и части иностранных войск были награждены советскими орденами (польские – 29, чехословацкие – 11, румынские – 1, французские – 1), удостоены почетных наименований и отмечались в 38 приказах Верховного главнокомандующего[2067].

Людские потери иностранных формирований, сражавшихся на стороне Советского Союза на советско-германском фронте[2068]

В целом военный, дипломатический и политический опыт широкомасштабного формирования, укомплектования, боевого использования и политико-идеологического позиционирования иностранных войск, полученный Советским Союзом в годы Великой Отечественной войны, представляется вполне успешным и заслуживающим внимания современных историков, а также органов государственной власти.

Формирование иностранных войск в Советском Союзе в 1941–1944 гг. и дальнейшее их строительство на освобождаемых странах Восточной Европы в 1944–1945 гг. представляет собой интересный опыт сосредоточенных, хорошо слаженных усилий советских и иностранных государственных и военных органов, позволивших в кратчайшие сроки построить мощные, правильно организованные и современно оснащенные национальные армии. Главная заслуга в этом принадлежит организаторским усилиям Генерального штаба Красной армии, специального органа военного управления – Уполномоченного Ставки Верховного главнокомандования по иностранным формированиям в СССР, а также структур Наркомата обороны, обеспечивших комплектование иностранных войск людьми и снабжение всей необходимой материальной частью. Особая роль принадлежит Наркомату внутренних дел СССР, поскольку контингент для иностранных формирований чаще всего подбирался из «лагерных» учреждений.

Хотя в течение всей войны строительство иностранных формирований не получило четких институциональных начал, оно показало известную гибкость, позволившую Советскому Союзу к концу войны сформировать и задействовать в боях десятки иностранных соединений, ставших в дальнейшем ядром национальных армий стран «народной демократии».

Источники и литература

Архивные документы

А) Государственный архив Российской Федерации

Ф. 5283. Оп. 2а. Д. 22.

Ф. 6646. Оп. 1. Д. 1, 4, 19, 20, 23, 28, 32, 56, 95, 111.

Ф. 8581. Оп. 2. Д. 151, 158.

Ф. 9564. Оп. 1. Д. 52, 95.

Ф. 9479. Оп. 1. Д. 61.

Б) Российский государственный военный архив

Ф. 1. Оп. 1. Д. 130.

Ф. 1п. Оп. 4 в. Д. 9. Оп. 5а. Д. 1, 2.

Ф. 3п. Оп. 1. Д. 1. Оп. 2. Д. 3.

Ф. 4. Оп. 12. Д. 8.

Ф. 4п. Оп. 1. Д. 1. Оп. 2. Д. 3, 4. Оп. 3. Д. 1, 9. Оп. 4. Д. 34. Оп. 15. Д. 1, 2, 22, 24, 425, 426. Оп. 26р. Д. 1.

Ф. 7. Оп. 1. Д. 178. Оп. 7. Д. 517, 606, 1005.

Ф. 9. Оп. 33. Д. 98.

Ф. 54. Оп. 14. Д. 8.

Ф. 88п. Оп. 2. Д. 9. Оп. 3. Д. 5.

В) Центральный архив Министерства обороны РФ

Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 21, 174, 333, 544.

Ф. 7. Оп. 25. Д. 179.

Оп. 26. Д. 29, 123, 181, 220, 224, 357, 366.

Оп. 30. Д. 252, 259, 578, 580, 581, 583, 666, 707, 729, 732, 764, 768.

Оп. 33. Д. 5.

Оп. 11 626. Д. 174, 339.

Оп. 881 806. Д. 207, 208, 209.

Ф. 15а. Оп. 1917. Д. 7.

Ф. 32. Оп. 11 306. Д. 573.

Оп. 11 456. Д. 808.

Ф. 33. Оп. 11 425. Д. 22.

Оп. 11 454. Д. 172.

Оп. 11 456. Д. 808.

Ф. 56. Оп. 12 214. Д. 585, 596, 668.

Оп. 12 216. Д. 60, 62.

Оп. 12 234. Д. 194, 231.

Оп. 12 236. Д. 714, 919, 990, 1099.

Оп. 12 238. Д. 65.

Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 52, 129.

Ф. 134. Оп. 13 289. Д. 93.

Ф. 135. Оп. 12 462. Д. 556, 583.

Ф. 159. Оп. 13 075. Д. 166, 274.

Ф. 208. Оп. 2511. Д. 2408.

Оп. 2356. Д. 424.

Ф. 240. Оп. 2779. Д. 1176, 1187, 1194, 1906.

Ф. 243. Оп. 2900. Д. 308, 2017, 2029.

Ф. 381. Оп. 8378. Д. 483, 573.

Ф. 409. Оп. 10 057. Д. 447.

Оп. 10 077. Д. 167.

Оп. 10 083. Д. 82.

Ф. 445. Оп. 9011. Д. 22.

Ф. 500. Оп. 12 480. Д. 35.

Ф. 899. Оп. 1. Д. 152.

Ф. 20 265. Оп. 1. Д. 33, 34, 35, 72, 77, 82.

Ф. 21 890. Оп. 73 329с. Д. 27.

Ф. 60 066. Оп. 35 132. Д. 1.

Г) Архив внешней политики Российской Федерации

Ф. 06. Оп. 4. П. 2. Д. 27. Л. 2.

Ф. 06. Оп. 4. П. 20. Д. 213.

Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 94, 795, 799.

Ф. 06. Оп. 6. П. 43 Д. 540, 672.

Ф. 0136. Оп. 28. Д. 28.

Д) Российский государственный архив экономики

Ф. 7971. Оп. 16. Д. 54.

Е) Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ)

Ф. 17. Оп. 121. Д. 121.

Оп. 125. Д. 129, 141, 158, 215, 246, 247, 296, 300, 320,

733.

Оп. 128. Д. 28, 31, 708, 775.

Ф. 71. Оп. 22. Д. 501, 606, 833.

Ф. 82. Оп. 2. Д. 1286, 1356, 1357, 1370, 1371, 1372, 1374.

Ф. 83. Оп. 1. Д. 29.

Ф. 495. Оп. 18. Д. 1335.

Оп. 74. Д. 554, 548, 550, 606, 610.

Оп. 77. Д. 22, 28.

Оп. 180. Д. 492, 495.

Оп. 142. Д. 820, 823, 825, 826, 827, 831, 835.

Оп. 272. Д. 6.

Оп. 277. Д. 1, 29.

Ф. 517. Оп. 4. Д. 7.

Ф. 558. Оп. 11. Д. 231, 393, 395.

Ф. 644. Оп. 1. Д. 13, 17, 18, 113, 116, 184.

Оп. 2. Д. 24, 25, 32, 168, 184, 218, 254.

Ж) Документальная коллекция Научно-исследовательского института военной истории Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил Российской Федерации (Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ)

Ф. 7. Оп. 307. Д. 15.

Ф. 189. Оп. 231. Д. 3.

Ф. 189. Оп. 231. Д. 4.

Ф. 202. Оп. 244. Д. 5, 7, 9, 14.

Ф. 203. Оп. 245. Д. 2, 6, 11, 12.

Ф. 209. Оп. 251. Д. 3.

Ф. 210. Оп. 252. Д. 4.

Ф. 244. Оп. 287. Д. 87, 114.

Законодательные акты

Собрание законодательства СССР. 1924. № 23.

Справочная литература

Боевой и численный состав иностранных военных формирований в Красной армии в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. (Статистический сборник № 13). М.: Институт военной истории МО РФ, 2009.

Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь / Под общ. ред. М.Г. Вожакина. М.; Жуковский: Кучково поле, 2006. Т. 2.

Государственный комитет обороны СССР. Постановления и деятельность. 1941–1945 гг. Аннотированный каталог: В 2 т. М.: Политическая энциклопедия, 2015. Т. 1: 1941–1943 гг. 1222 с. Т. 2.: 1944–1945.

На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И.В. Сталиным (1924–1953 гг.). Справочник / Науч. ред. A.A. Чернобаев. М.: Новый хронограф, 2008.

Петров Н.В. Кто руководил органами госбезопасности. 1941–1954: Справочник. М.: Междунар. о-во «Мемориал»; Звенья, 2010.

Опубликованные источники

1941. К 70-летию начала Великой Отечественной войны: Док-ты и мат-лы: В 2 т. Т. 1 / Отв. ред. Ю.А. Никифоров. СПб.: ФГБУ «Президентская библиотека имени Б.Н. Ельцина», 2011.

Боевое содружество трудящихся зарубежных стран с народами Советской России (1917–1922) / Сост. В.Р. Копылов и др.; Ред. Г.В. Шумейко. М.: Сов. Россия, 1957.

В штабах Победы. 1941–1945: Док-ты: В 5 кн. Кн. 3. 1943. «Ломая упорное сопротивление врага…». М.: Науч. – полит. кн., 2020.

Варшавское восстание 1944 в документах из архивов спецслужб = Powstanie Warszawskie 1944 w dokumentach z archiwуw służb specjalnych. [Сост. и ред. В. Виноградов, З. Гайовничек и др.]. М.; Варшава: ФСБ России, ИРИ РАН, Институт национальной памяти, 2007.

Великая Отечественная. Государственный Комитет Обороны. Постановления и распоряжения. Т. 3. Кн. 2 (июль – декабрь 1943 г.). М.: ВАГШ ВС РФ, 2018.

Великая Отечественная война. 1941–1945. Док-ты и мат-лы. Т. II. Информационное противоборство в годы войны. М.: Полиграф-Сервис, 2014.

Венгерские военнопленные в СССР: Документы 1941–1953 годов. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2005.

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны: Док-ты и мат-лы. Т. 1. 22 июня 1941 г. – 31 декабря 1943 г. М.: Государственное издательство политической литературы, 1944.

Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны. Т. 2. 1-е января – 31-е декабря 1944 г. М.: Государственное издательство политической литературы, 1944.

Военнопленные в СССР. 1939–1956: Док-ты и мат-лы / Сост. М.М. Загорулько, С.Г. Сидоров, Т.В. Царевская. М.: Логос, 2000.

Главное управление по делам военнопленных и интернированных НКВД – МВД СССР. 1941–1952: Отчетно-информационные документы и материалы. Т. 4. Волгоград: Волгоградское научное изд-во, 2004.

Главный военный совет РККА: 13 марта 1938 г. 20 июня – 1941 г.: Док-ты и мат-лы. М.: РОССПЭН, 2004.

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922 гг.). Т. 4. М.: Воениздат, 1978.

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. VII. 1939–1943 гг. / Отв. ред. И.А. Хренов, Т. Цесляк. М.: Наука, 1973.

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М.: Наука, 1981; Т. 4. Кн. 2. М.: Наука, 1983.

Из Варшавы. Москва, товарищу Берия… Документы НКВД СССР о польском подполье. 1944–1945 гг. / [Сост.: Т.В. Волокитина и др.]; Отв. ред. А.Ф. Носкова. М.; Новосибирск: Сибирский хронограф, 2001.

Катынь: Пленники необъявленной войны: [Документы и материалы] / Редкол.: Н.С. Лебедева (отв. сост.) и др. М.: Междунар. фонд «Демократия», 1999.

Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г.: Расстрел. Судьбы живых. Эхо Катыни. Документы / Отв. сост. Н.С. Лебедева. М.: Весь мир, 2001.

Коминтерн и Вторая мировая война: В 2 ч. Ч. II. После 22 июня 1941 г. / Сост., авт. вступит. ст. и коммент. Н.С. Лебедева, М.М. Наринский; Отв. ред. К.М. Андерсон, А.О. Чубарьян. М.: Памятники ист. мысли, 1997.

Крым в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. М.: Яуза-каталог, 2017.

Материалы «особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений. 1923–1944 гг. М.: [Б.и.], 1997.

Место эвакуации – Чкаловская область. Оренбург: Димур, 2010.

Мир между войнами: Избранные документы по истории международных отношений 1910—1940-х годов / Сост. А.В. Мальгин. М., [Б. и.], 1997.

НКВД и польское подполье (По «Особым папкам» И.В. Сталина): Сб. док-тов [Сост. Т.В. Волокитина и др.]. М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1994.

Новые документы о Великой Отечественной войне // Коммунист. 1975. № 4. С. 63–74.

«Нормандия – Неман»: (Документы о боевой деятельности французских летчиков на советско-германском фронте в 1943–1945 годах) // Военно-исторический журнал. 1960. № 3. С. 78–88.

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. док-тов. Т. 2. Кн. 1. Начало. 22 июня – 31 августа 1941 г. / Федер. служба контрразведки РФ, Академия Федер. службы контрразведки РФ; Рук. группы авт. – сост. В.П. Ямпольский. М.: Русь, 2000.

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе во второй мировой войне: Док-ты и мат-лы / Ин-т воен. истории М-ва обороны СССР, Центр. арх. М-ва обороны СССР; Авт-сост. A.И. Бабин и др. М.: Воениздат, 1985.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 23 (12—3): Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны: документы и материалы, 1943 год / [Авт. – сост. Ефремов А.Д. (рук.) и др.]. М.: Терра, 1999.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 16 (5–4). Ставка Верховного Главнокомандования. 1944–1945 гг.: Док-ты и мат-лы. М.: Терра, 1999.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 23 (12—4): Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны: док-ты и мат-лы, 1944–1945 гг. / [Авт. – сост. Ефремов А.Д. (рук.) и др.]. М.: Терра, 2001.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 14 (3–1): СССР и Польша: 1941–1945: к истории военного союза: документы и материалы / [Авт. – сост. Лавренов С.Я. (рук. коллектива) и др.]. М.: Терра, 1994.

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 14 (3–2). Красная Армия в странах Центральной, Северной Европы и на Балканах, 1944–1945: Док-ты и мат-лы. М.: Терра, 2000.

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 16 (5–4): Ставка ВГК: Док-ты и мат-лы, 1944–1945 гг. / [Сост. Соколов А.М. (рук.) и др.]. М.: Терра, 1999.

«Совершенно секретно! Только для командования!» Стратегия фашистской Германии в войне против СССР: Док-ты и мат-лы / Сост. полковник В.И. Дашичев. М.: Наука, 1967.

Советский Союз и Словацкое национальное восстание / Предис. В.В. Марьиной // Новая и новейшая история. 1996. № 5. С. 110–131.

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны: Сб. док-тов: В 2 т. / М-во иностр. дел СССР. М.: Политиздат, 1978. Т. 1.; Т. 2.

Советский Союз – Народная Польша. 1944–1974: Док-ты и матлы. М.: Политиздат, 1974.

Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953 гг.: В 2 т. Документы. Т. 1. 1944–1948 гг. / Рос. академия наук, Ин-т славяноведения, Федер. архив. служба России, Гос. архив Российской Федерации, Рос. гос. архив соц. – полит. истории. Отв. ред. Т.В. Волокитина. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 1999.

Советско-польские отношения в 1918–1945 гг.: Сб. док-тов: В 4 т. / Сост. О.К. Иванцова (отв. сост.) и др.; отв. ред. А.Н. Артизов. М., 2017; Советский Союз и польское военно-политическое подполье. Апрель 1943 г. – декабрь 1945 г.: В 3 т. Т. 1. Апрель 1943 г. – август 1944 г. Ч. 1. Апрель 1943 г. – март 1944 г. М., 2018.

Советско-болгарские отношения. 1944–1948: Док-ты и мат-лы. М., Политиздат, 1969.

Советско-болгарские отношения и связи: Док-ты и мат-лы в 2 т. Т. II. Сентябрь 1944 – декабрь 1958. М.: Наука, 1981.

Советско-польские отношения в 1918–1945 гг.: Сб. док-ов: В 4 т. / Под общ. ред. М.М. Наринского, А.В. Мальгина. М.: Издательство «Аспект Пресс», 2017. Т. 4: 1939–1945.

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны, 1941–1945 гг.: Док-ты и мат-лы. В 2 т. / М-во иностр. дел СССР. М.: Политиздат, 1983.

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Док-ты и мат-лы. М.: Государственное издательство политической литературы, 1959.

СССР – Польша. Механизмы подчинения, 1944–1949 гг.: Сб. док-тов / Под ред. Г. Бордюгова, Г. Матвеева, А. Косеского, А. Пачковского. М.: АИРО-XX, 1995.

Сталинградская эпопея. Документы, рассекреченные ФСБ РФ: Воспоминания фельдмаршала Паулюса; Дневники и письма солдат; РККА и вермахта; Агентурные донесения; Протоколы допросов; Докладные записки особых отделов; фронтов и армий [Текст] / Сост. А.Т. Жадобин, В.В. Марковчин, Ю.В. Сигачев. М.: Издательский дом «Звонница-МГ», 2017.

Сталинские депортации. 1928–1953 / Под общ. ред. акад. A.Н. Яковлева; Сост. Н.Л. Поболь, П.М. Полян. М.: МФД: Материк, 2005.

Тайны и уроки зимней войны. 1939–1940: По документам рассекреченных архивов / Ред. – сост. Н.Л. Волковский. СПб.: ООО «Изд-во Полигон», 2000.

Prizonieri de război romвni оn Uniunea Sovietică. Documente 1941–1956. Bucureşti, Monitorul Oficial, 2013.

Histoire de l’escadrille Normadie-Niemen en U.R.S.S. Journal de marche (22 mars 1942 – 20 juin 1945). Paris, Office franзais d’йdition, 1946.

Воспоминания, письма

100 de ani de viață, 100 de ani de istorie. Bucureşti, 2018.

Андерс В. Без последней главы. Польская армия в СССР. Воспоминания / Публ. Н.С. Лебедевой // Звезда. 2013. № 1. С. 156–200; № 2. С. 110–137.

Артемьев А.П. Воспоминания о войне: Военная литература (militera.lib.ru), 2016. (Первопубликация) (http://militera.lib.ru/memo/ russian/artyomyev_ap01/. Дата обращения 4.4.2023).

Вельц Г. Солдаты, которых предали. М.: Вече, 2011.

Джилас М. Беседы со Сталиным. М.: Центрполиграф – Внешторгпресс, 2002.

Драбкин А.В. На войне как на войне. «Я помню». М.: Эксмо; Яуза, 2013.

Жоффр Ф. Нормандия – Неман. М.: Воениздат, 1960.

Захаров Г.Н. Я – истребитель. М.: Воениздат, 1985.

Климковский Е. Я был адъютантом генерала Андерса. М.: Прогресс, 1964.

Манштейн Эрих, фон. Утерянные победы. М.: АСТ; СПб.: Terra Fantastica, 1999.

Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М., 1999.

Радзиванович В.А. Под польским орлом. М., 1959.

Свобода Л. От Бузулука до Праги. М.: Воениздат, 1963.

Слуцкий Б. О других и о себе. М.: Вагриус, 2005.

Толконюк И.А. Раны заживают медленно. Записки штабного офицера. М.: Центрполиграф, 2017.

Исследования

А) на русском языке

Адибеков Г.М. Коминтерн после формального роспуска (1943–1944 гг.) // Вопросы истории. 1997. № 8. С. 28–41.

Айрапетов О.Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939 годах и истоки Второй мировой войны. М.: Родина, 2020.

Анич Н. Военное искусство Народно-освободительной армии Югославии в народно-освободительной войне 1941–1945 гг. // Военно-исторический журнал. 1980. № 11. С. 50–61.

Антонова И.А. «Спасибо России». Полк «Нормандия – Неман» в Туле // Тульский краеведческий альманах. 2015. Вып. 12. С. 100–117.

Антосяк А. Советско-югославское боевое сотрудничество в годы Второй мировой войны // Военно-исторический журнал. 1978. № 5. С. 67–82.

Антосяк А.В. В боях за свободу Румынии. М.: Воениздат, 1974.

Антосяк А.В. Румыния во Второй мировой войне. // Вестник военной истории. Научные записки. 1971. № 2. С. 154–176.

Армии стран Варшавского договора: справочник. М.: Воениздат, 1985.

Афанасьев Н.П. Создание Чехословацкой Народной Армии (1944–1948 гг.): Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.: Б. и., 1978.

Байерляйн Б. «Предатель – ты, Сталин!»: Коминтерн и коммунистические партии в начале Второй мировой войны (1939–1941): утраченная солидарность левых сил. М.: РОССПЭН, 2011.

Барынкин В.П., Иванченко И.С., Новожеев Р.В. Межнациональные отношения между немцами и их союзниками в годы Второй мировой войны и в советском плену. К вопросу о «Единой Европе» // Евразийский союз ученых (ЕСУ). 2015. № 9 (18). С. 31–33.

Белковец Л.П. Иностранцы в Советской России (СССР): регулирование правового положения и порядка пребывания (1917— 1939-е гг.) Ч. 1 // Юридические исследования. 2013. № 5. С. 296–350.

Белковец Л.П. Иностранцы в Советской России (СССР): регулирование правового положения и порядка пребывания (1917— 1939-е гг.) Ч. 2 // Юридические исследования. 2013. № 6. С. 220–284.

Благов С.В. Польские отряды в советском партизанском движении на территории Белорусской ССР в годы Великой Отечественной войны. Дис. … канд. ист. наук. М., 2022.

Боевое содружество советского и польского народов. М.: Воениздат, 1973.

Болгария в XX веке: Очерки политической истории / Отв. ред. Е.Л. Валева. М.: Наука, 2003.

Большевистский порядок в Грузии: Большой террор в маленькой кавказской республике: В 2 т. Т. 1. М.: РОССПЭН, 2015.

Братство по оружию. М.: Воениздат, 1975.

Васильченко Т.Е. Польские граждане на Европейском Севере СССР: от депортации к амнистии и репатриации (1939–1946 гг.). Автореф. дис. … канд. ист. наук. М.: Моск. гос. пед. ун-т, 2013.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов: В 12 т. Т. 4. Освобождение территории СССР. 1944 год. М.: Кучково поле, 2012.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 8. Внешняя политика и дипломатия Советского Союза в годы войны. М.: Кучково поле, 2014.

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. В 12 т. Т. 10. Государство, общество и война. М.: Кучково поле, 2014.

Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии. М.: Изд-во Гл. арх. упр. г. Москвы, 2011.

Вовк М.Ю. Военная политика Польши на бывших национальных восточных окраинах в годы Второй мировой войны в свете национальных проблем: Автореф. дис. … канд. ист. наук: М.: Моск. пед. гос. ун-т, 2008.

Военные кадры Советского государства в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. (Справочно-статистич. мат-лы). М.: Воениздат, 1963.

Волокитина Т.В. «Перо приравнено к штыку!». Советская печатная пропаганда в годы Великой Отечественной войны // Славяне и Россия. 2014. № 1. С. 328–360.

Восточная Европа между Гитлером и Сталиным. 1939–1941 гг. / Отв. ред. В.К. Волков, Л.Я. Гибианский. М.: Индрик, 1999.

Вргович С. Партизанскими тропами. М.: Воениздат, 1977.

Всеволодов В.А. «Срок хранения – постоянно!»: Краткая история лагеря военнопленных и интернированных УПВИ НКВД – МВД СССР № 27. М.: Мемориальный музей немецких антифашистов, 2003.

Всеволодов В.А. Центральная антифашистская школа для военнопленных в Красногорске (1943–1950 гг.) // Красногорье. 2005. № 9. С. 115–130.

Гибианский Л.Я. Советский Союз и новая Югославия, 1941–1947 гг. М.: Наука, 1987.

Гибианский Л.Я. Югославский вопрос в антигитлеровской коалиции и позиция СССР (1941–1942 гг.) // Вопросы социальной, политической и культурной истории Юго-Восточной Европы. М.: Б. и., 1984.

Гиренко Ю.С. Советско-югославские отношения: Страницы истории. М.: Международные отношения, 1983.

Грибовский Ю.В. Уроженцы Беларуси в Народном войске Польском (1944–1945 гг.) // Военно-исторический архив. 2005. № 6. С. 94–96.

Даниельсен Р., Дюрвик С., Грёнли Т. и др. История Норвегии. От викингов до наших дней / Пер. с англ. М.Л. Коробочкина. М.: Весь мир, 2003.

Держалюк Н.С. Венгерские интернационалисты в Великой Отечественной войне. К.: Наукова Думка, 1985.

Дённингхаус В. В тени «Большого брата»: Западные национальные меньшинства в СССР (1917–1938 гг.). М.: РОССПЭН, 2011.

Добровольский П. Дружба, рожденная в боях // Военно-исторический журнал. 1973. № 4. С. 93–95.

Досталь М.Ю. «Новое славянское движение» в СССР и Всеславянский комитет в Москве в годы войны // Славянский альманах. М.: Б. и., 2000. С. 175–188.

Дробязко С.И., Романько О.В., Семенов К.К. Иностранные формирования Третьего рейха. М.: АСТ; Астрель, 2011.

Дурачински Э. Польская историография новейшей истории // Новая и новейшая история. 2002. № 3. С. 28–57.

Дурачиньский Э. Польша в политике Москвы 1939–1941 годов: факты, гипотезы, вопросы // Война и политика. 1939–1941 / Отв. ред. А.О. Чубарьян, Г. Городецкий. М., 2000. С. 50–64.

Дыбов С.В. «Нормандия – Неман». Подлинная история легендарного авиаполка. М.; Яуза: Эксмо, 2011.

Едемский А. Москва и антифашистское движение И. Броз Тито (январь – начало октября 1944 г.) // Ослобођење Београда: Зборник радова. Београд: Институт за новију историју Србије, 2010.

Ерин Д.А., Рубцов Д.И., Филимонов И.А. Организация содержания интернированных военнослужащих Чехословацкого легиона в Суздальском лагере НКВД СССР (1940–1941 годы) // Ведомости уголовно-исполнительной системы. 2021. № 7. С. 60–73.

Животич А. Советско-югославские военные противоречия (1947–1957): Искушения союзничества. М.: РОССПЭН, 2019.

Животич А. Югославско-советские отношения, 1939–1941. М.: РОССПЭН, 2019.

Зарождение народных армий стран – участниц Варшавского договора. 1941–1949. М.: Наука, 1971.

Залепеев В.Н. Участие болгарского народа во Второй мировой войне // Русский сборник. Брянск, 2016. Вып. 8/2. С. 209–213.

Зданович А.А. «Польская воинская часть… высоко поднимет вес и авторитет поляков в ходе войны и в становлении послевоенной Европы». Рождение Войска польского (1942–1944 гг.) // Военно-исторический журнал. 2011. № 2. С. 48–54.

Зданович А.А. Роль НКВД в формировании польской армии В. Андерса (1941–1942 гг.) // Военно-исторический журнал. 2010. № 9. С. 53–60.

Зорин А.В. Советский Союз и Чехословакия накануне холодной войны: американский взгляд // Вестник Вятского государственного гуманитарного университета. 2015. № 12. С. 49–57.

Ибрагимбейли Ж.М. Освободительная миссия СССР в странах Центральной и Юго-Восточной Европы // Вопросы истории. 1985. № 5. С. 46–60.

Иванов Ю.В. Польская армия генерала В. Андерса в СССР (август 1941 – август 1942 года) // Новая и новейшая история. 2012. № 3. С. 52–58.

Ижак Л. Политическая история Венгрии. 1944–1990. М.: ИРИ РАН, 2006.

История Венгрии: В 3 т. Т. 3. М.: Наука, 1972.

История Великой Победы: В 3 т. Т. 3. Война и дипломатия / Под общ. ред. акад. РАН А.В. Торкунова; составитель М.А. Мунтян; Московский государственный институт международных отношений (университет) Министерства иностранных дел Российской Федерации. М.: МГИМО – Университет, 2020.

История Второй мировой войны 1939–1945. Т. 4. М.: Воениздат, 1975.

История Коммунистического Интернационала, 1919–1943: Документальные очерки. М.: Наука, 2002.

История Коммунистической партии Чехословакии. М.: Политиздат, 1962.

История Норвегии. М.: Наука, 1980.

История Румынии / И. Болован, И.-А. Поп (координаторы) и др. М.: Весь мир, 2005.

История Румынии. М.: Издательство иностранной литературы, 1950.

История Румынии 1918–1970 – М.: Наука, 1971.

История Франции. Т. 3. М.: Наука, 1973.

История южных и западных славян: В 2 т. Т. 2. Новейшее время: Учебник / Под ред. Г.Ф. Матвеева, З.С. Ненашевой. 2-е изд. М.: МГУ, 2001.

Исхаков С.М. Российские мусульмане и революция (весна 1917 г. – лето 1918 г.). М.: Социально-политическая мысль, 2004.

Животич А. Югославско-советские отношения, 1939–1941. М., 2019.

Животич А. Советско-югославские военные противоречия (1947–1957): Искушения союзничества. М., 2019.

Желицки Б.Й. Венгрия новейших времен. Очерки политической истории 1944–1994 гг. М.: Институт славяноведения РАН, 2017.

Карлей М.Дж. «Только СССР имеет… чистые руки»: СССР, коллективная безопасность в Европе и судьба Чехословакии (1934–1938 годы) // Новая и новейшая история. 2012. № 1. С. 44–81.

Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров для ВВС Народно-освободительной армии Югославии в годы Великой Отечественной войны // Вестник Верхне-Волжского отделения Академии военно-исторических наук. Вып. VIII–IX. Ярославль: Б. и., 2009. С. 73–83.

Картавый С.Н. Создание в СССР иностранных военных формирований и подготовка для них офицерских кадров в годы Великой Отечественной войны: Дис. … канд. ист. наук. Ярославль: Б. и., 2000.

Киссельгоф И.С. История Франции в годы второй мировой войны. М.: Высшая школа, 1975.

Ковачова В. Формирование в СССР Второй чехословацкой парашютно-десантной бригады // К 75-летию начала Великой Отечественной войны: На грани катастрофы. Ч. II. Брянск: Ист. сознание, 2017. С. 70–78.

Контлер Л. История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы. М.: Весь мир, 2002.

Костин А.А. Отношение Вашингтона к участию Красной армии в освобождении Югославии // Ослобођење Београда: Зборник радова. Београд: Институт за новију историју Србије, 2010. С. 247–271.

Котлобовский А.В. Французы на Востоке // Авиация и время. 2006. № 2. С. 17–20; № 4. С. 35–39; № 5. С. 32–34.

Краснов В.Г. Создание интернациональных формирований Красной армии в годы Гражданской войны и военной интервенции в СССР (1918–1920 гг.). Дис. … канд. ист. наук. М., 1984.

Краткая история Болгарии: С древнейших времен до наших дней. М.: Наука, 1987.

Краткая история Венгрии. С древнейших времен до наших дней. М.: Наука, 1991.

Краткая история Румынии. С древнейших времен до наших дней. М.: Наука, 1987.

Краус Т., Варга Е.М. Венгерские войска и нацистская истребительная политика на территории Советского Союза // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2015. № 1. С. 73–96.

Крестовый поход на Россию: Сб. ст. М.: Яуза, 2005.

Крупенников А.А. Тяжкая ноша плена: Статьи, 1993–2000. М.: Рейттаръ, 2001.

Кузьмин А. Боевые действия авиагруппы под командованием А.Н. Витрука в сражениях за освобождение Югославии // Советское славяноведение. 1979. № 6. С. 8—18.

Куманев Г.А. Рядом со Сталиным. Смоленск, 2001.

Ларин П.А. Эстонский народ в Великой Отечественной войне Советского Союза (1941–1945 гг.): Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Таллин: Тартуский гос. ун-т, 1972.

Лебедев Н.И. Крах фашизма в Румынии. М.: Наука, 1976.

Лебедев Н.И. Румыния в годы Второй мировой войны. М.: Издательство ИМО, 1961.

Лебедева Н. Коминтерн и Польша. 1939–1943 годы // Международная жизнь. 1993. № 8. С. 147–157.

Левит И.Э. Крах политики агрессии диктатуры Антонеску (19.9.1942—23.11.1944). Кишинев: Штиинца, 1983.

Левит И.Э. Участие фашистской Румынии в агрессии против СССР. Истоки, планы, реализация (1.09.1939—19.11.1942). Кишинев: Штиинца, 1981.

Лукашин В.И. Против общего врага. М.: Воениздат, 1976.

Лукомник И.И., Салехов Н.И. Великий вклад Советского Союза в дело освобождения стран Центральной и Юго-Восточной Европы // Советское славяноведение. 1976. № 5. С. 3—12.

Маков М.А. Формирование и боевая деятельность истребительного авиационного полка «Нормандия – Неман» // Военно-исторический журнал. 2008. № 5. С. 35–38.

Малышев В.А. «Пройдет десяток лет, и эти встречи уже не восстановишь в памяти»: Дневник наркома // Источник. 1997. № 5. С. 102–147.

Малютина Т.П. Август 1944 г. Последний бой кондукэтора Й. Антонеску // История: факты и символы. 2019. № 2 (19). С. 27–37.

Малютина Т.П. История боевых действий советских войск против вооруженных сил королевской Румынии на советско-германском фронте (1941–1944 гг.): дис. … д-ра ист. наук. Воронеж, 2019.

Манг К.Х. Создание народной армии в ходе социалистической революции 1940 года в Эстонии: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Таллин: Ин-т истории партии при ЦК КП Эстонии. Филиал Ин-та марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, 1971.

Марьина В.В. 1945 год: Освобождение Братиславы и Праги // Славянский мир в третьем тысячелетии: Ратный подвиг и мирный труд в истории и культуре славянских народов. М.: Институт славяноведения РАН, 2015. С. 22–35.

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты: к 70-летию Словацкого национального восстания и Карпато-Дуклинской операции Красной армии // Россия XXI. 2014. № 3. С. 58–91.

Марьина В.В. Восстановление Чехословацкого государства: международные аспекты (1939–1945 гг.) // Чехия и Словакия в XX в.: Очерки истории. Кн. 1. М.: Наука, 2005. С. 390–427.

Марьина В.В. Дневник Г. Димитрова // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 32–55.

Марьина В.В. Славянская идея в годы Второй мировой войны // Славянский вопрос: Вехи истории. М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1997. С. 169–181.

Марьина В.В. Славянская идея в СССР накануне, во время и после Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // Социальные последствия войн и конфликтов XX века: историческая память. М.; СПб.: Нестор-История, 2014. С. 180–194.

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос во время Второй мировой войны. 1939–1945 гг. Кн. 1. М.: Индрик, 2007.; Кн. 2. М.: Индрик, 2009.

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. 1941–1945 годы // Новая и новейшая история. 2010. № 3. С. 83—106.

Марьина В.В. Чехословацкий легион в СССР // Вопросы истории. 1998. № 2. С. 58–73.

Медведь А. Польские авиационные формирования в СССР в годы Великой Отечественной войны // История авиации. 2001. № 4. С. 26–29.

Медведь А.Н., Хазанов Д.Н. Не только «Нормандия»: французские авиационные формирования в СССР // Авиамастер. 1999. № 6. С. 34–43.

Мовчин Н. Комплектование Красной армии. Исторический очерк. М.: Штаб РККА. Управление по исследованию и использованию опыта войн. Издание Военной типографии Управления делами Наркомвоенмор и РВС СССР, 1926.

Монин М.Е. Содружество, рожденное в боях. М.: Воениздат, 1971.

Мотревич В.П. Иностранные военнопленные Великой Отечественной войны на Урале: численность, состав, размещение // Пенитенциарная наука. 2009. № 6. С. 77–86.

Муромцева Л.Х. История боевых действий советских войск против хорватских формирований на советско-германском фронте в годы Великой Отечественной войны (1941–1943 гг.): Дис. … канд. ист. наук. Воронеж: Б. и., 2021.

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии 1933–1945 гг. М.: Изографус; Эксмо, 2003.

Недорезов А.И. Национально-освободительное движение в Чехословакии, 1938–1945. М.: Изд-во соц. – экон. лит-ры, 1961.

Немечек Я. Чешское общество и Советский Союз. 1939–1945 годы // Славянский мир в эпоху войн и конфликтов XX в. СПб.: Алетейя, 2011. С. 387–403.

Носков А.М. Скандинавский плацдарм во второй мировой войне. М.: Наука, 1977.

Носкова А.Ф. Генерал З. Берлинг: штрихи к политическому портрету // Профессор Московского университета И.М. Белявская: (к

90-летию со дня рождения). М.: Изд-во Московского ун-та, 2005. С. 263–279.

Носкова А.Ф. Сталин и Армия Крайова (к формированию позиции советского руководства) // Российские и славянские исследования: Науч. сб. / Белорус. гос. ун-т.; А.П. Сальков, О.А. Яновский (Отв. редакторы) [и др.]. Минск, 2008. Вып. 3. С. 315–328.

Орлик И.И. Москва – Прага: накануне чехословацкой трагедии. По материалам архива Министерства иностранных дел Чешской Республики // Новая и новейшая история. 2018. № 4. С. 15–28.

Освободительная миссия советских вооруженных сил во Второй мировой войне / Под общ. ред. А.А. Гречко. М.: Политиздат, 1971.

Парсаданова В.С. Варшавское восстание 1944 г. Движение Сопротивления в Польше 1939–1945 гг. Направления. Программы. Практика. Результаты: В 2 ч. М.: [б. и.], 2018.

Перевощиков Д.В. Из истории пребывания венгерских военнопленных в Удмуртии в 1943–1949 годах // Славяноведение. 2020. № 1. С. 83–88.

Перевощиков Д.В. Национальный состав контингента иностранных военнопленных на территории Удмуртии в 1942–1949 гг. // Военно-исторический журнал. 2019. № 1. С. 68–71.

Перковский А.Л. Источники по национальному составу населения Украины в 1939–1944 гг. // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст. СПб., 1995. С. 49–61.

Петров Б.Н. К созданию польских воинских формирований на территории СССР // Военно-исторический архив. 2007. № 8. С. 162–163.

Плотников А.Ю. Борьба СССР за создание системы коллективной безопасности в Европе в межвоенный период и советско-германский договор о ненападении от 23 августа 1939 г. // На пороге войны. 1939 г. М.: Яуза-каталог, 2020. С. 95—102.

Пономоренко Л.В. Французско-советское сотрудничество в годы Второй мировой войны // Вестник РУДН. Международные отношения, 2005. № 1. С. 65–75.

Полторак С.Н. Иностранцы в Красной армии в 1918–1922 гг.: опыт и уроки общественно-политической и боевой деятельности. Автореф. дис. … д-ра ист. наук. СПб., 1992.

Поп И.И. Чехословакия – Советский Союз. 1941–1947 гг. М.: Наука, 1990.

Прасолов С.И. Чехословакия в европейской политике (1935–1938). М.: Наука, 1989.

Пречан В. Словацкое национальное восстание – наиболее драматичный эпизод словацкой истории // Историк-славист: призвание и профессия: К юбилею В.В. Марьиной. М.: Нестор-История, 2013. С. 50–95.

Прибылов В.И. Почему ушла армия Андерса // Военно-исторический журнал. 1990. № 3. С. 29–37.

Пушкаш А.И. Венгрия в годы Второй мировой войны. М.: Наука, 1966.

Ратников А.Н. В борьбе с фашизмом: о совместных боевых действиях советских и югославских войск в годы Второй мировой войны. М.: Воениздат, 1974.

Ратников А.Н., Завьялов В.И. Югославская народная армия. М.: Воениздат, 1966.

Роль Югославии во Второй мировой войне. Белград: Б. и., 1975.

Романько О.В. Хорватские добровольческие формирования на советско-германском фронте (1941–1943) // Военно-исторический архив. 2011. № 9. С. 71–90.

Савин А. Национальные операции НКВД 1937/1938 // Энциклопедия изгнаний: Депортация, принудительное выселение и этническая чистка в Европе в XX веке. М.: РОССПЭН, 2013. С. 317–320.

Сальков А.П. «Польский вопрос» и западная граница СССР в советской внешней политике (сентябрь 1939 – июнь 1941 г.) // Российские и славянские исследования: Сб. науч. ст. Вып. 1. Минск, 2004. С. 215–227.

Семиряга М.И. Формирование иностранных воинских частей на территории СССР в годы Великой Отечественной войны // Военно-исторический журнал. 1959. № 9. С. 54–69.

Сенявский А.А. Поляки в Красной армии в 1944 г.: к проблеме национальной идентификации // Россия и Польша: опыт тысячелетнего соседства: Мат-лы междунар. науч. конф. Москва, 15 марта 2019 г. М.: Институт всеобщей истории РАН, 2019. С. 353–363.

Сергеев Е.Ю. Джордж Натаниэль Кёрзон – последний рыцарь Британской империи. М.: Товарищество научных изданий КМК, 2015.

Симиянович Й.Д. Сотрудничество Красной армии и Народно-освободительной армии Югославии в Западно-Моравской долине осенью 1944 года // Политическое пространство и социальное время: глобальные вызовы и цивилизационные ответы. Т. 2. Симферополь: Ариал, 2021. С. 258–265.

Синицын Ф.Л. Вступление Румынии в войну против СССР в 1941 г. как результат политической игры Третьего рейха // Славянский альманах. 2017. № 3–4. С. 134–154.

Сиполс В. Великая Победа и дипломатия. 1941–1945. М.: Новина, 2000.

Славин Г.М. Освободительная война в Югославии (1941–1945 гг.). М.: Наука, 1965.

Советские вооруженные силы в борьбе за освобождение народов Югославии / Под общ. ред. С.С. Бирюзова. М.: Воениздат, 1960.

Советский Союз и борьба народов Центральной и Юго-Восточной Европы за свободу и независимость 1941–1945 гг. М.: Наука, 1978.

Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953 гг.: В 2 т. Документы. Т. 1. 1944–1948 гг. М.: Российская политическая энциклопедия, 1999.

Сорокин А.К. «Практический работник» Георгий Маленков. М.: Политическая энциклопедия, 2021.

Страны Центральной и Юго-Восточной Европы во второй мировой войне / Под ред. М.И. Семиряги. М.: Воениздат, 1972.

Стругар В. Югославия в огне войны, 1941–1945. М.: Наука, 1985.

Суржик Д.В. Оружие слова. Советская спецпропаганда в годы Великой Отечественной войны // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2010. № 1. С. 47–60.

Тимофеев А.Ю. Русский фактор: Вторая мировая война в Югославии, 1941–1945. М.: Вече, 2010.

Тимофеев А.Ю. Четники. Королевская армия. М.: Вече, 2012.

Тимофеев А.Ю., Драгишич О., Тасич Д. Война после войны: Движение сопротивления на Балканах, 1945–1953 гг. М.: Вече, 2020.

Толмачев Е.П. Современный взгляд на историю Коминтерна (1924–1943). М.: Изд-во МГУ, 1992.

Фельдман Д.И. Из истории международного признания Национального комитета освобождения Югославии // Вопросы истории. 1955. № 12. С. 96—101.

Филиппов В., Ларин Г. Против общего врага. Советские воины в Войске Польском 1943–1968 гг. Рязань: Рязанская областная типография, 2021.

Филоненко Н.В. Документы 2-й венгерской армии в архивах России, Венгрии, Германии и Италии // Вестник архивиста. 2017. № 3. С. 143–154.

Филоненко Н.В. История боевых действий советских войск против вооруженных сил хортистской Венгрии на территории СССР (1941–1944 гг.): Дис. … д-ра ист. наук. Воронеж, 2017.

Филоненко С.И. Острогожско-Россошанская операция – «Сталинград на Верхнем Дону». Воронеж, 2005.

Филоненко С.И., Филоненко Н.В. Крах фашистского нового порядка на Верхнем Дону (июль 1942 – февраль 1943). Воронеж, 2005.

Филоненко С.И., Филоненко Т.В. К истории советско-чехословацкого военного сотрудничества в годы Великой Отечественной войны // Известия Воронежского государственного педагогического университета. 2019. № 4. С. 144–147.

Фирсов Ф.И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР // Новая и новейшая история. 1992. № 6. С. 12–35.

Фролкин П.П., Маруцкий Э.С., Шишкин Д.П. Чехословацкая воинская часть Л. Свободы на территории СССР в годы Великой Отечественной войны (оренбургский этап) // Власть. 2015. № 4. С. 169–173.

Чалая Т.П. Крушение мифа о «Великой Румынии» в годы диктатуры Й. Антонеску (1940–1944) // Военно-исторический журнал. 2010. № 1. С. 13–16.

Чалая Т.П. Румынские добровольцы в Красной Армии. 1943–1945 гг. // Вопросы истории. 2011. № 3. С. 139–144.

Шевяков Т.Н. «Национализация» русской армии в 1917 году // Вторые петербургские военно-исторические чтения молодых ученых. СПб., 1998. Вып. 2.

Шестерин Ф. Боевое содружество советских и французских летчиков в Великой Отечественной войне // Военно-исторический журнал. 1960. № 3. С. 43–52.

Шинкарев И.И. Роль Советского Союза в создании Вооруженных Сил стран Юго-Восточной Европы в годы Великой Отечественной войны: Дис. … канд. ист. наук. М., 1966.

Шишов Н.И. В борьбе с фашизмом (интернациональная помощь СССР народам европейских стран, 1941–1945 гг.). М.: Мысль, 1984.

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны: В 2 кн. Кн. 2. М.: Воениздат, 1981.

Шубин А.В. СССР и Мюнхенский договор 1938 года // Новая и новейшая история. 2018. № 4. С. 29–41.

Югославия в XX веке: Очерки политической истории / Отв. ред. К.В. Никифоров. М.: Индрик, 2011.

Юнгблюд В.Т., Зорин А.В. Советско-чехословацкое сближение в 1943–1945 гг.: взгляд из США // Вестник Томского государственного университета. 2017. № 425. С. 178–186.

Ямпольская Л.Н. Первый отдельный чехословацкий батальон в боях за с. Соколово (8—13 марта 1943 г.) в контексте третьей битвы за Харьков // Псковский военно-исторический вестник. 2017. Вып. 3. С. 176–182.

Б) На английском языке

Axworthy M., Scafes C., Craciunoiu C. Third Axis Fourth Ally: Romanian Armed Forces in the European War 1941–1945. Arms and Armour, 1995.

Balbus T. Sowieci i Żymierski a lwowska AK 1944 // Biuletyn instytutu pamięci narodowej. 2004. № 12 (47). S. 67–79.

Beneљ E. The Role of Czechoslovakia in the Present World Crisis. New York: Czechoslovak Press Bureau, 1943.

Bernad D., Kliment С.K. Magyar warriors: The History of the Royal Hungarian Armed Forces, 1919–1945. Volume 1. London, Helion & Company, 2015.

Binar A. Czechoslovakia’s Stance on the Polish Cause in 1944 // Poland in 1944. The Perspective of Allies and Enemies. Warsaw-Cracow: Instytut Pamieci Narodowej, 2020. P. 269–280.

Binar A. History and Tradition of the Army of the Czech Republic. Brno: Univerzita obrany v Brně, N/a.

Binar A. Military Deployment of Czechoslovak Ground Forces in France in 1940 // Воєнно-історичний вісник. 2020. № 2. С. 57–76.

Clarke J.D. French Eagles, Soviet Heroes: The «Normandie-Niemen» Squadrons on the Eastern Front – The History Press, 2013.

Deletant D. Hitler’s Forgotten Ally: Ion Antonescu and his Regime, Romania 1940–1944. New York: Palgrave Macmillan, 2006.

Dimitrijevic, B. Yugoslav – Soviet Military Relations, 1945–1948 // The Balkans and the Cold War: Balkan Federations, Cominform, Yugoslav – Soviet Conflict. Belgrade: Institute for Balkan Studies of the Serbian Academy of Sciences and Arts, 2011. P. 141–158.

Georgescu V. The Romanians: A history. Columbus: Ohio state university press, 1991.

Kalvoda J. Czechoslovakia’s Role in Soviet Strategy. Washington: University Press of America, 1978.

Korbel, Josef. The Communist Subversion of Czechoslovakia, 1938–1948: The Failure of Coexistence. Princeton: Princeton University Press, 1965.

Korček J., Bystrickэ J. Slovak National Uprising in European Resistance, 1944–1945 // XX International Colloquium on Military History. Warsaw: N/a, 1995. P. 252–266.

Kubijovjc W. Western Ukraine within Poland 1920–1939 (ethnic Relationships). Chicago, 1963.

Lukes I. Stalin and Czechoslovakia in 1938—39: An Autopsy of a Myth // The Munich Crisis, 1938: Prelude to World War II. London— Portland: Cass, 1999. P. 13–47.

Mironowicz А. Białorusini na Bliskim Wschodzie wobec spraw polskich w latach 1941–1945 w sTwietle pism ks. michała bożerianowa // Humanities and Social Sciences, vol. XX, 22 (2/2015), pp. 63–86.

Oprișan I. Infernul prizonierilor romвni оn Rusia Sovietică, Vol. I, II. București, 2014.

Peter A., Thomas N. Germany’s Eastern Front allies, 1941–1945. London, Osprey Publishing Ltd., 1982.

Syrnэ M. The Slovak National Uprising 1944 // Журнал Белорусского государственного университета. История. 2020. № 1. С. 24–29.

Tamбs F. On the periphery of the bloodlands: Hungarian Troops at War against Soviet Partisans. Oslo, 2020.

Thomas N., McCouai S. Foreign volunteers of the Allied forces, 1939–1945. London, Osprey Publishing, 1991.

Thomas N., Szabу L.P. The Royal Hungarian Army in World War II. London, Osprey Publishing, 2008.

Valenta J., Rice C. The Czechoslovak Army // Communist Armies in Politics. Boulder: Westview Press, 1982. P. 129–148.

В) На болгарском языке

Ангелов В. Третата национална катастрофа: Съветска окупация в България (1944–1947). София, 2005.

Баев И. Проблеми на българо-съветските военнополитически отношения (септември 1944 – декември 1947) // България и Русия през XX век: българо-руски научни дискусии. София, 2000. С. 310–319.

Богданова Р. Лошата слава на найверния сателит: българо-съветски политически отношения след Втората световна война // България и Русия: между признателността и прагматизма. София, 2008. С. 552.

Исусов М. За характера на българо-съветските отношения след Втората световна война // България и Русия през XX век: българо-руски научни дискусии. София, 2000. С. 235–242.

Луджев Д. Град на две епохи: История на обществените групи в българските градове в средата на XX век. София, 2005.

Марков Г. Българската история вкратце. София, 1992.

Сборник доклади от българо-руска научна конференция «65 годи-ни от победата над фашизма, края на Втората световна война и приноса на България» (18.02.2010 г., София). София, 2010.

Г) На венгерском языке

Szabу P., Szбmvйber N. A keleti hadszнntйr йs Magyarorszбg 1943–1945. Budapest: Pueblу Kiadу, 2009. 295 p.

Ungvary K. A magyar honvйdsйg a Mбsodik vilбghбborъban. Budapest: Osiris Kiado, 2005.

Д) На немецком языке

Gosztony P. Stalins fremde Heere: Das Schicksal der nichtsowjetischen Truppen im Rahmen der Roten Armee, 1941–1945. Dьsseldorf— Wien: Econ Verlag, 1976.

Е) На норвежском языке

Blindheim S. Nordmenn under Hitlers fane. Oslo: Noregs boklag, 1977.

Ж) На польском языке

Biegan,ski W. Polskie Siły Zbrojne na Zachodzie. Warszawa: Krajowa Agencja Wydawnicza, 1990.

Berlingowcy. Żołnierze tragiczni / red. D. Czapigo. Warszawa: Wydawnictwo RM, OsTrodek KARTA, 2015.

Cenckiewicz S. Geneza Ludowego Wojska Polskiego, 1943–1945. Warszawa: Akademia Sztuki Wojennej, 2017.

Dąbrowski Т. Żуłte kaczenTce czerwone jak maki. Warszawa, 2003.

Grzelak Cz., Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Bez możliwosTci wyboru. Wojsko Polskie na froncie wschodnim 1943–1945. Warszawa: Bellona, Cop. 1993.

Grzybowski J. Białorusini w polskich regularnych formacjach wojskowych w latach 1918–1945. Warszawa: Instytut Studiуw Politycznych PAN, Oficyna Wydawnicza RYTM, 2007.

Jaczyn,ski S. Zygmunt Berling. Między sławą a potępieniem. Warszawa: Książka i wiedza, Cop. 1993.

Kaczmarek K. Polskie wojsko na Wschodzie: 1943–1945: od Mierei do Łaby i Wełtawy. Lublin, Przedsiębiorstwo Poligraficzne, 2005.

Kaz,mierska К., Pałka J. Ludowego Wojska Polskiego. Historie mуwione. ŁуdzT, 2019.

Kondracki Т. Uwagi w związku z książk Jerzego Grzybowskiego Białorusini w polskich regularnych formacjach wojskowych w latach 1918–1945 // Kwartalnik Historyczny Rocznik. CXVII, 2010. № 1. S. 77–79.

Kospath-Pawłowski E. Wojsko Polskie na Wschodzie 1943–1945. Pruszkуw, Oficyna Wydawnicza „Ajaks“, 1993.

Kowalska Е. Przezyc, aby wrocic! Polscy zestaricy lat 1940–1941 w ZSRR i ich losy do roku 1946. Warszawa, 1998. 282 S.

Leszkowicz Т. Czy Ludowe Wojsko Polskie zasługuje na pamięcT? // https://histmag.org/Czy-Ludowe-Wojsko-Polskie-zasluguje-na-pamiec-8538 (дата обращения: 10.2.2022).

Litwa A. Od martwej Warszawy po piekło Wału Pomorskiego. Rzeszуw: Fosze, 1997.

Polska pod reżimem komunistycznym. Sp rawozdanie z sytuacji w kraju (1944–1949) [J. Mysiakowska-MuszynTska, W.J. MuszynTski]. Warszawa: Instytut Pamięci Narodowej, 2015.

Polsko-czechosłowackie braterstwo broni w Drugiej Wojnie S›wiatowiej 1939–1945. Warszawa: Wyd-wo Ministerstwa obrony narodowej, 1960.

Nalepa E.J. Oficerowie Armii Radzieckiej w Wojsku Polskim 1943–1968. Warszawa: Bellona, Cop., 1995.

Nalepa E.J. Oddani partii Lenina i Stalina: czerwonoarmisTci w Wojsku Polskim 1943–1968. Kielce: Wydawnictwo Uniwersytetu Jana Kochanowskiego, 2018.

Olejko A. Karpacki szlak – plany i realia użycia 2 Czechosłowackiej Samodzielnej Brygady Powietrzno-Desantowej w Operacji Karpacko-Dukielskiej // Tędy szli…: Operacja Karpacko-Dukielska – retrospekcja 60 lat pуzTniej. Krosno: Ruthenus, 2004.

Paduchowski W. Jan Kotyza, żołnierz Armii Krajowej, Batalionуw Chłopskich, ludowego Wojska Polskiego – zarys biograficzny // Przegląd Historyczno-Wojskowy 2020/12. S. 159.

Polniak Ł. Mit armii gen. Berlinga w kinie wojennym PRL w latach 1960–1989 // Dzieje Najnowsze. XLIX. 2017. № 1. S. 173–193.

Semkуw Р. Pobуr polakуw z Pomorza do Wehrmachtu // Biuletyn IPN. 2006. № 6–7. S. 63–67.

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Wojsko Berlinga i Żymierskiego 1943–1945. Warszawa: RYTM, 2015.

Wojsko Polskie w ZSRR w 1943 roku wobec powstającego systemu władzy: udział 1. Dywizji piechoty im. Tadeusza KosTciuszki w bitwie pod Lenino. Warszawa, 2003.

Zamojski J.E. Wojsko polskie na fronte wschodnim (przymierze czy brak wybory?) // Dzieje najnowsze. 2004, 1. S. 167–188.

Żołnierze, oficerowie, generałowie // Biuletyn Instytutu Pamięci Narodowej. 2001. № 6. P. 8.

З) На румынском языке

Ardeleanu E. Așa a оnceput comunizarea armatei // Document. 1998. № 2–3. P. 53–64.

Armata Romвnă 1941–1945 оn al doilea război mondial / Aut.: major Eftimie Ardeleanu, col., prof. univ. dr. Nicolae Ciobanu, lt.-col. Dumitru Dobre et al. București: Meridiane, 1995.

Cristescu S., Spănu A. Armata Romвnă оn analiza generalului Arthur Hauffe (1942) // Document. 2020. № 3 (89). P. 32–39.

Georgescu F. Epurările din armata romвnă din anii 1945–1948 // Acta Moldaviae Meridionalis. XXII–XXIV. Vol. 2. 2001–2003. P. 522–534.

Faur V., Giuran V.A. Documente privind contribuţia Divizitei „Tudor Vladimirescu“ la eliberaria Bihorului (I) // Crisia. Muzeul Tarii Crisurilo. XV. 1985. P. 255–273.

Ionescu M.E. Romanians at Stalingrad. Myth and Reality // Revista de istorie militară. 2012. № 5–6. P. 3—13.

Motreanu M. Considerații privind rolul Diviziilor „Tudor Vladimirescu“ și „Horia, Cloșca și Crișan“ оn оnlăturarea sistemului monarhic din Romвnia (1944–1947) // Analele Dobrogei. Revistă de istorie medie, modern și contemporană dobrogeană. An III / 2021. P. 283–298.

Romвnia оn anii celui de-al Doilea Rвzboi Mondial. Vol. 1. București: Editura Militară, 1989. 648 s.

Romвnia оn anii celui de-al Doilea Rвzboi Mondial. Vol. 3. București: Editura Militară, 1989.

Scafes C., Serbanescu H., Scafes I., Andonie C., Danila I., Avram R. Armata Romвnă 1941–1945. București: Editura R.A.I., 1996.

И) На сербском и хорватском языках

Бајић П.Ђ. Савезничка војна помоћ НОП-у 1943–1945 године: докторска дисертација. Београд: Б.и., 2016.

Димитријевић Б.Б. Совјетска обавештајна служба у Југославији 1944–1948 године // Ослобођење Београда: Зборник радова. Београд: Институт за новију историју Србије, 2010. С. 437–455.

Кукобат, Илија. Совјетски утицаји на југословенско ваздухопловство, 1941–1949: Између сарадње и супротстављања. Београд: Институт за савремену историју, 2020.

Николић К. Совјетски Савез и Југославија на крају Другог светског рата, 1944–1945 // Ослобођење Београда: Зборник радова. Београд: Институт за новију историју Србије, 2010. С. 297–313.

Пајовић Љ., Узелац Д., Џелебџић М. Сремски фронт, 1944–1945. Београд: Београдски издавачко-графички завод, 1979.

Тасић Д. Совјетски Савез и формирање југословенских снага безбедности // Ослобођење Београда: Зборник радова. Београд: Институт за савремену историју, 2010. С. 273–281.

Anic, N., Joksimovic, S., Gutic, M. Narodnooslobodilačka vojska Jugoslavije: Pregled razvoja oruћanih snaga Narodnooslobodilačkog pokreta, 1941–1945. Beograd: Vojnoistorijski inst., 1982.

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija, 1945–1959. Beograd: Institut za savremenu istoriju, 2014.

Рuretic, V. Saveznici i jugoslovenska ratna drama. Kn. II. Beograd: Narodna knjiga/Balkanoloљki institut, 1985.

Ivanovic, V. Drugo zvono: Jugoslavija u ratu 1939–1945: Odlomak iz autobiografije. London: Harrow, 1979.

Lazarevic, B. Vazduhoplovstvo u narodnooslobodilačkom ratu 1941–1945. Beograd: Vojnoizdavački zavod, 1972.

Pajevic, M. Artiljerija u NOR. Beograd: Vojnoizdavački zavod, 1970.

Petranovic, B. Srbija u Drugom svetskom ratu, 1939–1945. Beograd: Vojnoizdavački centar, 1992.

Petranovic, B., Dautovic, S. Jugoslovenska revoljucija i SSSR: 1941–1945. Beograd: Narodna knjiga, 1988.

Pojic, M. Hrvatska pukovnija 369. na istočnom bojiљtu 1941–1943: ratni dnevnik. Zagreb: Hrvatski drћavni arhiv, 2007.

Popovic, N.B. Jugoslovensko-sovjetski odnosi u drugom svetskom ratu (1941–1945). Beograd: Inst. za savremenu istoriju, 1988.

Velojic, D.Z. Cooperation of the Units of the People’s Liberation Army of Yugoslavia and the 3rdUkrainian Front of the Red Army in Niљ Operation in October 1944 // Политическое пространство и социальное время: правда и ложь в политике и искусстве. Симферополь: Ариал, 2019. С. 51–59.

К) На французском языке

Donjon Y. «Ceux du Normandie-Niemen». Astoure Edition, 2014.

Feldzer С. «On y va! Un pilote du „Normandie“ raconte…» Boulogne, AXIS, 1987.

Pange de J. «Nous en avons tant vu… 1940–1945, de Koufra au Normandie-Niemen». Metz, Serpenoise, 2000.

Л) На чешском языке

70. vэročн bitvy u Sokolova, 1. čs. armбdnн sbor v SSSR. Praha: N/a, 2013.

Binar A. Československэ vojenskэ odboj za Druhй světovй vбlky na Vэchodě (1939–1945). Brno: Univerzita obrany v Brně, 2019.

Binar A. Ukrajina jako prostor utvбřenн českй (československй) vojenskй tradice druhй světovй vбlky // UkrainTcy i ich sąsiedzi na przestrzeni wiekуw: polityka, gospodarka, religia, kultura i życie codzienne. Słupsk— Warszawa: UkrainTskie Towarzystwo Historyczne w Polsce – Wydawnictwo Naukowe Akademii Pomorskiej w Slupsku, 2020. S. 458–472.

Brod T., Čejka E. Na Zбpadnн frontě. Praha: Naљe vojsko, 1965.

Emmert F. Československэ zahraničnн odboj za 2. Světovй vбlky na Zбpadě. Brno: Computer Press (CPress), Albatros Media, 2012.

Kyjev – Dukla – Praha. Praha: Naљe vojsko, 1975.

Marљalek Z. „Českб“, nebo „československб“ armada? Nбrodnostnн sloћenн československэch vojenskэch jednotek v zahraničн v letech 1939–1945. Praha: Academia, 2017.

Na vљech frontбch: čechoslovбci ve II. Světovй vбlce. Praha: Melantrich, 1992.

Nemeček J. Edvard Beneљ a Sovětskэ Svaz, 1939–1940 // Slovanskй historickй studie, Nr. 23. Praha: Academia, 1997. S. 179–193.

Richter K. Apokalypsa v Karpatech. Brno: Jota, 2017.

Richter K. Československэ zahraničnэ odboj, 1939–1945. Praha: FЪV Československйho svazu protifaљistickэch bojovnнků, 1985.

Richter K. Podkarpatљtн rusнni v boji za svobodu. Praha: Českб expedice, 1997.

Richter K. Přes krvavй řeky: Českosl. vэchodnн odboj bez cenzury a legend. Praha: Ostrov, 2003.

Richter K. Vбlka začala v Polsku: Utajovanб fakta o německo-sovětskй agresi. Praha: Epocha, 2004.

Richter K., Benčнk A. Kdo byl Generбl Pнka: portrйt čs. vojбka a diplomata. Brno: Doplněk, 1997.

Vaculнk J. Volynљti čeљi v I. Československйm armбdnнm sboru v SSSR // Вторая мировая война 1939–1945 гг. в истории СССР, Чехословакии и славянских народов. Минск: Колорград, 2019. С. 79— 103.

Vlček R. Slovanskб vzбjemnost a panslavismus v českйm pojetн v prvnнch letech po Druhй světovй vбlce // Slovanskй historickй studie, Nr. 23. Praha: Academia, 1997. S. 219–238.

Za svobodu Československa: Kapitoly z dějin Československй vojenskй jednotky v SSSR za Druhй světovй vбlky. Svazek prvnн. Praha: Naљe vojsko, 1959. 487 s.; Ibid. Svazek druhэ. Praha: Naљe vojsko, 1961. 623 s.; Ibid. Svazek třetн. Praha: Naљe vojsko, 1960.

Примечания

1

Подробный анализ имеющейся по теме научной литературы представлен ниже.

2

Семиряга М.И. Формирование иностранных воинских частей на территории СССР в годы Великой Отечественной войны // Военно-исторический журнал. 1959. № 9. С. 54–69; Зарождение народных армий стран – участниц Варшавского договора. 1941–1949. М., 1971; Якубовский И.И. Боевое содружество. М., 1971; Монин М.Е. Содружество, рожденное в боях. М., 1971; Боевое содружество советского и польского народов. М., 1973.

3

Шинкарев И.И. Роль Советского Союза в создании вооруженных сил стран Восточной и Юго-Восточной Европы в годы Великой Отечественной войны. Дис. … канд. ист. наук. М., 1966.

4

В данной работе используется современная страноведческая региональная классификация Статистического отдела ООН, согласно которой Болгария, Польша, Румыния, Словакия и Чехия относятся к Восточной Европе, государства, прежде входившие в состав Югославии, – к Южной Европе, Франция и Норвегия – соответственно, к Западной и Северной Европе (см.: https://unstats.un.org/unsd/methodology/m49/ (дата обращения: 19.05.2023)).

5

Марченко А.Д. Содружество советских и чехословацких воинов в боях за освобождение территории СССР: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1965. С. 6.

6

Зарождение народных армий… С. 56.

7

Ратников А.Н. В борьбе с фашизмом: о совместных боевых действиях советских и югославских войск в годы Второй мировой войны. М., 1974. С. 108–112.

8

Держалюк Н.С. Венгерские интернационалисты в Великой Отечественной войне. Киев, 1985.

9

Лукашин В.И. Против общего врага. М., 1976; Шестерин Ф. Боевое содружество советских и французских летчиков в Великой Отечественной войне // Военно-исторический журнал. 1960. № 3. С. 43–52; Добровольский П. Дружба, рожденная в боях // Военно-исторический журнал. 1973. № 4. С. 93–95 и др.

10

Аблова Р.Т. Сотрудничество советского и болгарского народов в борьбе против фашизма (1941–1945 гг.). М., 1973.

11

Освободительная миссия советских вооруженных сил во Второй мировой войне. М., 1971; Страны Центральной и Юго-Восточной Европы во Второй мировой войне. М., 1972; Советский Союз и борьба народов Центральной и Юго-Восточной Европы за свободу и независимость 1941–1945 гг. М., 1978 и др.

12

Anusiewicz M. Ludowe Wojsko Polskie; historia i dzienT dzisiejszy. Warszawa, 1973; Приносът на българския народ за разгрома на фашистка Германия. София, 1964; Lipin,ski J. Ludowe Wojsko Polskie. Warszaw, 1965; Brzezin,ski S., Majewski R., Witek H. Wyższa Szkoła Oficerska Wojsk Zmechanizowanych im. Tadeusza KosTciuszki 1943–1983. Warszawa, 1984; Komorowski K. Regularne jednostki Ludowego Wojska Polskiego. Warszawa, 1987.

13

Тимофеев А.Ю. Русский фактор: Вторая мировая война в Югославии, 1941–1945. М., 2010. С. 245.

14

Za svobodu Československa: Kapitoly z dějin Československй vojenskй jednotky v SSSR za Druhй světovй vбlky. Sv. 1: Za svobodu Československa. Praha, 1959; Za svobodu Československa. Sv. 2: Brбna svobody. Praha, 1961; Za svobodu Československa. Sv. 3: Svoboda se grodila v boji. Praha, 1960.

15

Romвnia оn anii celui de-al Doilea Război Mondial. Vol. 1, 3. București, 1989; Faur V., Giuran V.A. Documente privind contribuţia Divizitei «Tudor Vladimirescu» la eliberaria Bihorului (I) // Crisia. Muzeul Tarii Crisurilo. XV. 1985. P. 255–273; и др.

16

Lazarevic, B. Vazduhoplovstvo u narodnooslobodilačkom ratu 1941–1945. Beograd, 1972.

17

Вргович С. Партизанскими тропами. М., 1977; Petranovic, B., Dautovic, S. Jugoslovenska revoljucija i SSSR: 1941–1945. Beograd, 1988; Popovic, N.B. Jugoslovensko-sovjetski odnosi u drugom svetskom ratu (1941–1945). Beograd, 1988.

18

Парсаданова В.С. Армия Андерса на территории СССР (1941–1942) // Новая и новейшая история. 1988. № 5. С. 173–192; Лебедева Н.С. Сталин, Сикорский, Андерс и другие // Международная жизнь. 1990. № 12. С. 123–140; Прибылов В.И. Почему ушла армия Андерса? // Военно-исторический журнал. 1990. № 3. С. 29–38.

19

Заец С.В. Советско-польский военный союз // Вестник Северного (Арктического) федерального университета. Серия: Гуманитарные и социальные науки. 2009. № 6. С. 22–26; Иванов Ю.В. Польская армия генерала В. Андерса в СССР (август 1941 – август 1942 года) // Новая и новейшая история. 2012. № 3. С. 52–58.

20

Иванов Ю.В. Указ. соч. С. 58.

21

Филиппов В., Ларин Г. Против общего врага. Советские воины в Войске Польском 1943–1968 гг. Рязань, 2021.

22

Зданович А.А. Роль НКВД в формировании польской армии В. Андерса (1941–1942 гг.) // Военно-исторический журнал. 2010. № 9. С. 53–60.

23

Зданович А.А. «Польская воинская часть… высоко поднимет вес и авторитет поляков в ходе войны и в становлении послевоенной Европы». Рождение Войска польского (1942–1944 гг.) // Военно-исторический журнал. 2011. № 2. С. 48–54.

24

Носкова А.Ф. Генерал З. Берлинг: штрихи к политическому портрету // Профессор Московского университета И.М. Белявская: (к 90-летию со дня рождения). М., 2005.

25

Андерс В. Без последней главы. Польская армия в СССР. Воспоминания. Публ. Н.С. Лебедевой // Звезда. 2013. № 1. С. 156–165.

26

Парсаданова В. Варшавское восстание 1944 г.: Движение Сопротивления в Польше 1939–1945 гг. Направления. Программы. Практика. Результаты: В 2 ч. М., 2018.

27

Парсаданова В. Указ. соч. Ч. 1. С. 71–80; 281–293.

28

Медведь А. Польские авиационные формирования в СССР в годы Великой Отечественной войны // История авиации. 2001. № 4. С. 26–29; Петров Б.Н. К созданию польских воинских формирований на территории СССР // Военно-исторический архив. 2007. № 8. С. 162–163.

29

Грибовский Ю.В. Уроженцы Беларуси в Народном войске Польском (1944–1945 гг.) // Военно-исторический архив. 2005. № 6. С. 94–96. Кандидатская диссертация автора статьи на белорусском языке: Грыбоўскі Ю.В. Беларусы ў польскіх узброеных фарміраваннях у гады другой сусветнай вайны. Аўтарэферат дысертацыі на суісканне вучонай ступені кандыдата гістарычных навук 07.00.02. Минск, 2005; его монография на польском языке: Grzybowski J. Białorusini w polskich regularnych formacjach wojskowych w latach 1918–1945. Warszawa, 2006.

30

Сенявский А.А. Поляки в Красной армии в 1944 г.: к проблеме национальной идентификации // Россия и Польша: опыт тысячелетнего соседства: Мат-лы междунар. науч. конф. Москва, 15 марта 2019 г. М., 2019. С. 353–363.

31

Марьина В.В. Чехословацкий легион в СССР (1939–1941 гг.) // Вопросы истории. 1998. № 2. С. 58–73.

32

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос во время Второй мировой войны. 1939–1945 гг. Кн. 1. 1939–1941 гг. М., 2007; Кн. 2. 1941–1945 гг. М., 2009.

33

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. 1941–1945 годы // Новая и новейшая история. 2010. № 3. С. 83—106.

34

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты. К 70-летию Словацкого национального восстания и Карпато-Дуклинской операции Красной армии // Россия XXI. 2014. № 3. С. 90.

35

Картавый С.Н. Создание в СССР иностранных военных формирований и подготовка для них офицерских кадров в годы Великой Отечественной войны: Дис. … канд. ист. наук. Ярославль, 2000.

36

Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров для ВВС Народно-освободительной армии Югославии в годы Великой Отечественной войны // Вестник Верхне-Волжского отделения Академии военно-исторических наук. Вып. VIII–IX. Ярославль, 2009. С. 73–83.

37

Едемский А. Москва и антифашистское движение И. Броз Тито (январь – начало октября 1944 г.) // Ослобођење Београда: Зборник радова. Београд, 2010. С. 110.

38

Югославия в XX веке: Очерки политической истории / Отв. ред. К.В. Никифоров. М., 2011. С. 487–488, 497.

39

Малютина Т.П. История боевых действий советских войск против вооруженных сил королевской Румынии на советско-германском фронте (1941–1944 гг.): Дис. … д-ра ист. наук. Воронеж, 2019.

40

Чалая Т.П. Румынские добровольцы в Красной Армии. 1943–1945 гг. // Вопросы истории. 2011. № 3. С. 139–144.

41

Барынкин В.П., Иванченко И.С., Новожеев Р.В. Межнациональные отношения между немцами и их союзниками в годы Второй мировой войны и в советском плену. К вопросу о «Единой Европе» // Евразийский Союз Ученых (ЕСУ). 2015. № 9 (18). С. 31–33; Перевощиков Д.В. Национальный состав контингента иностранных военнопленных на территории Удмуртии в 1942–1949 гг. // Военно-исторический журнал. 2019. № 1. С. 68–71 и др.

42

Суржик Д.В. Оружие слова. Советская спецпропаганда в годы Великой Отечественной войны // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2010. № 1. С. 47–60; Волокитина Т.В. «Перо приравнено к штыку!»: Советская печатная пропаганда в годы Великой Отечественной войны // Славяне и Россия. 2014. № 1. С. 328–360 и др.

43

Филоненко С.И. Острогожско-Россошанская операция – «Сталинград на Верхнем Дону». Воронеж, 2005; Крестовый поход на Россию: Сб. ст. М., 2005 и др.

44

Краус Т., Варга Е.М. Венгерские войска и нацистская истребительная политика на территории Советского Союза // Журнал российских и восточноевропейских исторических исследований. 2015. № 1. С. 73–96; Филоненко С.И., Филоненко Н.В. Крах фашистского нового порядка на Верхнем Дону (июль 1942 – февраль 1943). Воронеж, 2005 и др.

45

Филоненко Н.В. История боевых действий советских войск против вооруженных сил хортистской Венгрии на территории СССР (1941–1944 гг.). Воронеж, 2017; Филоненко Н.В. Документы 2-й венгерской армии в архивах России, Венгрии, Германии и Италии // Вестник архивиста. 2017. № 3. С. 143–154 и др.

46

Перевощиков Д.В. Из истории пребывания венгерских военнопленных в Удмуртии в 1943–1949 годах // Славяноведение. 2020. № 1. С. 83–88; Перевощиков Д.В. Национальный состав…; Мотревич В.П. Иностранные военнопленные Великой Отечественной войны на Урале: численность, состав, размещение // Пенитенциарная наука. 2009. № 6. С. 77–86 и др.

47

Венгерские военнопленные в СССР: Документы 1941–1953 годов. М., 2005.

48

Валева Е.Л. Болгария во Второй мировой войне // Славянский мир в третьем тысячелетии. Славянские народы: векторы взаимодействия в Центральной, Восточной, Юго-Восточной Европе. М., 2010. С. 14–33; Болгария в XX веке: очерки политической истории / Отв. ред. E.Л. Валева. М., 2003.

49

Маков М.А. Формирование и боевая деятельность истребительного авиационного полка «Нормандия – Неман» // Военно-исторический журнал. 2008. № 5. С. 35–38.

50

Котлобовский А.В. Французы на Востоке // Авиация и время. 2006. № 2. С. 17–20; Там же. № 4. С. 35–39; Там же. № 5. С. 32–34.

51

Медведь А.Н., Хазанов Д.Н. Не только «Нормандия»: французские авиационные формирования в СССР // Авиамастер. 1999. № 6. С. 34–43.

52

Дыбов С.В. «Нормандия – Неман»: Подлинная история легендарного авиаполка. М., 2011.

53

Антонова И.А. «Спасибо России»: Полк «Нормандия – Неман» в Туле // Тульский краеведческий альманах. 2015. Вып. 12. С. 100–117.

54

Gosztony P. Stalins fremde Heere: Das Schicksal der nichtsowjetischen Truppen im Rahmen der Roten Armee, 1941–1945. Dьsseldorf – Wien, 1991.

55

UciącT głowę Polsce: Z Andrzejem Nowakiem i Ryszardem Terleckim rozmawia Barbara Polak // Biuletyn IPN. 2011. № 3 (124). S. 13.

56

Zurowski A. W walce z dwoma wrogami. Warszawa, 1991; Wrzesin,ski W. Wizje Polski niepodleglej w programach i działalnosTci Armii Krajowej // Acta Universitatis Wratislaviensis. Historia. Z. 118. 1995. S. 85—100; Wojna domowa w Polsce, 1944–1947. Warszawa, 1997; Matuszak P. Wywiad Związku Walki Zbrojnej Armii Krajowej. 1939–1945. Warszawa, 2002; Komorowski K. Politika i walka: Konspiracja zbrojna ruchu narodowego 1939–1945. Warszawa, 2000; Smolin,ski J. Polskie władze wojskowe na uchodzTstwie 1939–1946. Warszawa, 2017; Tym J.S. Dzieje wojska Polskich Sił Zbrojnych

57

Wawer Z. Armia generała Władysława Andersa w ZSRR 1941–1942. Warszawa, 2012; Skrukwa G. Armia Andersa – nadzieja dla polakуw w ZSRR // Zesłaniec. № 34 (2008). S. 29–40; Kalbarczyk S. Armia Andersa w ZSRS 1941–1942: niespełnione braterstwo broni z Armią Czerwoną. Warszawa, 2020.

58

Коркуць М. Борющаяся Речь Посполитая 1939–1945. Варшава, 2019; Wojsko Polskie. Z Jerzym Kirszakiem, Danielem Koresiem i Jerzym Maroniem rozmawia Jan M. Ruman // Biuletyn Instytutu Pamięci Narodowej. 2011. № 8–9. S. 21–22; Paduchowski W. Jan Kotyza, żołnierz Armii Krajowej, Batalionуw Chłopskich, ludowego Wojska Polskiego – zarys biograficzny // Przegląd Historyczno-Wojskowy. 2020/12. S. 159.

59

Tadeusz L. A. Kisielewski – «Janczarzy Berlinga» – recenzja i ocean // https://histmag.org/Tadeusz-A.-Kisielewski-Janczarzy-Berlinga-recenzja-10189 (дата обращения: 02.04.2022).

60

Kospath-Pawłowski E. Wojsko Polskie na Wschodzie 1943–1945. Pruszkуw, 1993; Jaczyn,ski S. Zygmunt Berling. Między sławą a potępieniem. Warszawa, 1993; Kospath-Pawłowski E. Wojsko Polskie w II wojnie sTwiatowej. Warszawa, 1995; Grzelak Cz., Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Bez możliwosTci wyboru: Wojsko Polskie na froncie wschodnim 1943–1945. Warszawa, 1993; Nalepa E.J. Oficerowie Armii Radzieckiej w Wojsku Polskim 1943–1968. Warszawa, 1995; Wojsko Polskie w ZSRR w 1943 roku wobec powstającego systemu władzy: udział 1. Dywizji piechoty im. Tadeusza KosTciuszki w bitwie pod Lenino / red. nauk. S. ZwolinTski. Warszawa, 2003; Kaczmarek K. Polskie wojsko na Wschodzie: 1943–1945: od Mierei do Łabyi Wełtawy. Lublin, 2005; Nalepa E.J. Oddani partii Lenina i Stalina: czerwonoarmisTci w Wojsku Polskim 1943–1968. Piotrkуw Trybunalski, 2014; Nalepa E.J. Oddani partii Lenina i Stalina: czerwonoarmisTci w Wojsku Polskim 1943–1968. Kielce, 2018; Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Wojsko Berlinga i Żymierskiego 1943–1945. Warszawa, 2015.

61

Современной польской историографией общие потери польских войск на Востоке оцениваются в 66,9 тыс. чел., а польских войск на Западе – 43,5 тыс. чел. (Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 351).

62

Cenckiewicz S. Geneza Ludowego Wojska Polskiego, 1943–1945. Warszawa, 2017. S. 6.

63

Zamojski J.E. Wojsko polskie na fronte wschodnim (przymierze czy brak wybory?) // Dzieje najnowsze. 2004. № 1. S. 187–188.

64

Richter K. …A v zбdech mйli smrt. Třebič, 1997; Idem. Podkarpatљtн rusнni v boji za svobodu. Praha, 1997; Idem. Přes krvavй řeky. Praha, 2003; Idem. Apokalypsa v Karpatech. Brno, 2017.

65

Richter K., Benčнk A. Kdo byl Generбl Pнka: portrйt čs. vojбka a diplomata. Brno, 1997.

66

Marљalek Z. “Českб”, nebo “československб” armada? Nбrodnostnн sloћenн československэch vojenskэch jednotek v zahraničн v letech 1939–1945. Praha, 2017.

67

Binar A. Československэ vojenskэ odboj za Druhй světovй vбlky na Vэchodě (1939–1945). Brno, 2019. S. 96.

68

Richter K. Podkarpatљtн rusнni… S. 112, 114.

69

Binar A. Op. cit. S. 96.

70

70. vэročн bitvy u Sokolova, 1. čs. armбdnн sbor v SSSR. Praha, 2013. S. 8.

71

Ibid. S. 6.

72

Richter K. …A v zбdech mйli smrt. S. 24.

73

Негативный подход к роли СССР во Второй мировой войне («коварное вторжение Красной армии на территорию Польши, отчаянно сражавшейся с немецкими нацистами») прослеживается и в некоторых других чешских публикациях, посвященных истории чехословацких воинских частей. См.: 70. vэročн bitvy u Sokolova… S. 6.

74

Richter К. Valka začala v Polsku: Utajovanб fakta o německo-sovětskй agresi. Praha, 2004. S. 348–370.

75

Richter К. Apokalypsa v Karpatech. S. 311.

76

Richter К. Podkarpatљtн rusнni… S. 112.

77

Binar А. Czechoslovakia’s Stance on the Polish Cause in 1944 // Poland in 1944: The Perspective of Allies and Enemies. Warsaw – Cracow, 2020. P. 260.

78

Binar А. Československэ vojenskэ odboj… S. 14, 96–97.

79

Na vљech frontбch: čechoslovбci ve II. Světovй vбlce. Boulder, 1992. S. 9.

80

70. vэročн bitvy u Sokolova… S. 48.

81

Petranovic, B. Srbija u Drugom svetskom ratu. 1939–1945. Beograd, 1992. S. 626.

82

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija, 1945–1959. Beograd, 2014. S. 86, 88.

83

Бајић П.Ђ. Савезничка војна помоћ НОП-у 1943–1945. године: докторска дисертација. Београд, 2016. Проширени резиме. С. 2; С. 290–291.

84

Velojic, D.Z. Cooperation of the Units of the People’s Liberation Army of Yugoslavia and the 3rdUkrainian Front of the Red Army in Niљ Operation in October 1944 // Политическое пространство и социальное время: правда и ложь в политике и искусстве. Симферополь, 2019. P. 52.

85

Кукобат И. Совјетски утицаји на југословенско ваздухопловство, 1941–1949: Између сарадње и супротстављања. Београд, 2020.

86

Животич А. Советско-югославские военные противоречия… С. 270.

87

Димитријевић Б.Б. Совјетска обавештајна служба у Југославији 1944–1948. године // Ослобођење Београда: Зборник радова. Београд, 2010. С. 451.

88

Бајић П.Ђ. Указ. соч. С. 275.

89

Popovic, N.B. Jugoslovensko-sovjetski odnosi u drugom svetskom ratu (1941–1945). Beograd, 1988. S. 241.

90

Годеша Б. Очерк словенско-русских отношений в 1918–1945 гг. // Slovenica. 2011. Вып. 1. С. 70.

91

Pojic, M. Hrvatska pukovnija 369. na istočnom bojiљtu 1941–1943.: ratni dnevnik. Zagreb, 2007. S. 89–90.

92

Armata romвnă in al doilea război mondial / Aut.: maior Eftimie Ardeleanu, col., prof. univ. dr Nicolae Ciobanu, lt.-col. Dumitru Dobre et al. București, 1995; Scafes C., Serbanescu H., Scafes I., Andonie C., Danila I., Avram R. Armata romвnă 1941–1945. Bucureşti, 1996; и др.

93

Prizonieri de război romвni оn Uniunea Sovietică. Documente 1941–1956. Bucureşti, 2013; Oprișan I. Infernul prizonierilor romвni оn Rusia Sovietică. Vol. I, II. București, 2014.

94

Georgescu F. Epurările din armata romвnă din anii 1945–1948 // Acta Moldaviae Meridionalis. XXII–XXIV. Vol. 2. 2001–2003. P. 522–534; Motreanu M. Considerații privind rolul Diviziilor «Tudor Vladimirescu» și «Horia, Cloșca și Crișan» оn оnlăturarea sistemului monarhic din Romвnia (1944–1947) // Analele Dobrogei. Revistă de istorie medie, modern și contemporană dobrogeană. An. III / 2021. P. 283–298.

95

Thomas N., Szabу L. The Royal Hungarian Army in World War II. London, 2008; Bernad D., Kliment Ch.K. Magyar Warriors: The History of the Royal Hungarian Armed Forces, 1919–1945. Vol. 1. London, 2015; Farkas T. On the Periphery of the Bloodlands: Hungarian Troops at War against Soviet Partisans. Oslo, 2020; и др.

96

Szabу P., Szбmvйber N. A keleti hadszнntйr йs Magyarorszбg 1943–1945. Budapest, 2009; Контлер Л. История Венгрии: Тысячелетие в центре Европы. М., 2002; Ижак Л. Политическая история Венгрии. 1944–1990. М., 2006 и др.

97

Цветков П. Руската и съветската имперска система // България между Европа и Русия: научна конференция: 10–11.10.1997 г. София, 1998. С. 91.

98

Марков Г. Българската история вкратце. София, 1992; Луджев Д. Град на две епохи: История на обществените групи в българските градове

99

Баев И. Проблеми на българо-съветските военнополитически отношения (септември 1944 – декември 1947) // България и Русия през XX век: българо-руски научни дискусии. София, 2000. С. 310–319; Богданова Р. Лошата слава на найверния сателит: българо-съветски политически отношения след Втората световна война // България и Русия: между признателността и прагматизма. София, 2008. С. 552.

100

Исусов М. За характера на българо-съветските отношения след Втората световна война // България и Русия през XX век: българо-руски научни дискусии. София, 2000. С. 235–242.

101

Сборник доклади от българо-руска научна конференция «65 години от победата над фашизма, края на Втората световна война и приноса на България» (18.02.2010 г., София). София, 2010. С. 45–79.

102

Зафиров Д. Болгарская народная армия в борьбе против Гитлеровского вермахта // Сборник доклади от българо-руска научна конференция… С. 178.

103

Feldzer С. «On y va!». Boulogne, 1987; Pange de, J. Nous en avons tant vu… 1940–1945. De Koufra au Normandie-Niemen. Metz, 2002.

104

Journal de Marche officiel du Groupe d’Escadrilles Normandie Niemen du 22 mars 1942 au 20 juin 1945. Paris, 1946.

105

Donjon Y. Ceux du Normandie-Niemen. Paris, 1997.

106

Clarke J.D. French Eagles, Soviet Heroes: The «Normandie-Niemen» Squadrons on the Eastern Front. Stroud, 2013; Thomas N., McCouaig S. Foreign Volunteers of the Allied Forces, 1939–1945. London, 1991; и др.

107

Пономоренко Л.В. Французско-советское сотрудничество в годы Второй мировой войны // Вестник РУДН. Серия «Международные отношения». 2005. № 1. С. 65–75.

108

При анализе деятельности ГКО в области иностранных формирований также использовались специализированный аннотированный каталог РГАСПИ (Государственный Комитет Обороны СССР. Постановления и деятельность. 1941–1945 гг. Аннотированный каталог: В 2 т. М., 2015) и полный сборник несекретных постановлений ГКО, изданный Научно-исследовательским институтом (военной истории) Военной академии Генерального штаба ВС РФ (Великая Отечественная. Государственный Комитет Обороны. Постановления и распоряжения: В 5 т. М., 2018–2019).

109

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Документы и материалы. Т. 1. 22 июня 1941 г. – 31 декабря 1943 г. М., 1944; Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Док-ты и мат-лы. М., 1959; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1, 2. М., 1981, 1983; Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны, 1941–1945: Док-ты и мат-лы: В 2 т. Т. 1. 1941–1943; Т. 2. 1944–1945. М., 1983; Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе во Второй мировой войне: Док-ты и мат-лы. М., 1985.

110

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 14 (3–1). СССР и Польша: 1941–1945. К истории военного союза: документы и материалы. М., 1994; НКВД и польское подполье (по «Особым папкам» И.В. Сталина). М., 1994; СССР – Польша: механизмы подчинения, 1944–1949 гг.: Сб. док-тов. М., 1995; Катынь. Пленники необъявленной войны: Док-ты и мат-лы. М., 1997; Материалы «Особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений 1923–1944 гг. М., 1997; Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г.: Расстрел. Судьбы живых. Эхо Катыни. Документы. М., 2001; «Из Варшавы. Москва, товарищу Берия…»: Документы НКВД СССР о польском подполье. 1944–1945. М.; Новосибирск, 2001; Варшавское восстание 1944 г. в документах из архивов спецслужб = Powstanie Warszawskie 1944 w dokumentach z archiwуw służb specjalnych / Сост. и ред. В. Виноградов, З. Гайовничек и др. М.; Варшава, 2007; Советско-польские отношения в 1918–1945 гг.: Сб. доктов: В 4 т. М., 2017; Советский Союз и польское военно-политическое подполье. Апрель 1943 г. – декабрь 1945 г.: В 3 т. Т. 1. Апрель 1943 г. – август 1944 г. М., 2018.

111

Восточная Европа в документах российских архивов. 1944–1953 гг. Т. I. 1944–1948 гг. М.; Новосибирск, 1997; Советско-норвежские отношения. 1917–1955: Сб. док. М., 1997; Три визита А.Я. Вышинского в Бухарест (1944–1946 гг.): Док. рос. архивов. М., 1998; Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953 гг. Т. 1. 1944–1948 гг. М., 1999; Советско-румынские отношения. 1917–1941: Док-ты и мат-лы: В 2 т. Т. II. 1935–1941. М., 2000; Русский архив: Великая Отечественная. Т. 14 (3–2). Красная армия в странах Центральной, Северной Европы и на Балканах, 1944–1945: Док-ты и мат-лы. М., 2000.

112

Русский архив. Великая Отечественная. Т. 23 (12—3): Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны: Док-ты и мат-лы. 1943 г. М., 1999; Русский архив. Великая Отечественная. Т. 23 (12—4): Генеральный штаб в годы Великой Отечественной войны: Док-ты и мат-лы. 1944–1945 гг. М., 2001; Русский архив. Великая Отечественная. Т. 16 (5–4): Ставка ВГК: Документы и материалы. 1944–1945 гг. М., 1999; Великая Отечественная война. 1941–1945. Док-ты и мат-лы. Т. II. Информационное противоборство в годы войны. М., 2014.

113

Главный военный совет РККА: 13 марта 1938 г. – 20 июня 1941 г.: Док-ты и мат-лы. М., 2004.

114

Военнопленные в СССР. 1939–1956. Документы и материалы. М., 2000; Главное управление по делам военнопленных и интернированных НКВД – МВД СССР. 1941–1952: Отчетно-информационные документы и материалы. Т. 4. Волгоград, 2004.

115

Венгерские военнопленные в СССР: Документы 1941–1953 годов. М., 2005.

116

Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М., 1999.

117

Свобода Л. От Бузулука до Праги. М., 1963.

118

Андерс В. Без последней главы… // Звезда. 2013. № 1. С. 156–200; № 2. С. 110–137.

119

Джилас М. Беседы со Сталиным. М., 2002.

120

Советские вооруженные силы в борьбе за освобождение народов Югославии. М., 1960.

121

См., например: Радзиванович В.А. Под польским орлом. М., 1959; Жоффр де, Ф. Нормандия-Неман. М., 1960; Климковский Е. Я был адъютантом генерала Андерса. М., 1964; Dan,ko B. Nie zdążyli do Andersa (Berlingowcy). Londyn, 1992; Szkodzinski S. Znad Irtysza i Oki nad Wisly i Odry brzeg. Warszawa, 1995; Litwa A. Od martwej Warszawy po piekło Wału Pomorskiego. Rzeszуw, 1997; Piotrowski C. Spod Lubartowa do Riazania i Krakowa. Warszawa, 2000; Dąbrowski Т. Żуłte kaczenTce czerwone jak maki. Warszawa, 2003; Bakuniak «Jeż» Ed.H. «Osnowa» – Zgrupowanie Pułkowe 27. WołynTskiej Dywizji Piechoty AK – Od Lasуw WołynTskich do Puszczy Solskiej, S›wiatowy Związek Żołnierzy AK – Okręg WołynTski. Warszawa, 2004; 100 de ani de viață, 100 de ani de istorie. Bucureşti, 2018; Paduchowski W. Op. cit. S. 145–169.

122

Захаров Г.Н. Я – истребитель. М., 1985; Слуцкий Б. О других и о себе. М., 2005; Толконюк И.А. Раны заживают медленно: Записки штабного офицера. М., 2017; Артемьев А.П. Воспоминания о войне: Военная литература (militera.lib.ru), 2016. Режим доступа: http://militera.lib.ru/ memo/russian/artyomyev_ap01/. (дата обращения: 4.04.2023).

123

Военная энциклопедия. Т. 11. СПб., 1913. С. 6.

124

Там же.

125

Бабац Д.М. Србија и Русија у Великом рату: Једно савезништво са дугом традицијом. Београд, 2014. С. 13.

126

Военная энциклопедия. Т. 11. С. 7.

127

Бабац Д.М. Указ. соч. С. 14.

128

Белова Е.В. Судьба бугского казачества. Конец XVIII – начало XIX века // Военно-исторический журнал. 2008. № 3. С. 53–54.

129

Митрофанов А.А. Волнения в эмигрантском корпусе Конде на русской службе в 1798 г. (по материалам РГАДА) // Известия УрФУ. Серия 2. Гуманитарные науки. 2016. Т. 18. № 2 (151). С. 44.

130

Бовыкин Д.Ю. Эмигрантский корпус Конде на русской службе // Россия и Франция XVIII–XX веков. М., 2006. Вып. 7. С. 81, 85–86.

131

Митрофанов А.А. Указ. соч. С. 44.

132

Васильев А.А. Корпус принца Конде в Российской империи (1798–1799 гг.) // Франция и Россия в начале XIX столетия. М., 2004. С. 93.

133

Васильев А.А. Указ. соч. С. 104, 106–107.

134

Бовыкин Д.Ю. Указ. соч. С. 84.

135

Фадеев А.В. К истории создания русско-немецкого легиона в России в 1812–1813 гг. // Бессмертная эпопея: К 175-летию Отечественной войны 1812 г. и Освободительной войны 1813 г. в Германии. М., 1988. С. 201.

136

Шереметьев О.В. Создание и участие в кампаниях 1813–1815 гг. Российско-германского легиона // Ученые записки РГСУ. 2008. № 4. С. 202.

137

Шереметьев О.В. Указ. соч. С. 203–204.

138

Фадеев А.В. Указ. соч. С. 204.

139

Шереметьев О.В. Указ. соч. С. 205, 207–209.

140

Фадеев А.В. Указ. соч. С. 204.

141

Пинчук С.А. Греческий легион имени императора Николая I // Военно-исторический журнал. 2013. № 6. С. 43–44, 47.

142

Салдугеев Д.В. Чехословацкий легион в России // Вестник Челябинского государственного университета. 2005. № 2. С. 89.

143

Васильченко М.А. Чехословацкий корпус на территории Поволжья в 1918 г.: от нейтралитета к участию в Гражданской войне: Дис. … канд. ист. наук. Саратов, 2014. С. 43.

144

Валиахметов А.Н. К вопросу о причинах образования Чехословацкого легиона в России (1914–1918) в отечественной и чехословацкой историографии // Исторические, философские, политические и юридические науки, культурология и искусствоведение. Вопросы теории и практики. 2013. № 1 (27): В 2 ч. Ч. II. С. 56.

145

Карабин А.Ю. Деятельность добровольческих подразделений военнопленных на просторах Российской империи в 1914–1919 гг. // Журнал Белорусского государственного университета. История. 2018. № 3. С. 38–39.

146

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 46.

147

Недбайло Б.Н. Чехословацкий корпус в России (1914–1920 гг.): историческое исследование: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2004. С. 12.

148

Недбайло Б.Н. Указ. соч. С. 12.

149

Дуров В.И. Российская империя в тактике чешского национализма в годы Первой мировой войны // Вестник Рязанского государственного университета им. С.А. Есенина. 2018. № 1. С. 57.

150

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 43–44, 46.

151

Капуциан Р. Идеологическая основа формирования и деятельности Чехословацкого корпуса во время Первой мировой войны в 1914–1918 гг. // К 100-летию Первой мировой войны: война, социум, международные отношения. Екатеринбург, 2015. С. 64.

152

McNamara K.J. Russia’s «International» Civil War // Известия Лаборатории древних технологий. 2020. Т. 16. № 3. С. 231.

153

Vojenskй dějiny Československa. II-dнl (1526–1918). Praha, 1986. S. 512.

154

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 43.

155

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 33.

156

Дуров В.И. Указ. соч. С. 57.

157

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 34.

158

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 33.

159

Клеванский А.Х. Чехословацкие интернационалисты и проданный корпус: Чехословацкие политические организации и воинские формирования в России. 1914–1921 гг. М., 1965. С. 35, 37.

160

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 46; Недбайло Б.Н. Указ. соч. С. 12.

161

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 33.

162

Дуров В.И. Указ. соч. С. 57.

163

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 34.

164

Клеванский А.Х. Указ. соч. С. 27, 37.

165

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 34.

166

Клеванский А.Х. Указ. соч. С. 38.

167

Мошечков П.В. Чехи и словаки во Франции в годы Великой войны: от подразделений в составе Иностранного легиона до автономной армии // Славянский альманах. 2018. № 1–2. С. 104.

168

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 33, 39.

169

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 46.

170

Клеванский А.Х. Указ. соч. С. 21.

171

Капуциан Р. Указ. соч. С. 65.

172

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 47–48.

173

Капуциан Р. Указ. соч. С. 66.

174

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 48.

175

Там же.

176

Капуциан Р. Указ. соч. С. 67.

177

См. ниже в этом разделе книги.

178

Недбайло Б.Н. Указ. соч. С. 13–14.

179

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 48–49.

180

Салдугеев Д.В. Указ. соч. С. 90.

181

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 49–50.

182

Там же. С. 48.

183

Салдугеев Д.В. Указ. соч. С. 90.

184

Там же.

185

Клеванский А.Х. Указ. соч. С. 97.

186

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 50.

187

Серапионова Е.П. К истории формирования чехословацких воинских частей на российской территории в годы Первой мировой войны // Славянский мир в эпоху войн и конфликтов XX в. СПб., 2011. С. 132.

188

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 35.

189

Салдугеев Д.В. Указ. соч. С. 90.

190

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 35.

191

Капуциан Р. Указ. соч. С. 67.

192

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 46–47, 51–52.

193

Там же. С. 52–53.

194

Дуров В.И. Указ. соч. С. 57.

195

Vojenskй dějiny Československa. II-dнl (1526–1918). Praha, 1986. S. 517.

196

Серапионова Е.П. Указ. соч. С. 131–132.

197

Васильченко М.А. Указ. соч. С. 55, 61–62.

198

Салдугеев Д.В. Указ. соч. С. 90.

199

Карабин А.Ю. Указ. соч. С. 35.

200

Вишняков Я.В. «Сформирование этого корпуса представляется делом… глубоко государственным»: Сербский добровольческий корпус в России в годы Первой мировой войны // Военно-исторический журнал. 2021. № 11. С. 45–46.

201

Бабац Д.М. Указ. соч. С. 104.

202

Там же. С. 104–105, 107.

203

Вишняков Я.В. Указ. соч. С. 47–48.

204

Бабац Д.М. Указ. соч. С. 107–108.

205

Вишняков Я.В. Указ. соч. С. 49.

206

Бабац Д.М. Указ. соч. С. 108.

207

Вишняков Я.В. Указ. соч. С. 48.

208

Бабац Д.М.Указ. соч. С. 108.

209

Вишняков Я.В. Указ. соч. С. 48.

210

Вишняков Я.В. Указ. соч. С. 49–50.

211

Там же. С. 49, 51.

212

Бабац Д.М. Указ. соч. С. 109.

213

Вишняков Я.В. Указ. соч. С. 52.

214

Шевяков Т.Н. «Национализация» русской армии в 1917 году // Вторые петербургские военно-исторические чтения молодых ученых. СПб., 1998. Вып. 2. С. 37.

215

Исхаков С.М. Российские мусульмане и революция (весна 1917 г. – лето 1918 г.). М., 2004. С. 436–437.

216

Директивы командования фронтов Красной Армии (1917–1922 гг.). Т. 4. М., 1978. С. 20.

217

Дённингхаус В. В тени «Большого брата»: Западные национальные меньшинства в СССР (1917–1938 гг.). М., 2011. С. 80.

218

Белковец Л.П. Иностранцы в Советской России (СССР): регулирование правового положения и порядка пребывания (1917–1939 гг.). Первая часть // Юридические исследования. 2013. № 5. С. 301.

219

Боевое содружество трудящихся зарубежных стран с народами Советской России (1917–1922). М., 1957. С. 10.

220

Полторак С.Н. Иностранцы в Красной армии в 1918–1922 гг.: опыт и уроки общественно-политической и боевой деятельности: Автореф. дис. … д-ра ист. наук. СПб., 1992. С. 8—10.

221

РГВА. Ф. 1. Оп. 1. Д. 130. Л. 233.

222

Там же. Ф. 4. Оп. 12. Д. 8. Л. 643.

223

Краснов В.Г. Создание интернациональных формирований Красной армии в годы Гражданской войны и военной интервенции в СССР (1918–1920 гг.). Дис. … канд. ист. наук. М., 1984. С. 179–180.

224

Краснов В.Г. Создание интернациональных формирований Красной армии в годы Гражданской войны и военной интервенции в СССР (1918–1920 гг.). С. 180–181.

225

РГВА. Ф. 7. Оп. 7. Д. 517. Л. 127–130 об.

226

РГВА. Ф. 7. Оп. 1. Д. 178. Л. 1.

227

Там же. Оп. 7. Д. 1005. Л. 110.

228

Там же. Д. 606. Л. 1; Д. 517. Л. 134.

229

Белковец Л.П. Иностранцы в Советской России (СССР): регулирование правового положения и порядка пребывания (1917–1939 гг.) Вторая часть // Юридические исследования. 2013. № 6. С. 270.

230

Собрание законодательства. 1924. № 23. Ст. 202.

231

Белковец Л.П. Иностранцы в Советской России… Вторая часть. С. 271.

232

Цит. по: Мовчин Н. Комплектование Красной Армии: Исторический очерк. М., 1926. С. 282–284.

233

РГВА. Ф. 7. Оп. 7. Д. 517. Л. 27–27 об.

234

Белковец Л.П. Иностранцы в Советской России (СССР)… Вторая часть. С. 270.

235

РГВА. Ф. 9. Оп. 33. Д. 98. Л. 22.

236

РГВА. Ф. 9. Оп. 33. Д. 98. Л. 24.

237

РГВА. Ф. 54. Оп. 14. Д. 8. Л. 33.

238

Главный военный совет РККА… С. 133, 134.

239

Эти операции были направлены против немцев, поляков, греков, турок, иранцев, японцев, представителей народов Балтии, болгар, румын и т. д.

240

Савин А. Национальные операции НКВД 1937/1938 // Энциклопедия изгнаний: Депортация, принудительное выселение и этническая чистка в Европе в XX веке. М., 2013. С. 319.

241

Точных учетных данных о количестве включенного в состав СССР населения не существует. По оценке советского статистического ведомства (ЦСУ Госплана СССР), численность населения между 17 января 1939 г. (день проведения Всесоюзной переписи) и началом 1941 г. выросла более чем на 23 млн человек (РГАЭ. Ф. 7971. Оп. 16. Д. 54. Л. 3).

242

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 29. Д. 31. Л. 127.

243

Там же. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 333. Л. 8—11.

244

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 21. Л. 248.

245

Там же. Ф. 7. Оп. 25. Д. 179. Л. 144.

246

Манг К.Х. Создание народной армии в ходе социалистической революции 1940 года в Эстонии: Автореф. дис. … канд. ист. наук. Таллин, 1971. С. 18.

247

Там же.

248

Ларин П.А. Эстонский народ в Великой Отечественной войне Советского Союза (1941–1945 гг.): Автореф. дис. … д-ра ист. наук. Таллин, 1972. С. 37.

249

Военнопленные в СССР… С. 27.

250

Там же.

251

Kowalska Е. Przezyc, aby wrocic! Polscy zestaricy lat 1940–1941 w ZSRR i ich losy do roku 1946. Warszawa, 1998. S. 32.

252

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 14 (3–1). СССР и Польша: 1941–1945. К истории военного союза. Документы и материалы. М., 1994. С. 13.

253

Материалы «особой папки» Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) по вопросу советско-польских отношений. 1923–1944 гг. М., 1997. С. 94–97.

254

Катынь: Пленники необъявленной войны. С. 208–210.

255

По решению Политбюро от 5 марта 1940 г. расстрелу подлежали 14 700 «бывших польских офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, разведчиков, жандармов, осадников и тюремщиков», а также 11 тыс. арестованных поляков, содержавшихся в тюрьмах Западной Украины и Западной Белоруссии (Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г. С. 43–44). Согласно записке председателя КГБ СССР А.Н. Шелепина Н.С. Хрущеву от 3 марта 1959 г., всего по решению специальной тройки НКВД СССР 21 857 «лиц бывшей буржуазной Польши» было расстреляно в соответствии с решением Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 г., в том числе 14 552 польских офицера, чиновника, помещика и 7305 заключенных тюрем Западной Украины и Западной Белорусии (Катынь. Пленники необъявленной войны. С. 601–603; Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г. С. 563–564).

256

Сальков А.П. «Польский вопрос» и западная граница СССР в советской внешней политике (сентябрь 1939 – июнь 1941 г.) // Российские и славянские исследования: Сб. науч. статей. Вып. 1. Минск, 2004. С. 216.

257

Васильченко Т.Е. Польские граждане на Европейском Севере СССР: от депортации к амнистии и репатриации (1939–1946 гг.). Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 2013. С. 17–19.

258

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 125–127.

259

Дурачиньский Э. Польша в политике Москвы 1939–1941 годов: факты, гипотезы, вопросы // Война и политика, 1939–1941. М., 2000. С. 60. В польской литературе отмечаются укладывающиеся в эту парадигму характерные признаки потепления советской политики в отношении поляков, начавшегося с лета 1940 г.: приостановка депортаций «кресовых» поляков, оживление польской культурной жизни, разрешение католических богослужений во Львове и т. д. В поисках «польского Паасикиви» налаживались контакты с авторитетным польским общественно-политическим деятелем, жившим во Львове, профессором К. Бартелем (Wojsko Polskie w ZSRR w 1943 roku… S. 16–17). В целом смысл этой «загадочной эволюции» в польской политике СССР, конец которой положило начало войны, историкам пока не ясна (Сальков А.П. Указ. соч. С. 227).

260

Советско-польские отношения в 1918–1945 гг: В 4 т. Т. 4. С. 126.

261

Wojsko Polskie w ZSRR w 1943 roku… S. 21–25.

262

Ibid. S. 26.

263

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 83.

264

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 127.

265

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 84.

266

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 138.

267

Там же.

268

Среди важнейших – приказ Ставки ВГК № 302010 от 3 октября 1944 г. об образовании фронта Войска польского, формировании фронтового управления и подчиненных ему частей и соединений усиления (Русский архив. Т. 16 (5–4). С. 155–156).

269

Например, 21 мая 1944 г. была издана директива ГШ КА командующему 1-й польской армией № 1642/1/орг о формировании Главного штаба формирования польских частей на территории СССР (Русский архив. Т. 23 (12—4). С. 208).

270

Документальная коллекция Научно-исследовательского института военной истории Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации (далее – Документальная коллекция НИИВИ). Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 23–29.

271

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 21.

272

П а н ф и л о в Алексей Павлович (1898–1966) – генерал-лейтенант танковых войск (11 марта 1944 г.). Герой Советского Союза (29 мая 1945 г.). В межвоенный период на политических и командных должностях в кавалерийских и механизированных частях. С июня 1940 г. по июль 1942 г. – и. д. начальника, начальник Разведывательного (с февраля 1942 г. – Главного разведывательного) управления Генерального штаба Красной армии. С августа 1941 по июнь 1942 г. – Уполномоченный Главного командования Красной армии по формированию польской армии. С августа 1942 г. – заместитель командующего 3-й танковой армией, с января 1943 г. – заместитель командующего 5-й танковой армией, с октября 1943 г. – командир 6-го, затем – 3-го гвардейского танкового корпусов. После войны – на командной и преподавательской работе (Великая Отечественная: Комкоры. Военный биографический словарь. М.; Жуковский, 2006. Т. 2. С. 159–160).

273

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 159.

274

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 29, 32, 38, 44.

275

Там же. С. 460.

276

Государственный Комитет Обороны СССР. Постановления и деятельность. 1941–1945 гг. Аннотированный каталог: В 2 т. М., 2015. Т. 1. С. 176.

277

Ж у к о в Георгий Сергеевич (1907–1978) – генерал-лейтенант (1945 г., лишен звания в 1954 г.). В 1929–1930 гг. проходил срочную службу в рядах Красной армии. С 1935 г. проходил службу в дорожно-транспортном отделе НКВД Западной железной дороги. С февраля 1941 г. – заместитель начальника 1-го отдела 2-го управления НКГБ СССР; с сентября 1941 гг. – начальник 4-го отдела 2-го управления НКВД СССР; с мая 1943 г. – начальник 7-го отдела 2-го управления НКГБ СССР; с сентября 1944 г. – начальник отдела правительственной связи УНКВД Новосибирской области. Уволен в октябре 1954 г. В 1955–1978 г. – директор гостиницы «Турист» (Москва) (Петров Н.В. Кто руководил органами госбезопасности. 1941–1954: Справочник. М., 2010. С. 377–378).

278

Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г. С. 405; Русский архив. Т. 14 (3–1). C. 80–82, 98, 100 и др.

279

Зданович А.А. Роль НКВД в формировании польской армии В. Андерса… С. 57.

280

Андерс В. Без последней главы… // Звезда. 2013. № 1. С. 169.

281

Постановление ГКО № 914 от 19 ноября 1941 г. (РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 25. Л. 193).

282

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 32. Л. 4.

283

Петров Н.В. Указ. соч. С. 21, 27, 46, 378.

284

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 25. Л. 193–194.

285

Например, смысловой правке В.М. Молотова подверглись проекты постановления ГКО № 863сс от 3 ноября 1941 г. о материальном содержании польской армии в СССР и № 1096сс от 3 января 1942 г. о чехословацкой бригаде на территории СССР и др. (РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 13. Л. 182–183; Оп. 2. Д. 24. Л. 145–152; Д. 32. Л. 1–8).

286

В частности, постановления ГКО № 864сс от 4 ноября 1941 г. о выделении польской армии 4 млн руб., № 914 от 19 ноября 1941 г. о назначении А.П. Панфилова уполномоченным по связи с чехословацкой военной миссией и др. (РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 13. Л. 184; Оп. 2. Д. 24. Л. 153–154; Д. 25. Л. 193).

287

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 48.

288

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 48.

289

С о с н и ц к и й Владимир Гаврилович. Род. 26.07.1902 г. в г. Киев. На военной службе с 1926 г. Окончил Высшую специальную школу Генерального штаба Красной армии. В 1941 г. – майор, начальник 3-го отделения (информационного) разведывательного отдела штаба Фронта Резервных армий и Резервного фронта. В дальнейшем – начальник оперативного отдела штаба 34-го стрелкового корпуса 46-й армии 3-го Украинского фронта, затем – 2-го Украинского фронта. С 1955 г. в отставке (сайт «Память народа»).

290

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 32. Л. 5–6.

291

Куманев Г.А. Рядом со Сталиным. Смоленск, 2001. С. 395–397; Микоян А.И. Так было. Размышления о минувшем. М., 1999. С. 463; Государственный комитет обороны СССР. Постановления и деятельность. Т. 1. С. 6; Сорокин А.К. «Практический работник» Георгий Маленков. М., 2021. С. 180.

292

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 39.

293

По воспоминаниям генерала В. Андерса, в период формирования его войск в районе Бузулука в начале 1942 г. «особенно явным стало вмешательство советских властей в нашу внутреннюю жизнь. Многие, выйдя из лагеря, не возвращались и пропадали бесследно, как это вообще и происходит в Советской России. Случалось, что НКВД хватал людей прямо в наших лагерях. Мы активно протестовали, но, несмотря на официальные обещания, что подобное больше не повторится, все это продолжалось до тех пор, пока армия пребывала в границах СССР» (Андерс В. Без последней главы… // Звезда. 2013. № 2. С. 112).

294

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 39.

295

Зданович А.А. Роль НКВД в формировании польской армии В. Андерса… С. 59.

296

Петров Н.В. Указ. соч. С. 378.

297

Зданович А.А. Роль НКВД… С. 54.

298

Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г. С. 197.

299

Андерс В. Без последней главы… // Звезда. 2013. № 2. С. 111.

300

Джилас М. Указ. соч. С. 39.

301

Джилас М. Указ. соч. С. 40.

302

Андерс В. Без последней главы… // Звезда. 2013. № 1. С. 169; Там же. № 2. С. 133.

303

Судя по всему, не все визиты Г.С. Жукова в кабинет И.В. Сталина были зафиксированы в журнале записей принятых Сталиным лиц. По крайней мере, об одной такой встрече в кабинете Сталина в Кремле, произошедшей ранней весной 1944 г., вспоминал югославский политик М. Джи-лас. Жуков сопровождал югославскую делегацию (В. Терзич, М. Джилас) и принимал участие в переговорах, давая необходимые пояснения вождю (Джилас М. Указ. соч. С. 57–62).

304

Петров Н.В. Указ. соч. С. 377–378.

305

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 732. Л. 383.

306

Носкова А.Ф. Генерал З. Берлинг… С. 270.

307

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 62.

308

Зданович А.А. «Польская воинская часть…». С. 50.

309

Wojsko Polskie w ZSRR w 1943 roku… S. 35.

310

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 113. Л. 168–169.

311

Там же.

312

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 578. Л. 18 об.

313

Имелись в виду вновь формируемые польские соединения и части: два армейских корпусных управления, одно управление танкового корпуса, две пехотные дивизии, танковый и самоходный полки, заградительная бригада, несколько военных училищ и школ и др.

314

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 184. Л. 160–163.

315

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 254. Л. 228–235.

316

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 31–32.

317

Там же. Л. 40.

318

Боевой и численный состав иностранных военных формирований в Красной армии в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. (Статистический сборник № 13). М., 2009. С. 17.

319

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 666. Л. 3, 38.

320

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 101–104, 109.

321

Там же. Ф. 33. Оп. 11 425. Д. 22. Л. 9.

322

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 2. В документах 1943–1944 гг., в том числе на типографских бланках и штампах самого уполномоченного, можно встретить и такие наименования: «Уполномоченный Ставки Верховного Главнокомандования Красной армии по военным формированиям на территории СССР»; «Уполномоченный Ставки Верховного Главнокомандования по польским военным формированиям на территории СССР». Разночтения можно встретить в одном и том же документе. Например, в одном из документов, подписанном заместителем Г.С. Жукова генерал-майором А.М. Беляновым, на типографском бланке значилось: «Уполномоченный Ставки Верховного Главнокомандования Красной армии по военным формированиям на территории СССР», в то время как сам подписант обозначил себя «зам[естителем] Уполномоченного СНК СССР» (ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 163).

323

На приеме у Сталина… С. 428

324

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Д. 5. Л. 66–67.

325

Советский фактор в Восточной Европе… Т. 1. С. 50–51.

326

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 322.

327

Петров Н.В. Указ. соч. С. 378.

328

Советский Союз и Словацкое национальное восстание. Предисловие В.В. Марьиной // Новая и новейшая история. 1996. № 5. С. 110–111.

329

Там же. С. 111–114.

330

Александров Лев Петрович (1910–1975) – майор. До войны служил в Пограничных войсках НКВД. С июня 1941 г. – оперуполномоченный, начальник отделения 4-го отдела 2-го управления НКГБ СССР; с мая 1943 г. – заместитель начальника, начальник отделения 7-го отдела 2-го управления НКГБ СССР. После войны – на руководящих должностях в МВД Якутской АССР. С 1956 г. на пенсии (Петров Н.В. Указ. соч. С. 146–147). Александров уже какое-то время работал в аппарате уполномоченного до его назначения на должность начальника штаба. По крайней мере, его подпись встречается на одном из документов, датируемом 29 февраля 1944 г. (Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 57).

331

Так в документе. Очевидно, имелся в виду сербохорватский язык.

332

Б е л я н о в Александр Михайлович (1903–1994) – генерал-майор (май 1944 г.). В РККА с 1925 по 1934 г. Последняя должность – командир дивизиона 123-го артиллерийского полка Среднеазиатского военного округа. С 1939 г. в органах НКВД, начальник особого отдела, заместитель начальника управления контрразведки СМЕРШ ряда фронтов. С июля 1944 г. по январь 1945 г. – заместитель уполномоченного СНК СССР по иностранным формированиям на территории Советского Союза. После войны – на руководящих должностях центрального аппарата Министерства обороны (Петров Н.В. Указ. соч. С. 192–193).

333

Д а в ы д о в Александр Михайлович (1899–1980) – генерал-лейтенант (21.05.1954). В РККА с 1918 по 1923 г. В органах ОГПУНКВД-СМЕРШ с 1923 г. В годы Великой Отечественной войны начальник Каширского, затем – Малоярославецкого секторов охраны НКВД Московской зоны обороны (10.1941—02.1942), заместитель начальника, начальник ОО НКВД – ОКР СМЕРШ ряда армий. Генерал-майор (05.1943). В июне – июле 1944 г. – начальник ОКР СМЕРШ 2-го Прибалтийского фронта 24.06.42–31.07.44; заместитель уполномоченного СНК СССР по иностранным формированиям (08.1944—02.1945); уполномоченный СНК СССР по репатриации советских граждан в Румынии и Германии (02.1945—05.1947) (Петров Н.В. Указ. соч. С. 324–325).

334

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 17–18.

335

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 201.

336

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 98.

337

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 33. Д. 5. Л. 92.

338

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 22.

339

Там же.

340

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 147.

341

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Л. 282–318.

342

Например, в боях за Будапешт в феврале 1945 г. из сдавшихся венгерских солдат при стрелковых дивизиях формировались роты, которые ставились на довольствие на общих основаниях и вводились в бой. К 18 февраля численность таких рот в трех стрелковых корпусах достигла 2,5 тыс. человек (Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 375).

343

Русский архив. Т. 16 (5–4). С. 125.

344

«Из Варшавы. Москва, товарищу Берия…». С. 351.

345

Сорокин А.К. Указ. соч. С. 328.

346

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 764. Л. 5.

347

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 372.

348

Постановление ГКО № 6071сс 17 июня 1944 г. «О создании в Бари (Италия) базы и авиагруппы по транспортировке грузов в Югославию» (Государственный Комитет Обороны СССР. Постановления и деятельность. Т. 2. С. 357).

349

Советский фактор в Восточной Европе… Т. 1. С. 91–94.

350

Постановление ГКО № 6250сс от 25 июля 1944 г.

351

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 99, 115.

352

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 215–216.

353

Там же. С. 491.

354

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 25.

355

Советско-французские отношения Т. 1. М., 1983. С. 74, 99, 386.

356

Желицки Б.Й. Венгрия новейших времен. Очерки политической истории 1944–1994. М., 2017. С. 63–65.

357

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 26. Д. 29. Л. 75.

358

Военнопленные в СССР. С. 10.

359

Военнопленные в СССР. С. 99.

360

Там же. С. 176.

361

Военнопленные в СССР. С. 175–176, 237.

362

В том числе 398,4 тыс. немцев, 156,1 тыс. румын, 51,2 тыс. венгров, 19,2 тыс. итальянцев, 11 тыс. поляков, 7,7 тыс. французов, 5,8 тыс. чехословаков, 4,3 тыс. югославов (Военнопленные в СССР. С. 595–596).

363

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 291–292.

364

Военнопленные в СССР. С. 31.

365

М е л ь н и к о в Николай Дмитриевич (1905–1944) – комиссар госбезопасности. С 1939 г. – на руководящих должностях в центральном аппарате НКВД – НКГБ. 1-й зам начальника УПВИ НКВД СССР (08.1943—04.1944) (Военнопленные в СССР. С. 1033).

366

В штабах Победы. 1941–1945: Док-ты: В 5 кн. Кн. 3. 1943. «Ломая упорное сопротивление врага…». М., 2020. С. 440–441.

367

Там же. С. 441.

368

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 6. Л. 1–2.

369

Покончил жизнь самоубийством 7 апреля 1944 г.

370

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 6. Л. 5.

371

Там же. Л. 277–277 об.

372

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны: В 2 кн. Кн. 1. М., 1981. С. 357.

373

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 205. Д. 6. Л. 392.

374

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 189. Оп. 231. Д. 4. Л. 138.

375

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 86.

376

Марьина В.В. Дневник Г. Димитрова // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 42.

377

Фирсов Ф.И. Архивы Коминтерна и внешняя политика СССР // Новая и новейшая история. 1992. № 6. С. 34.

378

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 18. Д. 1335. Л. 3а—3в.

379

Korbel J. The Communist Subversion of Czechoslovakia, 1938–1948: The Failure of Coexistence. Princeton, 1965. P. 50.

380

См.: Коммунистический Интернационал. 1941. № 6–7. С. 40; Там же. 1941. № 8. С. 21–27, 43.

381

Марьина В.В. Славянская идея в СССР накануне, во время и после Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. // Социальные последствия войн и конфликтов XX века: историческая память. М.; СПб., 2014. С. 180–181, 183.

382

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 775. Л. 4; Binar A. Czechoslovakia’s Stance on the Polish Cause in 1944. P. 263.

383

См.: Славяне. 1942. № 1. С. 30; Там же. 1943. № 1. С. 8; Там же. 1943. № 6. С. 12; Там же. 1944. № 5. С. 15.

384

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 162.

385

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 775. Л. 3.

386

Славяне. 1942. № 5–6. С. 18; Там же. 1944. № 1. С. 33.

387

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 31. Л. 58.

388

Brod T., Čejka E. Na Zбpadnн frontě. Praha, 1965. S. 537.

389

Поп И.И. Чехословакия – Советский Союз. 1941–1947 гг. М., 1990. С. 14.

390

См.: Большевик. 1941. № 11–12. С. 45; Там же. № 13. С. 10; Литературная газета. 1941. 10 августа. С. 3; и др.

391

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 1. Л. 1–2; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 121. Л. 9—16.

392

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 272. Д. 6. Л. 4; Там же. Оп. 277. Д. 1. Л. 39; Там же. Д. 29. Папка № 1. Л. 113; Там же. Папка № 3. Л. 31.

393

Адибеков Г.М. Коминтерн после формального роспуска (1943–1944 гг.) // Вопросы истории. 1997. № 8. С. 29.

394

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 296. Л. 46; Там же. Д. 320. Л. 81.

395

Гиренко Ю.С. Советско-югославские отношения: Страницы истории. М., 1983. С. 34.

396

См.: ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 2. Д. 22. Л. 87; Там же. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 19. Л. 37; Там же. Д. 56. Л. 48–48 об. и др.

397

Байерляйн Б. «Предатель – ты, Сталин!»: Коминтерн и коммунистические партии в начале Второй мировой войны (1939–1941): утраченная солидарность левых сил. М., 2011. С. 453, 476.

398

РГВА. Ф. 4п. Оп. 3. Д. 1. Л. 125–126.

399

Досталь М.Ю. «Новое славянское движение» в СССР и Всеславянский комитет в Москве в годы войны // Славянский альманах. М., 2000. С. 184–185.

400

В. Неедлы скончался в январе 1945 г. от последствий брюшного тифа, которым заболел во время тяжелых боев на Дуклинском перевале. Как писал А.С. Гундоров, «это была тяжелая утрата не только для Зденека Романовича, но и для Чехословакии, ибо Вит Неедлы был крупным и очень способным композитором» (ГАРФ. Ф. 9564. Оп. 1. Д. 95. Л. 9).

401

Марьина В.В. Чехословацкий легион в СССР. С. 59.

402

Крупенников А.А. Тяжкая ноша плена: Статьи, 1993–2000. М., 2001. С. 62.

403

РГВА. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 1. Л. 9—10.

404

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 78–79.

405

РГВА. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 1. Л. 19.

406

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 79.

407

РГВА. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 1. Л. 20.

408

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 79–80.

409

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 2–3, 61.

410

Военнопленные в СССР. С. 38.

411

Адибеков Г.М. Указ. соч. С. 30.

412

Толмачев Е.П. Современный взгляд на историю Коминтерна (1924–1943). М., 1992. С. 86.

413

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 83–84, 86.

414

Всеволодов В.А. «Срок хранения – постоянно!»: Краткая история лагеря военнопленных и интернированных УПВИ НКВД – МВД СССР № 27. М.: Мемориальный музей немецких антифашистов, 2003. С. 115.

415

РГВА. Ф. 4п. Оп. 1. Д. 1. Л. 21.

416

Главное управление по делам военнопленных… Т. 4. С. 62.

417

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 5.

418

Там же; Там же. Ф. 495. Оп. 277. Д. 29. Папка № 2. Л. 69.

419

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 2.

420

Там же. Л. 5.

421

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 82.

422

К этому отделу, заведующим которым был назначен Г. Димитров, перешли многие функции ИККИ. Задачи отдела включали «поддержание связи и содействие антифашистским деятелям и организациям оккупированных стран и стран, воюющих против СССР, имеющим свои представительства и группы в Советском Союзе».

423

Адибеков Г.М. Указ. соч. С. 38–39.

424

РГВА. Ф. 4п. Оп. 3. Д. 1. Л. 123; Там же. Ф. 88п. Оп. 3. Д. 5. Т. 4. Л. 198 об., 242; Данные по окончившим школу в рамках четвертого и пятого набора не включают слушателей, досрочно направленных на фронт.

425

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 94.

426

Всеволодов В.А. Указ. соч. С. 120.

427

В июле 1943 г. курсы получили статус школы, однако в документах продолжали именоваться «курсами» (Крупенников А.А. Указ. соч. С. 89).

428

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 89, 94.

429

Там же. С. 91.

430

Всеволодов В.А. Указ. соч. С. 120.

431

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 5.

432

Всеволодов В.А. Указ. соч. С. 119.

433

Военнопленные в СССР. С. 30.

434

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 84.

435

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 33.

436

Там же. Оп. 1. Д. 1. Л. 6, 12.

437

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 65–66, 81.

438

Главное управление по делам военнопленных… Т. 4. С. 61.

439

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 41–42; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 149.

440

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 95.

441

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 41–42; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 3.

442

Военнопленные в СССР. С. 38.

443

Главное управление по делам военнопленных… Т. 4. С. 59.

444

Всеволодов В.А. Центральная антифашистская школа для военнопленных в Красногорске (1943–1950 гг.) // Красногорье. 2005. № 9. С. 119.

445

Лебедева Н. Коминтерн и Польша. 1939–1943 годы // Международная жизнь. 1993. № 8. С. 154.

446

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 2.

447

Адибеков Г.М. Указ. соч. С. 39.

448

История Коммунистического интернационала, 1919–1943: Документальные очерки. М., 2002. С. 243.

449

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 4. Л. 25; Там же. Д. 23. Л. 25–26.

450

Досталь М.Ю. Указ. соч. С. 184.

451

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 107; ГАРФ. Ф. 9564. Оп. 1. Д. 95. Л. 9; РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 277. Д. 29. Папка № 2. Л. 64; Славяне. 1944. № 2. С. 31, 37–38.

452

Главное управление по делам военнопленных… Т. 4. С. 59, 804, 806, 809.

453

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 99; РГВА. Ф. 4п. Оп. 3. Д. 1. Л. 125–126.

454

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 1. Л. 6; Там же. Д. 4. Л. 25; Там же. Д. 19. Л. 17, 37; Там же. Д. 20. Л. 15; Там же. Д. 28. Л. 34.

455

В декабре 1943 г. А. Сохор получил звание Герой Советского Союза.

456

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 4. Л. 27; Славяне. 1943. № 5. С. 42.

457

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 4. Л. 27–28.

458

Там же. Д. 56. Л. 22; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 246. Л. 26.

459

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 56. Л. 6, 55, 60–61; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 246. Л. 28.

460

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 4. Л. 28; РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 7–8, 10.

461

См.: ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 20. Л. 15–16; Там же. Д. 56. Л. 6, 22; Там же. Ф. 8581. Оп. 2. Д. 151. Л. 6 и др.

462

Всеволодов В.А. Центральная антифашистская… С. 125–126.

463

Главное управление по делам военнопленных… Т. 4. С. 59.

464

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 41–42; Там же. Ф. 88п. Оп. 3. Д. 5. Т. 4. Л. 198.

465

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 95.

466

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 93.

467

Там же. С. 95.

468

РГВА. Ф. 88п. Оп. 3. Д. 5. Т. 4. Л. 197, 241.

469

Крупенников А.А. Указ. соч. С. 95.

470

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Т. 10. Государство, общество и война. М., 2014. С. 536.

471

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 4. Л. 25; Там же. Д. 23. Л. 28.

472

Марьина В.В. Славянская идея в годы Второй мировой войны // Славянский вопрос: Вехи истории. М., 1997. С. 174.

473

Немечек Я. Чешское общество и Советский Союз. 1939–1945 годы // Славянский мир в эпоху войн и конфликтов XX в. СПб., 2011. С. 398.

474

Vlček R. Slovanskб vzбjemnost a panslavismus v českйm pojetн v prvnнch letech po Druhй světovй vбlce // Slovanskй historickй studie 23. Praha, 1997. S. 220.

475

Немечек Я. Указ. соч. С. 397–398.

476

Поп И.И. Указ. соч. С. 73.

477

См.: ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 2. Д. 158. Л. 40; Славяне. 1944. № 1. С. 30, 33.

478

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 99—100; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 775. Л. 25.

479

Марьина В.В. Славянская идея в СССР… С. 189.

480

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 775. Л. 3–5, 25.

481

Малышев В.А. «Пройдет десяток лет, и эти встречи уже не восстановишь в памяти»: Дневник наркома // Источник. 1997. № 5. С. 128; Марьина В.В. Дневник Г. Димитрова // Вопросы истории. 2000. № 7. С. 46.

482

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 111. Л. 1–6; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 733. Л. 328.

483

Мир между войнами: Избранные документы по истории международных отношений 1910—1940-х годов. М., 1997. С. 244.

484

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. VII. 1939–1943 гг. М., 1973. С. 208.

485

1941: к 70-летию начала Великой Отечественной войны: Док-ты и мат-лы: В 2 т. Т. 2. СПб., 2011. С. 411–413.

486

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. VII. С. 217–218.

487

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 22–24.

488

О с а д н и к и (польск. osadnicy) – польские колонисты-переселенцы, получившие после окончания советско-польской войны и позднее земельные наделы на территориях Западной Украины и Западной Белоруссии с целью активной полонизации территорий, отошедших Польше по Рижскому мирному договору 1921 г.

489

ГАРФ. Ф. 9479. Оп. 1. Д. 61. Л. 120.

490

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 24–25.

491

Сталинские депортации. 1928–1953. М., 2005. С. 175.

492

Климковский Е. Указ. соч. С. 131.

493

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. VII. 1939–1943 гг. М., 1973. С. 217–218.

494

История Второй мировой войны 1939–1945. Т. 4. М., 1975. С. 172.

495

ЦАМО РФ. Ф. 485. Оп. 768 407. Д. 45. Л. 17.

496

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 27.

497

Андерс В. Без последней главы… // Звезда. 2013. № 1. С. 158–159.

498

Там же. С. 159–160.

499

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 27.

500

Там же. С. 47.

501

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 48.

502

Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г. С. 379.

503

Там же.

504

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 36.

505

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 36.

506

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 18.

507

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 45.

508

Там же. С. 47.

509

Там же. С. 35.

510

Там же. С. 48.

511

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 226.

512

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 47.

513

Там же. С. 50.

514

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 42.

515

Там же. С. 49.

516

Андерс В. Без последней главы… // Звезда. 2013. № 2. С. 113.

517

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 226–227.

518

Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г. С. 379–383.

519

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 227–228.

520

Климковский Е. Указ. соч. С. 141.

521

Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сб. док-тов. Т. 2. Кн. 1. Начало. 22 июня – 31 августа 1941 г. М., 2000. С. 135.

522

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 244–245.

523

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. VII. 1939–1943 гг. М., 1973. С. 257.

524

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 17. Л. 172–174.

525

Андерс В. Без последней главы… // Звезда. 2013. № 1. С. 162.

526

Там же. № 2. С. 112.

527

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1286. Л. 89.

528

Иванов Ю.В. Польская армия генерала В. Андерса в СССР (август 1941 – август 1942 года) // Новая и новейшая история. 2012. № 3. С. 53.

529

Советский Союз – Народная Польша. 1944–1974: Док-ты и матлы. М., 1974. С. 133.

530

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 75.

531

Климковский Е. Указ. соч. С. 205.

532

Андерс В. Без последней главы… // Звезда. 2013. № 1. С. 163.

533

Мир между войнами: Избранные документы по истории международных отношений 1910—1940-х годов. М., 1997. С. 258.

534

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 78.

535

Прибылов В.И. Почему ушла армия Андерса // Военно-исторический журнал. 1990. № 3. С. 36.

536

Советско-польские отношения в 1918–1945 гг.: Сб. док-тов: В 4 т. Т. 4. 1939–1945. М., 2017. С. 319.

537

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 4. П. 20. Д. 213. Л. 39–40.

538

Советско-польские отношения в 1918–1945 гг.: Сб. док-тов: В 4 т. Т. 4. 1939–1945. М., 2017. С. 322.

539

Русский архив: Великая Отечественная. Т. 14 (3–1). СССР и Польша, 1944–1945. К истории военного союза: Док-ты и мат-лы. М., 1994. С. 59.

540

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 432. Л. 66, 70.

541

Коминтерн и Вторая мировая война. В 2 ч. Ч. II. После 22 июня 1941 г. М., 1997. С. 206–207.

542

Климковский Е. Указ. соч. С. 141.

543

Андерс В. Без последней главы. Польская армия в СССР // Звезда. 2013. № 2. С. 132.

544

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 325.

545

Там же. С. 335.

546

Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. VII. 1939–1943 гг. М., 1973. С. 245.

547

Biegan,ski W. Polskie Siły Zbrojne na Zachodzie. Warszawa, 1990. S. 63–64.

548

Носкова А.Ф. Сталин и Армия Крайова… С. 320.

549

Wojsko Polskie w ZSRR w 1943 roku… S. 29.

550

Ibid. S. 30.

551

Зданович А.А. «Польская воинская часть…» С. 48–51.

552

Там же. С. 50.

553

Wojsko Polskie w ZSRR w 1943 roku… S. 34.

554

Wojsko Polskie w ZSRR w 1943 roku… S. 38–39.

555

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 406–407.

556

Правда. 1943. 9 мая.

557

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 17–18.

558

П о л ь с к и е л е г и о н ы – воинские формирования австро-венгерской армии (1914–1918), воевавшие на Восточном фронте против русской армии.

559

Jaczyn,ski S. Op. cit. S. 62.

560

Cenckiewicz S. Op. cit. S. 20.

561

Носкова А.Ф. Генерал З. Берлинг… С. 267.

562

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 7. Л. 13.

563

Wojsko Polskie w ZSRR w 1943 roku… S. 37.

564

Русский архив. Т. 23 (12—3). С. 288.

565

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 70.

566

Ветеран 1-й польской армии Ян Замойский вспоминал, что в глазах поляков советская армия уже определенно «отличалась от той, что была в 1941–1942 гг., в сопротивление которой [генерал В.] Андерс не верил. Это была армия, которая уже совершила перелом в войне, ощутила вкус победы и обрела уверенность. И это создавало уже другую атмосферу…» (Zamojski J.E. Op. cit. S. 167–188).

567

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 7. Л. 25.

568

ЦАМО РФ. Ф. 208. Оп. 2511. Д. 2408. Л. 38–44.

569

Штеменко С.М. Генеральный штаб в годы войны: В 2 кн. Кн. 2. М., 1981. С. 306.

570

Парсаданова В.С. Варшавское восстание 1944 г. Ч. 1. С. 288.

571

Подробнее см.: Сергеев Е.Ю. Джордж Натаниэль Кёрзон – последний рыцарь Британской империи. М., 2015. С. 217, 262.

572

Jaczyn,ski S. Op. cit. S. 236–237.

573

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 101–109.

574

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 6—67.

575

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 7. Оп. 30. Л. 729. Л. 1–5.

576

Шинкарев И.И. Указ. соч. М., 1966. С. 56.

577

На приеме у Сталина… С. 431.

578

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 101.

579

Штеменко С.М. Указ. соч. Кн. 2. С. 299.

580

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 96–96 об.

581

Управление формирования и укомплектования штатной численностью 110 человек состояло из отделов: мобилизационного и комплектования; формирования; запасных частей, по учету и укомплектованию офицерским составом; по боевой и физической подготовке; финансовой части; хозяйственной части; канцелярии.

582

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 200.

583

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 59–60.

584

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 666. Л. 2 об.—3. Аналогичные данные о численности личного состава, но по-иному структурированные, приводит Е. Коспат-Павловский: 113 тыс. чел., в том числе 10,6 тыс. офицеров, 19,2 тыс. подофицеров, 74,1 тыс. рядовых, 5,7 тыс. курсантов (Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 121).

585

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 666. Л. 2 об.—3.

586

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 548–549.

587

Внешняя политика Советского Союза в период Великой Отечественной войны. М., 1946. Т. 2. С. 154–155.

588

Там же. С. 157–159.

589

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 58. В современной российской литературе приводится несколько меньшая численность – 55 тыс. чел., из которых 9,6 тыс. партизан дислоцировались в Люблинском воеводстве, с которого началось освобождение Польши в июле 1944 г. (Парсаданова В.С. Варшавское восстание 1944 г. Ч. 2. С. 16–17).

590

Żołnierze, oficerowie, generałowie // Biuletyn Instytutu Pamięci Narodowej. 2001. № 6. P. 8.

591

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 252.

592

Там же. Д. 764. Л. 3.

593

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 14. Л. 15–18.

594

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 732. Л. 132–135.

595

Там же. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 175.

596

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 202–207.

597

ЦАМО РФ. Ф. 15а. Оп. 1917. Д. 7. Л. 1—95.

598

Там же. Ф. 7. Оп. 26. Д. 357. Л. 132–134. В польской литературе даются несколько иные цифры: на 1 мая 1945 г. штатная численность Войска польского составляла 426,3 тыс. чел., а списочная – 334,8 тыс. чел. (Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 321).

599

Штатный состав Войска польского по состоянию на 3 февраля 1945 г. насчитывал 305 738 чел., списочный состав – 292 952 чел. (ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 252. Л. 149).

600

Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 205–206.

601

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 252. Л. 34–36.

602

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 284–286, 289–290.

603

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 194.

604

Следует оговориться, что польская историография приводит совсем другие данные о депортированных поляках, считая данные НКВД существенно заниженными. Консенсусная оценка польских историков – 900 тыс. – 1 млн депортированных поляков, но в изданиях Института национальной памяти предлагается и цифра 1692 тыс. чел. Большинство из них, как утвержается, погибли на территории СССР (Polska pod reżimem komunistycznym. Sprawozdanie z sytuacji w kraju (1944–1949) [J. Mysiakowska-MuszynTska, W.J. MuszynTski]. Warszawa, 2015. S. 56–57).

605

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 194.

606

Там же. С. 494.

607

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 50.

608

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 406–407.

609

ЦАМО РФ. Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 52. Л. 12.

610

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 7. Л. 15–16.

611

В составе 1-й польской пехотной дивизии были лица, прибывшие из Архангельского (1673 чел.), Приволжского (315 чел.), Уральского (1629 чел.), Южно-Уральского (775 чел.), Сибирского (4305 чел.), Среднеазиатского (2100 чел.) военных округов, Забайкальского (887 чел.) и Дальневосточного (100 чел.) фронтов (ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 214. Д. 668. Л. 28 об.).

612

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 11 626. Д. 339. Л. 91.

613

Litwa A. Op. cit. S. 21.

614

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 214. Д. 668. Л. 7.

615

Великая Отечественная. Государственный Комитет Обороны. Постановления и распоряжения. Т. 3. Кн. 2 (Июль – декабрь 1943 г.). М., 2018. С. 105.

616

ЦАМО РФ. Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 52. Л. 30–30 об.

617

В 1943 г. из лагерей НКВД было освобождено и направлено на формирование национальных частей 803 военнопленных поляка, в 1944 г. – 1130, в 1945 г. – 1 (Военнопленные в СССР. С. 1016–1017).

618

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 578. Л. 62, 82.

619

Там же. Л. 137.

620

К началу марта численность была доведена до 40,3 тыс. чел. (91,6 % штата) (Jaczyn,ski S. Op. cit. S. 235).

621

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 14. Л. 20.

622

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 5, 49.

623

Всего, согласно справке наркома внутренних дел Л.П. Берии, подготовленной по указанию И.В. Сталина 3 мая 1944 г., в 1943 г. в польские формирования З. Берлинга было передано 36 510 бывших польских граждан (Советско-польские отношения… Т. 4. С. 494).

624

ЦАМО РФ. Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 52. Л. 27.

625

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 494.

626

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 50–50 об., 51–51 об.

627

НКВД и польское подполье… С. 37.

628

Там же.

629

Kresy Wschodnie (польск.) – восточные окраины.

630

Перковский А.Л. Источники по национальному составу населения Украины в 1939–1944 гг. // Людские потери СССР в период Второй мировой войны: Сб. ст. СПб., 1995. С. 51.

631

Благов С.В. Польские отряды в советском партизанском движении на территории Белорусской ССР в годы Великой Отечественной войны. Дис. … канд. ист. наук. М., 2022. С. 29–30.

632

Kospath-Pawłowski Е. Op. cit. S. 137.

633

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 134.

634

Там же. Т. 23 (12—3). С. 116.

635

ЦАМО РФ. Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 129. Л. 282. В середине мая 1944 г. эти области были объединены во Львовский военный округ, но фактически управлялись штабом Киевского округа.

636

Там же. Л. 232.

637

Там же. Л. 28.

638

ЦАМО РФ. Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 129. Л. 127.

639

Там же. Л. 164.

640

Там же. Ф. 56. Оп. 12 234. Д. 194. Л. 42.

641

Там же. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 200.

642

Там же. Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 129. Л. 120.

643

Там же.

644

Там же. Л. 274.

645

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 164.

646

Там же.

647

Имелась в виду депортация польских граждан.

648

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 135.

649

Там же.

650

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 7. Л. 55.

651

АВП РФ. Ф. 06. П. 43. Оп. 6. Д. 672. Л. 4–6.

652

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 135.

653

ЦАМО РФ. Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 129. Л. 55–56.

654

На территории этого региона в период германской оккупации разразилась устроенная украинскими националистами «Волынская резня» – геноцид польского населения.

655

ЦАМО РФ. Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 129. Л. 49.

656

Ровенской, Волынской, Тарнопольской, Львовской, Черновицкой, Станиславской.

657

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 234. Д. 231. Л. 18. Уполномоченный Ставки ВГК по иностранным формированиям комиссар госбезопасности 3-го ранга Г.С. Жуков приводил еще меньшую цифру. По его данным, к 13 июня 1944 г. в Западной Украине призвано лишь 30 350 поляков.

658

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 234. Д. 231. Л. 18.

659

Там же. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 115. Всего с июня 1944 по май 1945 г. было мобилизовано 638 672 западника (ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 236. Д. 919. Л. 221–222).

660

Там же. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 115.

661

Там же. Л. 50–50 об., 51–51 об.

662

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 214. Д. 596. Л. 239.

663

Там же. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 164. Практика этнической «мимикрии» белорусов отмечалась и в период строительства в СССР польской армии В. Андерса. Вместе с польскими частями эвакуировалось до двух тысяч гражданских лиц белорусской национальности, которые с этой целью поменяли фамилии и приняли католичество (Mironowicz А. Białorusini na Bliskim Wschodzie wobec spraw polskich w latach 1941–1945 w sTwietle pism ks. michała bożerianowa // Humanities and Social Sciences, vol. XX, 22 (2/2015), pp. 63–86).

664

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 7. Оп. 307. Д. 15. Л. 4.

665

Грибовский Ю.В. Указ. соч. С. 94–96.

666

Kubijovjc W. Western Ukraine within Poland 1920–1939 (ethnic Relationships). Chicago, 1963. P. 12.

667

Уже к началу 1945 г. большинство из почти 640 тысяч западников, призванных во второй половине 1944 г., были с маршевым пополнением отправлены на фронт (ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 236. Д. 919. Л. 221–222).

668

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 70–72.

669

По этой же линии шло политическое размежевание польского населения в период немецкой оккупации: белорусы-католики, как правило, вступали в ряды Армии крайовой, а белорусы-православные – в советские партизанские отряды (Вовк М.Ю. Военная политика Польши на бывших национальных восточных окраинах в годы Второй мировой войны в свете национальных проблем: Автореф. дис. … канд. ист. наук. М, 2008. С. 18).

670

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 205. Л. 67.

671

Там же.

672

Радзиванович В.А. Указ. соч. С. 22.

673

Вопрос об этнической идентификации «кресовых» белорусов живо дискутируется в современной польской литературе, благодаря работам белорусского историка Ю.В. Грибовского. Признавая запутанность вопроса, он относит к белорусам все православное население «северо-восточных воеводств Второй Речи Посполитой», а также католиков, уроженцев этих же местностей, которые говорят в быту на белорусском языке (Grzybowski J. Op. cit. S. 18). Однако автору указывают на множество уязвимых мест в его исследованиях в связи с этнической и конфессиональной чересполосицей в Западной Белоруссии и Западной Украине (Kondracki Т. Uwagi w związku z książk Jerzego Grzybowskiego Białorusini w polskich regularnych formacjach wojskowych w latach 1918–1945 // Kwartalnik Historyczny Rocznik CXVII, 2010. № 1. S. 77–79).

674

Цит. по: Грибовский Ю.В. Указ. соч. С. 103.

675

Директивы ГУФ КА № М/1/1066, М/1/1436 за 1943 г., М/1/57, М/1/76, М/1/1825, М/1/1826 за 1944 г.

676

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 50–50 об., 51–51 об.

677

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208 Л. 191–192.

678

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 61.

679

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 190.

680

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 86.

681

Артемьев А.П. Воспоминания о войне: Военная литература (militera. lib.ru). 2016. (Первопубликация) (http://militera.lib.ru/memo/russian/ artyomyev_ap01/. Дата обращения: 04.04.2023).

682

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 26. Д. 123. Л. 2, 21; Д. 181. Л. 35; Д. 220. Л. 29–48; Д. 234. Л. 27–46; Д. 366. Л. 1—17; Статистические данные за первый год Великой Отечественной войны не выявлены.

683

Там же. Л. 163.

684

АВП РФ. Ф. 06. Оп. 6. Д. 540. Л. 22–23.

685

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 207. Л. 163.

686

Там же. Д. 208. Л. 165.

687

Там же. Д. 208. Л. 27.

688

Там же. Л. 11.

689

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 141.

690

Там же. Л. 154.

691

Имеются в виду территории между советско-польской границей по Рижскому договору 1921 г. и условной «линией Керзона» («восточные кресы») (Варшавское восстание 1944 г. … С. 404, 410).

692

Zamojski J.E. Op. cit. S. 179.

693

Варшавское восстание 1944 г. … С. 424.

694

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 237, 330–331.

695

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 134.

696

Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 136.

697

Русский архив. Т. 23 (12—4). С. 396–397.

698

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 141–143.

699

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 341.

700

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 7. Оп. 307. Д. 15. Л. 292.

701

Там же. Ф. 202. Оп. 244. Д. 7. Л. 281.

702

Там же. Л. 280.

703

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 241.

704

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 7. Оп. 307. Д. 15. Л. 10–11.

705

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 333.

706

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 175.

707

К середине сентября в польской армии имелось четыре запасных пехотных полка, 4 отдельных запасных пехотных батальона, 1 запасный артполк, 1 запасный саперный полк, 1 запасный полк связи, 1 учебный танковый полк и 1 запасный кавалерийский полк. Для сравнения: в Красной армии на одну общевойсковую армию приходился один запасный полк (ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 583. Л. 70).

708

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 172.

709

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 341.

710

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 172.

711

Там же. Л. 174.

712

Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 140.

713

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 174.

714

Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 138.

715

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 138.

716

Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 209.

717

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 208. Л. 119–120.

718

Великая Отечественная. Государственный Комитет Обороны. Постановления и распоряжения. Т. 5. Кн. 1. М., 2018. С. 170–172.

719

Артемьев А.П. Воспоминания о войне… Электронный ресурс. Режим доступа: http://militera.lib.ru/memo/russian/artyomyev_ap01 (Дата обращения: 04.04.2023).

720

Толконюк И.А. Указ. соч. С. 232–233.

721

Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 139.

722

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 444.

723

Там же. С. 445.

724

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 73.

725

Żołnierze, oficerowie, generałowie. S. 19.

726

Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953 гг.: В 2 т. Док-ты. Т. 1. 1944–1948 гг. М., 1999. С. 183.

727

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 182.

728

А к о в ц ы – обыденное наименование военнослужащих Армии крайовой.

729

Варшавское восстание 1944 г… С. 424. Справедливости ради, следует сказать, что моральное состояние бойцов АК также было невысоким, а «в последние дни [восстания] было очень плохим». После того как определился провал восстания, которое, против ожиданий, не распространилось на всю Польшу, многие аковцы переодевались в гражданскую одежду, избавлялись от нарукавных повязок и покидали город вместе с гражданским населением. Последнее, в свою очередь, было «очень рассержено на повстанцев», спровоцировавших разрушение города, и отказывалось давать им какое-либо продовольствие. Есть немало свидетельств того, как командный состав АК бросал повстанцев без руководства, стремясь спастись первым (Варшавское восстание 1944 г. … С. 434, 440, 454).

730

Русский архив. Т. 16 (5–4). С. 62.

731

Bakuniak E.H. («Jeż»). Op. cit. S. 146–148.

732

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 347, 367.

733

Jaczyn,ski S. Op. cit. S. 263.

734

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 202.

735

Bakuniak E.H. («Jeż»). Op. cit. S. 148–151.

736

Jaczyn,ski S. Op. cit. S. 264.

737

Варшавское восстание 1944 г. … С. 470.

738

Bakuniak E.H. («Jeż»). Op. cit. S. 148–151.

739

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 461–462.

740

Варшавское восстание 1944 г. … С. 410.

741

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 552–553.

742

Balbus T. Sowieci i Żymierski a lwowska AK 1944 // Biuletyn instytutu pamięci narodowej. 2004. № 12 (47). S. 73.

743

Варшавское восстание 1944 г… С. 444.

744

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 236. Д. 1099. Л. 186–204, 218–229.

745

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 470.

746

Русский архив. Т. 16 (5–4). С. 122–123.

747

Советско-польские отношения… Т. 4. 463–464.

748

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 467.

749

Советско-польские отношения… Т. 4. С. 477.

750

Следует отметить, что дезертирство поляков, мобилизованных в вермахт, было еще более масштабным. Число дезертиров, пополнивших только польские подпольные вооруженные силы, оценивается в 70 тыс. чел. (Semkуw Р. Pobуr polakуw z Pomorza do Wehrmachtu // Biuletyn IPN. 2006. № 6–7. S. 65).

751

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 75.

752

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 446.

753

Cenckiewicz S. Op. cit. S. 57.

754

Jaczyn,ski S. Op. cit. S. 329.

755

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 442–443.

756

Там же. С. 443.

757

Там же.

758

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 477.

759

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 103.

760

Zamojski J.E. Op. cit. S. 182.

761

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 216. Д. 60. Л. 356–356 об.

762

Там же. Л. 4.

763

Там же. Л. 315.

764

Там же. Д. 62. Л. 65–67, 128–135.

765

ЦАМО РФ. Ф. 134. Оп. 13 289. Д. 93. Л. 1–4.

766

Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г. С. 497.

767

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 13.

768

Катынь. Март 1940 г. – сентябрь 2000 г. С. 31, 338–339, 495–496.

769

Русский архив. Т. 14 (3–1). С. 69, 83.

770

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 11 626. Д. 174. Л. 373.

771

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 39.

772

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 11 626. Д. 174. Л. 374.

773

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 224. Д. 5. Л. 8–9.

774

Советский фактор в Восточной Европе… Т. 1. С. 49.

775

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 41.

776

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 37.

777

Там же. Д. 7. Л. 26–27.

778

Составлено по: Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 14. Л. 46.

779

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 24.

780

Там же. Л. 73.

781

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 83 об.

782

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 96.

783

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 729. Л. 245.

784

Военные кадры Советского государства в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.: Справочно-статистич. мат-лы. М., 1963. С. 252.

785

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 732. Л. 206 об.

786

Там же. Л. 149.

787

Там же. Л. 156–157.

788

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 162–164.

789

Там же. Л. 184–186.

790

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 294.

791

Русский архив. Т. 12 (4). С. 565.

792

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 155.

793

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 295.

794

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 171.

795

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 314.

796

Там же. С. 315–316.

797

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 187.

798

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 732. Л. 173.

799

Там же. Л. 187.

800

Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 147.

801

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 732. Л. 101.

802

Братство по оружию. М., 1975. С. 79.

803

Русский архив. Т. 23 (12—4). С. 396–397.

804

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 171.

805

Kospath-Pawłowski E. Op. cit. S. 138.

806

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 173.

807

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 180.

808

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 173.

809

Там же. Л. 177.

810

Paduchowski W. Op. cit. S. 145–169.

811

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 155.

812

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 67.

813

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 155. 22 июля 1944 г. командование Армии крайовой поставило перед подчиненными войсками в связи со вступлением войск Красной армии на территорию Польши задачу «предпринять решительные попытки вырвать из рук Советов большинство

814

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 155.

815

Там же. Л. 156.

816

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 180, 182.

817

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 156.

818

Berlingowcy: zołnierze tragiczni. Warszawa, 2015. P. 318.

819

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 764. Л. 89.

820

Филиппов В., Ларин Г. Указ. соч. С. 109.

821

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 764. Л. 89.

822

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 38.

823

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 454. Д. 172. Л. 2—29.

824

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 41.

825

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 145.

826

Там же. Ф. 56. Оп. 12 214. Д. 585. Л. 73–74.

827

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 137–138.

828

Толконюк И.А. Указ. соч. С. 248.

829

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 151.

830

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 262.

831

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 184.

832

Составлено по: ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 223, 226, 227, 228, 232, 233, 234, 235, 236, 237, 257, 262.

833

Составлено по: ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 153.

834

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 25.

835

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 178.

836

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 236. Д. 990. Л. 45.

837

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 202. Оп. 244. Д. 5. Л. 101.

838

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 161.

839

Там же. Ф. 7. Оп. 30. Д. 732. Л. 158.

840

Stan,czyk H., Zwolin,ski S. Op. cit. S. 186.

841

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 162–162 об.

842

Там же. Л. 177.

843

Варшавское восстание 1944 г.… С. 416.

844

Там же.

845

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 162–162 об.

846

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 160.

847

Там же. Л. 163, 165, 167.

848

Там же. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 158.

849

Там же. Л. 157–158.

850

ЦАМО РФ. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 177.

851

Там же. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 160–161.

852

Инициалы не установлены.

853

ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 156.

854

Там же. Л. 155.

855

Военные кадры… С. 253.

856

Например, из 18 командиров пехотных дивизий 17 были советскими офицерами, из 54 командиров пехотных полков – 49, из 54 начальников штаба пехотных полков – 46, из 162 командиров пехотных батальонов – 67 (ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 174. Л. 154).

857

Zamojski J.E. Op. cit. S. 188.

858

Пречан В. Словацкое национальное восстание – наиболее драматичный эпизод словацкой истории // Историк-славист: призвание и профессия: к юбилею В.В. Марьиной. М., 2013. С. 56.

859

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1356. Л. 19–20.

860

Kalvoda J. Czechoslovakia’s Role in Soviet Strategy. Washington, 1978. P. 81; Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 1. С. 18; Айрапетов О.Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939 годах и истоки Второй мировой войны. М., 2020. С. 274.

861

Шубин А.В. СССР и Мюнхенский договор 1938 года // Новая и новейшая история. 2018. № 4. С. 36.

862

Айрапетов О.Р. Указ. соч. С. 274.

863

Прасолов С.И. Чехословакия в европейской политике (1935–1938). М., 1989. С. 16.

864

Фирлингер З. Военные усилия чехословацкого народа во второй мировой войне // Славяне. 1943. № 6. С. 10.

865

Карлей М.Дж. «Только СССР имеет… чистые руки»: СССР, коллективная безопасность в Европе и судьба Чехословакии (1934–1938 годы) // Новая и новейшая история. 2012. № 1. С. 16.

866

Шверма Я. Идея славянской солидарности в чешской политике // Славяне. 1944. № 5. С. 13–14.

867

Карлей М.Дж. Указ. соч. С. 77–78.

868

Lukes I. Stalin and Czechoslovakia in 1938—39: An Autopsy of a Myth // The Munich Crisis, 1938: Prelude to World War II. London— Portland, 1999. P. 37.

869

Айрапетов О.Р. Внешняя политика Советской России и СССР в 1920–1939 годах и истоки Второй мировой войны. М., 2020. С. 370.

870

Карлей М.Дж. Указ. соч. С. 64, 81–82.

871

Beneљ E. The Role of Czechoslovakia in the Present World Crisis. New York, 1943. P. 3, 9.

872

Шубин А.В. СССР и Мюнхенский договор 1938 года // Новая и новейшая история. 2018. № 4. С. 36.

873

Восточная Европа между Гитлером и Сталиным. 1939–1941 гг. М., 1999. С. 208.

874

Немечек Я. Указ. соч. С. 389.

875

Korbel J. The Communist Subversion of Czechoslovakia, 1938–1948: The Failure of Coexistence. Princeton, 1965. P. 39–40.

876

Марьина В.В. Восстановление Чехословацкого государства: международные аспекты (1939–1945 гг.) // Чехия и Словакия в XX в. Кн. 1. М., 2005. С. 392.

877

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… С. 292.

878

Восточная Европа между Гитлером и Сталиным. 1939–1941 гг. М., 1999. С. 211–212.

879

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 1. С. 201.

880

Binar A. Československэ vojenskэ odboj… S. 8.

881

Richter K. Československэ zahraničnэ odboj, 1939–1945. 1939–1945. Praha, 1985. S. 12.

882

70. vэročн bitvy u Sokolova, 1. čs. armбdnн sbor v SSSR. Praha, 2013. S. 4.

883

70. vэročн bitvy u Sokolova… S. 4.

884

Brod T., Čejka E. Na Zбpadnн frontě. Praha, 1965. S. 537.

885

Szota W. Z dzejуw Legionu Czechosłowackiego w Polsce // Polsko-Czechosłowackie braterstwo broni w Drugiej wojnie sTwiatowej, 1939–1945. Warszawa, 1960. S. 16.

886

Binar A. Československэ vojenskэ odboj… S. 11.

887

Richter K. Vбlka začala v Polsku: Utajovanб fakta o německo-sovětskй agresi. Praha, 2004. S. 293–294. П.С. Рыбалко впоследствии стал известным советским военачальником периода Великой Отечественной войны (маршал бронетанковых войск).

888

Emmert F. Československэ zahraničnн odboj za 2. Světovй vбlky na Zбpadě. Brno, 2012. S. 36.

889

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 1. С. 220. Чехословакия была многонациональным государством. При этом в предвоенный период ни один этнос не составлял подавляющего большинства: около 45 % ее населения – чехи, по 20 с небольшим процентов – словаки и немцы, а также небольшие группы венгров, евреев и русин (жители Закарпатской Украины или Прикарпатской Руси, входившей в состав Чехословакии до июня 1945 г.; впоследствии в СССР русин рассматривали как представителей украинского народа).

890

Ерин Д.А., Рубцов Д.И., Филимонов И.А. Организация содержания интернированных военнослужащих Чехословацкого легиона в Суздальском лагере НКВД СССР (1940–1941 годы) // Ведомости уголовно-исполнительной системы. 2021. № 7. С. 71.

891

Марьина В.В. Чехословацкий легион в СССР. С. 70–71.

892

РГВА. Ф. 1п. Оп. 4 в. Д. 9. Л. 7.

893

Там же. Ф. 3п. Оп. 1. Д. 1. Л. 125; Richter K. Československэ zahraničnэ odboj. S. 25–26; Ерин Д.А., Рубцов Д.И., Филимонов И.А. Указ. соч. С. 65–67, 69.

894

РГВА. Ф. 1п. Оп. 4 в. Д. 9. Л. 4.

895

Там же. Ф. 3п. Оп. 1. Д. 1. Л. 125.

896

РГВА. Ф. 3п. Оп. 2. Д. 3. Л. 244, 260–260 об.

897

См.: Там же. Ф. 1п. Оп. 4 в. Д. 9. Л. 4, 67; Там же. Ф. 3п. Оп. 2. Д. 3. Л. 192–193.

898

См.: Там же. Ф. 1п. Оп. 4 в. Д. 9. Л. 3–4, 7, 67; Там же. Оп. 5а. Д. 1. Л. 40; Там же. Ф. 3п. Оп. 1. Д. 1. Л. 125–126; Там же. Оп. 2. Д. 3. Л. 192–193, 221.

899

Там же. Ф. 3п. Оп. 1. Д. 1. Л. 125.

900

Za svobodu Československa. Sv. 1. S. 110.

901

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 1. С. 213; Марьина В.В. Чехословацкий легион в СССР. С. 61.

902

РГВА. Ф. 1п. Оп. 4 в. Д. 9. Л. 7, 37, 51, 60; Там же. Оп. 5а. Д. 1. Л. 21, 39–41; Там же. Ф. 3п. Оп. 2. Д. 3. Л. 204, 206, 244, 260–260 об.

903

Там же. Ф. 1п. Оп. 4 в. Д. 9. Л. 37, 51, 60; Там же. Ф. 3п. Оп. 1. Д. 1. Л. 125.

904

Ерин Д.А., Рубцов Д.И., Филимонов И.А. Указ. соч. С. 70.

905

Kalvoda J. Op. cit. P. 121; Поп И.И. Указ. соч. С. 15.

906

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 1. С. 287.

907

Nemeček J. Edvard Beneљ a Sovětskэ Svaz, 1939–1940 // Slovanskй historickй studie 23. Praha, 1997. S. 192.

908

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 83; Ерин Д.А., Рубцов Д.И., Филимонов И.А. Указ. соч. С. 69.

909

РГВА. Ф. 1п. Оп. 4 в. Д. 9. Л. 63.

910

Марьина В.В. Чехословацкий легион в СССР. С. 70.

911

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 69.

912

РГВА. Ф. 3п. Оп. 2. Д. 3. Л. 193.

913

Великая Отечественная война. 1941 год: Исследования, документы, комментарии. М., 2011. С. 205.

914

Поп И.И. Указ. соч. С. 20.

915

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 86.

916

Марьина В.В. Восстановление Чехословацкого государства… С. 404.

917

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 18, 53.

918

Великая Отечественная война… Т. 8. М., 2014. С. 152.

919

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 86.

920

Юнгблюд В.Т., Зорин А.В. Указ. соч. С. 178.

921

Поп И.И. Указ. соч. С. 62; Юнгблюд В.Т., Зорин А.В. Указ. соч. С. 182.

922

ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 2. Д. 158. Л. 40.

923

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 345, 406.

924

Юнгблюд В.Т., Зорин А.В. Указ. соч. С. 178–179.

925

Richter K. Československэ zahraničnэ odboj. S. 24.

926

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 360–361.

927

Za svobodu Československa. Sv. 1. S. 59; Binar A. Military Deployment of Czechoslovak Ground Forces in France in 1940 // Воєнно-історичний вісник. 2020. № 2. С. 61.

928

Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 175.

929

Binar A. Military Deployment… С. 61–62.

930

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 534.

931

См., напр.: Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 119–120; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. С. 233, 354; Поп И.И. Указ. соч. С. 81; Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров… С. 74, 82.

932

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 53.

933

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. С. 18, 243, 261; Марьина В.В. Советский Союз и чехословацкий вопрос… Кн. 2. С. 51.

934

Поп И.И. Указ. соч. С. 37.

935

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос во время Второй мировой войны. 1939–1945 гг. Кн. 2. М., 2009. С. 57, 59.

936

Семиряга М.И. Указ. соч. С. 54; Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 57, 59; Ее же. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 94.

937

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 19, 57.

938

Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 160.

939

ЦАМО РФ. Ф. 159. Оп. 13 075. Д. 274. Л. 1.

940

Там же. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 209. Л. 26.

941

Marљalek Z. Op. cit. S. 325.

942

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. 32. Л. 1–2.

943

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 91.

944

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 103.

945

Kalvoda J. Op. cit. P. 126.

946

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 406.

947

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 71.

948

Za svobodu Československa. Svazek prvnн. S. 111.

949

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 170.

950

Место эвакуации – Чкаловская область. Оренбург, 2010. С. 78.

951

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 60.

952

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 89–90.

953

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 18. Л. 145.

954

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 90.

955

Richter K. Přes krvavй řeky. Praha, 2003. S. 79.

956

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. 32. Л. 5.

957

Marљalek Z. Op. cit. S. 319.

958

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 71.

959

Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 101–102.

960

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 225; Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 101–102, 167.

961

Фролкин П.П., Маруцкий Э.С., Шишкин Д.П. Чехословацкая воинская часть Л. Свободы на территории СССР в годы Великой Отечественной войны (оренбургский этап) // Власть. 2015. № 4. С. 171.

962

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. 32. Л. 2; ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 238. Д. 65. Л. 1.

963

Za svobodu Československa. Svazek prvnн. Praha, 1959. S. 121.

964

Фролкин П.П., Маруцкий Э.С., Шишкин Д.П. Указ. соч. С. 172.

965

Другое название этого региона, которое было принято в Чехословакии довоенного и военного времени, – Подкарпатская Русь.

966

Za svobodu Československa. Sv. 1. S. 117.

967

С ноября 1938 г. находился в эмиграции в СССР.

968

Марьина В.В. Чехословацкий легион в СССР. С. 72.

969

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 231–232.

970

Richter K. Podkarpatљtн rusнni v boji za svobodu. Praha, 1997. S. 7.

971

Боевой и численный состав иностранных военных формирований в Красной армии в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. М., 2009. С. 49.

972

Marљalek Z. Op. cit. S. 311.

973

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 238. Д. 65. Л. 2.

974

Marљalek Z. Op. cit. S. 415.

975

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 91, 99.

976

Зарождение народных армий… С. 39.

977

Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 173.

978

ЦАМО РФ. Ф. 159. Оп. 13 075. Д. 166. Л. 37.

979

Там же. Ф. 56. Оп. 12 238. Д. 65. Л. 1 об.; Там же. Ф. 159. Оп. 13 075. Д. 166. Л. 37 об.

980

Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 179.

981

Славяне. 1944. № 2. С. 18; Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 185.

982

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 300. Л. 82; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. С. 74.

983

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 4. Л. 25–29; Там же. Д. 20. Л. 15–16; Там же. Д. 23. Л. 25–28; Там же. Д. 28. Л. 34; Там же. Д. 32. Л. 9; Там же. Д. 95. Л. 8–9; Славяне. 1943. № 5. С. 41–42.

984

Славяне. 1942. № 7. С. 13; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. С. 261; Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 27.

985

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 75.

986

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 92; Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 91.

987

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 115.

988

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 272. Д. 6. Л. 4.

989

Na vљech frontбch: čechoslovбci ve II. Světovй vбlce. Praha, 1992. S. 262.

990

Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 179.

991

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 91.

992

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 78.

993

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 158. Л. 65–67.

994

Richter, Karel, Benčнk, Antonнn. Op. cit. S. 173; Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 77.

995

Richter, Karel, Benčнk, Antonнn. Op. cit. S. 172.

996

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. С. 214.

997

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 99.

998

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. С. 217.

999

Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 166.

1000

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. С. 232.

1001

РГВА. Ф. 1п. Оп. 5а. Д. 2. Л. 503, 505; Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 75; Марьина В.В. Чехословацкий легион в СССР. С. 71–72.

1002

Marљalek Z. Op. cit. S. 313, 315.

1003

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 238. Д. 65. Л. 1.

1004

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 92.

1005

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 238. Д. 65. Л. 1 об.; Там же. Ф. 159. Оп. 13 075. Д. 166. Л. 37 об.

1006

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 232.

1007

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 238. Д. 65. Л. 1.

1008

Зарождение народных армий… С. 41.

1009

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 95.

1010

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 238. Д. 65. Л. 1–1 об.

1011

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 171.

1012

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 90.

1013

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 59.

1014

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 18. Л. 145; Там же. Оп. 2. 32. Л. 7; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 183, 188.

1015

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 54; ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 238. Д. 65. Л. 1–1 об. и др.

1016

Richter K., Benčнk A. Op. cit. S. 174.

1017

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 97.

1018

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 550. Л. 25, 27; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 255; Za svobodu Československa. Svazek druhэ. S. 41–42; Славяне. 1943. № 7. С. 28.

1019

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 238. Д. 65. Л. 2.

1020

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 94–95.

1021

ЦАМО РФ. Ф. 159. Оп. 13 075. Д. 166. Л. 36.

1022

Зарождение народных армий… С. 43.

1023

Binar A. History and Tradition of the Army of the Czech Republic. Brno, N/a. P. 31.

1024

Richter K. Podkarpatљtн rusнni v boji za svobodu. Praha, 1997. S. 55.

1025

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 95.

1026

Ямпольская Л.Н. Первый отдельный чехословацкий батальон в боях за с. Соколово (8—13 марта 1943 г.) в контексте третьей битвы за Харьков // Псковский военно-исторический вестник. 2017. Вып. 3. С. 179.

1027

70. vэročн bitvy u Sokolova, 1. čs. armбdnн sbor v SSSR. Praha, 2013. S. 24.

1028

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 87.

1029

Binar A. History and Tradition… P. 32.

1030

Ямпольская Л.Н. Указ. соч. С. 181.

1031

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 95.

1032

Ведомости Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик. 1943. 23 апреля. С. 1.

1033

Ямпольская Л.Н. Указ. соч. С. 181.

1034

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 282.

1035

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 95.

1036

Зарождение народных армий… С. 45.

1037

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 284.

1038

Beneљ E. The Role of Czechoslovakia in the Present World Crisis. New York, 1943. P. 11.

1039

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 100; Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 89.

1040

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 101.

1041

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 90.

1042

Недорезов А.И. Национально-освободительное движение в Чехословакии, 1938–1945. М., 1961. С. 218.

1043

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 184. Л. 161–162.

1044

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 103.

1045

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 302, 387.

1046

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 99.

1047

Binar A. Ukrajina jako prostor utvбřenн českй (československй) vojenskй tradice druhй světovй vбlky // UkrainTcy i ich sąsiedzi na przestrzeni wiekуw: polityka, gospodarka, religia, kultura i życie codzienne. Słupsk – Warszawa, 2020. S. 464.

1048

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 184. Л. 161; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 581. Л. 1.

1049

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 116. Л. 54; Там же. Оп. 2. 168. Л. 185.

1050

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 102.

1051

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 20.

1052

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 96.

1053

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 387.

1054

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 101; Richter K. Podkarpatљtн rusнni v boji za svobodu. Praha, 1997. S. 62.

1055

Зарождение народных армий… С. 48.

1056

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 105; Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 96.

1057

Зарождение народных армий… С. 48.

1058

Свобода Л. Указ. соч. С. 178.

1059

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 104–105.

1060

Семиряга М.И. Указ. соч. С. 67.

1061

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 301, 314–315.

1062

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 96.

1063

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 360.

1064

Za svobodu Československa. Sv. 1. S. 139; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 269, 279.

1065

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 344–345, 351.

1066

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 393. Л. 25.

1067

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 96.

1068

Binar A. Ukrajina jako prostor… S. 464–465.

1069

70. vэročн bitvy u Sokolova, 1. čs. armбdnн sbor v SSSR. Praha, 2013. S. 42.

1070

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 389.

1071

Binar A. Ukrajina jako proctor… S. 466–467.

1072

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 388.

1073

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 97.

1074

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 12, 20.

1075

Za svobodu Československa. Sv. 2. S. 23, 27.

1076

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 550. Л. 25.

1077

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 214.

1078

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 307; Поп И.И. Указ. соч. С. 45, 48; Марьина В.В. Восстановление Чехословацкого государства… С. 409.

1079

Поп И.И. Указ. соч. С. 53.

1080

ГАРФ. Ф. 8581. Оп. 2. Д. 158. Л. 40.

1081

Поп И.И. Указ. соч. С. 63.

1082

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 164.

1083

Syrnэ M. The Slovak National Uprising 1944 // Журнал Белорусского государственного университета. История. 2020. № 1. С. 25.

1084

Kyjev – Dukla – Praha. Praha, 1975. S. 49.

1085

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 25.

1086

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 99.

1087

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 581. Л. 61, 65, 67 об.

1088

Marљalek Z. Op. cit. S. 319–320.

1089

ЦАМО РФ. Ф. 131. Оп. 12 951. Д. 129. Л. 274.

1090

Polsko-czechosłowackie braterstwo broni w Drugiej Wojnie S›wiatowiej 1939–1945. Warszawa, 1960. S. 148.

1091

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 581. Л. 67 об.; Там же. Оп. 881 806. Д. 209. Л. 15; Там же. Ф. 33. Оп. 11 456. Д. 808. Л. 164, 263–264, 268.

1092

Marљalek Z. Op. cit. S. 320, 322, 325, 329, 341.

1093

Ibid. S. 341.

1094

Vaculнk J. Volynљti čeљi v I. Československйm armбdnнm sboru v SSSR // Вторая мировая война 1939–1945 гг. в истории СССР, Чехословакии и славянских народов. Минск, 2019. С. 92–93.

1095

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 581. Л. 64.

1096

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты. С. 80.

1097

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 26.

1098

Za svobodu Československa. Sv. 2. S. 85.

1099

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 25.

1100

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 581. Л. 64–66; Там же. Ф. 19. Оп. 11 539. Д. 72. Л. 20 об. (источник: https://mil.ru/files/files/foreign_ formations/index.html#page/132; дата обращения: 25.06.2023); Там же. Ф. 135. Оп. 12 462. Д. 583. Л. 7; Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе во второй мировой войне: Док-ты и мат-лы. М., 1985. С. 432.

1101

Зарождение народных армий… С. 67.

1102

Свобода Л. Указ. соч. С. 176–177.

1103

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 201.

1104

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 77.

1105

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 184. Л. 163; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 37, 64.

1106

Za svobodu Československa. Sv. 2. S. 45.

1107

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 581. Л. 64–65, 67 об.

1108

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 83.

1109

Polsko-czechosłowackie braterstwo broni… S. 149.

1110

Шишов Н.И. В борьбе с фашизмом (интернациональная помощь СССР народам европейских стран, 1941–1945 гг.). М., 1984. С. 55.

1111

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 184. Л. 160–161; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 11 626. Д. 339. Л. 100.

1112

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 111.

1113

Za svobodu Československa: Kapitoly z dějin Československй vojenskй jednotky v SSSR za Druhй světovй vбlky. Svazek druhэ. Praha, 1961. S. 38.

1114

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 11 626. Д. 339. Л. 160; Там же. Ф. 19. Оп. 11 539. Д. 72. Л. 20 об., 21 об. (Источник: https://mil.ru/files/files/ foreign_formations/index.html#page/132; дата обращения: 25.06.2023).

1115

Ковачова В. Формирование в СССР Второй чехословацкой парашютно-десантной бригады // К 75-летию начала Великой Отечественной войны: На грани катастрофы. Брянск, 2017. Ч. II. С. 72.

1116

Olejko A. Karpacki szlak – plany i realia użycia 2 Czechosłowackiej Samodzielnej Brygady Powietrzno-Desantowej w Operacji Karpacko-Dukielskiej // Tędy szli…: Operacja Karpacko-Dukielska – retrospekcja 60 lat pуzTniej. Krosno, 2004. S. 108.

1117

Ibid. S. 107.

1118

Филоненко С.И., Филоненко Т.В. К истории советско-чехословацкого военного сотрудничества в годы Великой Отечественной войны // Известия ВГПУ. 2019. № 4. С. 146.

1119

Vaculнk J. Op. cit. С. 86.

1120

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 11 626. Д. 339. Л. 100, 160.

1121

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 114.

1122

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 50; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 707. Л. 278; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 1. М., 1981. С. 379–380.

1123

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 529. Л. 122; Там же. Д. 707. Л. 278; Военные кадры Советского государства… С. 263–264.

1124

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 184. Л. 160; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 11 626. Д. 339. Л. 160; Там же. Ф. 236. Оп. 2677. Д. 77. Л. 28; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 37.

1125

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 96.

1126

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 117.

1127

Za svobodu Československa. Sv. 2. S. 85; Ibid. Sv. 3. S. 305.

1128

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 11 626. Д. 339. Л. 100, 128, 211, 213; Там же. Ф. 236. Оп. 2677. Д. 77. Л. 28, 40; Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе во второй мировой войне: Док-ты и мат-лы. М., 1985. С. 428.

1129

ЦАМО РФ. Ф. 236. Оп. 2677. Д. 77. Л. 28.

1130

Ныне входит в городскую черту г. Черновцы.

1131

Vaculнk J. Op. cit. С. 86.

1132

ЦАМО РФ. Ф. 236. Оп. 2677. Д. 77. Л. 35–37.

1133

Там же. Л. 28 об., 35–36.

1134

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 21–22; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 581. Л. 116, 118, 147, 205; Там же. Ф. 236. Оп. 2677. Д. 77. Л. 2, 619; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 96.

1135

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 184. Л. 162.

1136

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 58.

1137

Зарождение народных армий… С. 67.

1138

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты. С. 80.

1139

ЦАМО РФ. Ф. 445. Оп. 9011. Д. 22. Л. 76; Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 115.

1140

Зарождение народных армий… С. 36.

1141

Пречан В. Указ. соч. С. 57.

1142

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 407.

1143

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 28. Л. 11; РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 34; Там же. Ф. 88п. Оп. 2. Д. 9. Т. 2. Л. 25.

1144

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты. С. 67.

1145

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 29, 34–35.

1146

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 407.

1147

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 209. Оп. 251. Д. 3. Л. 11; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 247. Л. 56; Там же. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 47.

1148

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 408.

1149

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 230–231.

1150

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 209. Оп. 251. Д. 3. Л. 33, 43–44.

1151

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 408.

1152

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 47.

1153

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 222.

1154

Великая Отечественная война 1941–1945 годов. Т. 4. Освобождение территории СССР. 1944 год. М., 2012. С. 488.

1155

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 209. Оп. 251. Д. 3. Л. 34.

1156

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты. С. 80, 84.

1157

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 101; Ее же. В Словакию через Карпаты. С. 79–80, 84.

1158

РГВА. Ф. 88п. Оп. 3. Д. 5. Т. 4. Л. 288; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 171.

1159

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты. С. 88.

1160

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 172.

1161

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 732. Л. 174.

1162

Marљalek Z. Op. cit. S. 333.

1163

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 222, 226; Ее же. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 101; Ее же. В Словакию через Карпаты. С. 80, 83, 86.

1164

История Коммунистической партии Чехословакии. М., 1962. С. 520; Свобода Л. Указ. соч. С. 269–270.

1165

Binar A. History and Tradition… P. 34.

1166

Во второй половине сентября 1944 г. была переименована в группу армий «А».

1167

Пречан В. Указ. соч. С. 82.

1168

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 229.

1169

Зарождение народных армий… С. 65.

1170

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 210.

1171

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты. С. 91.

1172

Vaculнk J. Op. cit. С. 98.

1173

Свобода Л. Указ. соч. С. 320–321.

1174

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 164.

1175

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 228.

1176

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 176.

1177

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 101.

1178

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 28. Л. 8; Там же. Д. 708. Л. 17.

1179

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 101.

1180

Korček J., Bystrickэ J. Slovak National Uprising in European Resistance, 1944–1945 // XX International Colloquium on Military History. Warsaw, 1995. P. 262.

1181

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 31. Л. 4–6; Там же. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 85.

1182

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 209. Оп. 251. Д. 3. Л. 32; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 28. Л. 11; Там же. РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 83.

1183

Korček, Jбn. Bystrickэ, Jozef. Op. cit. P. 262.

1184

В будущем – генеральный секретарь ЦК КПЧ и президент Чехословакии.

1185

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 31. Л. 58–59.

1186

Там же. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 61–62.

1187

Там же. Ф. 17. Оп. 128. Д. 28. Л. 12; Там же. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 84.

1188

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 83.

1189

Там же. Л. 83, 85.

1190

Там же. Ф. 17. Оп. 128. Д. 28. Л. 8, 24, 26; Там же. Д. 708. Л. 14, 17; Там же. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 83–85.

1191

Там же. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 82.

1192

Ковачова В. Формирование в СССР Второй чехословацкой парашютно-десантной бригады // К 75-летию начала Великой Отечественной войны: На грани катастрофы. Брянск, 2017. Ч. II. С. 76.

1193

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 164.

1194

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 209. Оп. 251. Д. 3. Л. 32–33, 38–39, 41; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 28. Л. 24, 26; Там же. Д. 708. Л. 16.

1195

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 28. Л. 26; Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 101; Binar A. History and Tradition… P. 34.

1196

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 28. Л. 20, 73, 82, 84.

1197

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты. С. 80–82.

1198

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 113; Зарождение народных армий… С. 63; Поп И.И. Указ. соч. С. 129.

1199

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 35.

1200

Марьина В.В. В Словакию через Карпаты. С. 85.

1201

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. 168. Л. 186.

1202

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 226–227.

1203

Za svobodu Československa. Sv. 3. S. 265.

1204

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 408.

1205

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 119–120.

1206

Marљalek Z. Op. cit. S. 335–336.

1207

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 74.

1208

Поп И.И. Указ. соч. С. 144.

1209

Richter K. Podkarpatљtн rusнni… S. 94–95.

1210

Marљalek Z. Op. cit. S. 336.

1211

Za svobodu Československa. Sv. 3. S. 260.

1212

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 263.

1213

Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953 гг. Т. 1. М., 1999. С. 133; Марьина В.В. Восстановление Чехословацкого государства… С. 414; Kalvoda J. Op. cit. P. 147.

1214

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 548. Л. 33; ЦАМО РФ. Ф. 32. Оп. 11 306. Д. 573. Л. 270–271.

1215

Поп И.И. Указ. соч. С. 145–146.

1216

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 548. Л. 33.

1217

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 263.

1218

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 581. Л. 218–219; Там же. Д. 732. Л. 216; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 263.

1219

Поп И.И. Указ. соч. С. 149, 152.

1220

Za svobodu Československa. Sv. 3. S. 276, 284.

1221

Зарождение народных армий… С. 66–67.

1222

Binar A. Československэ vojenskэ odboj za Druhй světovй vбlky na Vэchodě. S. 77.

1223

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 29; Военные кадры Советского государства… С. 264; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 248; Polsko-czechosłowackie braterstwo broni… S. 168.

1224

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 35; Военные кадры Советского государства… С. 264.

1225

Зарождение народных армий… С. 74.

1226

Za svobodu Československa: Kapitoly z dějin Československй vojenskй jednotky v SSSR za Druhй světovй vбlky. Svazek třetн. Praha, 1960. S. 308–309.

1227

Афанасьев Н.П. Создание Чехословацкой Народной Армии (1944–1948 гг.): Автореф. дис. … канд. ист. наук. М., 1978. С. 13.

1228

Richter K. Apokalypsa v Karpatech. S. 448.

1229

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 28. Л. 88; Там же. Д. 708. Л. 16; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 209. Л. 11–23, 26, 35–37, 39–42 об., 47 и др.

1230

Marљalek Z. Op. cit. S. 339.

1231

Марьина В.В. 1945 год: Освобождение Братиславы и Праги // Славянский мир в третьем тысячелетии: Ратный подвиг и мирный труд в истории и культуре славянских народов. М., 2015. С. 24–25.

1232

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 31. Л. 59; ЦАМО РФ. Ф. 40. Оп. 11 549. Д. 258. Л. 102. (Источник: https://mil.ru/files/files/foreign_formations/ index.html#page/144; дата обращения: 26.06.2023.)

1233

Марьина В.В. Советский Союз и чехо-словацкий вопрос… Кн. 2. С. 52.

1234

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 31. Л. 7–8; Там же. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 29.

1235

Marљalek Z. Op. cit. S. 339.

1236

Ibid. S. 339, 341.

1237

Marљalek Z. Op. cit. S. 319, 341–342.

1238

Ibid. S. 325, 327.

1239

Marљalek Z. Op. cit. S. 328–329, 335–336.

1240

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 28, 35; Marљalek Z. Op. cit. S. 340.

1241

Za svobodu Československa. Sv. 3. S. 302.

1242

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 87. Л. 28.

1243

Афанасьев Н.П. Указ. соч. С. 13.

1244

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 209. Л. 30; Там же. Ф. 236. Оп. 2677. Д. 160. Л. 342.

1245

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 131.

1246

Valenta J., Rice C. The Czechoslovak Army // Communist Armies in Politics. Boulder, 1982. P. 133.

1247

Поп И.И. Указ. соч. С. 39.

1248

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 99.

1249

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 550. Л. 9.

1250

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 88.

1251

Marљalek Z. Op. cit. S. 333.

1252

Марьина В.В. 1945 год: Освобождение Братиславы и Праги. С. 25–26.

1253

Армии стран Варшавского Договора: справочник. М., 1985. С. 178.

1254

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 305.

1255

Другой вариант названия – Липтовски Св. Микулаш.

1256

Марьина В.В. 1945 год: Освобождение Братиславы и Праги. С. 25–26, 28.

1257

ЦАМО РФ. Ф. 40. Оп. 11 549. Д. 258. Л. 99. (Источник: https://mil. ru/files/files/foreign_formations/index.html#page/144; дата обращения: 26.06.2023.)

1258

Марьина В.В. 1945 год: Освобождение Братиславы и Праги. С. 25–26.

1259

Polsko-czechosłowackie braterstwo broni… S. 168.

1260

Военные кадры Советского государства… С. 266.

1261

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе во второй мировой войне: Документы и материалы. М., 1985. С. 418–419.

1262

Шишов Н.И. В борьбе с фашизмом (интернациональная помощь СССР народам европейских стран, 1941–1945 гг.). М., 1984. С. 75.

1263

Марьина В.В. Чехословацкие воинские части в СССР. С. 103.

1264

Binar A. Československэ vojenskэ odboj za Druhй světovй vбlky na Vэchodě. S. 96.

1265

Шишов Н.И. В борьбе с фашизмом (интернациональная помощь СССР народам европейских стран, 1941–1945 гг.). М., 1984. С. 41.

1266

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 244. Оп. 287. Д. 114. Л. 690, 705; РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1357. Л. 2; ЦАМО РФ. Ф. 2. Оп. 11 569. Д. 544. Л. 41–42.

1267

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 320. Л. 41.

1268

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 14–15.

1269

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 407.

1270

Za svobodu Československa. Sv. 3. S. 305–306.

1271

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 775. Л. 3, 8; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 768. Л. 3–4.

1272

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 121.

1273

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 327–328, 330.

1274

Зорин А.В. Советский Союз и Чехословакия накануне холодной войны: американский взгляд // Вестник Вятского государственного гуманитарного университета. 2015. № 12. С. 52.

1275

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 76.

1276

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 128. Д. 775. Л. 3.

1277

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 768. Л. 118–119; Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 361, 383–384.

1278

Семиряга М.И. Указ. соч. С. 63.

1279

Зарождение народных армий… С. 76–77.

1280

Афанасьев Н.П. Указ. соч. С. 16.

1281

Зарождение народных армий… С. 79.

1282

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 768. Л. 120, 136–138.

1283

ЦАМО РФ. Ф. 40. Оп. 11 549. Д. 245. Л. 138–139. (Источник https://mil.ru/files/files/foreign_formations/index.html#page/160; дата обращения: 20.05.2023 г.)

1284

Коммунист. 1975. № 4. С. 49.

1285

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе во второй мировой войне: Документы и материалы. М., 1985. С. 444.

1286

Шишов Н.И. В борьбе с фашизмом (интернациональная помощь СССР народам европейских стран, 1941–1945 гг.). М., 1984. С. 41.

1287

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 768. Л. 124–126, 129–134 об.

1288

Документы и материалы по истории советско-чехословацких отношений. Т. 4. Кн. 2. М., 1983. С. 333–334.

1289

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1374. Л. 17.

1290

Pojic, M. Op. cit. S. 82.

1291

Романько О.В. Хорватские добровольческие формирования на советско-германском фронте (1941–1943) // Военно-исторический архив. 2011. № 9. С. 73, 76.

1292

Муромцева Л.Х. История боевых действий советских войск против хорватских формирований на советско-германском фронте в годы Великой Отечественной войны (1941–1943 гг.): Дис. … канд. ист. наук. Воронеж, 2021. С. 252.

1293

Pojic, M. Op. cit. S. 82.

1294

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 31.

1295

Семиряга М.И. Указ. соч. С. 56.

1296

РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 79.

1297

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 31–32.

1298

РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 78–79.

1299

Имелась в виду армия под командованием И.Б. Тито, действовавшая в Югославии.

1300

РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 79, 88.

1301

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 31; РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 79–80, 84.

1302

Popovic, N.B. Op. cit. S. 240.

1303

РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 79–80.

1304

16 ноября 1941 г. Д. Михайлович объявил, что он назначен эмигрантским правительством верховным главнокомандующим всеми вооруженными силами на оккупированной территории Югославии и будет руководить ими в соответствии с той присягой, которую он дал королю. 11 января 1942 г. Михайлович был введен в состав нового эмигрантского правительства как министр армии и флота (Стругар В. Югославия в огне войны, 1941–1945. М., 1985. С. 53; Тимофеев А.Ю. Четники. Королевская армия. М., 2012. С. 64).

1305

Тимофеев А.Ю. Четники. С. 94, 147–148.

1306

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 234–235.

1307

Коларов В. Народы Югославии в борьбе за свободу и национальную независимость // Коммунистический Интернационал. 1941. № 8. С. 43, 45.

1308

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 263.

1309

Там же. С. 235–237.

1310

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 78.

1311

Семиряга М.И. Указ. соч. С. 69.

1312

См.: АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 2–3.

1313

Кукобат И. Указ. соч. С. 40.

1314

Правда. 1944. 11 марта.

1315

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 254–256.

1316

РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 89.

1317

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 78.

1318

Pojic, M. Op. cit. S. 82.

1319

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 38; ЦАМО РФ. Ф. 19. Оп. 11 539. Д. 46. Л. 73 (Источник: https:// mil.ru/files/files/foreign_formations/index.html#page/18; дата обращения: 25.05.2023); Военные кадры Советского государства… С. 267.

1320

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 4. Л. 25.

1321

Гибианский Л.Я. Югославский вопрос в антигитлеровской коалиции и позиция СССР (1941–1942 гг.) // Вопросы социальной, политической и культурной истории Юго-Восточной Европы. М., 1984. С. 244.

1322

Советские вооруженные силы в борьбе за освобождение народов Югославии. М., 1960. С. 201.

1323

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 136–137.

1324

Костин А.А. Отношение Вашингтона к участию Красной армии в освобождении Югославии // Ослобођење Београда: Зборник радова. Бе-оград, 2010. С. 261–262.

1325

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1371. Л. 23, 34.

1326

Petranovic, B. Op. cit. S. 622.

1327

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 156.

1328

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 238.

1329

Правда. 1943. 14 декабря. С. 2.

1330

Фельдман Д.И. Из истории международного признания Национального комитета освобождения Югославии // Вопросы истории. 1955. № 12. С. 97–98, 100.

1331

Гиренко Ю.С. Указ. соч. С. 85.

1332

Югославия в XX веке… С. 497–498.

1333

Гибианский Л.Я. Советский Союз и новая Югославия, 1941–1947 гг. М., 1987. С. 121.

1334

Бајић П.Ђ. Указ. соч. С. 2.

1335

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 137–138.

1336

ГАРФ. Ф. 9564. Оп. 1. Д. 52. Л. 1 об.; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 247. Л. 49; Славяне. 1944. № 2. С. 39.

1337

Рuretic, V. Saveznici i jugoslovenska ratna drama. Kn. II. Beograd, 1985. S. 198.

1338

Джилас М. Указ. соч. С. 46.

1339

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 799. Л. 18.

1340

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 47, 49.

1341

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 140.

1342

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 55.

1343

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 74; Славяне. 1944. № 2. С. 30, 38; Там же. 1944. № 5. С. 27.

1344

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 242–243.

1345

Фельдман Д.И. Указ. соч. С. 98.

1346

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 78.

1347

Там же. С. 56.

1348

Гибианский Л.Я. Югославский вопрос в антигитлеровской коалиции… С. 251; Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 238; Славяне. 1943. № 10. С. 45.

1349

Едемский А. Указ. соч. С. 98.

1350

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 56. Л. 22.

1351

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 94. Л. 1.

1352

П у р и ч Божидар – премьер-министр югославского правительства в изгнании с 10 августа 1943 г. по 1 июня 1944 г.

1353

Правда. 1944. 11 марта. С. 4.

1354

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 10–11, 18.

1355

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 135.

1356

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 38.

1357

Pojic, M. Op. cit. S. 83.

1358

Popovic, N.B. Op. cit. S. 244.

1359

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 45.

1360

РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 85.

1361

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 346.

1362

Pojic, M. Op. cit. S. 82.

1363

Так, в апреле 1941 г. советское правительство разрешило переход на территорию СССР находившимся в Румынии примерно 1 тыс. югославских граждан. 12 апреля 1941 г. также прибыли несколько югославских самолетов и кораблей (Животич А. Указ. соч. С. 258, 260).

1364

Вргович С. Указ. соч. С. 136.

1365

Lazarevic, B. Op. cit. S. 97.

1366

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 78.

1367

Военные кадры Советского государства… С. 267.

1368

Pojic, M. Op. cit. S. 82.

1369

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 46.

1370

Боевой и численный состав иностранных военных формирований… С. 54.

1371

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 136.

1372

Военные кадры Советского государства… С. 268.

1373

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 58; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 29, 52.

1374

В их число, очевидно, были включены мусульмане (боснийцы) из числа хорватских военнопленных.

1375

Popovic, N.B. Op. cit. S. 242.

1376

Картавый С.Н. Создание в СССР… С. 81.

1377

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 136.

1378

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 58; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 52, 83.

1379

Popovic, N.B. Op. cit. S. 241.

1380

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 136.

1381

Ратников А.Н. Указ. соч. С. 109.

1382

Семиряга М.И. Указ. соч. С. 66.

1383

Popovic, N.B. Op. cit. S. 241.

1384

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 55, 58.

1385

Огонек. 1944. № 9—10. С. 6.

1386

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 55, 58; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 6–7, 53.

1387

Славяне. 1944. № 2. С. 39.

1388

Ратников А.Н. Указ. соч. С. 108.

1389

Муромцева Л.Х. Указ. соч. С. 283.

1390

Романько О.В. Указ. соч. С. 77.

1391

Муромцева Л.Х. Указ. соч. С. 281, 283.

1392

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 129. Л. 66; Там же. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 88.

1393

Pojic, M. Op. cit. S. 89.

1394

РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 79.

1395

Popovic, N.B. Op. cit. S. 242.

1396

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 14, 19, 38.

1397

Popovic, N.B. Op. cit. S. 244.

1398

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 105.

1399

Там же. Л. 47; РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 42.

1400

Джилас М. Указ. соч. С. 49.

1401

См.: Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 48; РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 27; Красная звезда. 1944. 8 января. С. 3; Известия. 1944. 12 января. С. 3; Правда. 1944. 16 февраля. С. 2.

1402

См.: Военные кадры Советского государства… С. 267; Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 134–135; Ратников А.Н. Указ. соч. С. 107–108.

1403

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 42.

1404

Popovic, N.B. Op. cit. S. 241.

1405

Возможно, правильное написание фамилии – Перишич. Капитан югославской добровольческой части с такой фамилией упоминается в публикации журнала «Славяне» (1994. № 2. С. 30).

1406

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 37.

1407

Слуцкий Б. О других и о себе. М., 2005. С. 72.

1408

Petranovic, B., Dautovic, S. Op. cit. S. 277–278.

1409

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 136.

1410

Красная звезда. 1944. 8 января. С. 3.

1411

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 37–38; РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 42; Popovic, N.B. Op. cit. S. 244.

1412

Popovic, N.B. Op. cit. S. 241, 244.

1413

В начале сентября 1944 г. газета была переименована в «Вестник» (Pojic, M. Op. cit. S. 83).

1414

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 41.

1415

Popovic, N.B. Op. cit. S. 244.

1416

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 41.

1417

Ратников А.Н. Указ. соч. С. 108.

1418

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 41; Там же. Оп. 277. Д. 29. Папка № 2. Л. 69; РГВА. Ф. 4п. Оп. 2а. Д. 3. Л. 41–42.

1419

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 346–347.

1420

Джилас М. Указ. соч. М., 2002. С. 47.

1421

Pojic, M. Op. cit. S. 83.

1422

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 39.

1423

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 346–347.

1424

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 53.

1425

Журнал Московской Патриархии. 1958. № 9. С. 9—10.

1426

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 347.

1427

ГАРФ. Ф. 6646. Оп. 1. Д. 56. Л. 60.

1428

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 347.

1429

Красная звезда. 1944. 8 января.

1430

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 347.

1431

АВП. Ф. 06. Оп. 4. П. 2. Д. 27. Л. 2.

1432

Наличие такого подхода также подтверждает указание, которое летом 1944 г. И.В. Сталин и В.М. Молотов дали главе советской военной миссии в Югославии Н.В. Корнееву: «Возможно, что наличие советской военной миссии в Югославии вызывает у англичан различные подозрения и служит одной из причин для ухудшения отношений между Англией и Тито. Если Тито считает эту нашу догадку правильной, то мы можем сократить нашу военную миссию и временно откомандировать из Югославии главных работников нашей миссии, оставив только несколько второстепенных» (РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1370. Л. 84).

1433

Джилас М. Указ. соч. С. 86. Следует отметить, что это была явная перестраховка, так как красная звезда применялась в качестве эмблемы не только в НОАЮ, но и в югославских частях, созданных на Западе (Lazarevic, B. Op. cit. S. 125).

1434

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 395. Л. 13.

1435

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 56; ГАРФ. Ф. 9564. Оп. 1. Д. 52. Л. 1 об.; Славяне. 1944. № 2. С. 39.

1436

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 139–140.

1437

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 42.

1438

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 140.

1439

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.: Сб. док-тов. Т. 2. М., 1978. С. 149.

1440

Правда. 1943. 14 декабря.

1441

Страны Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 282.

1442

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 141.

1443

Антосяк А. Советско-югославское боевое сотрудничество в годы второй мировой войны // Военно-исторический журнал. 1978. № 5. С. 74.

1444

Страны Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 282.

1445

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 799. Л. 2.

1446

Бајић П.Ђ. Указ. соч. С. 326.

1447

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 799. Л. 1.

1448

Едемский А. Указ. соч. С. 110.

1449

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 799. Л. 21.

1450

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 142.

1451

Едемский А. Указ. соч. С. 110.

1452

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 20–25, 29; Там же. Ф. 135. Оп. 12 462. Д. 556. Л. 108.

1453

Pojic, M. Op. cit. S. 85.

1454

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 35.

1455

Pojic, M. Op. cit. S. 85.

1456

Бајић П.Ђ. Указ. соч. С. 275.

1457

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 52.

1458

Там же. Л. 35.

1459

Pojic, M. Op. cit. S. 85.

1460

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 94. Л. 9; Там же. Д. 799. Л. 17.

1461

Джилас М. Указ. соч. С. 47–48.

1462

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 94. Л. 9.

1463

Там же.

1464

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 346.

1465

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 42.

1466

Джилас М. Указ. соч. С. 47.

1467

Pojic, M. Op. cit. S. 85.

1468

Ibid. S. 83.

1469

Popovic, N.B. Op. cit. S. 245.

1470

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 29.

1471

Popovic, N.B. Op. cit. S. 245–246.

1472

Popovic, N.B. Op. cit. S. 246.

1473

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 38.

1474

Popovic, N.B. Op. cit. S. 245.

1475

См.: АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 40–43.

1476

Popovic, N.B. Op. cit. S. 243.

1477

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 247. Л. 49.

1478

Джилас М. Указ. соч. С. 48; Очевидно, М. Джилас имел в виду прусского короля Фридриха Вильгельма I.

1479

Popovic, N.B. Op. cit. S. 244.

1480

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 15–17.

1481

Джилас М. Указ. соч. С. 47.

1482

Имелась в виду Апрельская война 1941 г.

1483

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 610. Л. 42; Там же. Ф. 83. Оп. 1. Д. 29. Л. 78, 87–88.

1484

Джилас М. Указ. соч. С. 48.

1485

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 247. Л. 50–51; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 63, 65.

1486

Димитријевић Б.Б. Op. cit. С. 449–450.

1487

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 348.

1488

Джилас М. Указ. соч. С. 47.

1489

Popovic, N.B. Op. cit. S. 246.

1490

Pojic, M. Op. cit. S. 89.

1491

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 62.

1492

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 125. Д. 247. Л. 49.

1493

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 62.

1494

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 147.

1495

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 104, 106.

1496

Военные кадры Советского государства… С. 268.

1497

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 148.

1498

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 105–106.

1499

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 148.

1500

Pojic, M. Op. cit. S. 88.

1501

Гиренко Ю.С. Указ. соч. С. 85, 92.

1502

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1372. Л. 26.

1503

Pojic, M. Op. cit. S. 88.

1504

Рuretic, V. Op. cit. S. 231.

1505

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 346.

1506

Рuretic, V. Op. cit. S. 231; Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 348.

1507

Тимофеев А.Ю., Драгишич О., Тасич Д. Война после войны: Движение сопротивления на Балканах, 1945–1953 гг. М., 2020. С. 95.

1508

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 348.

1509

Симиянович Й.Д. Сотрудничество Красной армии и Народно-освободительной армии Югославии в Западно-Моравской долине осенью 1944 года // Политическое пространство и социальное время: глобальные вызовы и цивилизационные ответы. Т. 2. Симферополь, 2021. С. 263.

1510

Николић К. Совјетски Савез и Југославија на крају Другог светског рата, 1944–1945 // Ослобођење Београда: Зборник радова. Београд, 2010. С. 306.

1511

Анич Н. Военное искусство Народно-освободительной армии Югославии в народно-освободительной войне 1941–1945 гг. // Военно-исторический журнал. 1980. № 11. С. 56.

1512

Роль Югославии во Второй мировой войне. Белград, 1975. С. 29.

1513

Славин Г.М. Освободительная война в Югославии (1941–1945 гг.). М., 1965. С. 114.

1514

Слуцкий Б. Указ. соч. С. 72–73.

1515

Димитријевић Б.Б. Op. cit. С. 449.

1516

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 347.

1517

Gosztony P. Op. cit. P. 262.

1518

Pojic, M. Op. cit. S. 89.

1519

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 347.

1520

Pojic, M. Op. cit. S. 89–90.

1521

Popovic, N.B. Op. cit. S. 246.

1522

Слуцкий Б. Указ. соч. С. 73.

1523

Вргович С. Указ. соч. С. 138.

1524

Poic, M. Op. cit. S. 88, 90.

1525

Вргович С. Указ. соч. С. 138.

1526

Pojic, M. Op. cit. S. 90.

1527

Popovic, N.B. Op. cit. S. 243.

1528

Pojic, M. Op. cit. S. 90, 92.

1529

Pojic, M. Op. cit. S. 90.

1530

Ibid. S. 84, 92; М. Месич сначала был оставлен «в распоряжении», а затем уволен из армии. После 1948 г. он подвергся преследованиям не только за «нацистское прошлое», но и за возможную связь с советскими спецслужбами. Затем в результате несчастного случая стал инвалидом, умер в 1982 г.

1531

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 348.

1532

Вргович С. Указ. соч. С. 139.

1533

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 347–348.

1534

Слуцкий Б. Указ. соч. С. 73.

1535

Пајовић Љ., Узелац Д., Џелебџић М. Сремски фронт, 1944–1945. Београд, 1979. С. 156.

1536

Pajevic, M. Artiljerija u NOR. Beograd, 1970. S. 401, 408.

1537

Anic, N., Joksimovic, S., Gutic, M. Narodnooslobodilačka vojska Jugoslavije: Pregled razvoja oruћanih snaga Narodnooslobodilačkog pokreta, 1941–1945. Beograd, 1982. S. 787.

1538

Вргович С. Указ. соч. С. 138.

1539

Pajevic, M. Op. cit. S. 410.

1540

Пајовић Љ., Узелац Д., Џелебџић М. Op. cit. С. 179, 189–191, 193.

1541

Вргович С. Указ. соч. С. 138–139.

1542

Pojic, M. Op. cit. S. 92.

1543

Popovic, N.B. Op. cit. S. 244.

1544

Dimitrijevic, B. Yugoslav – Soviet Military Relations, 1945–1948 // The Balkans and the Cold War: Balkan Federations, Cominform, Yugoslav – Soviet Conflict. Belgrade, 2011. P. 148.

1545

Тимофеев А.Ю. Русский фактор. С. 347–348.

1546

Pojic, M. Op. cit. S. 90.

1547

Джилас М. Указ. соч. С. 49.

1548

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 799. Л. 17.

1549

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 144–145.

1550

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 799. Л. 20–21; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 395. Л. 12–13.

1551

ЦАМО РФ. Ф. 19. Оп. 11 539. Д. 72. Л. 22–22 об. (Источник: https://mil.ru/files/files/foreign_formations/index.html#page/20; дата обращения: 25.06.2023); Там же. Ф. 135. Оп. 12 462. Д. 556. Л. 108.

1552

Petranovic, B., Dautovic, S. Op. cit. S. 281.

1553

Гиренко Ю.С. Указ. соч. С. 91–92.

1554

Вргович С. Указ. соч. С. 139.

1555

Pojic, M. Op. cit. S. 85.

1556

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 580. Л. 77; Там же. Д. 732. Л. 175.

1557

Там же. Ф. 135. Оп. 12 462. Д. 556. Л. 201.

1558

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 151.

1559

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 732. Л. 137.

1560

Там же.

1561

Военные кадры Советского государства… С. 268.

1562

Pojic, M. Op. cit. S. 92.

1563

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 91–93.

1564

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1372. Л. 7.

1565

Тасић Д. Совјетски Савез и формирање југословенских снага безбедности // Ослобођење Београда: Зборник радова. Београд, 2010. С. 275.

1566

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1372. Л. 7; Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 92.

1567

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija… S. 96.

1568

Животич А. Советско-югославские военные противоречия… С. 49; Petranovic, B., Dautovic, S. Op. cit. S. 278.

1569

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 153.

1570

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 148.

1571

Советский фактор в Восточной Европе. 1944–1953 гг.: В 2 т. Документы. Т. 1. 1944–1948 гг. М., 1999. С. 91; Антосяк А. Советско-югославское боевое сотрудничество… С. 76.

1572

Ратников А.Н. Указ. соч. С. 111.

1573

Димитријевић Б.Б. Op. cit. С. 450.

1574

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 149.

1575

Petranovic, B., Dautovic, S. Op. cit. S. 278.

1576

Гиренко Ю.С. Указ. соч. С. 91.

1577

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1372. Л. 15; ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 209. Л. 5.

1578

Ратников А.Н. Указ. соч. С. 110.

1579

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 91.

1580

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 149.

1581

Ратников А.Н. Указ. соч. С. 110–111.

1582

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija… S. 88.

1583

Страны Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 285–286.

1584

Вргович С. Указ. соч. С. 139.

1585

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 153.

1586

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija… S. 88.

1587

Так в тексте. Очевидно, правильно – «дана».

1588

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 53.

1589

Lazarevic, B. Op. cit. S. 95.

1590

ЦАМО РФ. Ф. 19. Оп. 11 539. Д. 72. Л. 24 (Источник: https://mil. ru/files/files/foreign_formations/index.html#page/132; дата обращения: 25.06.2023).

1591

Lazarevic, B. Op. cit. S. 97–97.

1592

Военные кадры Советского государства… С. 268.

1593

Popovic, N.B. Op. cit. S. 225.

1594

Lazarevic, B. Op. cit. S. 95, 97.

1595

Бајић П.Ђ. Указ. соч. С. 276.

1596

Lazarevic, B. Op. cit. S. 95.

1597

Ibid. S. 99.

1598

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1370. Л. 55.

1599

Lazarevic, B. Op. cit. S. 99.

1600

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 91.

1601

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija… S. 95.

1602

Lazarevic, B. Op. cit. S. 103.

1603

Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров… С. 74.

1604

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 149.

1605

Военные кадры Советского государства… С. 268.

1606

Lazarevic, B. Op. cit. S. 98, 100.

1607

Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров… С. 74–76.

1608

Lazarevic, B. Op. cit. S. 103.

1609

Военные кадры Советского государства… С. 268.

1610

Военные кадры Советского государства… С. 269.

1611

Lazarevic, B. Op. cit. S. 95–96, 103.

1612

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 707. Л. 279; Военные кадры Советского государства… С. 268.

1613

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 707. Л. 279.

1614

Советский фактор в Восточной Европе… Т. 1. С. 91.

1615

Anic, N, Joksimovic, S., Gutic, M. Narodnooslobodilačka vojska Jugoslavije: Pregled razvoja oruћanih snaga Narodnooslobodilačkog pokreta, 1941–1945. Beograd, 1982. S. 500.

1616

Военные кадры Советского государства… С. 269.

1617

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 91.

1618

Военные кадры Советского государства… С. 269.

1619

Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров… С. 76.

1620

Военные кадры Советского государства… С. 269.

1621

Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров… С. 76.

1622

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 146–147.

1623

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 155–156.

1624

Животич А. Советско-югославские военные противоречия… С. 42.

1625

Тимофеев А.Ю., Драгишич О., Тасич Д. Указ. соч. С. 78.

1626

Животич А. Советско-югославские военные противоречия… С. 43.

1627

Ратников А.Н. Указ. соч. С. 112.

1628

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 210. Оп. 252. Д. 4. Л. 153.

1629

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 707. Л. 279–280; Боевой и численный состав иностранных военных формирований… С. 14.

1630

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 707. Л. 280; Боевой и численный состав иностранных военных формирований… С. 60–62.

1631

Anic, N., Joksimovic, S., Gutic, M. Op. cit. S. 407.

1632

Кукобат И. Указ. соч. С. 42.

1633

Животич А. Советско-югославские военные противоречия… С. 31.

1634

Кузьмин А. Указ. соч. С. 17.

1635

ЦАМО РФ. Ф. 40. Оп. 11 539. Д. 223. Л. 165 (Источник: https:// mil.ru/files/files/foreign_formations/index.html#page/42; дата обращения: 26.06.2023).

1636

Lazarevic, B. Op. cit. S. 193–195.

1637

Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров… С. 80.

1638

Lazarevic, B. Op. cit. S. 193–194.

1639

Lazarevic, B. Op. cit. S. 193–194.

1640

Ibid. S. 230.

1641

Кузьмин А. Указ. соч. С. 9.

1642

Кукобат И. Указ. соч. С. 42–43.

1643

Lazarevic, B. Op. cit. S. 232.

1644

Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров… С. 80.

1645

Там же. С. 81–82.

1646

Боевой и численный состав иностранных военных формирований… С. 13.

1647

Картавый С.Н. Советская помощь в подготовке кадров… С. 81.

1648

Антосяк А. Советско-югославское боевое сотрудничество… С. 78–79.

1649

Бајић П.Ђ. Указ. соч. С. 327.

1650

Димитријевић Б.Б. Op. cit. С. 450.

1651

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 881 806. Д. 209. Л. 1–4, 6—10, 54, 57, 59.

1652

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1371. Л. 35.

1653

Ратников А.Н. Указ. соч. С. 112.

1654

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 92, 94.

1655

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 795. Л. 131; РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 395. Л. 54.

1656

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija… S. 91.

1657

Животич А. Советско-югославские военные противоречия… С. 48.

1658

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 395. Л. 60.

1659

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 148.

1660

Антосяк А. Советско-югославское боевое сотрудничество… С. 82.

1661

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija… S. 91.

1662

Животич А. Югославско-советские отношения… С. 254, 271.

1663

Бајић П.Ђ. Указ. соч. С. 324, 326.

1664

Стругар В. Указ. соч. С. 231.

1665

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 94. Л. 2.

1666

Страны Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 282.

1667

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 799. Л. 16, 20, 22; РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1371. Л. 35.

1668

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 395. Л. 12–13.

1669

Славин Г.М. Указ. соч. С. 110.

1670

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 74. Д. 606. Л. 23.

1671

Страны Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 283.

1672

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1371. Л. 39–40.

1673

АВП. Ф. 06. Оп. 6. П. 58. Д. 94. Л. 5; РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1370. Л. 75; Антосяк А. Советско-югославское боевое сотрудничество… С. 74–75.

1674

Гиренко Ю.С. Указ. соч. С. 90.

1675

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1372. Л. 6–7, 10; Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 91, 93.

1676

Ратников А.Н., Завьялов В.И. Югославская народная армия. М., 1966. С. 129.

1677

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1372. Л. 86–87.

1678

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 151.

1679

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 395. Л. 60.

1680

ЦАМО РФ. Ф. 19. Оп. 11 539. Д. 320. Л. 129, 136–137. (Источник: https://mil.ru/files/files/foreign_formations/index.html#page/26; дата обращения: 26.06.2023.)

1681

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija… S. 86.

1682

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 159; Лукомник И.И., Салехов Н.И. Великий вклад Советского Союза в дело освобождения стран Центральной и Юго-Восточной Европы // Советское славяноведение. 1976. № 5. С. 9; Гиренко Ю.С. Указ. соч. С. 38.

1683

Антосяк А. Советско-югославское боевое сотрудничество. С. 78–80.

1684

Бајић П.Ђ. Указ. соч. Проширени резиме. С. 2.

1685

Гибианский Л.Я. Советский Союз и новая Югославия… С. 113.

1686

Гиренко Ю.С. Указ. соч. С. 37.

1687

Там же. С. 37–38, 96; Бајић П.Ђ. Указ. соч. С. 326–327.

1688

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 152–153.

1689

Velojic, D.Z. Cooperation of the Units of the People’s Liberation Army of Yugoslavia and the 3rdUkrainian Front of the Red Army in Niљ Operation in October 1944 // Политическое пространство и социальное время: правда и ложь в политике и искусстве. Симферополь, 2019. P. 52.

1690

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija… S. 86.

1691

Ibid. S. 86.

1692

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 144–145.

1693

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 157.

1694

ЦАМО РФ. Ф. 19. Оп. 11 539. Д. 320. Л. 138. (Источник: https:// mil.ru/files/files/foreign_formations/index.html#page/38; дата обращения: 26.06.2023).

1695

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 157.

1696

Советский фактор в Восточной Европе. Т. 1. С. 145–147.

1697

Dimitrijevic, B.B. Jugoslovenska Narodna Armija… S. 87.

1698

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 158–159.

1699

Пономоренко Л.В. Указ. соч. С. 66.

1700

По месту его пребывания – курортному городку Виши – оно получило название «правительство Виши».

1701

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 155.

1702

История Франции. Т. 3. М., 1973. С. 241.

1703

Дыбов С.В. Указ. соч. С. 29.

1704

Там же. С. 31.

1705

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 155.

1706

М а й с к и й Иван Михайлович (1884–1975) – советский дипломат, посол СССР в Великобритании (1932–1943).

1707

Великая Отечественная война… Т. 8. С. 155.

1708

Там же. С. 155.

1709

Образован декретом Ш. де Голля 24 сентября 1941 г. для временного осуществления функций государственной власти.

1710

Внешняя политика Советского Союза… Т. 1. С. 148.

1711

Внешняя политика Советского Союза… Т. 1. С. 148–149.

1712

Там же. С. 149.

1713

Советско-французские отношения… Т. 1. М., 1983. С. 57.

1714

Внешняя политика Советского Союза… Т. 1. С. 149.

1715

Советско-французские отношения… Т. 1. М., 1983. С. 58.

1716

Там же. С. 58.

1717

Thomas N., McCouai S. Op. cit. P. 21.

1718

Советско-французские отношения… М., 1959. С. 61–62.

1719

Там же. С. 62.

1720

Дыбов С.В. Указ. соч. С. 44.

1721

Советско-французские отношения… Т. 1. М., 1983. С. 387.

1722

Там же. С. 387.

1723

Дыбов С.В. Указ. соч. С. 49.

1724

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 231. Л. 118.

1725

Там же. Л. 118–119.

1726

Советско-французские отношения… Т. 1. М., 1983. С. 100.

1727

Дыбов С.В. Указ. соч. С. 55.

1728

В июле 1942 г. движение «Свободная Франция» было переименовано в «Сражающуюся Францию». 28 сентября 1942 г. Советский Союз признал движение «Сражающаяся Франция» и Национальный комитет освобождения под руководством Ш. де Голля как единственную организацию, представляющую интересы Франции в Советском Союзе.

1729

Советско-французские отношения… Т. 1. М., 1983. С. 129.

1730

Там же.

1731

Там же.

1732

Там же.

1733

Советско-французские отношения… Т. 1. М., 1983. С. 129.

1734

Там же.

1735

Там же.

1736

Там же.

1737

Маков М.А. Указ. соч. С. 36.

1738

Там же. С. 36.

1739

Дыбов С.В. Указ. соч. С. 83.

1740

Маков М.А. Указ. соч. С. 36.

1741

Медведь А.Н., Хазанов Д.Н. Указ. соч. С. 34.

1742

Дыбов С.В. Указ. соч. С 100.

1743

Там же. С. 118.

1744

Маков М.А. Указ. соч. С. 37.

1745

Дыбов С.В. Указ. соч. С. 135.

1746

Дыбов С.В. Указ. соч. С. 137.

1747

Советско-французские отношения… Т. 1. М., 1983. С. 252.

1748

Лукашин В.И. Указ. соч. С. 83.

1749

О р г а н и з а ц и я Т о д т а – военно-строительная организация нацистской Германии, названная по имени ее руководителя инженера Фрица Тодта.

1750

Советско-французские отношения… Т. 1. С. 269–273.

1751

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 390. Л. 69.

1752

Дробязко С.И., Романько О.В., Семенов К.К. Иностранные формирования Третьего рейха. М., 2011. С. 128.

1753

Военнопленные в СССР. С. 180.

1754

Военнопленные в СССР. С. 181.

1755

Там же. С. 182.

1756

Советско-французские отношения… Т. 1. М., 1983. С. 400.

1757

Советско-французские отношения… Т. 1. М., 1983. С. 400.

1758

Дыбов С.В. Указ. соч. С. 154.

1759

ЦАМО РФ. Ф. 7. Оп. 30. Д. 707. Л. 277.

1760

Дыбов С.В. Указ. соч. С. 172.

1761

АВП. Ф. 0136. Оп. 28. Д. 28. Л. 17.

1762

ЦАМО РФ. Ф. 20 265. Оп. 1. Д. 33. Л. 399.

1763

ЦАМО РФ. Ф. 20 265. Оп. 1. Д. 34. Л. 107–109.

1764

Там же. Л. 436–438, 454.

1765

Там же. Д. 35. Л. 654, 818, 842.

1766

Советско-французские отношения… Т. 2. М., 1983. С. 143.

1767

Там же. С. 209.

1768

Там же.

1769

Советско-французские отношения. Т. 1. М., 1983. С. 100.

1770

Маков М.А. Указ. соч. С. 38.

1771

ЦАМО РФ. Ф. 20 265. Оп. 1. Д. 72. Л. 295; Там же. Д. 77. Л. 282; Там же. Д. 82. Л. 343; Там же. Ф. 21 890. Оп. 73 329с. Д. 27. Л. 15.

1772

Маков М.А. Указ. соч. С. 38.

1773

Котлобовский А.В. Указ. соч. С. 33–34.

1774

Там же. С. 38.

1775

Советско-французские отношения… М., 1959. С. 444.

1776

Маков М.А. Указ. соч. С. 38.

1777

Маков М.А. Указ. соч. С. 38.

1778

Даниельсен Р., Дюрвик С., Грёнли Т. и др. История Норвегии: от викингов до наших дней. М., 2003. С. 363–365.

1779

Тайны и уроки Зимней войны. 1939–1940: по документам рассекреченных архивов. СПб., 2000. С. 360–365.

1780

Носков А.М. Скандинавский плацдарм во второй мировой войне. М., 1977. С 70–71.

1781

История Норвегии. М., 1980. С. 408.

1782

Blindheim S. Nordmenn under Hitlers fane. Oslo, 1977. S. 204.

1783

История Норвегии. С. 410.

1784

История Норвегии. С. 413.

1785

После окончания войны он стал министром обороны Норвегии.

1786

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 573.

1787

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 575.

1788

Там же.

1789

Там же. С. 581.

1790

История Норвегии. С. 438.

1791

Советско-норвежские отношения… С. 339.

1792

Там же. С. 347.

1793

Там же. С. 341.

1794

Там же. С. 341–342.

1795

Советско-норвежские отношения… С. 355–356.

1796

Там же. С. 359–360.

1797

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 579–580.

1798

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 201. Оп. 243. Д. 2. Л. 49.

1799

Там же. Л. 17–21.

1800

Там же. Л. 30, 33.

1801

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 579.

1802

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 201. Оп. 243. Д. 2. Л. 37–39.

1803

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 579–580.

1804

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 201. Оп. 243. Д. 2. Л. 28.

1805

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 590.

1806

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 201. Оп. 243. Д. 2. Л. 32.

1807

Там же. Л. 60.

1808

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 201. Оп. 243. Д. 2. Л. 61.

1809

Там же. Л. 66.

1810

Там же. Л. 76.

1811

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 591.

1812

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 201. Оп. 243. Д. 2. Л. 79.

1813

История Румынии. М., 2005. С. 583.

1814

Синицын Ф.Л. Вступление Румынии в войну против СССР в 1941 г. как результат политической игры Третьего рейха // Славянский альманах. 2017. № 3–4. С. 141.

1815

«Совершенно секретно! Только для командования!». Стратегия фашистской Германии в войне против СССР: Док-ты и мат-лы. М., 1967. С. 151.

1816

Armata Romвnă 1941–1945 in al doilea război mondial. Bucureşti, 1995. P. 44.

1817

Я помню. Враги и союзники. [Электронный ресурс] // Режим доступа: https://frontstory.ru/memoirs/romania/dimofte-stefan/ (дата обращения: 14.04.2022).

1818

Цит. по: Deletant D. Hitler’s Forgotten Ally: Ion Antonescu and His Regime, Romania 1940–1944. New York, 2006. P. 82.

1819

Цит. по: Левит И.Э. Участие фашистской Румынии в агрессии против СССР. Истоки, планы, реализация (1.09.1939—19.11.1942). Кишинев, 1981. С. 154.

1820

Цит. по: Georgescu V. The Romanians: A History. Columbus, 1991. P. 217.

1821

Ionescu M.E. Romanians at Stalingrad. Myth and Reality // Revista de istorie militară. 2012. № 5–6. P. 9.

1822

Чалая Т.П. Крушение мифа о «Великой Румынии» в годы диктатуры Й. Антонеску (1940–1944) // Военно-исторический журнал. 2010. № 1. С. 15.

1823

Ionescu M.E. Op. cit. P. 8.

1824

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 180. Д. 495. Л. 32.

1825

Peter A., Thomas N. Germany’s Eastern Front Allies, 1941–1945. London, 1982. P. 22.

1826

Cristescu S., Spănu A. Armata Romвnă оn analiza generalului Arthur Hauffe (1942) // Document. 2020. № 3 (89). P. 33.

1827

Romвnia оn anii celui de-al Doilea Război Mondial. Vol. 1. București, 1989. P. 474–476.

1828

Вельц Г. Солдаты, которых предали. М., 2011. С. 162.

1829

National Archives and Records Administration (NARA). T-311. R-271. F. 182–183.

1830

Потери двух армий в период с 19 ноября 1942 г. по 7 января 1943 г. составили 158 854 солдата убитыми, ранеными и пропавшими без вести (Scafes C., Serbanescu H., Scafes I., Andonie C., Danila I., Avram R. Armata Romвnă 1941–1945. Bucureşti, 1996. P. 57).

1831

NARA. T-311. R-271. F. 182.

1832

Romвnia оn anii celui de-al Doilea Rвzboi Mondial. Vol. 1. P. 478.

1833

Малютина Т.П. Август 1944 г. Последний бой кондукэтора Й. Антонеску // История: факты и символы. 2019. № 2 (19). С. 32.

1834

Prizonieri de război romвni оn Uniunea Sovietică. Р. XIX–XX.

1835

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 67.

1836

Там же. Л. 73.

1837

Там же. Оп. 15. Д. 426. Л. 4.

1838

Там же. Оп. 2. Д. 4. Л. 27.

1839

Лебедев Н.И. Крах фашизма в Румынии. М., 1976. С. 393.

1840

Цит. по: Лебедев Н.И. Румыния в годы Второй мировой войны. М., 1961. С. 158.

1841

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 2. Д. 218. Л. 63.

1842

Там же.

1843

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 164.

1844

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 77.

1845

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 78.

1846

На 10 ноября 1943 г. в лагерях УПВИ НКВД СССР находилось 26 364 румынских военнопленных (Prizonieri de război romвni оn Uniunea Sovietică. Р. XX).

1847

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 78.

1848

Prizonieri de război romвni оn Uniunea Sovietică. Р. XX.

1849

Советский Союз и борьба народов Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 223.

1850

История Румынии. С. 421.

1851

100 de ani de viață… P. 13.

1852

Ardeleanu E. Aşa a оnceput comunizarea armatei // Document. 1998. № 2–3. P. 62.

1853

Драбкин А.В. На войне как на войне. «Я помню». М., 2013. С. 302.

1854

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 2. Л. 41.

1855

Чалая Т.П. Румынские добровольцы в Красной армии. 1943–1945 гг. // Вопросы истории. 2011. № 3. С. 141.

1856

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 164.

1857

Чалая Т.П. Указ. соч. С. 140.

1858

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 165.

1859

Там же.

1860

Там же. С. 166.

1861

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 166–167.

1862

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе… С. 87.

1863

Scafes C., Serbanescu H., Scafes I., Andonie C., Danila I., Avram R. Op. cit. P. 211.

1864

Motreanu M. Op. cit. P. 286.

1865

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 2. Л. 14–15.

1866

Там же. Л. 50–51.

1867

Там же.

1868

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 1176. Л. 46.

1869

Антосяк А.В. Румыния во Второй мировой войне // Вестник военной истории. Научные записки. 1971. № 2. С. 168.

1870

Антосяк А.В. Румыния во Второй мировой войне // Вестник военной истории. Научные записки. 1971. № 2. С. 170–171.

1871

ЦАМО РФ. Ф. 409. Оп. 10 077. Д. 167. Л. 184; Там же. Оп. 10 083. Д. 82. Л. 10.

1872

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе… С. 52.

1873

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 2. Л. 76.

1874

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 1187. Л. 15.

1875

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 2. Л. 77.

1876

Командующий – корпусной генерал Г. Аврамеску; состав: 1-я и 8-я кавалерийские, 6, 9, 11 и 21-я пехотные дивизии, 2 тяжелых артиллерийских полка и тяжелый артиллерийский дивизион; общая численность – 113 тыс. человек (Romвnia оn anii celui de-al Doilea Război Mondial. Vol. 3. P. 56).

1877

Командующий – корпусной генерал Н. Мачичи; состав: 2-я и 3-я горнострелковые, 1-я пехотная учебная, 19-я пехотная, 1-я кавалерийская учебная, 9-я кавалерийская дивизии, 2 тяжелых артиллерийских полка; общая численность – 73 844 человека (Romвnia оn anii celui de-al Doilea Război Mondial. Vol. 3. P. 55).

1878

Romвnia оn anii celui de-al Doilea Război Mondial. Vol. 3. P. 51.

1879

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 6. Л. 120.

1880

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 2. Л. 160.

1881

Там же. Л. 102–103.

1882

Там же. Л. 26.

1883

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 2. Л. 103.

1884

Там же. Л. 116.

1885

Там же. Л. 105.

1886

Romвnia оn anii celui de-al Doilea Război Mondial. Vol. 3. P. 88.

1887

Чалая Т.П. Указ. соч. С. 142.

1888

ЦАМО РФ. Ф. 381. Оп. 8378. Д. 483. Л. 57.

1889

Там же. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 1194. Л. 64.

1890

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 2. Л. 110.

1891

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе… С. 80.

1892

Armata Romвnă in al doilea război mondial. P. 158.

1893

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 70.

1894

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 12. Л. 14.

1895

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 11. Л. 218.

1896

Там же. Л. 170.

1897

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 71.

1898

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 72.

1899

Scafes C., Serbanescu H., Scafes I., Andonie C., Danila I., Avram R. Op. cit. P. 87.

1900

ЦАМО РФ. Ф. 409. Оп. 10 057. Д. 447. Л. 21.

1901

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 6. Л. 135.

1902

ЦАМО РФ. Ф. 240. Оп. 2779. Д. 1906. Л. 35.

1903

Чалая Т.П. Указ. соч. С. 143.

1904

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 6. Л. 37.

1905

Romвnia оn anii celui de-al Doilea Război Mondial. Vol. 3. P. 287.

1906

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 11. Л. 220.

1907

Чалая Т.П. Указ. соч. С. 143.

1908

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 4. Л. 55–56.

1909

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 6. Л. 51.

1910

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 2. Л. 18.

1911

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 267.

1912

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил в Европе во второй мировой войне: Док-ты и мат-лы. С. 91.

1913

Там же. С. 92.

1914

Motreanu M. Op. cit. P. 289.

1915

Armata Romвnă in al doilea război mondial. P. 197.

1916

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 12. Л. 13–15.

1917

Motreanu M. Op. cit. P. 291, 293.

1918

Краткая история Румынии. С древнейших времен до наших дней. М., 1987. С. 435; Motreanu M. Op. cit. P. 295.

1919

История южных и западных славян. М., 2001. Т. 2. С. 39.

1920

Советский Союз на международных конференциях периода Великой Отечественной войны. Т. I. Московская конференция министров иностранных дел СССР, США и Великобритании (19–30 октября 1943 г.): Сб. док-тов. М., 1978. С. 325.

1921

Болгария в XX веке. Очерки политической истории. М., 2003. С. 289.

1922

Там же.

1923

Краткая история Болгарии. М., 1987. С. 405–406.

1924

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 189. Оп. 231. Д. 3. Л. 25.

1925

Там же. Л. 25–26.

1926

Внешняя политика Советского Союза в период Отечественной войны. Т. 2. С. 200–201.

1927

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 102–103.

1928

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 189. Оп. 231. Д. 4. Л. 3.

1929

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 107–108.

1930

Българска история. Книга втора: Паметни битки и сражения. София, 2012. С. 115.

1931

Order of the Battle and Handbook of the Bulgarian Armed Forces. Washington, 1943. P. 17.

1932

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 112.

1933

Освободительная миссия советских вооруженных сил… С. 201.

1934

Зафиров Д. Указ. соч. С. 161.

1935

Там же.

1936

Освободительная миссия советских вооруженных сил… С. 201.

1937

Отечествената война на България 1944–1945: документи, матери-али. Т. 2. София, 1980. С. 185–186, 236.

1938

Зафиров Д. Указ. соч. С. 161.

1939

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 189. Оп. 231. Д. 3. Л. 37.

1940

ЦАМО РФ. Ф. 243. Оп. 2900. Д. 308. Л. 86–87.

1941

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 122.

1942

Там же. С. 113.

1943

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 122.

1944

Васильева Н.В. От войны к миру: некоторые дискуссионные аспекты политики советских военных властей в Болгарии (сентябрь 1944 – май 1945 г.) // Историческая болгаристика (К 100-летию со дня рождения профессора Л.Б. Валева): Сб. ст. М., 2016. С. 331.

1945

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 189. Оп. 231. Д. 4. Л. 42–46.

1946

Советско-болгарские отношения 1944–1948 гг.: Док-ты и мат-лы. М., 1969. С. 21.

1947

Зафиров Д. Указ. соч. С. 163.

1948

Краткая история Болгарии. С. 432.

1949

Зафиров Д. Указ. соч. С. 169–170.

1950

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 130–133.

1951

Отечествената война на България 1944–1945. С. 139, 205, 254–255.

1952

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 131, 146.

1953

Отечествената война на България 1944–1945. С. 209, 234–235.

1954

Васильева Н.В. Указ. соч. С. 332.

1955

Бирюзов С.С. Советский солдат на Балканах. М., 1963. С. 267.

1956

Васильева Н.В. Указ. соч. С. 332.

1957

Зафиров Д. Указ. соч. С. 170.

1958

Залепеев В.Н. Участие болгарского народа во Второй мировой войне // Русский сборник. Брянск, 2016. Вып. 8/2. С. 209–212.

1959

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 138–139.

1960

Залепеев В.Н. Указ. соч. С. 212.

1961

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 130.

1962

Освобождение Юго-Восточной и Центральной Европы… С. 239–240; Зафиров Д. Указ. соч. С. 172.

1963

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 189. Оп. 231. Д. 3. Л. 50–51, 56.

1964

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 140.

1965

Советско-болгарские отношения. 1944–1948 гг. С. 60–61.

1966

Данов А. Отечествената война 1944–1945. София, 1972. С. 74–75.

1967

Недялков Д. Въздушната мощ на Царство България. Част IV. София, 2001. С. 57.

1968

Советско-болгарские отношения. 1944–1948 гг. С. 69.

1969

Освободительная миссия Советских вооруженных сил… С. 595.

1970

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 189. Оп. 231. Д. 3. Л. 66–67.

1971

Советско-болгарские отношения и связи: Док-ты и мат-лы: В 2 т. Т. II. Сентябрь 1944 – декабрь 1958. М., 1981. С. 64.

1972

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 263–264.

1973

Освобождение Юго-Восточной и Центральной Европы… С. 241–242.

1974

РГАСПИ. Ф. 644. Оп. 1. Д. 380. Л. 88, 94, 98.

1975

Там же. Л. 90, 91, 94, 95.

1976

Русский архив. Т. 14 (3–2). С. 171.

1977

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 189. Оп. 231. Д. 3. Л. 71.

1978

Советско-болгарские отношения. 1944–1948 гг. С. 123.

1979

ЦАМО РФ. Ф. 243. Оп. 2900. Д. 2017. Л. 22.

1980

Там же. Л. 93–94.

1981

Там же. Л. 101, 200.

1982

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 189. Оп. 231. Д. 3. Л. 78.

1983

ЦАМО РФ. Ф. 243. Оп. 2900. Д. 2029. Л. 52.

1984

Там же. Д. 2017. Л. 58, 90.

1985

Данов А. Указ. соч. С. 172.

1986

Освобождение Юго-Восточной и Центральной Европы… С. 243.

1987

Болгария в XX веке. Очерки политической истории. М., 2003. С. 309–310.

1988

Там же. С. 310.

1989

Контлер Л. История Венгрии. Тысячелетие в центре Европы. М., 2002. С. 444.

1990

Контлер Л. Указ. соч. С. 424.

1991

В ходе Югославской кампании потери венгерской армии составили 126 чел. убитыми и 241 ранеными (Bernad D., Kliment С.K. Op. cit. Vol. 1. P. 129).

1992

Контлер Л. Указ. соч. С. 489.

1993

Thomas N., Szabу L.P. Op. cit. P. 15.

1994

Ibid.

1995

Ibid. P. 16.

1996

Bernad D., Kliment С.K. Op. cit. Vol. 1. P. 155.

1997

Tamбs F. On the Periphery of the Bloodlands: Hungarian Troops at War against Soviet Partisans. Oslo, 2020. P. 76.

1998

Филоненко Н.В. История боевых действий советских войск против вооруженных сил хортистской Венгрии на территории СССР (1941–1944 гг.): дис. … д-ра ист. наук. Воронеж, 2017. С. 306–307.

1999

Там же. С. 297.

2000

Филоненко Н.В. Указ. соч. С. 297–298.

2001

Великая Отечественная война. 1941–1945. Док-ты и мат-лы. Т. II. Информационное противоборство в годы войны. М., 2014. С. 237.

2002

Там же. С. 241, 242.

2003

Филоненко Н.В. Указ. соч. С. 298.

2004

Советский Союз и борьба народов Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 366.

2005

Там же. С. 365.

2006

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 4. Л. 98.

2007

Держалюк Н.С. Указ. соч. С. 52.

2008

Венгерские военнопленные в СССР. С. 11.

2009

Держалюк Н.С. Указ. соч. С. 62, 64.

2010

РГВА. Ф. 4п. Оп. 3. Д. 9. Л. 1.

2011

Венгерские военнопленные в СССР. С. 9.

2012

Л а й о ш К о ш у т (1802–1894) – венгерский государственный деятель, премьер-министр Венгрии в период Венгерской революции 1848–1849 гг.

2013

РГВА. Ф. 4п. Оп. 3. Д. 9. Л. 25.

2014

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 142. Д. 825. Л. 18.

2015

Контлер Л. Указ. соч. С. 492.

2016

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 142. Д. 825. Л. 18.

2017

Венгерские военнопленные в СССР. С. 9.

2018

РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 142. Д. 826. Л. 3.

2019

РГВА. Ф. 4п. Оп. 2. Д. 3. Л. 81. На 5 декабря 1943 г. в лагерях УПВИ НКВД СССР содержалось 3258 военнопленных венгров (Венгерские военнопленные в СССР. С. 282).

2020

М и к л о ш К а л л а и (1887–1967) – венгерский политик, премьер-министр Венгрии (1942–1944).

2021

Контлер Л. Указ. соч. С. 496.

2022

Желицки Б.Й. Венгрия новейших времен. Очерки политической истории 1944–1994 гг. М., 2017. С. 63.

2023

Там же. С. 63–64.

2024

Там же. С. 64.

2025

Контлер Л. Указ. соч. С. 499–500.

2026

Великая Отечественная война… Т. II. С. 123–124.

2027

ЦАМО РФ. Ф. 500. Оп. 12 480. Д. 35. Л. 75.

2028

Желицки Б.Й. Указ. соч. С. 66–67.

2029

Советский Союз и борьба народов Центральной и Юго-Восточной Европы… С. 377.

2030

Там же.

2031

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил… С. 249–250.

2032

Там же. С. 299.

2033

Михайлик А.Г. История боевых действий Красной армии на территории Венгрии (сентябрь 1944 – апрель 1945 г.): Дис. … д-ра ист. наук. Воронеж, 2016. С. 376.

2034

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 206.

2035

Венгерские военнопленные в СССР. С. 266–267.

2036

Там же. С. 267.

2037

В сборнике документов «Венгерские военнопленные в СССР» опубликована недатированная и не имеющая сквозного номера машинописная копия постановления ГКО, хранящаяся в РГВА среди документов ГУПВИ НКВД СССР (Ф. 1п. Оп. 28а. Д. 6. Л. 230–232). По содержанию документа он мог быть принят не ранее 13 декабря 1944 г. – даты образования Временного национального правительства Венгрии в г. Дебрецене (постановление ГКО № 7147с от 13 декабря 1944 г.).

2038

Венгерские военнопленные в СССР. С. 265–266.

2039

Там же. С. 267–268.

2040

ЦАМО РФ. Ф. 56. Оп. 12 236. Д. 714. Л. 714.

2041

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил… С. 257.

2042

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 211.

2043

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил… С. 260, 262–263, 268.

2044

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил… С. 242–243.

2045

Михайлик А.Г. Указ. соч. С. 378.

2046

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 211.

2047

Там же. С. 212–213.

2048

Документальная коллекция НИИВИ ВАГШ ВС РФ. Ф. 203. Оп. 245. Д. 2. Л. 19.

2049

Венгерские военнопленные в СССР. С. 11, 276.

2050

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 211.

2051

Освободительная миссия Советских Вооруженных Сил… С. 254.

2052

ЦАМО РФ. Ф. 381. Оп. 8378. Д. 573. Л. 84.

2053

Там же. Д. 516. Л. 90–91.

2054

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 215.

2055

Михайлик А.Г. Указ. соч. С. 476.

2056

Боевой и численный состав иностранных военных формирований… С. 15–16.

2057

ЦАМО РФ. Ф. 15а. Оп. 1917. Д. 7. Л. 1—95.

2058

Боевой и численный состав иностранных военных формирований… С. 17.

2059

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 249.

2060

Там же.

2061

Там же. С. 284–286.

2062

Там же. С. 289–290.

2063

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1374. Л. 35.

2064

РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 1372. Л. 145.

2065

Шинкарев И.И. Указ. соч. С. 289–290.

2066

ГАРФ. Ф. 7523. Оп. 39. Д. 484. Л. 26.

2067

Военная энциклопедия. М., 1995. С. 349.

2068

Подсчитано по: Россия и СССР в войнах XX века: Статистическое исследование. М., 2001. С. 450; Котлобовский А.В. Указ. соч. С. 33–34; Михайлик А.Г. Указ. соч. С. 376, 476. Popovic, N.B. Op. cit. S. 243–248; Armata Romвnă in al doilea război mondial. P. 197; Stacczyk H., Zwolicski S. Op. cit. S. 351; Калинова Е. Место Болгарии во внешней политике Советского Союза в годы Второй мировой войны // Сборник доклади от българо-руска научна конференция… С. 148–149; Документальная коллекция ВАГШ ВС РФ. 189. Оп. 213. Д. 4. Л. 232.

Content

Алексей Юрьевич Безугольный, Федор Леонидович Синицын, Сергей Юрьевич Кондратенко, Максим Валерьевич Медведев
Иностранные войска, созданные Советским Союзом для борьбы с нацизмом

Введение

Часть первая История изучения иностранных формирований в СССР и источники по теме

Глава 1 Между «боевым содружеством» и «национал-предательством»: иностранные формирования в поисках своего места в историографии

Изучение проблемы до 1991 г

Современная российская историография

Современная зарубежная историография

Глава 2 Обзор источников

Часть вторая Исторический опыт и организационно-политические основы формирования иностранных воинских частей в СССР

Глава 3 Иностранные формирования дореволюционной России

Глава 4 Иностранцы и представители «зарубежных» национальностей в Красной армии в 1918–1941 гг

Глава 5 Организационные основы иностранных формирований, созданных в СССР в годы Великой Отечественной войны

Глава 6 Деятельность общественно-политических организаций

Часть третья «Славянское братство»

Глава 7 Польская армия под командованием В. Андерса (1941–1942)

Глава 8 «Второе рождение» польских войск в СССР: «армия Берлинга» и Войско польское (1943–1945)

Войско польское на «фронтах» большой политики

Проблемы комплектования польской армии в СССР личным составом

Комплектование польской армии в СССР и Войска польского офицерским составом

Советский офицерский корпус на польской службе

Глава 9 Чехословацкие воинские формирования (1941–1945)

Чехословацкие легионеры на территории СССР в предвоенный период

Формирование Отдельного чехословацкого пехотного батальона (1942–1943)

От бригады к корпусу (1943–1944)

1-й чехословацкий армейский корпус в освобождении Чехословакии (1944–1945)

Глава 10 Югославские воинские части, сформированные при участии СССР, и советская военно-техническая помощь Народно-освободительной армии Югославии (1943–1945)

«Звезды не нужны!»: особенности формирования югославских частей в СССР

«По примеру армии маршала Тито»: 1-я югославская бригада и интересы НОАЮ

Чужие среди своих: 1-я югославская бригада на родной земле

Советская военно-техническая помощь и подготовка кадров для НОАЮ

Часть четвертая За пределами «славянского братства»

Глава 11 Советско-французское военное сотрудничество и французские добровольческие военно-воздушные формирования (1941–1945)

Глава 12 Норвежские формирования (1944–1945)

Часть пятая Вчерашние враги

Глава 13 Румынские добровольческие соединения и румынская Королевская армия в войне против нацистской Германии (1943–1945)

Глава 14 Участие болгарской армии во Второй мировой войне на стороне антигитлеровской коалиции (1944–1945)

Глава 15 Венгерские добровольческие формирования (1944–1945)

Вместо заключения Феномен иностранных войск на территории СССР в годы Великой Отечественной войны

Источники и литература

Примечания