Владимир Станкевич

Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919

Владимир Бенедиктович Станкевич

© «Центрполиграф», 2024

От издательства

Владимир Бенедиктович Станкевич, юрист, человек глубоко штатский, в силу обстоятельств в годы Первой мировой войны оказался в армии, а 1917 году был «вознесен» на военный Олимп, став комиссаром Временного правительства сначала на Северном фронте, а потом и в Ставке Верховного главнокомандующего. Это сделало его «своим человеком» среди высшего руководства старой русской армии, доживавшей последние месяцы в революционной России.

В 1914 году Станкевич мечтал о карьере приват-доцента в Московском университете и увлекался политикой, входя в число руководителей организации трудовиков. Лидером и главой думской фракции трудовиков был Александр Федорович Керенский, что во многом и определило дальнейшую политическую карьеру Станкевича.

В начале войны Станкевич долго колебался – то ли отвергать войну, то ли идти воевать? Но «приятие войны», как он сам это определил, продиктовало и дальнейшие шаги. Станкевич пошел в армию, окончил ускоренный курс Павловского военного училища, вышел с чином прапорщика и в составе запасного батальона начал руководить группами солдат при рытье окопов и строительстве укреплений, причем не на фронтовой полосе, а на второй линии, в стороне от мест боевых столкновений.

Окопы у Станкевича получались хорошо. Как человек, склонный к педагогической деятельности, он стал писать методические пособия на эту тему и проводить занятия для солдат в разных воинских частях.

Февраль 1917 года В.Б. Станкевич встретил в Петрограде, где, по собственным словам, «гастролировал» с лекциями по военным училищам и полкам, и сразу оказался в гуще событий… Совет рабочих и солдатских депутатов возник в первые же дни Февральской революции, а Станкевич вошел в состав его Исполнительного комитета. Когда Керенский получил пост военного министра во Временном правительстве, Станкевич занял должность в Военном министерстве. Но уже через две недели отправился на фронт в качестве комиссара Временного правительства, оставаясь, в сущности, прапорщиком, умеющим хорошо рыть окопы… Однако теперь он мог требовать отчета от командующего фронтом и писать представления об отстранении генералов от должности и даже передаче их в революционный трибунал…

В своих воспоминаниях Станкевич рассказал о пережитом и увиденном в годы Первой мировой войны, революции и последовавшей Гражданской войны. А ему было о чем рассказать – личное знакомство с генералами Брусиловым, Корниловым, Красновым, Духониным и многими другими (Станкевич был в числе последних людей, видевших Духонина перед трагической гибелью генерала и присутствовавших на роковом совещании в Ставке, где обсуждалось, должен ли Верховный главнокомандующий покинуть штаб ввиду приближения большевистского эшелона с карательной командой матросов), участие в деятельности командных центров (Станкевич, к примеру, сам опрашивал командиров, допустивших позорное отступление из Риги), присутствие на важных совещаниях Временного правительства и заседаниях Исполкома Петросовета, картины немецкой оккупации российских территорий после Брестского мира и жизни Украины во времена правления гетмана Скоропадского, деятельность различных лиц, оставивших свой след в истории…

Не со всеми выводами автора можно согласиться, но и критический взгляд на его оценки не делает изложенные им факты менее интересными.

Часть первая

Война

Глава 1

Приятие войны

1. Перед войной

Осенью 1913 года я прочел пробные лекции в Петербургском университете и ожидал утверждения приват-доцентом уголовного права и командировки за границу. В особенности меня манила заграничная поездка возможностью работы над моей книгой, содержание которой уже вырисовывалось передо мной в существенных чертах: выводы ее я уже напечатал в сборнике статей по уголовному праву и, кроме того, прочел доклад на съезде криминалистов в Петербурге. Работа эта меня увлекала. Я выбрал весьма обширную и «модную» тему об «опасном состоянии преступника» и, разрабатывая ее, приходил в изумление от громадных сдвигов в практике и теории за последнее время. Ведь на съезде русских криминалистов я считал себя вправе вставить парадоксальные тезисы, что задачей современного, создающегося уголовного права является помощь преступнику в борьбе с наказанием, причем подкреплял эти тезисы десятками фактов из области законодательства и цитатами из бесспорных авторитетов уголовного права… Ведь новое законодательство целым рядом институтов, выработанных практикой англосаксонских стран, все время оттесняло наказание на задний план, стараясь воздействовать на преступника другими мерами: лечением, воспитанием, опекой – словом, помощью. Вместе с тем я наглядно ощущал теснейшую связь уголовного права со всеми другими областями общественной жизни и связь между видоизменениями карательной деятельности и всего механизма человеческих взаимоотношений.

Всякое право в конечном счете покоилось до сих пор на наказании, на принудительно-устрашающем начале. И я задавал себе вопрос, что это будет за общество, где к лицу, нарушившему закон, вместо наказания применяют ласку и опеку. Ведь это более похоже на большую и добрую семью, чем на прежнее государство. Именно на семью… И не случайно дети-преступники в англосаксонском праве называются «детьми государства», которое в самом деле, со всей серьезностью материнских забот начинало выполнять свои родительские обязанности. Да и в России в последнее время мы были свидетелями того, как проступки детей являлись для них началом новой, более счастливой эры в жизни, когда они впервые знакомились с серьезной заботой, опекой, воспитательным воздействием и даже лаской, втягивая подчас всю семью в сферу попечительного внимания общества.

Мои выводы, конечно, не были общепризнанными. Но я уже имел возможность высказывать их в докладах, в статьях, как в научных изданиях, так и в газетах и общих журналах. И мне хотелось подвести под них солидный фундамент в виде большой систематической работы, опирающейся на всю доступную литературу и систематизирующей весь соответствующий законодательный материал. Но для этого нужно было поехать за границу.

За мной числились, однако, некоторые политические грехи – три месяца в «Крестах» за устройство митинга по случаю роспуска Первой Государственной думы и секретарство в трудовой фракции[1] Третьей думы. Эти обстоятельства явились солидным препятствием, и дело о моей командировке и приват-доцентуре тянулось очень медленно и по большим ухабам, то проваливаясь, то вновь выползая наверх. Приходилось пока заниматься публицистикой, формально числясь оставленным при университете.

К весне 1914 года я совместно с Сухановым[2] и Богучарским[3] редактировал журнал «Современник». Но как раз начинало чувствоваться значительное расхождение взглядов Суханова и моих. Суханов стоял на строго социалистической точке зрения и даже эволюционировал в то время от народничества к марксизму. Мне же казалось, что новое общество создается совсем иными путями, чем предвидели основоположники социалистической догмы, что каждый день приносит колоссальные завоевания общечеловеческой солидарности, что классовая борьба значительно смягчается, что мелкими изменениями и повседневной будничной работой создается новый строй, без сомнения более волшебный и чудесный, чем строй, о котором говорили Фурье[4] и Бебель[5]. Мне казалось, что само противопоставление социализма и либерализма в значительной степени потеряло свой смысл. И во всяком случае, в России, где политические условия нуждались в самых примитивных усовершенствованиях, не стоило спорить из-за таких вопросов, которые практически могли встать на очередь еще в очень далеком будущем.

* * *

Военные вопросы занимали нас тогда менее всего. Но весной 1914 года в связи со статьей в одном из немецких официозов прокатилась волна тревоги и тень войны надвинулась на всю Европу. Мы в нашем журнале, согласно нашим убеждениям и взглядам, отписались от всего этого моей статьей, где я вышучивал милитаризм и утверждал, что интересы народов настолько переплелись между собой, что война стала бы физическим самоубийством для всякой нации. Цитируя обращение наших социал-демократов к социал-демократии Австрии и Германии, я высказывал надежду, что новые международные отношения сложатся под знаком братской солидарности народов, а не звериных выкриков шовинистов и милитаристов.

Но, несомненно, это была только отписка. Мы не могли не видеть, что фактическое распоряжение всеми ресурсами европейских государств находилось в руках людей, совершенно иначе глядевших на войну. Как-то раз при перелистывании журналов мне попался на глаза отрывок из воспоминаний германского кронпринца, где, между прочим, он пишет, что во время маневров, когда ему приходилось во главе кавалерийского полка лететь в атаку с обнаженной шашкой, ему невольно думалось, каким счастьем было бы опустить шашку на голову настоящего, реального противника. Но разве русские «принцы» и вообще правящие офицеры были чужды таким чувствам? Более того, разве не были они в нас самих? Ведь военные вопросы в России переставали уже быть вопросами бюрократических канцелярий и при посредстве Государственной думы входили в обиход общественности, которая давно уже втянулась в фарватер военных идей. Уже чувствовалось, что правое крыло русской общественности подчеркивало, что оно лучше справится с военной задачей, чем бюрократия. Делалось модным говорить о вооружениях и со всеми техническими подробностями и деталями оценивать стратегические планы.

Помню, весной, в момент военной шумихи, я был на заседании у лидера одной из оппозиционных партий Думы.

Присутствовало много парламентариев во главе с председателем одной из важнейших постоянных комиссий. За ужином и после ужина в непринужденной беседе мы обменивались впечатлениями на злобу дня, и председатель комиссии заявил, что действительно пахнет войной, но для России война не страшна, так как армия уже приведена в порядок, финансы в блестящем положении – всегда имеется большой запас свободной наличности, а на последних маневрах неопровержимо доказано, что французские пушки Крезо во всех отношениях превосходят немецкие пушки Круппа…

Хотя перспектива войны воспринималась крайне абстрактно, как арифметическая задача, как техническая проблема, но все же оптимистические цифры и факты невольно будили какие-то гордые ощущения силы коллектива, невольно рождали мысль: «А что, если бы эту силу опустить на голову зазнавшемуся пруссачеству?» И когда в апреле, в связи с обсуждением в Государственной думе так называемой «великой» военной программы, Керенский пытался возбудить в обществе тревогу, что принятие этой программы ведет за собой войну, то он не встретил поддержки даже в кругах ближайших сторонников. Даже в «Современнике» мы наряду с антимилитаристскими статьями, которые мало кем читались, печатали статьи о новейшей военной технике, которые читались с большим интересом и вызывали одобрение издателя. И остается фактом: я припоминаю сравнительно очень мало статей, где бы, по существу, разбирался конфликт или противоречие интересов между Россией и Германией. Но я прекрасно помню много военных соображений и заключительный аккорд предвоенной газетной тревоги: заявление Сухомлинова[6], что Россия хочет мира, но она «готова к войне», причем все заявление было направлено именно на готовность воевать.

2. Первые дни войны

В день получения текста австрийского ультиматума Сербии я выехал из Петербурга и сведения о войне получил уже у себя дома, в литовской глуши. В первый момент, исходя из принципиального пацифизма, я говорил о необходимости соблюдать духовный нейтралитет в борьбе, тем более что германская опасность после выступления Англии представлялась крайне незначительной, и можно было ожидать, что через пару дней война закончится. Такому отношению способствовала и среда, которая, хотя и привыкла к русскому господству и была проникнута русской культурой, тем не менее, а может быть, именно поэтому всегда была склонна поиздеваться над неудачами русской государственности. Даже обращение к политикам вызывало больше иронических усмешек, чем серьезных надежд. «Что стоило, – шутили провинциальные политики, – издать это обращение за несколько месяцев перед войной… А теперь – не будет ли это только военной хитростью?»

Но из столицы приходили совсем иные вести. Заседание Думы с торжественным объединением большинства партий, с речами, решительно заглушавшими сдержанные и уравновешенные голоса трудовиков и социал-демократов… Речи представителей национальностей, которые, казалось, были искренне захвачены всеобщим подъемом… Все это создавало бурные потоки новых воинственных настроений, разливавшиеся широко по всей стране, которым трудно было противостоять.

Кроме того, война разгоралась совершенно по-иному, чем предполагали. Бельгия пройдена, французская армия на границе разбита, французское правительство переехало в Бордо. Серьезные разговоры о невозможности удерживать Париж, в виду которого уже появлялись германские разъезды. Все это создавало впечатление страшной германской опасности. Это впечатление усиливалось сообщениями о чудовищных изобретениях германской военной техники, о 42-сантиметровых пушках, о непреодолимости военной организации.

Пока речь шла еще о боях на французском фронте, дело казалось более отвлеченным. Но вот, после ряда наших успехов на всех фронтах, пришло сообщение о поражении под Зольдау. Необычный тон военного сообщения, где надежды на успешность новых мер для парализации удара возлагались на Господа Бога, целый ряд тревожных слухов, отступление наших войск из Восточной Пруссии, бои на Немане – все это дало ощутить громадное преимущество германской военной техники и создало неясную тревогу за успешный исход войны и опасения, что она продлится не недели, а, во всяком случае, долгие месяцы.

И вот чуть ли не к концу первого месяца мои настроения резко изменились. Помню две свои статьи, напечатанные в то время, – обе очень патриотические… Одну из них некоторые называли «исторической», а другие «истерической» – никто из представителей левых партий не высказался в пользу приятия войны с такой безоглядностью.

«Немцы, – писал я, – воинственная нация, использовавшая все достижения науки для военных целей, напала на мирные народы, не умеющие воевать. Для того чтобы предотвратить искажение культурного развития, необходимо и мирным народам научиться воевать. Как Петр Великий в минуту опасности после Нарвского поражения перелил в пушки церковные колокола, так и мы должны бросить все наши духовные ценности и способности на алтарь войны, отдавая не только материю и живую силу, но принося наиболее тяжкую жертву – свой дух». И в качестве примера я предлагал приступить к организации в высших учебных заведениях курсов по военным предметам для того, чтобы заинтересовать молодежь войной, военной техникой и вызвать к жизни тех талантливых военачальников, которых у нас не хватало.

В другой статье я, отвечая на свои собственные сомнения в том, что возможные победы будут на пользу русской реакции, писал, что теперь рано спорить из-за чести и славы и что плоды победы будут принадлежать тому, что более всего обусловит ее.

Переход к новым настроениям свершился настолько незаметно, что теперь я помню только два момента: начальный – только отрицание войны, ужас перед нею и стремление остаться самому в стороне, и конечный момент – проповедь участия в войне, и участия не только телесного, но и всеми силами духа.

Но я не замечал тогда противоположности между этими двумя воззрениями. Я по-прежнему крайне остро воспринимал несчастье, причиняемое войной, и приводил сравнение, которое не раз припоминал и впоследствии: нынешняя война, совершенно небывалая по своему размаху, – это мировая катастрофа, аналогии которой мы находим лишь в преданиях древнейших времен, во Всемирном потопе или Вавилонском столпотворении. И согласно последнему сравнению, я комментировал все известия о новейших изобретениях, применяемых на войне. Все чудеса нашей величавой техники из-за смешения языков валятся теперь на наши бедные головы, словно наказывая нас за нашу смелость в дерзком устремлении вверх, к сверхчеловеческому могуществу.

Но мне казалось, что мой военный пыл легко примиряется даже с такими пацифистскими настроениями. Ход рассуждений был таков.

Война ужасна, и ее результаты могут быть ужасны, в особенности если одна сторона победит. И так как мне казалось, что Германия имеет все шансы победы, то необходимо было сражаться с нею, чтобы окончить вничью. Опасность над Парижем, опасность над Варшавой, поэтому надо было защищать Париж и Варшаву… Но, говорил я, если дойдет очередь до Берлина и если это действительно будет угрозой не только германскому правительству, но и германскому народу – тогда необходимо будет защищать немцев. Нужно, чтобы война окончилась вничью, тогда долго никто не решится более воевать, но если одна сторона победит – тогда военная психология только укрепится. Надо воевать против Германии, чтобы предотвратить возможность окончания войны победой чьей-либо стороны.

Странным образом даже соображения международной солидарности способствовали созданию военной психологии. Для меня имело большое значение то, что я чувствовал себя действующим в унисон с демократией Англии – над моим столом висели портреты Асквита[7] и Ллойд Джорджа[8]. Правда, висел и портрет Бебеля. Но Бебель был в оппозиции в своей стране, и то, что его последователи поддерживали войну и голосовали за военные кредиты, служило опять-таки доводом в пользу участия в войне: смотрите, вот как истинные демократы, у которых мы всегда учились политической мудрости, поступают в минуту войны – они, скрепя зубы, поддерживают ненавистное правительство… Мы должны следовать их примеру и так же, скрепя зубы, поддерживать свое правительство.

Таковы были идейные оправдания, сознательный ход мыслей. Но логика действовала на фоне самых разнообразных и неожиданно благоприятствующих настроений. Оказалось, что война отозвалась в душе тысячью разнообразных переживаний, которые мы познали только во время войны.

Они пришли к нам неожиданно, без подготовки, без возможности критического отношения, без подготовленных контрпредставлений, и потому стали почти монопольными в наших смущенных, сбитых с толку душах.

Уже разговоры о боях на Немане, когда назывались знакомые места, будили во мне странный, неожиданный, но властный вопрос: война в пределах твоей родины, почему ты бездействуешь, почему ты не слышишь звука боевой трубы?

Вот тянутся по улицам какие-то военные обозы – невольное стремление идти с ними, отправиться в неведомую даль, переживать невзгоды, непогоду, неудобства и опасности, лишь бы не оставаться дома, когда идет борьба. Ведь это идет Россия, борющаяся за свое существование, та самая Россия, где все свое и с которой связано столько надежд, и чаяний, и веры…

Словом, все, и тайные инстинкты, и идеологические выводы, и эстетические представления, и быт, и детские воспоминания о юношеских играх – все говорило в пользу войны. И что можно было противопоставить этому, кроме сухих, абстрактных, бесцветных рассуждений? Рассказ Фламмариона[9], как он в осажденном немцами Париже работал над изобретением своего светоизмерительного аппарата.

3. Общественные настроения

Мне кажется, что мой ход мысли и отношение к войне не представляли собой чего-либо отличного от хода мыслей большинства русского общества, во всяком случае – левой части его.

Вначале очень многие восприняли войну как катастрофу, несчастье. Помню предсказания В.В. Водовозова[10] о том, что в результате войны по улицам Петербурга и Берлина будут ходить медведи… Помню впечатление, произведенное статьей Г.А. Ландау[11] о сумерках, сгущающихся над Европой, которая сама себя уничтожает в бессмысленной войне. Помню растерянность «Русского богатства», которое в ужасе перед войной старалось утешить себя только тем, что война расшатает частную собственность и тем приблизит воцарение нового общественного строя. Даже в таких правых органах, как «Русская мысль», где развивались империалистические взгляды П.Б. Струве[12], и там была растерянность, и автор одной из статей характерно отмечал, что после первого угара манифестаций и патриотического воодушевления хотелось вернуться домой, разобраться в душе, найти примирение для новых фактов, таких необычных для всегдашнего строя мыслей.

Эта растерянность надолго оставила следы. Многие до конца войны так и оставались «у себя дома», разбираясь в своих ощущениях или горюя над свершившейся катастрофой. И почти у всех чувствовалось, что война воспринимается как нечто внешнее, чужеродное: масса русского общества никогда не чувствовала в войне своего собственного дела. Оно говорило: «мы сочувствуем войне», «мы помогаем ей», но оно не сказало: «мы воюем». Зато настроения сочувствия и желание помогать явились немедленно и очень скоро стали всеобщими.

Правда, духовная мобилизация совершалась не стройно. Чуть ли не каждый имел свою собственную теорию восприятия войны или даже несколько теорий – последовательно или одновременно.

Во всяком случае, не помню, чтобы одна какая-либо идеологическая концепция или хотя бы отчетливое чувство объединяло всех. Все воспринимали войну как факт, но каждый старался создать себе духовную атмосферу для нее. Однако в большинстве случаев результат был один и тот же: различие теорий давало повод к оживленным спорам и страстным прениям, но практический вывод был всегда – войну надо приять. Правда, были значительные оттенки практического смысла восприятия.

Для одних, назовем их «правыми», дело сводилось к безусловной помощи правительству – в поступлении добровольцем в армию (добровольцем если не в формальном, то в психологическом смысле слова) или в развертывании военно-вспомогательной деятельности. Для других – и к ним принадлежало большинство моих политических друзей – задача представлялась в виде служения войне критикой правительства, предостережением его от ошибок, грозящих успеху войны или ее принципиальной чистоте: преследованию евреев на театре военных действий, свирепствованию цензуры, политике Бобринского в Галиции[13] – все это давало оправдание идеологии борьбы внутри [страны] как помощи войне на фронте. Керенский, Кускова, Лутугин, Потресов, Пешехонов, Богучарский, Мякотин[14] и круги, группировавшиеся вокруг Вольного экономического общества[15], особенно отчетливо формулировали и практически проводили эту линию.

Можно указать еще существенное различие в идеологии в том, что для одних первенствующее значение имели национальные интересы России, для других же – соотношение мировых сил и интернациональные последствия войны. Но все это было – различие в путях служения или использования войны, не поколебавшее общего приятия ее.

Но война не особенно и нуждалась в теоретическом обосновании. Что-то азартное, захватывающе-интересное, как в совершенно новом спортивном развлечении, было в войне.

Даже сидя в своих кабинетах, все делались немного военными, имея свои гипотезы, свои теории, свои стратегические взгляды, оправдания которых ждали от войны. Кроме того, бытовым образом война захватывала даже штатских людей. Один отличился при мобилизации удачной организацией снабжения пищей сборных пунктов. Другой увлекся помощью семьям запасных. Третий обнаружил поразительные таланты при сборе пожертвований на подарки солдатам. Четвертый с восторгом делился впечатлениями о поездке во Львов. А кто слышал пушечный выстрел или свист ружейной пули – тот уж совсем увлечен войной, которая, дескать, будит в нас геройские инстинкты. Все это мелочи, но заволакивали смысл войны, ее истинный лик.

Даже женщины были втянуты в войну. Стали служить в лазаретах, сестрами милосердия, стали работать во всяких благотворительно-патриотических учреждениях. И о войне стали говорить с такой же готовностью, как и мужчины. Это имело громадное значение. Никакие призывы и прокламации не действуют так, как одно только колебание со стороны женщины – удерживать ли своего близкого от войны:

– Если уж она колеблется, значит, я должен идти!

Но я помню лишь одну женщину, которая, правда, не говорила против войны, но с полным сознанием своей правоты и своего права говорила, что не понимает войны, не понимает увлечения ею и своих близких людей сама для этого непонятного и чуждого дела не отдаст. Но в большинстве было даже не колебание, а подчеркнутое сочувствие, прямая готовность к самопожертвованию, а подчас и требование! Как ничтожна область сознательной идеологии в этой войне! Но, заразившая массы и питавшаяся скрытым расположением, война превращалась в силу, побеждающую величайшие душевные переживания.

Кроме того, война стала единственным большим делом, дающим возможность работать и зарабатывать. И кто не поддавался ни теории, ни новым чувствам, того загоняла в это дело житейская необходимость, даже если не было воинской повинности. Все мирные отрасли труда или отмирали, или чахли, и лишь те предприятия и учреждения, которые хоть каким-нибудь краешком связаны были с войной, пышно расцветали, поглощая все ищущее труда и заработка. Но, встав в силу необходимости на военное дело, приискивали оправдание своей слабости. И легче всего было, конечно, поддаться общему тону настроений, приемлющих войну.

И смежно, в той же области, стояли еще иные соображения. Помню один разговор относительно материальных дел. Несколько товарищей, жалуясь на теперешнее материальное положение, утешали себя, что после войны все изменится, в особенности если война окончится успешно. Тогда откроются самые широчайшие перспективы для службы на всех поприщах – подумать только, например, о взятии Константинополя. И среди представлений о самой войне, о боях, переходах, преследованиях и пр. немалую роль играло представление о возможности легкой наживы, добычи, чему немало, в конце концов, способствовали как рассказы о поведении наших войск в Восточной Пруссии, так и непрекращающиеся сведения о поведении войск противника в оккупированных областях России и Франции. Несомненно, война будила самые низкие инстинкты во всех областях. И многие офицеры совершенно спокойно говорили, что не стоит дома покупать бинокль или револьвер, так как гораздо лучшие можно легко достать на фронте во время боев, особенно если пообещать толковым солдатам вознаграждение за это.

И что можно было противопоставить этому комплексу мыслей, чувств и интересов? Единственной слышной критикой войны была впоследствии аргументация Суханова. Но вначале и Суханов аргументировал совершенно иначе и был одним из первых, кто очень активно воспринял войну, хотя по совершенно особым соображениям. Он находил, что необходимо, чтобы война окончилась разгромом одной из реакционных стран, революцией в ней. Так как, по его мнению, положение Германии было безнадежно, то необходимо разгромить ее до конца, взять Берлин и пр. Лишь позднее он изменил свое мнение и в ряде статей и книг развивал антивоенную идеологию, доказывая, что Россия не имеет никаких интересов в войне, что она «наймит» союзников, которые, испуганные промышленным развитием Германии, побежденные «рублем», взялись за «дубье»… Но так как сам Суханов не делал выводов относительно сепаратного мира, раз война уже началась, то его выводы, встретившие больше брани, чем деловых возражений, имели, по существу, исторический характер. Подлинный же циммервальдизм[16] и пораженчество ютились в глубоком подполье или в эмигрантских кругах и никакого, даже отдаленного, влияния на настроения иметь не могли.

Глава 2

В юнкерском училище

Как-то на одном собрании, после моей горячей речи о необходимости подчинить все интересы войне, Керенский заметил, что, если я хочу быть последовательным, я сам должен идти на войну.

– Не беспокойтесь, – с раздражением ответил я ему, – вы меня вскоре увидите в военном платье.

И действительно, с 1 декабря я преобразился в юнкера Павловского военного училища, в «павлона», как нас называли тогда. Трудно представить себе больший контраст, чем это превращение представителя вольной профессии в предмет цуканья[17] и неустанной муштровки.

Уже первые впечатления изумили меня. Мы, новички, стояли еще разношерстной толпой в очереди на докторский осмотр, когда все здание (а здание было выстроено на славу прочно, николаевскими временами дышали стены двухаршинной ширины) стало дрожать от мерных ударов наверху. Причем до нас доносились какие-то странные истерические крики, значения которых мы не могли разобрать. В тот же день я узнал, в чем дело: это воспитанники шли ротами в столовую, держа «ногу твердо», то есть выбивая ногами изо всех сил, причем старшие в качестве погонщиков шли по сторонам, выкрикивая все время «лева-права» или «ать-два-три-четыре».

К концу моего пребывания в училище начальство вынуждено было само прекратить эти прогулки, так как здание не выдержало и полы стали давать трещины. Но в первое время, дивясь себе и другим, я выбивал ногой, как другие, причем единодушное мнение моего начальства было, что я феномен по неумению ходить и в особенности махать руками.

Вечером новая неожиданность. Мы, юнкера, остались в роте одни, без офицеров – все вчерашние студенты, помощники присяжных поверенных; словом, молодежь. Казалось бы, можно на минуту позабыть о махании руками и поворотах головы… Но не тут-то было! Нам, новичкам, или, как мы назывались по-юнкерски, «козерогам», надо было представляться «старшему учителю», тоже юнкеру старшего выпуска, то есть поступившему в училище двумя месяцами раньше. Процедура состояла в том, что надо было пройти «вольно», то есть махая руками, шагов двадцать, потом, за четыре шага до старшего учителя, поднять руку к фуражке, держа ногу твердо, а за два шага остановиться и произнести стереотипную фразу: «Молодой человек со стороны, фамилия такая-то, представляется по случаю зачисления в Павловское военное училище». Потом – полуоборот направо, не отрывая глаз от учителя, и с первым шагом отвести руку от фуражки, повернуть одновременно голову и отойти в сторону. Мне, как и другим товарищам, с трудом давались эти первые шаги служения войне, и при общем смехе мне пришлось проделать это раз десять, пока прихотливый вкус старшего был удовлетворен.

Каждый день приносил что-нибудь новое и неожиданное. Прежде всего и неприятнее всего поразило отсутствие отпусков. Занятия были только до 5 часов, после же вечер был совсем свободный, проводимый обычно самым нелепым образом, в рассказывании анекдотов и прочем.

Почему бы не иметь права выйти и посетить семью или знакомых? Но не тут-то было. Отпуск полагался всего два раза в неделю, и притом не сразу после поступления в училище, а лишь недели через две после того, как воспитанник достаточно усвоит правила отдания чести.

Увы, я был совершенно не способен к премудростям шагистики, одинаково плохо отдавал честь, как «с поворотом головы налево», так и «с поворотом ее направо», и приводил учителей в полное отчаяние своим неуклюжим вставанием во фронт.

С большим трудом, после целого ряда экзаменов и переэкзаменовок, удалось получить разрешение покинуть училище на несколько часов, и то лишь после того, как я сообщил, что моя квартира почти рядом с училищем, причем мне даны были настоятельные советы – не ходить по улицам, немедленно идти домой и сидеть там безвыходно. Но и это еще не все… Сама процедура выхода была крайне тягостной и связанной со многими затруднениями, рапортами, докладами, поворотами, топаньем и отданием чести.

Особенно были неприятны и много огорчения доставляли «старшие». Воспитанники, пробывшие в училище два месяца, переводились в разряд старших, пользовавшихся известной дисциплинарной властью. Из них же набиралось младшее начальство, причем, конечно, выбирались наиболее подходящие, то есть грубые формалисты, придиры и крикуны. В этом выборе начальство проявляло замечательную проницательность, и очень редко случалось, чтобы выбор был неудачен. И новое начальство изо всех сил старалось оправдать оказанное ему доверие, доводя своей грубостью и придирчивостью до слез робкие и слабые натуры среди подчиненных.

Особенно большой простор для придирчивости давали правила укладки платья перед сном. Платье должно было быть уложено в строго определенном порядке таким образом, чтобы белье, брюки, гимнастерка и пояс вместе составляли правильную фигуру, в 8 дюймов ширины и длины и около 5 дюймов высоты. Несмотря на все старание, поношенное платье не хотело укладываться в законные формы. И ретивым «старшим» доставляло особое удовольствие обходить столики по ночам и будить, иногда по несколько раз, неудачного геометра за торчащий кончик гимнастерки и недостаточно приглаженные носки. Подобная придирчивость с одной стороны порождала мелочность с другой. И помню великое торжество моих товарищей по выпуску, когда однажды мне удалось «посадить в лужу» одного из самых неприятных, глупых и придирчивых старших. Дело было за столом во врем обеда. Старший о чем-то спросил моего соседа. Тот по простоте душевной ответил:

– Я не знаю, господин старший.

– Надо отвечать «не могу знать», а не «не знаю», – наставительно отметил старший.

– Позвольте доложить, – вмешался я в разговор.

– Ну, докладывайте, в чем дело?

– Нам батальонный командир запрещает на уроках произносить «не могу знать» и всегда напоминает поговорку Суворова, что «немогузнаек» надо быть по мягким частям пониже спины.

Весь стол окаменел от изумления перед моей дерзостью и ожидал, что будет дальше. Дело закончилось тем, что курсовой офицер вызвал меня перед строем роты и сделал сравнительно, впрочем, мягкое внушение за «тон» моего замечания, но такое же внушение было сделано и старшему за неуместный формализм.

Все эти мелочи, забавные издали, но весьма тягостные во время переживания, мешали и искажали занятия, которым я пытался отдаться со всем жаром. Везде приходилось сталкиваться с чрезвычайной формалистикой и очень много времени тратить на зубрежку таких уставов, которые могли пригодиться только в мирное время. Но наши офицеры привыкли отождествлять военную жизнь с исполнением определенного количества уставов и не могли примириться с мыслью, что офицер военного времени может не знать каких-нибудь мелочей распорядка в казармах. Впрочем, и при желании они ничему иному не могли нас научить, так как невежество рядовых офицеров было поразительное. И волей-неволей приходилось зубрить правила о том, когда в казармах могут быть выдаваемы дрова, или что должен сделать подчиненный, если встретит начальника на узком месте, или обязанности барабанщика.

При некоторой способности короткое время удерживать в голове громадное количество сведений я скоро знал уставы лучше офицеров и несколько раз доставил себе удовольствие «посадить в лужу» офицера, особенно одного штабс-капитана, читавшего уставы и славившегося своим формализмом.

Все это было, конечно, страшно мелочно. Например, во время экзамена по винтовке, где все, казалось, должно быть направленным на существо дела, штабс-капитан все время придирался к чисто формальным мелочам, требуя не только знания техники, понимания соотношения частей и умения разбирать винтовку, но и того, чтобы все это делалось по уставу. Так, при ответе одного из товарищей он прервал:

– Это не по уставу… Защелку магазинной коробки надо вынимать большим и указательным пальцами правой руки, а не большим и средним… Уж коли изучать уставы, так надо по уставу…

– Господин капитан, позвольте доложить, – вмешиваюсь я с места.

– В чем дело?

– В наставлении сказано, что защелку надо вынимать именно большим и средним пальцами.

Проверили по уставу – оказалось, я прав. Юнкера торжествуют и ликуют. Но через день – месть.

Начало урока. Входит штабс-капитан – он был в этот день дежурным по батальону – грустный, озабоченный и унылый. Садится и произносит меланхолическим голосом:

– Юнкер Станкевич.

– Здесь, господин капитан.

– Видите ли, юнкер Станкевич, когда сегодня все роты шли в столовую, я стоял и внимательно смотрел, как юнкера идут. И знаете, кто шел хуже всех?

– Никак нет, господин капитан.

– Вы шли хуже всех. Садитесь, юнкер Станкевич.

Но мы жили не только в атмосфере мелочей и формалистики, но и в атмосфере вечного страха. Наказание лишением отпуска, внеочередными нарядами и карцером сыпались как из рога изобилия, особенно на новичков. Сыпались неожиданно, непредвиденно, неустранимо; сыпались за пустяки, за случайные промахи и даже совсем без промахов – при мне был случай назначения карцера за недостаточно веселый взгляд.

Мне «всыпали» четыре наряда за то, что, будучи дежурным, не вышел в коридор роты навстречу ротному командиру с рапортом, хотя накануне дежурный получил выговор от батальонного командира именно за то, что рапортовал ему в коридоре – «вне помещения роты».

Как-то, уже под конец пребывания в училище, в разговоре с моим товарищем я жаловался на ту психологию вечного страха перед какими-то бедствиями и напастями, которые подкарауливают на каждом шагу, из-за каждого угла. Мой товарищ, уже отделенный командир, смеялся и говорил, что теперь, сделавшись «старшим», он начал чувствовать себя вполне уверенно и не думает, чтобы мог попасться. По странной иронии судьбы через полчаса во время самого мирного урока топографии мой бедный отделенный улыбнулся невпопад как раз в то время, как преподаватель запутался в объяснениях существа горизонталей. Преподаватель решил, очевидно, что улыбка относится к нему, и засадил отделенного на пару суток в карцер. Но этим его бедствия не кончились: на следующее утро он опять «заскочил». Один из младших юнкеров его отделения ответил что-то невпопад батальонному командиру. Батальонный командир решил, что такое грубое незнание объясняется недостаточным вниманием отделенного, и засадил его уже на восемь суток…

В этой жизни, с утра до вечера полной напряженности, внимания к мелочам и опасений, большие мысли, естественно, исчезали. Даже война была мало заметна в училище. В роте очень удивились, когда я принес собственную карту военных действий и просил разрешения повесить ее в помещении роты, да и тогда очень немногие следили по карте за моими флажками. Военный порыв, который был, несомненно, во многих, невольно приобретал какой-то пассивный, недеятельный характер.

Сперва я был склонен объяснять все эти особенности юнкерской жизни складом нашего училища, которое издавна славилось суровостью своего режима. Но впоследствии, ознакомившись с другими частями военного механизма, я понял, что это определенная система.

В системе этой нет места доверию к чувству и мысли человека. Порыв, воодушевление, настроение, убеждение – все это ненадежно, непрочно. Война же требует уверенности, что всякий приказ будет всегда выполнен. Механизи-рование человека, превращение его в автомат, исполняющий приказ безусловно просто потому, что это приказ, – вот задача военного воспитания.

Поэтому – «голову выше, ногу тверже, здесь вам не университет», в атмосфере страха и формализма. И быть может, что для своих задач эта система была правильной и единственно целесообразной. Помню яркие моменты, когда непривычные слова и вещи царапали почти физическим ощущением какого-то беспорядка, неправильности, противоестественности и бездушности. Например, при разборе винтовки нам объясняли устройство штыка и задали вопрос: зачем у штыка имеются выемки, или «долы», и кощунством прозвучало объяснение:

– Для того, чтобы легче стекать крови.

Хотелось в первую минуту с отвращением отбросить в сторону штык, хотелось, по крайней мере, осмыслить эту фразу, найти примирение с ней. Но некогда, офицер объясняет дальше, заставляет повторять, грозит взысканиями за невнимание к вопросу, какой стороной отвертки надо отвинчивать очередной винт… Потом всего пять минут перерыва, во время которого надо переодеться с ног до головы для строевых занятий. Потом усиленная муштра. Потом в строю, выбивая ногой и махая руками, в столовую на обед. Потом подготовка к репетиции. Молитва и еще упражнения в отдаче чести, иначе завтра не пустят в отпуск. Потом сон. А на другой день мы на этот же вопрос, уже все, радостно, что помним объяснение, хором кричим:

– Для того, чтобы легче стекать крови!

А через месяц – уже сами объясняли другим.

* * *

Но были, несомненно, и хорошие стороны в этих первых шагах военной жизни. Постоянные физические упражнения освежили всех нас, слишком много сидящих и неподвижных горожан. Я постоянно раньше страдал простудой, и мне казалось, что здесь я просто погибну от сквозняков, на которые должен был выходить разгоряченным после строевых учений. Но доктор только улыбнулся на мои жалобы, и я, сам не замечая того, привык к новой жизни настолько, что стал даже бравировать, выбегая во время большой перемены на двор в самые лютые морозы в одной гимнастерке и без фуражки и катаясь с гор на салазках, дыша всей грудью морозным воздухом.

К началу весны нас отправили в лагерь для практических занятий на местности. Пробыли там две недели, как раз во время перелома от зимы к весне: когда приехали, все еще было покрыто снегом. В первые дни промокали насквозь от маршировки в дырявых сапогах по тающему снегу. Потом вязли на фунт в размокшей глиняной почве. Под конец – дни были теплые, – бродя по окрестностям, наслаждались весенним солнцем. Все время приходилось решать разнообразные тактические задачи: на сторожевое охранение, на наступление, на укрепление позиций; приходилось делать съемки. Но это заставляло все время внимательно приглядываться к местности, ко всем холмикам, бугоркам и изгибам лощин, отмечая всякий кустарник, рощу. Это усиливало близость к природе. Такую весну мало кто из нас видел в течение всей жизни…

Учение подвигалось к концу. Появился досуг. И тут военно-технический интерес мог находить беспрепятственное удовлетворение. В целом преподавание в училище скорее душило интерес, чем вызывало его. Но, быть может, это участь всякого среднего преподавания. Но мы имели и исключение – лекции по тактике были полны подлинного интереса и примечательности. Их читал полковник, уже успевший побывать на войне, попасть в плен с тяжелой раной, освободиться (он, будучи парламентером, по ошибке был обстрелян) и вернуться преподавать в училище. Он любил войну и рассказывал о ней с восторженной страстью. Глаза горели, весь он воодушевлялся, каждое правило пояснял тысячью примеров из жизни, из военных воспоминаний, из опыта маневров, из литературы… Он невольно заражал своей страстностью и других. Он тоже был беспощаден и суров в требованиях и в формализме. Но подлинная страсть к военному делу наполняла этот формализм содержанием.

Он верил в военное дело и старался передать эту веру и нам, посвятив несколько лекций доказательствам, что война свойственна природе человека. И странно – даже самые отъявленные лентяи, жестоко страдавшие от его требовательности, гордились тем, что они проходят тактику под его руководством. Но это было исключение в унылой и серой атмосфере казенных стен.

* * *

Наш выпуск в виде исключения держали в училище не четыре, а целых пять месяцев. Две недели последнего, дополнительного месяца мы провели в лагере, но последние две недели мы ничего не делали. Досугом этих дней я старательно воспользовался для чтения военных книг. Особенно тщательно я ознакомился с историей японской войны и знал чуть ли не наизусть все перипетии таких сложных боев, как под Ляояном и Мукденом. И у меня при чтении складывалось впечатление: войны не было. С русской стороны не было проявлено ничего, что можно было назвать хотя бы защитой. Все этапы войны неопровержимо свидетельствовали, что армия не умела воевать: жалкие попытки маневров неизменно оканчивались неудачей, защита сводилась к отступлению. Войны не было не только духовно, но и технически.

* * *

Выход из училища – целое событие для юнкера. Ведь все мы были «нижние чины». И вся система училища была построена на подчеркивании принципа громадной разницы между офицером и нижним чином. И всем нам, уже пропитанным военным духом, казалось крайне заманчивым, чуть ли не переходом через какую-то пропасть, надеть погоны, хотя бы с одной звездочкой. И некоторые, в особенности из воспитанников кадетских корпусов, забавляли нас всех своими вдохновенными рассуждениями, как это будет «тонно» надеть галифе и фуражку с кокардой и всунуть пятерку первому солдату, отдавшему честь.

Глава 3

На военной работе

1. На позиционных работах

Наконец после долгой и утомительной, а в значительной степени и бесполезной подготовки началась военная работа в настоящем смысле этого слова.

Первые шаги были так же неожиданны, как и в юнкерском училище. Так как из училища дорога была одна – в запасной батальон, то я избрал 1-й запасной на Охте. В назначенный день мы, человек двадцать молодых прапорщиков, собрались в батальонной канцелярии. Нас выстроили по росту. Вошел батальонный командир, старенький, но бойкий генерал. Каждый из нас по очереди рапортовал заученную формулу представления начальству, генерал жал руку и расспрашивал, причем, в сущности, интересовался только одним вопросом:

– Были ли вы портупей-юнкером и которым по счету окончили училище?

Он высказывал большое неудовольствие, когда первые рапортовавшие все оказались даже не из первых десятков. Немного утешился он на мне, когда узнал, что я окончил училище первым, но радость его была омрачена тем, что я не был фельдфебелем и нес скромную должность ротного библиотекаря.

Мне не хотелось на военной службе отдать себя в полное распоряжение начальства, а хотелось по-своему использовать себя. Поэтому в первый же день моего пребывания в запасном пехотном батальоне на Охте я отклонил предложение быть делопроизводителем батальонного суда: как раз это место освобождалось, и за меня, как приват-доцента уголовного права, уцепились обеими руками. Но я категорически отказался, настаивая, чтобы меня оставили в строю, так как мне казалось решительно нелепым получить офицерскую шпагу для того, чтобы сидеть в полковой канцелярии. Офицеры отнеслись к этому как к донкихотству, но мое желание было исполнено.

В обычных ротах подготовка солдат продолжалась всего шесть недель, и за это время, конечно, едва успевали сообщить им самые примитивные сведения и только начать обучение строю. В общем, как я шутил, солдаты разучивались ходить и говорить по-человечески и не обучались делать это по-военному. Так как в этом отношении я сам был весьма слаб и не чувствовал никакого желания совершенствоваться, то вынужден был постоянно озираться на своих унтер-офицеров. Но вскоре мне представился случай перейти в команду разведчиков, где надо было давать гораздо большие сведения, так как туда отбирались и там оставались в течение двух месяцев уже закончившие шестинедельное обучение. Начальник команды с первых же дней отдал ее мне в полное распоряжение, руководя лишь административной и хозяйственной частью, и я беспрепятственно мог проводить все дни с моими солдатами в поле, работая с таким напряжением, что мое рвение передалось и солдатам, и я с изумлением стал замечать громадные успехи с их стороны. Научились писать полуграмотные, но толковые донесения, составлять планы местности – не хуже, чем это делали юнкера. У многих открылись таланты: один оказался прирожденным начальником маленьких партий, получающих самостоятельные поручения, другой обнаружил талант живописца для зарисовывания перспективных чертежиков, третий прекрасно и точно чертил план. Было приятно чувствовать на себе их доверчивые взгляды, так как мне казалось, они ценили мое неформальное отношение к делу и то, что я делал все, что было в силах, для использования времени наиболее продуктивным образом. И я никогда не забуду того искреннего прощания, которое было у меня с командой, когда мне пришлось уйти. Успехи обучения были крайне приятны, но иногда невольно являлись мысли о том, что было бы стократ приятнее обучать чему-нибудь иному, а не военному делу, но серьезного впечатления эти мысли производить, конечно, не могли.

Оставаться рядовым пехотным офицером мне, однако, не улыбалось, и проснувшийся военно-технический интерес тянул в другую сторону – в сторону инженерных войск. Пришлось прибегнуть к большим хлопотам, но в конце концов мне удалось добиться своего: я был переведен в запасной саперный батальон.

Я был твердо уверен, что в саперном батальоне мне удастся побыть хотя бы один месяц для того, чтобы ознакомиться с основами искусства укрепления. Но уже в первый день при первом разговоре с командиром батальона судьба моя определилась иначе.

Командир батальона очень обрадовался моему приезду и сообщил, что он в великом затруднении – у него требовали офицеров для посылки на фронт, а ему некого было послать, все офицеры были нужны.

– Вы ведь не знакомы с Ригой? – спросил он, вероятно желая представить знакомство с городом как приманку для меня.

– Никак нет, я учился в Риге.

– Ну вот, тем лучше, вы поедете в знакомый город.

И мне было дано 18 часов на сборы. На другой день – это было в конце июня – с двумя ротами якобы обученных саперов и в обществе пяти офицеров я отправился в Ригу.

* * *

В Риге дело пошло еще быстрее, и я сам не успел оглянуться, как очутился с двумя взводами солдат на участке позиций за Ригой, на берегу озера с верстовкой в руках, на которой смелой карандашной чертой через леса, поля, болота была указана позиция, которую мне должно было укреплять. Не успел я осмотреться на участке, как были присланы рабочие и материалы. Пришлось сразу окунуться в заботы о размещении рабочих, об организации работ и надзора. Приходилось самому не только выбирать место укреплений, но и входить во все детали разбивки, так как мои саперы оказались совершенно неподготовленными к этому: даже унтер-офицеры в большинстве были других специальностей – подрывники, водные минеры, телеграфисты и пр. В общем, работа была тяжелая, изнурительная. С раннего утра до позднего вечера на ногах в поле, потом канцелярская работа, писание всяких донесений и отчетов.

Были ошибки и недоразумения, но в целом работа сверх всякого ожидания оказалась очень успешной, и боевые офицеры отзывались, что мои окопы соответствуют опыту войны. Меня же самого работа не удовлетворяла. Я чувствовал всю невозможность придерживаться старых уставных предписаний. Искал новых форм и методов. Но не мог не сознавать, что я все-таки иду ощупью. Быть может, кое-что угадываю, но во многом только фантазирую. Кроме того, ясно было, что наши работы страдают отсутствием общего плана и, быть может, в конечном счете являются вовсе не нужными.

Это предположение подкреплялось тем, что под Ригой нам не дали ничего окончить. Только начали строить одну позицию, как перевели на другую. Только что начали строить там, как пришел приказ оставить работы и ехать обратно в Петроград… Таким образом, после больших усилий, забот осталось впечатление зря загубленного времени, сил, материала, напрасно испорченных полей и вырубленного леса.

Особенно ясно помню горе одного конюха в баронском имении, через которое шла моя позиция. Линия моих окопов должна была пройти как раз по гряде его огорода, где пышно росли всяческие овощи. Но гряда шла как раз около крутого берега, и окоп нельзя было отодвинуть ни взад, ни вперед. Насколько возможно было, я оттягивал распоряжение об отрывке. Наконец оттягивание стало невозможным, и я дал приказ приступить к работам. Но окоп не удалось отрыть до конца: на другой день пришел приказ сняться с работ, и вместо пышного огорода осталась никому не нужная канава.

Словно нарочно для того, чтобы подтвердить наши сомнения в правильности работ, через некоторое время после нашего отъезда мы узнали, что вся позиция, на укрепление которой мы потратили столько времени и усилий, была признана бесполезной и даже опасной, и новые партии саперов и рабочих были присланы, чтобы разрушить все, созданное нами.

Тем временем нас перевели под Псков. Но там нас ждала та же участь. Тот участок, куда послали меня, оказался болотом, расположенным в виду высот со стороны противника. Уже в августе нельзя было вести отрывку более чем на ¼ аршина, а осенью и весной, как утверждали крестьяне, вся местность сплошь покрывалась водой. Но целых две недели пришлось работать там, зря переводя материал и затрачивая египетский труд по насыпке окопов, утешая себя подачей рапортов и докладных записок.

Наконец, к сентябрю перевели нас на новые позиции, где мы оставались дольше. Некоторый опыт, приобретенный под Ригой, мне очень пригодился, и так как местность по природным особенностям была крайне благоприятна для укрепления – холмы, перед которыми располагались болота, – то работа закипела, и с таким успехом, что высшее начальство собиралось привезти государя и даже специально построило дорогу для царского автомобиля на два моих участка. В результате, несмотря на чин прапорщика и отсутствие специального образования, я получил сравнительно очень высокое назначение начальника отдела работ.

К весне меня перевели на новые тыловые позиции около Двинска, причем опять-таки не было ни определенного плана, ни определенных задач, и чувствовалось, что само начальство не может выйти из состояния колебаний и нерешительности. По десять часов в день приходилось сидеть на лошади, проделывать невероятное количество работы, так как мой отдел оказался чрезвычайно разбросанным… И каждый день приходили новые, противоречащие прежним директивы. Через месяц перевели опять на новый участок, уже за Двинском около Креславки, где предстояло просто ремонтировать старые окопы, причем для этой цели не было ни людей, ни лошадей, ни материала.

Работать все время приходилось с небывалым и в мирное время неизвестным напряжением. Задачи обыкновенно давались очень неопределенно, а по существу беспредельно. Но ограничиваться формальным выполнением дела не хотелось, поэтому приходилось буквально выбиваться из сил. Вставали в 6 утра, в 7–8 часов уже в поле и до 4–5 часов вечера, с малым перерывом на обед. Потом приходилось до 10 часов сидеть в конторе, возиться с табелями, нарядами и жалобами. Ночью – составление чертежей и схемок для руководства старшим и писание всяческих отчетов и отписок по команде. К лету я настолько выбился из сил, что был способен заснуть в любое время дня в любом положении.

2. Обстановка и люди

При таких условиях для наблюдений не оставалось ни времени, ни сил. Обстановка и люди памятны только в самых общих чертах.

Большое впечатление производили на меня рабочие. Под Ригой это были эсты и латыши. Хотя с ними трудно было сговориться, так как они очень плохо понимали по-русски, но они так скоро схватывали смысл работ и так хорошо владели плотничьими инструментами, что мои саперы не могли нахвалиться ими. Под Псковом нам дали тверских и витебских рабочих. Было также много псковичей, которые поражали меня своими странными уборами, говором, своеобразным способом мышления. Какой-то седой древностью веяло от этих обитателей Фанасовой и Башиной гор, горы Веретья, Княжьего бора, живущих в стороне не только от «машины», но и от «струнной дороги» (дороги с телеграфными столбами). Псков был в сорока верстах, но мой хозяин не решался свезти меня туда, так как его лошадь никогда не была еще в городе, и я подозреваю, что и сам он был там лет двадцать тому назад.

Когда они собирались массой для получки, нарядившись в лучшие платья, то напоминали мне более статистов из «Аскольдовой могилы»[18], чем современников, ведущих войну при помощи аэропланов и удушливых газов. Что-то мягкое, душевное, примитивное было во всем укладе жизни, что сглаживало даже мелкие плутни, бестолковость в работе и падкость до денег. О войне говорили крайне мало, никогда не расспрашивая, никогда не высказывая отношения. Только жаловались на работу, отвлекающую от домашних дел, на «разорение», причиняемое полям нашими окопами, буквально плакали над вырубленной рощей («расчистка обстрела», – объясняли мы им). Словом, воспринимали войну как досадное беспокойство. Окопы нашего отдела проходили через имение довольно известного октябриста, богача Дерюгина. Случайно линии окопов пришлось натолкнуться на какую-то историческую сосну, на которую, по утверждению господина Дерюгина, молились его предки. Прапорщик, руководивший постройками, ничтоже сумняшеся, приказал рубить сосну. Дерюгин не плакал, но устроил колоссальный скандал и не постеснялся даже отправить телеграмму самому главнокомандующему фронтом Рузскому с воплями об обиженной сосне. Через несколько дней пришла телеграмма от строителя позиций со строгим наказом сосны не рубить, и она так и осталась надрубленной.

За время работы мне приходилось сталкиваться со многими десятками интеллигентных лиц. С некоторыми мне пришлось жить в одной комнате по несколько месяцев. Но странным образом я не припоминаю ни одного разговора о войне. Как будто было неприлично, бестактно или, во всяком случае, неинтересно говорить о войне. Ведь все равно война уже принималась как неотвратимое, к чему всякий по-своему пытался примениться всеми сторонами своего бытия.

Приспособление это было далеко не легким делом. Особенно ясно чувствовал я это по своим ближайшим сотрудникам, инженерам М. и Л., начальникам двух технических отрядов, работавшим в моем отделе. М., как мне казалось, по ошибке стал инженером-путейцем. Он был известен в некоторых литературных кругах в качестве поэта, тонко чувствующего слово. Теперь он усердно и честно старался увлечься размахом наших работ, приведением в движение массы труда и материала. Но так как это никоим образом не укладывалось в стройные, красивые рамки и так как возня с табелями имела свои шипы, то увлечение не всегда удавалось. И если слово «скучно» и сдерживалось, то лишь потому, что обстановка работы в этой дышащей стариной местности сглаживала неприятности. М. не мог насладиться вдосталь местным мягким, детским говором, своеобразными выражениями, простодушными словечками и самобытными нравами. Потом он перекочевал со своим отрядом в Ригу, строить дороги под выстрелами противника. Потом – в Трапезунд. Потом еще куда-то…

Говорил: «Ищу дела…» Но несомненно было: «Ищу впечатлений…» На то и поэт.

Полной противоположностью тонко ощущающему и думающему поэту был другой инженер – Л. Он весь – исполнение долга. Прежде всего по отношению к работе. Это было не легко, ведь окопы он видел в первый раз. Он путал названия, сам смеялся и смешил других поисками «блиндированных подмышников», как он в шутку называл подбрустверные блиндажи. Но вскоре освоился с задачами, систематизировал работу и гордился тщательностью и аккуратностью отделки. Он даже иногда пытался негодовать на примитивность военных методов работы… Но все свободное время он посвящал семье. Ему пришлось с ней бежать из-под Риги и бросить жену и детей на произвол судьбы в Петрограде. Сам же он, впервые расставшись с семьей за всю свою жизнь, вынужден был поступить на работу в военно-общественную организацию и очутился в псковской глуши… Но душа его оставалась с семьей, и он почти ежедневно исписывал, как я шутил, «простыни» письмами к жене со всеми подробностями своей новой, такой несладкой жизни.

Я лично глубже увяз в войне, чем мои во всех отношениях штатские сотрудники. Но зато и чувство неудовлетворенности, мне кажется, было ярче и отчетливей.

Вспоминаю весну 1916 года. Помню, во время моих переездов по полям и лугам я слушал пение птиц и с удивлением улавливал мотивы птичьего голоса в вагнеровском «Зигфриде». И вместе с весной, после года упорной работы, когда она стала приобретать несколько рутинный характер, оставляя место для мыслей на посторонние темы, впервые появились ярко окрашенные сомнения. Помню разговоры с моим спутником-техником, которому я доказывал правильность антивоенной позиции Либкнехта. Помню письма, в которых я жаловался на невыносимый гнет той лжи, которая преподносилась ежедневно в газетах. Во время работы, во время увлечения техническими деталями, во время попыток правильно, с максимальной продуктивностью организовать труд – смысл войны забывался. Но стоило прочесть любую патриотически настроенную газету, чтобы отвращение властно охватывало всю душу. Отвращение и утомление.

И когда я вспоминал о тех громадных усилиях и жертвах, которые всеми народами приносились для войны, когда я думал о количестве материалов, зарытых в землю, взорванных в воздух, сожженных, разрушенных, я размышлял о том, чего человечество могло бы достичь этими массами духовной и материальной энергии. Почему война имеет силу рождать героев, побеждать эгоизм, вызывать чрезвычайное напряжение ума, воли и чувства? Неужели среди тех целей, которые ставит нам мирная жизнь, нет таких же или еще более высоких целей? Нет мотивов к массовой жертвенности и подвигу? И я не раз давал себе клятву работать самому и других звать к работе с таким же бешеным напряжением, как на войне для мирных задач нового устройства человечества. Демобилизации не должно быть, только цель усилий должна быть иная.

Странно, но ни в себе, ни в других штатских людях я не чувствовал контраста по сравнению с военными. Так, командиром роты был поручик Б., кадровый офицер, поступивший накануне войны в военно-инженерную академию. К войне он относился как к тяжкому и бесспорному долгу и делал все, что в его силах, чтобы лучше использовать время, людей и материалы. Сомнения не допускались. Но они часто прорывались сами собой… Не раз он говаривал, что после войны непременно поедет в Австралию для того, чтобы разводить там баранов. Мы слушали его соображения о приволье австралийских степей и лесов и невольно соглашались, что его план недурен.

Мой начальник, полковник Б., преподаватель инженерного училища, был в августе 1915 года буквально в 24 часа поднят на ноги и отправлен на позиции под Псковом, где с чрезвычайной энергией и неутомимостью работал в совершенно непривычной для него обстановке. Но он по-прежнему числился преподавателем инженерного училища. Война не ломала его жизнь, а только гнула. Но согнутая жизнь старалась выпрямиться, и в конце концов само училище возбудило всяческие ходатайства о его возвращении, и он вернулся в Петроград к своему военно-мирному делу. Таким образом, быт военных иногда создавал большую тягу от фронта, чем у штатских людей.

* * *

Пришлось мне иметь дело и с офицерством пехоты, артиллерии и даже кавалерийским. Около Двинска я работал в районе 1-го гвардейского корпуса, который был расположен на отдыхе. Я постоянно сталкивался с гвардейскими офицерами, беседовал с ними и некоторое время даже жил с ними в одной комнате. Особенно тесными стали отношения с тех пор, как в моем отделе стали ежедневно работать по одной или две роты от Измайловского, Егерского, Преображенского и Семеновского полков.

В первый день работ не обошлось без недоразумений. Так как мои работы были раскиданы по фронту в 25 верст, то я физически не мог сам поспеть всюду и должен был полагаться на моих унтер-офицеров (помощников у меня в это время не было). Поэтому к участку, где должен был работать Преображенский полк, я поспел только после окончания работ. Мои саперы сразу стали жаловаться на гвардейцев. Выяснилось, что офицеру, который пришел с солдатами, показалось, что работы, которые мы вели по своим новым методам, начаты неправильно. Мой унтер-офицер был не в состоянии дать объяснения, но наотрез отказался следовать указаниям пехотного офицера, так как понимал их неправильность. Кончилось тем, что офицер рассердился, приказал моим саперам выстроиться в строй и заставил выполнять разные строевые упражнения. Потом собрал своих людей, которые посмеивались над неуклюжими саперами, и оставил работы. Я немедленно отправился в штаб полка и выяснил, что офицер тот был Родзянко, сын председателя Думы. Я составил подробный рапорт о произошедшем и подал его начальству. Рапорту ход не был дан. Но из полка мне стали присылать других офицеров, которые хотя и беседовали со мной о методах фортификации, но сами уже не вмешивались в мои распоряжения.

Во время разговоров я уяснил, насколько далеко стояла психика старого офицерства от новых требований войны. Очень часто после обсуждения технических вопросов они со вздохом начинали вспоминать прежние дни, когда пехота не зарывалась в окопы. Глядя на наши тыловые сооружения, они восхищались их прочностью, солидностью и удобством. Но почти неизменно прибавляли:

– Для нашей армии это не годится. Нашего земляка из таких окопов и убежищ и не выманишь…

Нынешняя война казалась им только грубым нарушением всех священных принципов военного дела, закапыванием духа в землю. Даже дыхание новой военной техники, долетевшее к нам впервые в виде книги полковника Ермолаева о Западном фронте, захватило только молодежь, прапорщиков, которые зато выучили ее чуть ли не наизусть.

Мне казалось, что в каждом полку были один-два прапорщика, которые олицетворяли душу военного дела и фактически руководили полком. Это было вполне естественно в запасных частях. По-видимому, то же было и в гвардейских частях, где после двух-трех визитов в штаб полка я приходил к заключению, что незачем беспокоить вопросами командира полка, а надо говорить или с адъютантом, или с его помощником, или даже с какой-либо третьестепенной по рангу фигурой, которая фактически составляла движущую пружину дела.

* * *

Разговаривая с офицерами всех родов оружия, мне удалось составить представления о некоторых существенных эпизодах из прошлого нашей войны. Около Пскова стояли артиллеристы из Ковно[19], ожидавшие присылки новых орудий взамен оставленных в крепости. Во время вечерних бесед они рассказывали мне все детали боев под Ковно. При этом рассказы освещали дело с разных сторон, так как среди офицеров был племянник коменданта Ковно, генерала Григорьева. В общем, картина получалась чрезвычайно поучительная, как две капли воды напоминавшая описания боев в японской войне. Не защита, а просто уход, осложненный только тем, что комендант уехал первым, даже не предупредив никого о своем отъезде.

Другой эпизод рассказали нам участники боев под Иллукстом[20], недавно занятом немцами. Я теперь не припоминаю деталей. Но помню, что после рассказа воскликнул:

– Но как же можно воевать при таком неумении!

Общий смысл рассказа был в том, что мы отступили не под давлением противника, а от путаницы и дезорганизации с первого момента боя.

Сравнительно полную картину боя нам представили касательно мартовского наступления под Якобштадтом[21]. Опять говорилось о бесплодности, нелепости и неумелости атаки, стоившей многих жертв и не давшей никаких результатов.

Я не думаю, что случайно наталкивался на офицеров-пессимистов, подобный тон был общим во всех рассказах о войне, по крайней мере на Северном и Западном фронтах, то есть там, где противником был немец. При этом неудачи были ярче и запечатлевались в памяти крепче, чем удачи. Не было эпоса войны, была лишь ирония и терпеливость.

* * *

Рассказы эти разжигали мое любопытство – посмотреть самому на жизнь на фронте. До сих пор я работал в тылу и, кроме грохота пушек и полетов аэропланов, не имел представления о жизни на фронте (как, впрочем, и все тыловые инженеры). Такая неполнота впечатлений имела и практическое значение: у меня были сомнения относительно правильности многих методов укрепления позиций, и хотелось проверить это на своем опыте, личным знакомством с боевой жизнью. Конечной своей целью я ставил занять место помощника корпусного инженера, который в своей деятельности непосредственно сталкивается с основными боевыми проблемами. В конце концов мне действительно удалось попасть на фронт, правда на несколько дней, в целях самообразования…

Все эти дни я бродил по окопам одного из корпусов около Двинска, детально изучая все особенности боевых построек, метод работ, быт солдатской жизни на фронте, словом, уясняя все пробелы своего образования. Попал я случайно также на участок около имения Меддум, прекрасного культурного уголка Е.А. Ляцкого, с богатой историко-литературной библиотекой… Увы, только печные трубы да развалины печей указывали на то место, где был дом. Впечатлений было много…

Яркой была полоса между нашими окопами и проволокой противника, поросшая девственно-свежей травой, только в иных местах разрытой воронками снарядов. Удивляли гулкие выстрелы из окопов по зазевавшемуся противнику, гудение снарядов и взрывы их после нескольких мгновений томительного ожидания у стенки окопа… Рассуждения сопровождавшего меня унтер-офицера о том, что после 12 часов можно свободно ходить, так как «он» пьет кофе… Раздраженные разговоры офицеров… Недоверчивые взгляды солдат, сидящих в каких-то норах-землянках… Чрезвычайная убогость и бездарность выдумки в самой постройке укрытий и жилищ, неподвижность и неряшливость во всем окопном быту. Помню, я вошел в землянку ротного командира и удивился, что стены не «одеты» ни досками, ни жердями, что было не только негигиенично, но и опасно, так земля могла обвалиться и при попадании снаряда, и при взрыве на далеком расстоянии. В ответ я услышал:

– Нет материала.

Но как раз при входе в землянку лежала большая груда жердей, давно уже доставленных, и как раз для «одежды» этого убежища. И саперы мне жаловались, что пехота ничего не хочет делать без особого приказа или нагоняя.

Впечатления от наших построек я вскоре смог подкрепить впечатлениями от окопов противника. После наступления 1916 года у меня явилось непреодолимое стремление лично осмотреть окопы, отбитые нами у противника, для того чтобы выводы нашего фронта сверить с выводами немцев. Но мои хлопоты о командировке стоили мне очень грозного разговора с генералом, причем в продолжение всего разговора я не знал, чем в результате окончится мой визит – командировкой или арестом. Однако командировка была дана, но лишь на Северный фронт. Но и это было весьма приятно, так как давало возможность ознакомиться с наиболее интересными окопами немцев.

Помимо непосредственной цели моей поездки и осмотра небольших участков позиций противника, отнятых во время последних боев, мне удалось по рассказам участников составить ясную картину самого боя. Картина была весьма безотрадной. Топтание громадных отрядов на одном месте и полная беспомощность в выполнении операции. И неудивительно, что корпусной инженер с полной откровенностью говорил, что воевать с немцами безнадежно, ибо мы ничего не в состоянии сделать. Даже новые приемы борьбы превращаются в причины наших неудач.

Так, заимствованная у французов идея подготовки для наступления инженерного плацдарма привела к тому, что в бесчисленных ходах сообщения армия застряла, запуталась, смешалась и, потерпев значительный урон от огня противника, вынуждена была ограничиться занятием нескольких выдвинутых вперед немецких застав, причем и этот минимальный успех был достигнут латышскими ротами при полном безучастии остальной армии, формально тоже якобы ведшей наступление.

Немецкие окопы, хотя я их видел на небольшом участке и непосредственно после боя, во время которого наша артиллерия засыпала их снарядами, произвели все же большое впечатление тщательностью отделки, выдумкой и удобством. Это чувствовали и солдаты. Около одного из солидных немецких убежищ, построенных на болоте насыпным способом, сидело несколько солдат. В разговоре они заметили:

– Были бы у нас такие домины, так ли бы мы воевали…

Часто мне приходилось сталкиваться с так называемыми общественными организациями. К ним у меня не было особенно дружелюбного чувства. Правда, в них было что-то от американизма – широта, размах. Но на нашей почве это казалось непростительной тратой средств и сил. Было приятно, когда Союз городов приехал к нам заведовать кулинарной стороной дела и стал действительно хорошо кормить рабочих. Но было досадно смотреть, как штат интеллигентных служащих, заведовавших кормежкой одного участка, превосходил число интеллигентных руководителей работ всего отдела. Причем заведующий столовой получал жалованье большее, чем начальник отдела. Кроме того, количество таких организаций казалось явно чрезмерным. Мы сомневались, стоило ли строить позиции около Пскова, а тут почти ежедневно приезжали какие-то партии то для осушки болот, то для обводнения, то для сооружения колодцев, то для дезинфекции. Так как в этих организациях служили военнообязанные, создавалось представление о большой ловкости тех, кто устроился там. Так, по крайней мере, они воспринимались военной массой.

3. В Петрограде

Во время поездок на фронт, хотя я в некоторых отношениях мог считать себя уже мастером, но целый ряд сторон военно-инженерного дела, необходимых на фронте, мне не был знаком. Поэтому я воспользовался удобным случаем возвратиться на время в Петроград. Я носился с обширными планами. Мне хотелось, во-первых, самому несколько подзаняться, чтобы сделаться законченным военным инженером, а кроме того, хотелось доработать и использовать мои заметки, скопившиеся за время годовой работы, – мои наблюдения на фронте укрепили меня в мысли о необходимости или, во всяком случае, о полезности издания этих заметок.

Сперва дело продвигалось с трудом. В батальоне на меня начали поглядывать косо, а мой беспокойный характер приводил в негодование старших начальников. Приходилось бороться.

Вскоре, однако, мое положение значительно улучшилось. В виде исключения мне предоставили должность преподавателя полевой фортификации в инженерной школе прапорщиков. В батальоне мне давали работу по моему желанию, причем мои обязанности заключались в организации офицерских собеседований на военно-технические темы, руководстве курсами для унтер-офицеров и заведовании библиотекой, которую мне пришлось создавать, что открывало ценную для меня возможность покупать книги и выписывать всевозможные, в том числе и секретные, издания наших штабов. Но более всего меня занимала работа, которую я выполнял в сотрудничестве с двумя профессорами Инженерной академии, – составление совершенно нового учебника полевой фортификации. Мне приходилось составлять первоначальный текст, вносить в него все исправления моих сотрудников, дорабатывать окончательный текст. Я же делал первоначальные эскизы чертежей и вел корректуру. Я склонен был «фантазировать». Мои сотрудники тянули к академическому канону. Но так или иначе, к Рождеству учебник вышел и имел совершенно исключительный успех: в две недели все экземпляры разошлись, не поступая даже в публичную продажу, и мы были вынуждены немедленно приступить к новому изданию. Учебник был принят в нескольких военных училищах и даже – венец всех успехов – в Военной академии… Приват-доцент полевой фортификации – так в шутку стал именовать я себя.

Я весь с головой ушел в свою новую работу. Кроме лекций в училище и в батальоне и работы над учебником, я гастролировал по приглашению с лекциями в офицерских школах, в юнкерском училище – в своем же, Павловском. Составил еще книжку о пулеметных укрытиях со многими рисунками и чертежами, чтобы сделать ее доступной для каждого офицера и солдата. Соорудил модель приспособления, которое давало возможность, дергая за веревки из окопа, переносить мину под проволочное заграждение – движение этой забавной модели по столу в офицерском собрании приводило в восторг всех офицеров. Все это давало удовлетворение даже и материальное.

Но вместе с успехами росли и требования. До сих пор я работал над одной областью – укреплением позиций. Но у меня начинала складываться общая концепция военных действий на фронте. В качестве библиотекаря батальона я выписывал все издания всех штабов. Через генерала Яковлева и полковника Бартошевича я имел все новости военно-технического управления и Инженерной академии, которая готовилась к открытию. Через своих знакомых в пулеметной школе в Ораниенбауме я имел всевозможные пехотные новости. Как организатор лекций для офицеров и унтер-офицеров, я познакомился с такими сторонами дела, как газовая атака, о которой сам читал лекции. К этому времени приобрели законченный вид и мои записки. Я знал по рассказам и описаниям довольно подробно не только общую картину важнейших фазисов русско-германской войны, но и ряд деталей о боях под Сольдау, под Ковно, под Барановичами, под Ригой, под Ковелем. Кроме того, я имел материал для сравнения, так как в моих руках побывали описания боев на французском фронте – под Аррасом, в Шампани, под Верденом…

Чтение литературы, рассказы очевидцев и личные впечатления толкали мысль к тому, что наши силы не использованы в полном объеме. Изучение нашего устава о саперных работах с его совершенно архаическими предписаниями навело меня на целый ряд мыслей о том, что позиция фронта не должна быть ни на минуту неподвижной, а должна неустанно давить на фронт противника. Мне казалось, что бесконечное количество живой силы, имеющееся в нашем распоряжении, – при этом мне живо представлялись сонные фигуры наших солдат, сидящих месяцами в своих землянках, – не должно оставаться неиспользованным, а, превращенное в движущуюся груду камня, земли и леса в виде надвигающихся на противника сооружений, должно неустанно давить и ломать его фронт. Около трех месяцев я носился с этими мыслями втайне. Наконец, подкрепив свои соображения всей доступной русской и иностранной военной литературой, я в начале 1917 года составил маленький докладик, который дал прочесть моим военным друзьям. Успех превзошел все мои ожидания. Генерал, начальник училища, после прочтения доклада просил немедленно составить несколько экземпляров для посылки во все штабы фронтов и в Ставку. Доклады были посланы, стали приходить даже ответы – некоторые благоприятные, некоторые крайне враждебные. Из Ставки пришел формальный ответ с указанием, что доклад послан «не по команде» и должен сперва быть отправлен на заключение в военно-техническое управление. Я прочел доклад в офицерском собрании, и прения убедили меня в правильности моих соображений. И я решил упорно бороться за их осуществление в жизни. Для этой цели я посетил некоторых моих политических друзей.

Часть вторая

Революция

Глава 1

Первые дни революции

Я был так занят и увлечен военными делами, что не заметил, как подошла весна 1917 года. В политических кружках я почти не бывал, хотя всю зиму провел в Петрограде. Отчасти потому, что был переобременен военной работой, отчасти же потому, что мои взгляды и устремления полностью расходились с настроениями политических кругов. Я искал разрешения вопроса в технической стороне дела. Но это не встречало ни малейшего сочувствия или отклика. Для русской общественности это был уже пройденный этап отношения к войне… Правда, настроения самих политических кружков были весьма пестры. Даже среди наиболее близких мне представителей общественности я наталкивался на самое различное отношение к вопросам дня. Так, помню, Н.Н. Суханов дал мне при встрече Кентальские резолюции[22], которые я возвратил ему с ироническими замечаниями относительно интернациональных чудаков. М.Е. Березин, бывший товарищ председателя Второй Государственной думы, встретил мои пылкие технические выходки сухим замечанием, что не о новом способе продолжения войны надо думать, а о том, как войну кончать. Мякотин удивился, когда я высказал пессимистические соображения о возможности быстро добраться до Константинополя.

Но был один вопрос, в котором все сходились: отношение к правительству. Необходимость смены правительства считалась аксиомой политической тактики. Ощущение фронта, глухое недовольство полуразбитой армии воплотилось в тылу в яркую оппозиционность. Носившееся над всем фронтом настроение «Войну нельзя продолжать» – в интерпретации наиболее слышного в тылу политического утверждения получило добавление: «Пока существует теперешнее правительство». Это был основной лозунг, звучавший ярко и ощутимо во всей деятельности Прогрессивного блока[23]. Речи в Государственной думе и политические слухи, тысячами ходившие по городу, несомненно, производили большое впечатление на армию. Офицерская среда с полной уверенностью присоединилась к ожиданиям [появления] нового правительства, которое сумеет лучше вести войну, сумеет возбудить народную энергию. И нам казалось, что и солдатская масса воспринимает так же политические настроения. Разве солдаты не просили меня дать им речь Милюкова против [премьер-министра] Штюрмера или речь Львова на Земском съезде в Москве?

В воздухе носились настолько отчетливые ожидания каких-то событий, что, будучи дежурным в батальоне в один из тревожных дней, когда, по всеобщему уверению, что-то должно было произойти, я звонил Керенскому из казарм, чтобы он имел в виду, что я дежурю в войсковой части, ближайшей к Таврическому дворцу[24].

Какого-нибудь участия в заговорщицких кружках того времени я не принимал. Лишь в конце января мне пришлось в очень интимном кружке встретиться с Керенским. Речь шла о возможностях дворцового переворота. К народным выступлениям все относились определенно отрицательно, боясь, что, раз вызванное, массовое народное движение может попасть в крайне левые русла, и это создаст чрезвычайные трудности в ведении войны. Даже вопрос о переходе к конституционному режиму вызывал серьезные опасения и убеждение, что новой власти нельзя будет обойтись без суровых мер для поддержания порядка и недопущения пораженческой пропаганды. Но это не колебало общей решимости покончить с безобразиями придворных кругов и низвергнуть Николая. В качестве кандидатов на престол назывались различные имена, но наибольшее единодушие вызывало имя Михаила Александровича, как единственного кандидата, обеспечивающего конституционность правления.

Я был настолько оторван от общественной жизни, что 26 февраля лишь вечером узнал, что в городе происходили какие-то демонстрации. М.Н. Петров прибежал ко мне в страшном волнении, рассказал о событиях, о стрельбе на улицах, стал говорить о необходимости военного выступления против правительства и побудил меня к тому, чтобы я отправился к Березину и попросил его связать меня с президиумом Государственной думы и выяснить, что могло бы быть, если бы мне удалось собрать офицеров и убедить их подписать резолюцию о подчинении батальона Государственной думе.

Я хорошо знал весь офицерский и унтер-офицерский состав нашего батальона. И мне казалось, что после тех предварительных разговоров и нащупываний, которые я имел и которые дали хороший результат, можно было в несколько дней подготовить подобную демонстрацию. Березин обещал принести мне ответ на следующий день около шести часов.

Но я не получил его ответа. На другой день рано утром я собирался, по обыкновению, в батальон. Вдруг раздался звонок по телефону, и от имени Керенского мне сообщили, что Дума распущена, Протопопов[25] объявлен диктатором, что в Волынском полку произошло выступление, полк перебил офицеров, вышел с винтовками на улицу и направился к Преображенским казармам (в этих казармах был расположен мой батальон). Не теряя ни минуты времени, я схватил свое боевое снаряжение и помчался в свой батальон. На углу Литейного [проспекта] и Кирочной я увидел толпу людей, сосредоточенно глядевших вдоль Кирочной улицы. Я подошел – в конце Кирочной улицы, как раз напротив Преображенских казарм, клубилась серая, беспорядочная толпа солдат, медленно продвигающаяся к Литейному проспекту. Над их головами были видны два или три темных знамени из тряпок.

Я направился к толпе, но меня остановил какой-то унтер-офицер, поспешно бежавший от толпы:

– Ваше благородие, не ходите, убьют! Командир батальона убит, поручик У стругов убит, и еще несколько офицеров лежат у ворот. Остальные разбежались.

Я смутился и завернул в школу прапорщиков в начале Кирочной; пытался связаться по телефону с батальоном и Государственной думой, но не получил ниоткуда ответа. Тем временем толпа надвинулась на училище, ворвалась в помещение. Но был дан только один случайный выстрел в коридоре. Солдаты разобрали винтовки и пошли дальше.

Я вышел из училища и попробовал убеждать солдат идти к Таврическом дворцу. Но мои слова были встречены с недоверием: «Не заманивает ли в западню»…

На улице меня солдаты задержали, отняли оружие. Пьяный солдат, припоминая обиды, нанесенные ему каким-то офицером, настаивал на том, чтобы меня прикончить. Но в общем толпа была мирно настроена. Один солдат из моего батальона заверил, что он меня знает: «Это наш, хороший!» И меня отпустили с миром.

Когда я пришел в батальон, в нем уже не было ни души – все уже разбрелись по городу. Несколько солдат в учебной команде мирно пили чай. Я стал с ними разговаривать. Неопределенные ответы, неопределенные вопросы. Было ясно, что солдаты не верят мне и знают, что я также не верю им.

Уже вечером я отправился в Таврический дворец. На дворе небольшие, нестройные кучки солдат. У дверей напирала толпа штатских, учащейся молодежи, общественных деятелей, стараясь войти в здание.

Я быстро получил пропуск и стал искать Керенского. Его я нашел в просторной зале, где, кроме него, был только Чхеидзе[26], с поднятым воротником, оба в волнении. Чхеидзе все время бегал из угла в угол. Керенского вызвали в соседнюю комнату, откуда он вышел с сообщением, что заняты почта и телеграф, но необходимо туда послать подкрепление. Я заявил, что никакое подкрепление нельзя послать, пока солдаты не приведены в порядок. Чхеидзе подошел ко мне и торопливо сказал, что верно, прежде всего нужен порядок, нужно строить полки или что-то вроде того. Я спросил кого-то из окружающих, где остальные члены Думы. Мне ответили, что разбежались, так как почувствовали, что дело плохо. Впоследствии я убедился, что это была ошибка, так как, например, Родзянко был в то время в штабе и разговаривал по проводу с фронтами. И дело было не «плохо», но только оно не сосредотачивалось в Таврическом дворце, который сам считал себя руководителем восстания. На самом деле восстание совершалось стихийно, на улицах. Окружной суд уже догорал. На Литейном и Невском были баррикады, и, по существу, уже весь город был вне власти прежнего правительства.

Но полный размах восстания стал ясен на следующий день с утра. На улицах неумолчно, повсюду, по-видимому беспричинно и бесцельно, происходила стрельба из пулеметов, винтовок и револьверов. Казалось, винтовки стреляли сами собой. Как будто громадные запасы взрывчатого вещества, накапливаемого против противника, приобрели свойство взрываться сами собой в тылу, раня и убивая кого попало. И запасы противочеловеческой ненависти вдруг раскрылись и вылились мутным потоком на улицы Петрограда в формах избиения городовых, ловли подозрительных лиц, в возбужденных фигурах солдат, катающихся бешено на автомобилях.

К Думе трудно было уже протолкаться – солдаты, матросы, рабочие массами шли туда. Несмотря на строгий контроль и пропуск только с разрешением, выдаваемым в комендантской комнате, толпа спорадически отталкивала часовых и вливалась во дворец. Все коридоры, комнаты полны были спешащими, требующими, недовольными, усталыми от ожидания, неизвестности и неопределенности.

Все свое время я делил между батальоном и Думой, стараясь, и не совсем безуспешно, навести хоть какой-нибудь порядок в своей части. Были трения из-за командира батальона – прежний был убит в первый момент восстания, когда он во главе учебной команды вышел навстречу восставшим. Новый – старший в чине, выбранный офицерами и представителями от рот, – не понравился. Откуда-то взялись агитаторы из солдатской среды и стали сеять смуту, призывая не верить офицерам. Пришлось согласиться на другого кандидата – почти бессловесного прапорщика. По моему предложению весь батальон – и солдаты, и офицеры – вышел в полном строевом порядке во двор. Там я от имени Государственной думы представил батальону нового командира, произнес примирительную речь и предложил с музыкой, строем пройти к Таврическому дворцу.

Картина нашего шествия была настолько внушительной, что произвела впечатление даже в те дни, когда дворец осаждался со всех сторон солдатами. Чхеидзе, бесконечно выступавший с приветствиями частям, был настолько поражен нашей растянувшейся чуть ли не на версты манифестацией – все в безукоризненном строю, с офицерами на местах, с оркестром, – что пал на колени и, схватив красное знамя первой роты, стал с восторгом целовать его как символ уже победившей революции.

Но я не обольщался и чувствовал, что под этим наскоро сколоченным порядком нет еще армии, что разложение идет глубже, что мы живем не новым порядком, а только инерцией старого. Но надолго ли хватит этой инерции? Для характеристики моих настроений, несомненно еще сравнительно бодрых, – офицеры батальона говорили мне, что они чувствуют себя спокойно только при мне, и, вероятно, под их влиянием представители рот избрали меня помощником командира батальона – могу привести маленький разговор с Керенским. В один из первых дней, когда еще велись переговоры относительно состава правительства, увидев меня около кабинета Родзянко, заявил:

– Знаете ли, мне предлагают портфель министра юстиции… Брать или не брать?

Вопрос был в той плоскости, что демократические партии вообще отказались от участия в правительстве, и Керенскому приходилось идти против настроения своих друзей.

– Все равно, – ответил я, – возьмете или нет. Все кончено.

– Как, все пропало? Ведь все идет превосходно.

– Армия разлагается. Но, быть может, вы еще спасете… Конечно, брать…

И я поцеловал его.

Я стал слишком военным, чтобы воспринимать что-либо помимо соображений, как это отразится на судьбе войсковых операций. И для своего отношения к событиям в первый же день я нашел формулу: «Через десять лет все будет хорошо, а теперь через неделю немцы будут в Петрограде».

И я склонен утверждать, что такие настроения, в сущности, были главенствующими. И не только в сравнительно правых группах. Официально торжествовали, славословили революцию, кричали «ура!», украшали себя красными бантами и ходили под красными знаменами… Дамы устраивали для солдат питательные пункты. Все говорили: «мы», «наша» революция, «наша» победа и «наша» свобода. Но в душе, в разговорах наедине – ужасались и содрогались, чувствовали себя плененными враждебной стихией, идущей каким-то неведомым путем.

Буржуазные круги Думы, в сущности создавшие атмосферу, вызвавшую взрыв, были совершенно неподготовлены к такому взрыву. Никогда не забудется фигура Родзянко, этого грузного барина и знатной персоны, когда, сохраняя величавое достоинство, но с застывшим на бледном лице выражением глубокого страдания и отчаяния, он проходил через толпы распоясанных солдат по коридорам Таврического дворца. Официально значилось – «солдаты пришли поддержать Думу в ее борьбе с правительством», а фактически Дума оказалась упраздненной с первых же дней. И то же выражение было на лицах всех членов Временного комитета и тех кругов, которые стояли около них. Говорят, представители Прогрессивного блока плакали по домам в истерике от бессильного отчаяния… Даже заглядывая в столовые, где бесплатно, с полным радушием круглые сутки кормили солдат, я видел, что гостеприимные хозяйки словно откупались от солдатчины, прикармливали их, но чувствовали безнадежность этого, так как солдаты сосредоточенно сидели и жевали, не выпуская из рук винтовок, не разговаривая даже между собой, не обмениваясь впечатлениями, но каким-то стадным чувством сознавая что-то общее, думали по-своему, по-иному, непонятному и не поддающемуся истолкованию.

Все это особенно резко сказывалось на положении офицерства. События, навалившиеся на него, так резко и грубо ломали все установленные порядки механизированной армии… И дело не в Приказе № I[27], не в тех или иных мерах… Дело было в том, что солдаты, нарушив дисциплину и выйдя из казарм не только без офицеров, но и помимо офицеров, а во многих случаях против офицеров, убивая их, исполняющих свой долг, как оказалось по официальной, повсеместной и обязательной для самих офицеров терминологии, совершили великий подвиг освобождения. Если это подвиг и если офицерство само утверждает это, то почему же оно не вывело солдат на улицу – ведь это ему было легче и безопаснее сделать. Теперь, после факта победы, оно присоединилось к подвигу. Но искренне и надолго ли? Ведь в первые минуты оно растерялось, попряталось, попереодевалось… Пусть на другой день пришли все офицеры… Пусть некоторые из офицеров прибежали и присоединились через пять минут после выхода солдат. Все равно тут солдаты вывели офицеров, а не офицеры солдат, и эти пять минут составили непереходимую пропасть, отделяющую от всех глубочайших и основных предпосылок старой армии.

Но армия вышла не только из рук командного состава – даже нового, даже избранного, даже признанного революцией. Она не была в руках и того среднего и руководящего общественного мнения, которое волей или неволей санкционировало переворот, как осуществление его требований. Обычно историю первых дней революции представляют в виде разлада между Советом рабочих и солдатских депутатов и Временным комитетом Думы. Действительно, противоположность между обеими организациями сказывалась с каждым днем принципиальнее и глубже по существу и ощутимее вовне. В сущности, только формальная связь личности Керенского соединяла оба института, оспаривавшие друг у друга руководство революционным движением. Но Временный комитет Думы имел слишком законченную и определенную идеологию, стремился к отчетливой и напоминающей старую организацию власти, чтобы вместить в себя бурный поток революционной стихии и долго находиться на его гребне. Напрасно он оказывал революции громадные услуги, покорив ей сразу весь фронт и все офицерство. Он сам немедленно не смывался даже, а просто затапливался стихией, забывался. Ведь даже в Таврическом дворце он был сравнительно малозаметным.

Образование Временного правительства мало изменило положение вещей. 3 марта, узнав в Таврическом дворце об образовании правительства, я немедленно отправился в свой батальон сообщить об этом солдатам и офицерам. Я обходил роту за ротой, произносил коротенькие речи о необходимости созыва правительства и о личном составе Временного правительства. Мне припоминается, что слова о необходимости правительства воспринимались довольно сухо. Не особенно дружно приветствовали и отдельных министров. Ни крупнейший авторитет председателя Совета министров Львова, ни прежние заслуги перед армией нового военного министра Гучкова, ни сокрушающие удары, которые нанес старой власти Милюков, теперь министр иностранных дел, ни заслуги по организации Военно-промышленного комитета Коновалова, ставшего министром торговли и промышленности, ни Некрасов, министр путей сообщения, ни Терещенко, министр финансов, ни Шингарев, министр земледелия, не вызывали энтузиазма, хотя я говорил о них с воодушевлением, так как хорошо знал, что значит в России переход власти из рук в руки. Но в аудитории чувствовался холодок. Лишь когда я называл Керенского, тогда слушатели вдруг вспыхивали истинным удовлетворением: в нем они чувствовали «своего» министра. Остальным министрам толпа уже не доверяла. Но и к Керенскому было личное доверие, несмотря на то что он стал министром. Он был признанный герой революции.

Поэтому, несмотря на образование Временного правительства, Совет рабочих и солдатских депутатов или, вернее, его Исполнительный комитет вскоре стал, бесспорно, единственным вождем революции. Это было понятно для рабочей среды. Но почему Исполнительный комитет завоевал армию?

Ведь все офицерство было не на его стороне? Но это как раз и было причиной популярности комитета. Солдатская масса, особенно после Приказа № 1, восприняла Исполнительный комитет как антиофицерскую организацию и именно поэтому встала около него. Солдатской же массе уже принадлежало руководящее положение в армии.

Естественно, что весь ужас перед разгулявшейся стихией тоже проектировался на комитет, и комната № 13 Таврического дворца стала фокусом озлобленного и тревожного недоверия. Особенно ярки были эти настроения около товарища председателя Совета рабочих и солдатских депутатов Керенского. Он был единственный человек, который с энтузиазмом и полным доверием отдался стихии народного движения, чувствуя гораздо больше и шире, чем другие, и осознав с первого дня все историческое величие совершающегося переворота. Он единственный со всей верой в правду говорил вместе с солдатами «мы»…

И верил, что масса хочет именно того, что исторически необходимо для момента. Но, понимая, что с каждым днем масса уходит куда-то в сторону, что около Временного правительства образуется пустота, что пена гребня несется где-то, увлекаемая совершенно непредвидимыми водоворотами, – он часто очень резко отзывался о руководителях Исполнительного комитета.

Я сначала воспринимал события так же, как Керенский, и для себя лично счел наиболее соответствующим вести борьбу с анархией в самом гнезде ее. Поэтому и предложил офицерам нашего батальона послать своего представителя в Совет. Офицеры согласились и единогласно выбрали меня. Преодолевая довольно жестокое сопротивление мандатной комиссии, доказывающей, что представители от офицеров не допускаются в Совет, я все же настоял на своем праве и проник в это грозное собрание. Но Совет оказался просто толпой солдат, довольно дружелюбно настроенных. Я попробовал выступить – меня встретили солдаты моего батальона аплодисментами. Попробовал говорить о необходимости революционной дисциплины – то же одобрение. Почему в Совете настроения были более мягкие и приятные, чем в батальоне?

И все яснее чувствовалось нечто иное, более глубокое и беспокойное, чем вопрос о распределении влияния левых и правых кругов общественности. Чувствовалось, что масса ушла не только от среднего общественного мнения, от кругов, которые в свою пользу оспаривали власть у старого правительства, но что ей вообще никто не руководит, она живет своими законами и ощущениями, которые не укладываются ни в одну идеологию, ни в одну организацию, а идут вообще против всяких идеологий и организаций, так как это по природе своей анархическая стихия. Ведь не только офицеры прибежали через пять минут после того, как солдаты вышли на улицу, но лишь через пять минут прибежали и деятели Прогрессивного блока, и меньшевики, и большевики. Я часто чувствовал раскаяние, почему я не презрел предостережение унтер-офицера и не бросился со всех ног к толпе, окружавшей мой батальон, и не повел ее к Думе. Керенский часто говорил своим друзьям, что сделал ошибку, не отправившись в казармы Волынского полка, как только узнал о беспорядках там. Но ведь это безразлично, все равно это было бы с опозданием на пять минут и не изменило бы того факта, что масса двинулась сама, повинуясь какому-то безотчетному внутреннему позыву. Кто вызвал солдат на улицу? Ни одна партия, при всем желании присвоить себе эту честь, не могла дать на это ответ. Кто мог предвидеть выступление? Как раз накануне его было собрание представителей левых партий, и большинству казалось, что движение идет на убыль и что правительство победило. С каким лозунгом вышли солдаты? Они шли, повинуясь какому-то тайному голосу, и с видимым равнодушием и холодностью позволили потом навешивать на себя всевозможные лозунги. Кто вел их, когда они завоевывали Петроград, когда жгли Окружный суд? Не политическая мысль, не революционный лозунг, не заговор и не бунт, а стихийное движение, сразу испепелившее всю старую власть без остатка: и в городах, и в провинции, и полицейскую, и военную, и власть самоуправлений.

Неизвестное, таинственное и иррациональное, коренящееся в скованном виде в народных глубинах, вдруг засверкало штыками, загремело выстрелами, заволновалось серыми толпами на улицах. К этому неизвестному подошли и попробовали его взять в руки. И, не умея формулировать возражения, не зная, как оказать сопротивление, масса стала повторять чужие лозунги и чужие слова, дала расписать себя по партиям и по организациям. И естественно, наименее организованное и наименее требующее организованности оказалось наиболее по душе. Совет, это собрание полуграмотных солдат, оказался руководителем потому, что он ничего не требовал, потому, что он был только фирмой, прикрывающей полное безначалие. Но удержит ли Совет движение, когда он начнет требовать? Прочен ли слой советской идеологии на бушующем море народной раскаленной лавы?

Мне кажется, что яснее всего эту тревогу ощущал Н.Н. Суханов, который, будучи наиболее способным занять место идеолога революции в ее первом развитии, чувствовал, что движение не укладывается ни в какие схемы. Он был уверен, что Временное правительство не удержится у власти. Но что будет дальше? Должно быть, движение влево. Но умеренная демократия во главе с Керенским не хочет понять всей глубины народного бунтарства, не уясняет того, что, если бы не Исполнительный комитет, весь фронт сгорел бы в первые дни революции, так как только комитет придает кое-какую государственность и организованность массовому движению. Что было бы без него? Хаос?..

Крайне левые чувствовали, что масса чужда им не меньше, чем крайне правым. И это сознание питало все время опасения перед контрреволюцией. Сегодня массы, повинуясь своему внутреннему иррациональному порыву, идут за комитетом. Но кто поручится, что завтра они не пойдут за кем-нибудь другим, за каким-нибудь бравым генералом, который ими сумеет скомандовать или увлечь иным способом за собой. Ведь нет никакой организации, все пестро в настроениях толпы. В апреле даже был случай, когда в течение недели рабочие всего района Обуховского завода находились в руках какого-то проезжего, никому не известного казака, отказываясь повиноваться не только администрации, не только своему выборному Совету, но и представителям Исполнительного комитета, которым лишь с большими трудностями и личной опасностью удалось добиться удаления таинственного проходимца. И это среди рабочих, наиболее организованных и сознательных! Что же говорить о солдатах!

И со всех сторон слышались опасения, что революция не дойдет до Учредительного собрания. Помню таинственную уверенность, с которой Березин говорил, что Учредительного собрания не будет, и я с трудом могу припомнить, с какой стороны он опасался взрыва – справа или слева. Весь Исполнительный комитет все время беспокоился, чтобы скорее двигались работы по созыву Учредительного собрания. И я, исходя из тех же ощущений, но видя опасность с другой стороны, читая в солдатском клубе лекцию об Учредительном собрании, очень подробно и предостерегающе останавливался на картинах французского Конвента, насилуемого толпой… И большевики – клуб был, как оказалось, организован большевиками – остались очень довольны этой стороной, объясняющей, что солдатская масса должна будет признать суверенность народной воли.

Ту же мысль, но в иной формулировке высказывал П.Е. Щеголев[28], который часто бывал в Таврическом дворце и бесстрастным взглядом историка взирал на величайшие исторические явления. Как-то раз я встретил его в Екатери-нославском зале, внимающим восторгу толпы при очередной демагогической выходке Стеклова[29].

– Что будет? Монархия будет, вот что, – заметил Щеголев. – Не будет никаких «революционных порядков»… Глупости все это! Русский крестьянин не мыслит порядка, не венчанного короной…

Но Щеголев, кажется, не задавал тогда себе вопроса, хочет ли крестьянин правопорядка вообще и когда он захочет его.

Глава 2

Исполнительный комитет

1. Внешний характер

В начале марта я вошел в состав Исполнительного комитета, к полусерьезному-полушутливому негодованию Суханова, который полагал, что здесь не место «геометрам и фортификаторам». В комитете я представлял наиболее правую из допускавшихся там групп – группу трудовиков. Весь март и апрель я был одним из усидчивых и постоянных посетителей заседаний, распростившись, хотя и не без колебаний, со своей фортификацией. Фактически я ограничивался только ролью наблюдателя, так как после трех лет перерыва политическая работа была для меня слишком трудна и необычна.

В это время Исполнительный комитет имел чрезвычайный вес и значение. Формально он представлял собой только Петроград, но фактически это было революционное представительство для всей России, высший авторитетный орган, к которому прислушивались с напряженным вниманием как к руководителю и вождю восставшего народа. Но это было полнейшим заблуждением. Никакого руководства не было, да и быть не могло.

Прежде всего, комитет был учреждением, созданным наспех и уже в формах своей деятельности имевшим множество недостатков.

Заседания проходили ежедневно с часа дня, а иногда и раньше, и продолжались до поздней ночи, за исключением тех случаев, когда происходили заседания Совета и комитет в полном составе отправлялся туда. Порядок дня устанавливался обычно «миром», но очень редки были случаи, когда удавалось разрешить не только все, но хотя бы один из поставленных вопросов, так как постоянно возникали экстренные вопросы, которые приходилось разрешать вне очереди. Между прочим, вопрос об организации работы комитетом ставился ежедневно, но он получил разрешение лишь к концу апреля, то есть ко времени, когда влияние комитета стало заметно падать.

Вопросы приходилось разрешать под напором массы делегатов и ходоков как из Петроградского гарнизона, так и с фронтов, и из глубины России, причем все делегаты добивались во что бы то ни стало быть выслушанными в пленарном заседании комитета, не довольствуясь ни отдельными членами его, ни комиссиями. В дни заседаний Совета или солдатской секции его дела приходили в катастрофическое расстройство.

Пробовали было провести разделение труда путем устройства различных комиссий. Но это мало помогло делу, так как центр тяжести по-прежнему лежал на пленуме хотя бы потому, что комиссиям некогда было заседать ввиду перманентности заседаний комитета. Важнейшие решения принимались часто совершенно случайным большинством голосов. Все делалось второпях, после ряда бессонных ночей, в суматохе. Усталость физическая была всеобщей. Ночи без сна. Бесконечные заседания. Отсутствие правильной еды – питались в основном хлебом и чаем и лишь иногда получали солдатский обед в мисках без вилок и ножей.

Владимир Бенедиктович Станкевич

Николай Николаевич Суханов (Гиммер)

Трудовая фракция Государственной думы

В день объявления Первой мировой войны на Дворцовой площади в Санкт-Петербурге

Павловское военное училище

Солдаты Первой мировой войны

Русская армия в окопах

Быт русской армии на позициях в годы Первой мировой войны

Верховный главнокомандующий император Николай II с сопровождающими лицами в Ставке в Могилеве

Февральская революция 1917 г. Солдаты у Таврического дворца

На улицах Петрограда в дни Февральской революции

Временный комитет Государственной думы

Заседание Совета рабочих и солдатских депутатов в Таврическом дворце

Николай Семенович Чхеидзе

Ираклий Георгиевич Церетели

Юрий Михайлович Стеклов (Нахамкис)

Петр Иванович Стучка

Александр Федорович Керенский приветствует войска

Федор Августович Степун

Борис Викторович Савинков

А.Ф. Керенский на фронте

Николай Владимирович Крыленко

Л.Г. Корнилов и Б.В. Савинков в автомобиле у подъезда Зимнего дворца

Лавр Георгиевич Корнилов

Владимир Евстафьевич Скалой

Михаил Васильевич Алексеев

Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич

Николай Николаевич Духонин

Министры Временного правительства В.М. Чернов (министр земледелия) и Н.Д. Авксентьев (министр внутренних дел) в группе общественных деятелей во время созыва Всероссийского крестьянского совета

Отряд красногвардейцев в октябре 1917 г.

На улицах Петрограда. Октябрь 1917 г.

Демонстрация в честь созыва Учредительного собрания 5 января 1918 г., которая была жестоко разогнана большевиками

Немецкие войска на улицах Киева. 1918 г.

Технические недочеты, неспособность или невозможность организовать работу осложнялись политической дезорганизованностью, а в начале – и соотношением личных сил. Главенствующее положение в комитете все время занимали социал-демократы различных толков. Н.С. Чхеидзе – незаменимый, энергичный, находчивый и остроумный председатель, но именно только председатель, а не руководитель Совета и комитета: он лишь оформлял случайный материал, но не давал содержания. Впрочем, он был нездоров и потрясен смертью сына. Часто он сидел на заседаниях, устремив с застывшим напряжением глаза вперед, ничего не видя и не слыша. Его товарищ М.И. Скобелев[30] – всегда оживленный, бодрый, словно притворявшийся серьезным. Но Скобелева редко можно было видеть в комитете, так как ему приходилось разъезжать для тушения слишком разгоревшейся революции в Кронштадте, Свеаборге, Выборге и Ревеле[31]. Н.Н. Суханов, старавшийся руководить идейной стороной работы комитета, но не умевший проводить свои стремления через суетливую и неряшливую технику собраний и заседаний. Б.О. Богданов[32], полная противоположность Суханову, сравнительно легкомысленно относившийся к большим принципиальным вопросам, но зато бодро барахтавшийся в груде организационных дел и терпеливее всех высиживавший на заседаниях солдатской секции Совета. Ю.М. Стеклов[-Нахамкис], изумлявший работоспособностью, умением пересиживать всех на заседаниях и, кроме того, редактировать советские «Известия» и упорно гнувший крайне левую, непримиримую, или, вернее сказать, трусливо-революционную линию. К.А. Гвоздев[33], выделявшийся рассудительной практичностью и государственной хозяйственностью и негодовавший, что жизнь идет так нерасчетливо сумбурно; встревоженно, с недоумением смотревший, как его товарищи рабочие стали так недальновидно проматывать богатство страны. М.И. Гольдман (Либер)[34] – яркий, неотразимый аргументатор, направлявший острие своей речи неизменно налево. Н.Д. Соколов[35], как-то странно не попадавший в такт и тон событий и старавшийся не показать вида, что он сам понимает это не хуже, а может быть, и лучше других. Г.М. Эрлих[36], которого я более всего помню окруженным толпой делегатов перед дверьми комитета. Потом к ним присоединился Дан[37], воплощенная догма меньшевизма, всегда принципиальный и поэтому никогда не сомневающийся, не колебавшийся, не восторгавшийся и не ужасавшийся, всегда с запасом бесконечного количества гладких фраз, которые одинаково легко укладывались и в устной речи, и в резолюциях, и в статьях и в которых есть все, что угодно, кроме действия и воли. Делается история – для человека нет места. И.Г. Церетели[38], полный страстного горения, но всегда ровный, изящно-сдержанный и спокойный, идеолог, руководитель и организатор комитета, отдававший напряженной работе остатки надорванного здоровья[39].

Но все это были марксисты. Народники не дали для комитета ничего похожего, даже когда появились их первоклассные силы – А.Р. Гоц, В.М. Чернов, И.И. Бунаков [Фондаминский], В.М. Зензинов[40]. Они все время предпочитали держаться в стороне, скорее присматриваясь к комитету, чем руководя им. Народные социалисты – В.А. Мякотин и А.В. Пошехонов – старательно подчеркивали свою чужеродность в комитете. Из трудовиков только Л.М. Брамсон, организатор и руководитель финансовой комиссии, а впоследствии и комиссии по Учредительному собранию, оставил очень значительный след в деловой работе комитета. Усиленно выдвигали меня, как офицера с некоторыми техническими знаниями, и вместе с тем давно участвовавшего в общественной работе. И несомненно, передо мной были большие возможности в смысле влияния на работу комитета. Но я был оглушен событиями и, ярко воспринимая их, не нашел способности реагировать на происходящее. В одинаковом со мной положении был и С.Ф. Знаменский, тоже офицер и представитель трудовиков.

Большевики в комитете были вначале представлены главным образом М.Ю. Козловским[41] и П.И. Стучкой[42]. Один – короткий, полный, другой – длинный, сухой, но оба одинаково желчные, злые и, как нам казалось, тупые… Противоположностью им явился потом Каменев [Розенфельд], отношение которого ко всем было таким мягким, что казалось, он сам стыдится непримиримости своей позиции. В комитете он был, несомненно, не врагом, а только оппозицией. Больше всех производил впечатление большевик-рабочий П.А. Залуцкий. Чрезвычайно мягкий, даже милый, но всегда печальный и озабоченный, как если бы кто-то из его близких был долго и безнадежно болен, и это заглушало восприятие мира и толкало на самые отчаянные решения, лишь бы скорее избавиться от этого гнета и зажить по-хорошему.

Военные вначале были представлены В.Н. Филипповским[43] и несколькими солдатами. Филипповский просидел первые трое суток революции в Таврическом дворце, ни на минуту не смыкая глаз, и с тех пор стал неизменной принадлежностью комитета и эсеровской фракции. Солдаты были выбраны на одном из первых солдатских собраний, причем, естественно, наиболее истерические, крикливые и неуравновешенные натуры, которые ничего не давали комитету, не пользовались никаким влиянием в гарнизоне и даже в своих собственных частях.

После дополнительных выборов в комитет вошел ряд новых представителей, с Завадьей и Бинасиком во главе. Последние добросовестно, насколько в их силах, пытались справиться с морем военных дел. Но оба, бывшие мирными писарями в запасных батальонах, никогда не интересовавшимися ни войной, ни армией, ни политикой, оказались только ярким доказательством, насколько условно можно воспринимать утверждение, что Исполнительный комитет руководил революцией.

Поражающей чертой в личном составе комитета является значительное количество инородческого элемента. Евреи, грузины, латыши, поляки, литовцы были представлены совершенно несоразмерно их численности и в Петрограде, и в стране. Было ли это нездоровой пеной русской общественности, поднятой гребнем народного движения, чтобы раз и навсегда быть выброшенной из недр русской жизни? Или это было следствием грехов старого режима, который насильственно отметал в левые партии инородческие элементы? Или это просто результат свободного соревнования – ведь Бинасик и Завадья были выбраны всем батальоном, где каждый мог оспаривать их место… Ведь латышские батальоны, ставшие впоследствии опорой советского режима, были до революции одними из наиболее доблестных и стойких частей русской армии вообще… Как-никак, эти инородцы выражали мнение и настроение русских солдатских и рабочих масс, которые не нашли представителей, более точно доносящих их правду. И остается открытым вопрос – кто более виноват, те инородцы, которые там были, или те русские, которых там не было, хотя могли быть. Но факт этот имел громадное влияние на общественные настроения и симпатии. Многие до сих пор опираются на этот факт, доказывая, что русская революция чужеродная, наносная, лишь временное увлечение народа инородцами-демагогами.

В общем, историю комитета следует разделить на два периода: до и после приезда Церетели. Первый период был периодом, полным случайностей, колебаний и неопределенности, когда каждый, кто хотел, пользовался именем комитета, и более всего это удавалось Стеклову, наиболее талантливому и солидному члену комитета. Это был период сумбура, когда было возможным, что заседания комитета проходили в составе одних интернационалистов и большевиков под председательством Стеклова. И левые и правые чувствовали комитет одинаково своим или одинаково чужим, по возможности пользуясь им, но не сознавая обязанности нести ответственность за него.

В результате получались «забавные» случаи. Например, однажды, благодаря вниманию барышни-регистраторши, было задержано письмо на бланке комитета с печатью, к крестьянам какого-то села, которым давалось полномочие «социализировать» соседнее помещичье имение. Несмотря на радикализм в социальных вопросах, весь комитет был до глубины души возмущен эти случаем. Провели специальное расследование, и оказалось, что такие письма выдавал член аграрной группы эсер Александровский, считавший себя вправе распространять свои взгляды от имени комитета.

Но зачем брать такие мелкие примеры? Сами советские «Известия», в сущности, были не чем иным, как таким письмом Александровского. В общем тоне статей, в подборе хроники, в том, что помещалось и что не помещалось, везде чувствовалась рука редактора и его помощников, проводивших свои взгляды, но отнюдь не взгляды комитета. И громадным большинством комитета «Известия» воспринимались как нечто чужое, как безобразие. Но некому было об этом подумать, и некому было поискать какой-нибудь выход из положения. Когда же я составил формальное заявление с протестом против всего направления «Известий», то под ним подписались сразу все лидеры комитета до Суханова включительно, и Стеклов был без сожаления смещен.

Такое положение приводило к тому, что, хотя комитет поддерживал Временное правительство и большинство настаивало на незыблемости этой позиции, тем не менее комитет сам расшатывал авторитет правительства своими случайными мерами и необдуманными шагами. Для предотвращения недоразумений была образована особая делегация комитета, которая два раза в неделю ходила в Мариинский дворец беседовать с правительством… Но что могла сделать эта делегация, если в то время, как она беседовала и приходила к полному единодушию с министрами, десятки Александровских рассылали письма, печатали статьи в «Известиях», разъезжали от имени комитета по провинции и армии, принимали ходоков в Таврическом дворце, выступая каждый по-своему, не считаясь ни с какими разговорами, инструкциями или постановлениями. В конечном счете, от комитета всего можно было добиться, если только упорно настаивать. В этом смысле комитетом руководили не те, кто в нем сидел и решал вопросы, а те, кто к нему обращался.

Резко изменился характер комитета с появлением Церетели. Вошел он туда в качестве члена Второй думы и только с совещательным голосом. В первый день он скромно отказался высказать свое мнение, так как еще не присмотрелся к обстановке. На следующий день он произнес пространную речь, причем не угодил ни левым, так как явно тянул в сторону компромисса с правительством, ни правым, так как речь его дышала еще нетронутым сибирским «интернационализмом». На третий день Церетели явился уверенным в себе вождем комитета и Совета и, в принципе сохраняя интернационалистические тенденции, на практике резко проводил оборонческую линию и линию органического сотрудничества и поддержки правительства.

С больной грудью, часто теряя от напряжения голос, с болезненно-воспаленным лицом, он спокойно, уверенно и смело вел комитет, который сразу из сборища людей превратился в учреждение, в орган. Но поразительно, как раз в тот момент, когда комитет организовался, когда в нем начали функционировать отделы, когда ответственность за работу взяло на себя бюро, избранное только из оборонческих партий, словом, когда комитет научился управлять собой – как раз в это время он выпустил из рук руководство массой, которая ушла в сторону от него.

* * *

При оценке работы комитета надо, конечно, иметь в виду и общее положение всех членов его, столкнувшихся впервые с целой массой сложнейших вопросов. Однажды, когда командир одного из корпусов 5-й армии стал мне жаловаться на тяжелое положение командного состава при новых порядках, я ответил ему:

– Это трагедия не только командного состава, но всей интеллигенции. Положение командира корпуса, вынужденного командовать солдатами при наличии комитетов, не тяжелее положения Церетели, вернувшего с каторги и ставшего министром.

Все словно долго находились в темноте и вдруг вышли на свет и теперь беспомощно наталкивались друг на друга и на окружающую обстановку. Новые вопросы нахлынули в таком изобилии и в таком небывалом еще виде, и громадное большинство, все те, кто не придерживался догм и канонов, а хотел действовать сообразно обстоятельствам, было сбито с толку и часто по несколько раз вынужденно меняло мнение по одному и тому же вопросу, даже не будучи в силах уяснить существо своего противоречия. Ведь действовать приходилось в условиях тягчайшей войны, при общей разрухе, на фоне со всех сторон подступающей, кричащей, угрожающей массы, которая сегодня встречает овациями Родзянко, завтра – Плеханова, послезавтра – Ленина, для того чтобы в конечном счете отдать себя в распоряжение никому не известного проходимца-казака.

Что делать с арестованным царем, что делать с заключенными министрами, можно ли позволить правой печати выходить в свет, нужно ли отменить смертную казнь, как организовать выборы в Учредительное собрание, как заставить солдат повиноваться командному составу, как разрешить аграрный вопрос? Как организовать правительство? А главное и основное – как быть с войной? Ведь, быть может, нет двух людей одного и того же класса и одной и той же партии, которые ответили бы одинаково на все эти вопросы. Их приходилось решать в обстановке, которую я пытался изобразить, и решать людям, которые ни разу не имели возможности прикоснуться к административному аппарату России. Ведь многие из членов комитета впервые увидели генерала не в качестве объекта террористического покушения и не как субъекта административных репрессий. Теперь же приходилось обсуждать с этими же генералами, как быть с армией, как быть с фронтом и как быть с войной.

2. Ни власти, ни войны

Два вопроса встали перед русским обществом с первого момента революции: вопрос о власти и о войне.

Власть была сметена во всей стране без остатка, сверху донизу, как в столицах, так и в других городах, и в деревнях. Между тем на фронте стояли миллионы солдат под ружьем, продолжающие войну, конца которой еще не было и видно.

Вопросы надо было решить. Но к этому не была подготовлена не только масса, но и общественные круги, вставшие во главе ее. Прежде всего сказывалось всегда оппозиционное, принципиально враждебное к власти отношение левого крыла интеллигенции. Исполнительный комитет на заседаниях, когда образовывалось правительство, заявил, что не примет участия в нем. Все время убеждая других и себя, что фактическая сила и управление революцией находятся в руках Совета, комитет отказался оформить это своим участием в правительстве.

Причин этому воздержанию приводилось много: неуверенность в победе революции, неорганизованность демократии, принципиальные соображения о невозможности для социалистических партий участвовать в буржуазном правительстве… Выставлялись даже такие комические доводы, как желание дать возможность либерализму обанкротиться перед лицом широких народных масс… Но действительные причины отказа от власти были две. Прежде всего инстинктивные навыки отрицательного отношения к власти, которая всегда казалась злом, пачкающим, уничтожающим принципиальную чистоту; поэтому хотелось, сохраняя в руках фактическую силу, остаться в положении оппозиции, по возможности даже безответственной. Главным же фактором отказа от участия во власти была война. Принять власть в то время, когда свыше 10 миллионов человек было под ружьем, демократия не могла, так как не знала, как относиться к армии и к войне. Словом, соображений было более чем достаточно… И так как круги, создававшие в то время правительство, совсем не настаивали на участии в нем социалистов, выдвинув только кандидатуру Чхеидзе или Скобелева в министры труда, то сразу было создано то раздвоение власти, которое характеризует весь начальный период русской революции. Один Керенский понимал неправильность этого и вошел в состав правительства. Он, кажется, переоценил свои силы, надеясь в одиночку составить в правительстве противовес всей разношерстной толпе политических деятелей левой формации. И в тот момент, когда лишь напряжение всех сил могло создать авторитет и власть, началась взаимная борьба двух крыльев общественности.

Отказываясь от участия в правительстве, Исполнительный комитет отнюдь не отказывался от власти. Во всяком случае, он действовал так, чтобы правительство власти не могло иметь. Это не было планомерной системой. Это было простым и естественным следствием тех общественных инстинктов недоверия к власти, привычки к безответственной оппозиционности, которые характеризовали русскую общественность. И сказывалось это на целом ряде случайных, но беспрерывных явлений.

Уже те восемь пунктов требований, которыми Исполнительный комитет обусловил свою поддержку правительства, по существу, обозначали не что иное, как обессиливание власти: гражданские свободы и равноправие, замена полиции милицией, подчиненной органам местного самоуправления, неразоружение и невывод Петроградского гарнизона и, наконец, политические свободы в армии. Но, приняв эти требования, правительство не обеспечило себе действительной поддержки комитета, так как она сводилась лишь к тому, что комитет не свергал правительство. Но и это не выполнялось, потому что на каждом шагу, в каждом слове, сам не чувствуя и не понимая того, комитет наносил смертельные удары правительству, действуя против него. Власть не создавалась, но разрушалась. Не нарочно, но постоянно. Например, в первый день моего участия в работе комитета я попал на доклад Мстиславского и Тарасова-Родионова о проверке условий содержания бывшего царя Николая. Исполнительный комитет имел сомнения относительно надежности охраны Николая, которая усилилась после того, как стало известно о намерении правительства отправить бывшего царя в Англию. Казалось, можно было найти простое решение: отправиться в правительство и там выяснить все вопросы, может быть, даже настоять на том, чтобы Мстиславский и Тарасов-Родионов были допущены во дворец в Царском Селе для выяснения условий содержания царской семьи. Вместо этого к Таврическому дворцу были вызваны несколько полков, снаряжена специальная экспедиция верных войск, арестован комендант Царского Села, и в условиях нового переворота Мстиславский выполнил задачу: лично увидел бывшего царя. Он вернулся, доложил комитету, и войска, напутствуемые речью Стеклова, соответствующей времени и месту, были распущены по казармам. И всем в комитете это казалось проявлением революционной энергии, нисколько не противоречащим формуле поддержки правительства.

И таких случаев было чрезвычайно много. Когда Стеклов в докладе на съезде Советов изобразил отношение комитета к правительству – все ужаснулись и свалили вину на докладчика. Но никто не решился выступить вторым докладчиком, ибо по существу нечего было возразить. И сами ужасающиеся через полчаса выработали проект резолюции, принятый съездом, где после уклончивых обещаний поддержки правительства, «постольку поскольку» оно будет выполнять все требования демократии, прямо говорилось, что демократия должна быть готовой «дать решительный отпор всякой попытке правительства уйти от контроля демократии или уклониться от выполнения принятых им на себя обязанностей»… Тон еще понятный, если бы министром юстиции оставался кто-либо вроде Щегловитова, но совершенно политически неоправданный, когда относился к Керенскому и Львову…

Но мне всегда казалось, что многие случайные недоразумения можно было избежать или предупредить, если бы само правительство отнеслось несколько более не скажу терпимо, но хотя бы деловито к факту существования Исполнительного комитета. Даже Керенский слишком мало пользовался своим громадным авторитетом, появляясь в Таврическом дворце крайне редко, да и то лишь по приглашению, хотя каждое его посещение вносило в деятельность комитета ощущение серьезной сдержанности. Я уверен, что одно-два посещения комитета Милюковым могло бы оказаться весьма поучительным и для Милюкова, и для комитета. Но он ни разу не сделал этого… Со стороны правительства все время проявлялся тон обиды и оскорбленности, что со своей стороны вызывало настороженность комитета.

А главное – комитет был предоставлен сам себе и событиям в развитии своих взглядов на войну.

* * *

Я уже упоминал, что партии, представленные в комитете, не могли войти в правительство уже потому, что не имели своей точки зрения по главному вопросу русской жизни – о войне.

Несомненно, переворот был вызван народным ощущением тяжести войны. Но также было несомненно, что деятели революции не были подготовлены к тому, чтобы разрешить вопрос о войне в свете давно ожидаемого и так неожиданно разразившегося переворота. Противоречивость позиций и просто невыясненность были так велики, что при организации правительства, при формулировке знаменитых восьми пунктов, на основе которых комитет обещал свою поддержку правительству, вопрос о войне вовсе не был затронут. Было явно безнадежным делом отчеканивать какие-либо формулы, которые могли бы в тот момент объединить не только комитет и правительство, но даже членов комитета между собой и членов правительства между собой. И международная политика правительства стала направляться П.Н. Милюковым, еще недавно писавшим о том, что вся Восточная Пруссия должна быть превращена в новую Остзейскую губернию… А в комитете Суханов уже писал «Манифест ко всем народам мира»[44].

Такое противоречие не могло долго продолжаться. И правительство, и комитет должны были научиться сочетать дипломатию с настроениями народа, эволюционируя друг другу навстречу от непримиримого шовинизма Милюкова и от безоглядного интернационализма Суханова.

В сущности, для комитета и позиция Суханова в правильном ее понимании была уже значительным шагом вперед. Вначале в комитете военный вопрос был просто-напросто открытым и определялся чисто случайными моментами. Хотя в комитете конкурировали на совершенно равных правах две противоречивые идеологии – оборончества «до полной победы» и немедленного мира «по телеграфу», – но левой стороне удалось внешне связать имя комитета со своей позицией. В приложении к первому номеру «Известий Совета рабочих депутатов» был дан большевистский манифест, где давалась выразительная формула окончания войны:

«Немедленная и неотложная задача Временного революционного правительства – войти в сношения с пролетариатом воюющих стран для революционной борьбы народов всех стран против своих угнетателей и поработителей, против царских правительств и капиталистических клик и для немедленного прекращения кровавой человеческой бойни, которая навязана порабощенным народам».

Хотя большинство комитета возражало потом против помещения этого манифеста на первом месте, тем не менее впечатление связи комитета с крайними антивоенными лозунгами осталось надолго. Комитет мог отнестись отрицательно к большевистской позиции, но не мог выявить собственной. Мне случайно пришлось быть в комитете, когда в нем впервые был поставлен вопрос о войне. [Военный] министр Гучков просил комитет сделать какое-либо успокоительное заявление для фронта, чтобы рассеять впечатление, что революция склонна немедленно разрушить армию. В этом чрезвычайно сухом и формальном заявлении говорилось, что «в расчете на то, что офицеры услышат наш призыв» обращаться с уважением к солдатам, «мы приглашаем солдат в строю и при несении военной службы строго выполнять воинские обязанности». Вместе с тем сообщалось «армиям фронта, что приказы № 1 и 2 относятся только к войскам Петроградского округа, как и сказано в заголовке этих приказов»… Комитет согласился подписать заявление. Но Чхеидзе, не возражая против решения комитета, отказался подписать обращение!

– Мы все время говорили против войны, как же я теперь могу призывать солдат к продолжению войны, к стоянию на фронте!

Подписал обращение Скобелев.

Когда говорят о роли комитета в армии, прежде всего указывают на Приказ № 1. Действительно, на фронте, куда он попал и где до его появления все было спокойно и по-старому, он сыграл чрезвычайно плачевную роль. Но он был предназначен для Петрограда, где все уже было перевернуто вверх ногами и где, казалось, любая цена сходна, лишь бы начать приводить солдатчину в порядок. Поэтому – так мне объясняли – считали во что бы то ни стало необходимым начать разговаривать с солдатами в форме приказов, напомнить об их обязанности повиноваться. Дорожа формой, в суматохе не обратили достаточного внимания на содержание, в которое нестройная толпа солдатского Совета внесла свои пожелания. Если к этому добавить, что члены комитета не имели ни малейшего представления о внутреннем распорядке в армии и о духе ее, и то обстоятельство, что как только военные разъяснили комитету все значение Приказа № 1, этот Приказ был немедленно аннулирован Приказом № 2, аннулирован, по крайней мере, для фронта, то вина комитета значительно смягчается. Правда, этот приказ лучше, чем приказ думского Временного комитета, запрещавший офицерам отнимать оружие у солдат и грозивший за это расстрелом… Но все же несомненно, что война, как реальная забота, была чужда членам комитета, видевшим все лишь сквозь призму борьбы со старым правительством и опасавшимся неизвестного и таинственного фронта. Сумбур же в работе комитета и направление «Известий» объясняют, почему резонанс в армии получил лишь первый Приказ, о втором же даже мало кто знал.

Немалую роль во всем этом сыграл Стеклов. Не говоря уж о том, что ему приписывалось авторство Приказа № I[45], он при своей усидчивости часто оставался до конца заседаний, принимая делегации с фронта и давая им разъяснения.

Помню, однажды пришла делегация с Румынского фронта с жалобой на какие-то обиды штаба.

– Да это же прямая контрреволюция! – стал ужасаться Стеклов. – Да их всех надо немедленно арестовать…

Я заявил, что Стеклов не вправе давать такие разъяснения, подстрекая развал на фронте. Стеклов обиделся и поставил вопрос о доверии к нему на голосование. Большинство – случайное – оказалось на его стороне.

Он же постоянно выступал на солдатских митингах, в первые дни непрерывно проходивших в Екатерининском зале. Он же давал тон «Известиям». И формально против него нельзя было выставить возражений, так как комитет вообще никакой позиции по военному вопросу не имел.

Однако военный вопрос не мог долго оставаться пустым местом, пробелом, доской, на которой всякий встречный-поперечный расписывал свои узоры. Особенно упорно и настойчиво указывал на это Суханов, уже тогда понимавший всю глубину органической связи революции с войной и то, что от разрешения этого вопроса зависит дальнейшая судьба революции. Им же была предложена форма выявления лица комитета по этому вопросу – торжественное обращение русской революционной демократии ко всем народам мира. Им же был составлен и текст Манифеста, который после долгих прений был принят Исполнительным комитетом, а 14 марта единогласно принят Советом. Окончательный текст Манифеста такой:

«К народам всего мира!

Товарищи пролетарии и трудящиеся всех стран!

Мы, русские рабочие и солдаты, объединенные в Петроградском Совете рабочих и солдатских депутатов, шлем вам наш пламенный привет и возвещаем о великом событии. Российская демократия повергла в прах вековой деспотизм царя и вступает в вашу семью полноправным членом и грозной силой в борьбе за наше общее освобождение. Наша победа есть великая победа всемирной свободы и демократии. Нет больше главного устоя мировой реакции и „жандарма Европы“. Да будет тяжким гранитом земля на его могиле! Да здравствует свобода, да здравствует международная солидарность пролетариата и его борьба за окончательную победу!

Наше дело еще не завершено: еще не рассеялись тени старого порядка, и немало врагов собирает силы против русской революции. Но все же огромны наши завоевания. Народы России выразят свою волю в Учредительном собрании, которое будет созвано в ближайший срок на основе всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права. И уже сейчас можно с уверенностью предсказать, что в России восторжествует демократическая республика. Русский народ обладает полной политической свободой. Он может ныне сказать свое властное слово во внутреннем самоопределении страны и во внешней ее политике. И обращаясь ко всем народам, истребляемым и разоряемым в чудовищной войне, мы заявляем, что наступила пора начать решительную борьбу с захватническими стремлениями правительств всех стран. Наступила пора народам взять в свои руки решение вопроса о войне и мире.

В сознании своей революционной силы, российская демократия заявляет, что она будет всеми мерами противодействовать захватнической политике своих господствующих классов и призывает народы Европы к совместным решительным выступлениям. И мы обращаемся к нашим братьям-пролетариям австро-германской коалиции и, прежде всего, к германскому пролетариату.

С первых дней войны вас убеждали в том, что, поднимая оружие против самодержавной России, вы защищаете культуру Европы от азиатского деспотизма. Многие из вас видели в этом оправдание той поддержки, которую вы оказали войне. Ныне не стало и этого оправдания: демократическая Россия не может быть угрозой свободе и цивилизации. Мы будем стойко защищать нашу собственную свободу от всяких реакционных посягательств – как изнутри, так и извне.

Русская революция не отступит перед штыками завоевателей и не позволит раздавить себя внешней военной силой. Но мы призываем вас: сбросьте с себя иго вашего самодержавного порядка подобно тому, как русский народ стряхнул с себя царское самовластие; откажитесь служить орудием захвата и насилия в руках королей, помещиков и банкиров, – и дружными объединенными усилиями мы прекратим страшную бойню, позорящую человечество и омрачающую великие дни рождения русской свободы.

Трудящиеся всех стран! Братски протягивая вам руку через горы братских трупов, через реки невинной крови и слез, через дымящиеся развалины городов и деревень, через погибшие сокровища культуры, – мы призываем вас к восстановлению и укреплению международного единства. В нем залог наших грядущих побед и полного освобождения человечества.

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Было бы чрезвычайной ошибкой оценивать этот исторический документ, который, несомненно, будет виден на расстоянии тысячелетий, как произведение, вдохновленное интеллигентской интернационалистической оторванностью от русской жизни. Правда, Суханов составлял его, руководствуясь резолюциями Циммервальда и Кенталя. Но воззвание объединило широкие круги по очень различным мотивам. Прежде всего, сам интернационализм был не чем-то наносным, но выражением подлинных настроений интеллигенции, был производной реальных общественных отношений, быть может, ненормальных, но существующих и определяющих и определяющих настроения не только отдельных людей, но целых организаций и политических течений. Бесспорно, в психике народа войны не было, и война была чудовищным насилием над его душой. Быть может, только один солдат на сотню тысяч мог сформулировать причины войны. Один на десятки тысяч питал чувство враждебности к противнику. Остальные шли потому, что верили или должны были верить в своих вождей. Не было ни ненависти, ни понимания причин, ни представления о цели, ни осознания обиды, ни ощущения опасности. Вся революция была восстанием народного духа против чудовищного насилия, которое превращало миллионы людей в орудие политических расчетов, может быть, верных и правильных, но непонятных этим миллионам, идущим убивать и умирать. Демократизм требует уважения не только к воле, но и к душе большинства. И с этой точки зрения единственное слово, которое должно было прозвучать, было слово «мир».

Эти настроения после революции могли, конечно, только усилиться. Если в настроениях интеллигенции преобладали мрачные тона, то в настроении солдат и рабочих революция явилась несомненной радостью, весельем, праздником, когда хочется без удержу, допьяна радоваться. А тут – тяготы войны. В экономической области это сказывалось в противоречии требований войны и требований рабочего класса. Во всей стране сразу был введен, даже по инициативе самих промышленников, восьмичасовой рабочий день. Была увеличена заработная плата. А на фронте – все та же двадцатичасовая страда, подслащенная пятирублевым месячным пайком. Отказаться от восьмичасового рабочего дня и повышения заработной платы? Тогда в чем «завоевания» революции? И почему был поднят (правда, позднее) такой шум по поводу чисто риторического предложения Скобелева промышленникам отказаться на время войны от прибыли? Разве прибыль важнее, чем жизнь солдат, отнимаемая на фронте?

Все это наивно… Но почему тогда те же круги, которые из неразвитости народа делают вывод, что народу нельзя давать избирательные права, не сделали вывод, что, пока народ не поймет войну, нельзя его гнать на фронт?

И не только простой народ не принимал войны. В душе среднего интеллигента не было ее. Был ужас перед ней, печаль, привычка и, наконец, тоска от незнания, как и где найти выход. Революция грянула каким-то чудом. Так не несет ли она желанного конца войны? Не произнести ли теперь, в миг великого исторического сдвига, заветное, давно просящееся на уста слово: «мир»!

Я сам на себе почувствовал власть этого слова. Накануне обсуждения в комитете вопрос о воззвании поставлен был в трудовой группе. Я высказал ряд соображений об опасности и рискованности подобного шага… Дойдет ли он до народов мира и какое произведет впечатление – неизвестно. Но ясно, что до нашей армии он дойдет немедленно и может только ослабить и так небольшие остатки боеспособности фронта. Группа в общем согласилась со мной, и представителям ее в комитете было дано право голосовать по усмотрению. Но все мы, после дискуссии в комитете и после оговорок о готовности бороться дальше за справедливый мир, голосовали за воззвание. И не знаю, как мои товарищи, но я горжусь, что хотя и случайно, но все же мое одобрение имеется в этом акте.

И не только соображения интернационализма и уважение к народной душе толкали на этот путь. Даже те, кто считал завоевания необходимыми и продолжение войны возможным, несмотря на нежелание масс, должны были признать, что дальнейшая война почти непосильна для России. Сведения о состоянии фронта ежедневно приносились сотнями ходоков и были крайне пессимистическими. Ну пусть солдатам нельзя доверять… Но вот приехал Корнилов, и после его речи в Исполнительном комитете все заколебались в возможности продолжать войну: чрезвычайный недостаток продуктов на фронте, так что в армии свирепствуют тиф и цинга; расстройство транспорта, лишающее возможности перевозить войска, так что дивизии уже не «перебрасываются», а лишь с величайшим трудом «просачиваются» через железнодорожные теснины; невозможность передвигать артиллерию из-за отсутствия конского состава… Все это относилось к дореволюционному времени. Между тем было ясно, что теперь в связи с общим дальнейшим расстройством транспорта и перебоями в штабной организации дело должно было лишь ухудшиться.

Правда, наряду с признаками разрушения и развала начинали появляться признаки революционного творчества и организации. Росли политические партии и союзы, росли власть и влияние общественности, завязывались связи между столицами и провинцией, между тылом и фронтом, выдвигались новые административные силы… Но все это было еще так ничтожно перед теми задачами, которые выдвигала жизнь в тылу. Могло ли этого хватить для ведения чудовищной войны? А если нет, то на что можно было надеяться? На союзников? Но Америка тогда еще не вступила в войну. Чего ждать? Такого состояния, когда при малейшем давлении весь фронт покатится назад, как под Стоходом, внося анархию и ужас в тыл страны?

Я не знаю, какой ответ на эти сомнения могла дать вся полнота дипломатических и штабных сведений. Комитет этих сведений не имел. И тем более не имели этих сведений массы. Кроме того, в комитете была полная уверенность, что правительство не только не возражает, но даже солидарно с Манифестом и лишь потому не присоединяется к нему, что язык его слишком отличен от обычного языка дипломатии. Поэтому казалось, что концепция Суханова – ценой мира на фронте купить мир внутри страны – была правильной и единственно возможной.

3. Приятие войны

Манифест издан, слово сказано, и «через горы братских трупов, через реки невинной крови и слез, через дымящиеся развалины городов и деревень, через погибшие сокровища культуры» протянута рука к народам всего мира…

И скоро получен был ответ.

Прежде всего откликнулась союзная демократия. В комитете появились встревоженные лица французских социалистов, Кашена, потом Тома, английского трудовика Гендерсона, итальянских социалистов. И сразу почувствовалось, что для них наш Манифест казался отнюдь не новым словом, а уже давно пройденным этапом, наивностью, о которой трудно серьезно говорить. Они деликатно и вежливо, лавируя между нашей принципиальностью и политической неопытностью, напоминали русской демократии, что на фронте идет война, что увлечение красивыми лозунгами может привести к гибели все завоевания русской революции, что свобода в опасности, что не о мире надо думать, а о войне.

Они привезли с собой настроения уже давно воюющей демократии, они имели уже готовые возражения на все сомнения, ответы на все вопросы. Они заставили и русскую демократию стараться говорить на одном с ними языке. И горячие призывы Тома, чтобы русская армия добилась своего Вальми[46], и рассудительная энергия Гендерсона, внушительной жестикуляцией подкреплявшего доводы о необходимости разгромить Германию, производили свое впечатление. Русская революция, столь нестойкая и примитивная идеологически, уступала перед международным натиском накопившейся вражды, и слова о мире сами собой превращались в слова о войне.

Суханов невольно стушевался на четвертый план. Стеклов, единственно владевший свободно, хотя и варварски, французским языком, и тот не упоминал в своих репликах о «Манифесте к народам всего мира». Церетели как-то раз упомянул, что русская интеллигенция настроена циммервальдски, но встретил такие удивленные взгляды со стороны собеседников-иностранцев, что слова завязли на устах.

Трезвостью, реализмом, приводящей в отчаяние практичностью веяло от этих испытанных парламентариев-министров. Да и как не прийти в отчаяние, когда Гендерсон привез русской демократии приглашение на сентябрь на съезд тред-юнионов[47], где, между прочим, предполагалось рассмотреть и вопрос о войне… А в комитете далеко не одним большевикам казалось, что в сентябре о войне и помину уже не должно быть! Ясно было, что механизм мирового общественного мнения решительно отказывался следовать за молниеносностью русских событий.

Но еще поучительней был отклик, полученный из Германии. Уже в первые дни революции радиотелеграф поймал фразу: «Привет товарищам, ура!»

Было решено, что это, несомненно, отклик германской демократии. Но подтверждений не получилось. Подлинное же мнение большинства германской социал-демократии привез представитель датских социалистов Боргбьерг. Он появился как-то таинственно, произнес небольшую речь с явными недомолвками, потом на неделю куда-то стушевался. Потом явился опять и заявил, что может приблизительно изложить мнение германских социалистов. Но это мнение отнюдь не произвело впечатления ответного рукопожатия, а скорее попытки спекульнуть на русской революции. Германские социалисты отказывались обсуждать вопросы о Польше и Лотарингии. Лишь для Эльзаса соглашались на плебисцит по отдельным общинам…

Выводы из этих посещений иностранцев оказали громадное влияние на русскую демократию. Тем более что значение этих выводов было подчеркнуто и оттенено своими «иностранцами», в особенности Плехановым, который привез иностранные настроения уже, так сказать, переведенными на русский язык, уже примиренными с основами русской идеологии.

Несомненно, что роль Плеханова могла бы быть более значительной, если бы не старые счеты и споры с ним марксистов из комитета. По формальным основаниям ему было отказано в праве решающего голоса в комитете и было предложено войти туда лишь с совещательным голосом, и то в виде особого исключения… Такое вхождение, конечно, не лишало бы его возможности влиять на все дела в комитете – ведь Церетели два месяца руководил комитетом, пользуясь только правом совещательного голоса… Но Плеханов отказался.

Приезд Ленина не мог изменить впечатления, что путь манифестов и воззваний к международной солидарности бесконечно долог и труден. Во-первых, сам приезд в немецком запломбированном вагоне произвел гнетущее впечатление. Но и первое выступление Ленина с его программой показало, что его путь – путь явного безумия даже с точки зрения довольно воспаленного воображения тогдашних руководящих кругов демократии. В первый же день он выступил в заседании Совета и произнес речь, которая очень обрадовала его противников:

– Человек, говорящий такие глупости, не опасен. Хорошо, что он приехал, теперь он весь на виду… теперь он сам себя опровергает.

Так говорили руководители комитета, расходясь после первого выступления Ленина. Масса тоже не восприняла практического значения лозунгов Ленина, находясь в идейной власти оборонческих кругов. Да и сама фигура Ленина производила неприятное впечатление прямым контрастом красивым фигурам Церетели, Плеханова, Авксентьева. Даже сторонники Ленина деликатно открещивались от него в «Правде», утверждая, что своими крайними лозунгами он доказывает незнакомство с реальными условиями русской жизни.

Иное впечатление, чем Ленин, произвел Троцкий, который сразу захватил Совет своей огненной речью и неукротимым темпераментом. Если масса не сразу признала своего идеолога, то она сразу почувствовала своего вождя… Но Троцкий явился значительно позже.

Если путь «протянутой руки» не давал должного результата, не открывал даже перспективы мира, то и неудача его не давала никакой новой ориентации, никакой новой точки зрения. Еще в середине апреля большевики не считали безнадежным поставить в комитете вопрос об организации братания на фронте в день 1 мая, и вопрос снят был с очереди лишь после аргументации Церетели, что братание устроить нельзя, так как неизвестно, как к этому отнесется противник, и нет никакой технической возможности выяснить это. И извне позиция комитета по-прежнему оставалась неясной, порождая различные недоразумения: был случай, когда делегат, приехавший на фронт (Западный) с полномочиями от комитета, решил сам организовать «показное» братание с противником, и только разговор П.М. Толстого по прямому проводу с Петроградом выяснил недоразумение, и делегат был отозван.

Оказалось, это был известный агитатор и пропагандист в крестьянской среде. Теперь он решил попробовать свои силы на фронте и был в полной уверенности, что его действия соответствуют позиции комитета.

* * *

Гораздо поучительнее и богаче положительными выводами был второй путь к миру – путь дипломатии. Если комитет не вошел в правительство, если он не поставил никаких военных или мирных условий для своей поддержки правительства, то он все же не лишил себя права влиять на власть в желательном направлении.

Первым поставил этот вопрос опять-таки Суханов. На другой день после принятия Манифеста пленумом Совета Суханов выдвинул предложение о необходимости побудить правительство, чтобы оно подчеркнуло свое согласие с мирными тенденциями демократии. Это было тем более необходимо, что первые шаги [министра иностранных дел] Милюкова были направлены в диаметрально противоположную сторону.

Заявление Временного правительства о войне 27 марта звучало в полный унисон с Манифестом 14 марта – русская власть тоже заявила, что она отказывается от политики завоеваний и принимает формулу самоопределения народов. Но этого показалось мало. Это заявление было предназначено только для внутреннего читателя. Явное несогласие с этим заявлением Милюкова возбуждало подозрения, что вовне Россия обращена иным ликом.

Сухое, лаконичное извещение правительства, что оно не намерено обращаться к союзникам ни с какими мирными нотами, подкрепило подозрения. И комитет потребовал, чтобы такая нота, формально меняющая международный смысл русского участия в войне, была послана за границу. Так как в правительстве целый ряд министров был против воинственности Милюкова (в том числе и Гучков), то нота была обещана.

Полное согласие между Комитетом и правительством казалось настолько установленным, что Церетели предполагал произвести своеобразную военную демонстрацию: после опубликования мирной ноты правительства вынести в Совете решение поддержки «Займа свободы». Правительство учитывало это и со своей стороны старалось отредактировать документ, который должен был удовлетворить демократию, причем левая часть правительства выдержала весьма суровый бой с Милюковым из-за некоторых выражений. И когда текст ноты был установлен окончательно, некоторые министры при встрече с членами комитета утверждали, что комитет будет поражен, насколько далеко пошло правительство ему навстречу. И не подлежит никакому сомнению, что если бы текст ноты был заранее показан Церетели или кому-нибудь из руководящих членов комитета, в него были бы внесены соответствующие поправки или была бы предпринята кампания для подготовки общественного мнения к этому акту. Но этого не было сделано.

Текст в комитете был получен одновременно с передачей его в печать, после посылки в Париж и в Лондон. Комитет в экстренном заседании стал обсуждать ноту, и после первого прочтения всеми единодушно и без споров было признано, что это совсем не то, чего ожидал комитет. В особенности резали глаз слова о том, что после революции «всенародное стремление довести мировую войну до решительной победы лишь усилилось благодаря сознанию общей ответственности всех и каждого».

Потом, при дальнейшем детальном разборе, стали раздаваться голоса, что, в сущности, нельзя требовать, чтобы Временное правительство разговаривало с союзными правительствами языком «Манифеста к народам мира», что дипломатия имеет свой собственный язык. Церетели стал добросовестно расшифровывать ноту и указывать на то, что многие вопросы в ней выражены вполне соответственно общим мирным тенденциям демократии. Скобелев ставил вопрос еще шире, доказывая, что вообще нельзя требовать полного совпадения стремлений демократии и позиции правительства. Демократия воодушевлена революционным пылом… Но русская революция, попадая за границу, должна сходить со своих ширококолейных рельсов и приспосабливаться к узкой иностранной колее… Но все-таки ряд выражений комментировался и ими как неосторожные и легко поддающиеся изменению.

Около 5 часов ночи заседание было прервано.

Возбуждение комитета объяснялось тревогой, что нота может вызвать самочинные выступления масс. Но, быть может, как раз эта тревога и послужила причиной этих выступлений, так как будоражащее известие о том, что комитет всю ночь заседает над неудачной мирной нотой правительства, о которой столько говорили и от которой ждали первого практического шага к миру, облетело весь город, все казармы.

На другой день, 20 апреля, когда комитет собрался обсуждать ноту, стали поступать сведения о том, что Финляндский полк вышел из казарм и с оружием в руках и со знаменами с надписями: «Долой захватническую политику!», «В отставку Гучкова и Милюкова» – двинулся на Мариинскую площадь. Немедленно были посланы Скобелев и Гоц, которым удалось убедить солдат очистить площадь.

Как оказалось, полк был выведен именем Исполнительного комитета по инициативе солдата Линде, бывшего раньше членом Исполнительного комитета. Но брожение перекинулось на другие части, захватило рабочих. В ответ началось сильнейшее движение и среди обывателей, в особенности группирующихся вокруг партии Народной свободы[48]. И к вечеру уже начались столкновения между различными группами демонстрантов.

Правительство предложило комитету совместное заседание для обсуждения положения дел. Заседание состоялось в тот же вечер и продолжалось с 9 до 4 часов утра. Это была первая встреча правительства и Исполнительного комитета со дня, когда на ночном заседании в начале марта решено было образовать Временное правительство. Лишь восстание масс, направленное уже и против правительства и против комитета, заставило их попытаться действительно сговориться.

Но сговора не было. Началось с того, что возникли прения о допуске журналистов. Комитет согласился на закрытое заседание, но, когда правительство заявило представителям печати, что оно согласилось на закрытое заседание только под давлением комитета, комитет стал настаивать на открытых дверях. Тогда правительство заявило, что уже оно настаивает на недопущении журналистов. Правительство осыпало комитет упреками если не за сегодняшнее выступление, то, во всяком случае, за прежнее систематическое расшатывание авторитета правительства. Особенно резко и раздраженно говорил Шингарев. Керенского не было. Милюков производил на комитет впечатление конченого человека, которого было просто жаль. Он сидел все время молча и сделал только одно заявление: прочел телеграмму, полученную из Парижа, в которой сообщалось, что французское министерство иностранных дел не сочувствует созыву междусоюзнической конференции для обсуждения вопроса о целях войны.

Милюкову казалось, что телеграмма имела решающий характер в смысле довода в его пользу. Но громадному большинству комитета, привыкшему уже к мысли о необходимости и возможности «давить» на свое правительство, казалось непонятным, почему нельзя оказать давление на союзные правительства… Для всех было ясно, что в первую очередь надо было считаться с такими явлениями, как солдатский бунт, грозящий смести все зачатки народной организованности. В этом направлении развивали аргументацию представители комитета. Но в отдельных мнениях были громадные различия – от Суханова, который, по существу, высказывался за невозможность России дальше воевать, до меня, который просил правительство лишь не мешать нам постепенно ознакомить массы с действительным международным положением и задачами войны. Но, по-видимому, мой тон уже более соответствовал настроению большинства комитета.

В общем, все это было бесполезным и раздражающим словопрением: четверть часа переговоров Милюкова и Церетели до опубликования ноты могли сделать несравненно больше, чем теперь долгие часы… В результате правительство, сохраняя по-прежнему тон раздражения, обещало на следующий день обсудить возможность опубликования и посылки за границу разъяснения ноты.

На другой день, однако, движение не улеглось, а продолжалось с новой силой, уже руководимое большевиками.

Для того чтобы предотвратить участие в нем вооруженных солдат и злоупотребление именем комитета, он экстренно издал распоряжение о невыводе из казарм солдат иначе как по распоряжению, скрепленному подписями определенных, поименованных в распоряжении семи лиц, «семи диктаторов», как шутили потом… И солдатская масса действительно оставалась в казармах.

Но уже во время обсуждения этой меры в комитет со всех сторон стали поступать сведения о движении на фабриках и заводах. Наконец по телефону сообщили, что громадные массы рабочих идут с Выборгской стороны, причем многие вооружены. Комитет направил навстречу рабочим Чхеидзе, Войтинского и меня. Мы поехали на автомобиле и встретили рабочих уже на Марсовом поле.

Рабочие шли довольно стройными колоннами. Впереди каждой колонны шел отряд красногвардейцев, вооруженных разнообразными винтовками и револьверами. За ними веселыми и дружными толпами шли рабочие и работницы. Над всеми колоннами развевались знамена с надписями против войны, против правительства и с требованием передачи всей власти Советам.

Чхеидзе с автомобиля произнес речь, доказывая, что демонстрации не имеют более смысла и цели, так как правительство уже готово разъяснить ноту в желательном смысле. Поэтому Чхеидзе пригласил рабочих вернуться назад. Но тут выступили вожаки демонстрации и заявили, что рабочие сами знают, что им надо делать. Демонстрация двинулась дальше.

Движение не улеглось, а, по-видимому, еще разгорелось. Казармы и рабочие кварталы были в брожении. На улицах все время двигались манифестации. На вечер было назначено заседание Совета, но многие высказывали сомнение, удастся ли его провести, не будет ли оно сорвано непредвиденными событиями. И вероятно, со стороны большевиков были намерения сорвать его.

Настроение собравшегося Совета было до крайности напряженное. Потоки и волны каких-то бурных порывов перекатывались над головами многотысячной толпы, наполнявшей зал Кадетского корпуса. То и дело ораторов перебивали какими-то массовыми спорами, вспыхивающими в разных концах зала. Кульминационного пункта возбуждение достигло в момент, когда в зале появился Дан и сообщил, что на улицах началась стрельба и имеются жертвы. Поднялся такой шум, такое движение, что казалось, еще момент – и перестрелка начнется в зале. Напрасно Чхеидзе звонил и кричал неумолчно – его слабый голос не был слышен даже на эстраде. Но вот встал, или, вернее, вырос высокий и стройный Церетели и поднял руку. Все сразу замолчало, и тишина переливами захватила всех.

Церетели сел, но Чхеидзе смог предоставить слово Скобелеву, который стал не столько говорить, сколько отрывисто диктовать постановление. Тон его декретирующей речи оказался как раз по настроению собранию. И оно с такой же энергией возбуждения почти единогласно приняло ряд постановлений: о воспрещении на три дня всяких выступлений на улицах вообще, и особенно – выхода с оружием в руках. Движение, не имевшее ни определенных лозунгов, ни общепризнанных вождей, было сломлено.

Но впечатление энергии, проявленной комитетом, значительно парализовалось впечатлением слабости правительства. Не правительство, а Совет распоряжается в Петрограде. И это впечатление усиливалось еще злосчастным воззванием комитета «о семи диктаторах». Удар, намеченный по большевикам, всею тяжестью пал на военное командование, которое приняло это распоряжение комитета как прямое вмешательство и вызов по своему адресу. Странным образом из выступления солдатских и рабочих масс в Петрограде, из протестов против излишней воинственности правительства комитет сделал обратные выводы: сам комитет стал воинственным. Непосредственно за апрельским выступлением и в связи с ним начались в большинстве комитета психологические сдвиги, которые привели к полному приятию войны.

Настаивание на принципах Манифеста от 14 марта перед международной демократией приводило к необходимости разрыва с союзной демократией и отдаче себя в распоряжение демократии враждебных стран. Дипломатический путь, закончившийся так печально апрельской нотой Милюкова, показал, что русское правительство должно разорвать с союзными правительствами или комитет должен разорвать с правительством – в обоих случаях получался не мир, а только проигранная война.

Но где же тогда путь к миру?

И тут властно в свои права вступила идеология войны. Намеки на нее имелись уже давно. В том же «Манифесте ко всем народам мира» были, правда после ожесточенного боя с левым крылом комитета, вставлены слова о том, что русская революция не отступит перед штыками завоевателей.

Значительно более решительно забота об армии была выражена в обширной резолюции I съезда Советов. Там вся вторая часть посвящена вопросу о необходимости сохранения и напряженной работы для войны в тылу и на фронте. Притом ставился вопрос уже не только об обороне в узком смысле слова, но и об активных действиях: «Пока продолжается война, российская демократия признает, что крушение армии, ослабление ее устойчивости, крепости и способности к активным операциям было бы величайшим ударом для дела свободы и для жизненных интересов страны». Правда, в «Известиях» резолюция была напечатана в искаженном, совершенно, впрочем, случайно, виде, без слов относительно открытых операций. Но и так она могла подействовать весьма отрезвляюще на всех, кто по-прежнему считал, что комитет только и хлопочет, как заключить «мир по телеграфу».

Но решительно на путь войны и заботы об армии, как единственном средстве к достижению мира, комитет вступил после событий, связанных с апрельской нотой.

Апрельская нота имела, по концепции комитета, своей задачей поставить вопрос о мире перед международной дипломатией. Но результатом всех связанных с ней событий было лишь то, что в глазах Европы и всего мира были поколеблены последние остатки веры в прочность и устойчивость новой русской власти. Русская демократия хотела заставить других повторять ее слова, но получилось, что ее вообще перестали слушать, перестали считаться с ней. Если война России не по силам, то проведение мирной политики в международном масштабе – ведь ни о сдаче противнику, ни о сепаратном мире никто тогда не говорил – оказалось еще более не по плечу русской государственности, поскольку она находилась в разложении. Ведь Бетман-Гольвег[49] в своей последней речи при оценке положения на всех фронтах даже не упомянул о положении на Восточном фронте.

Конечно, с объективно-исторической точки зрения в этот урок надо было внести соответствующие коррективы. Исполнительный комитет и правительство не сумели наладить правильные отношения между Мариинским и Таврическим дворцами, доводя до того, что внутренние споры выносились на улицу и получали разрешение под крики и угрозы толпы. При такой неумелости трудно говорить, что все пути дипломатических и международных влияний были исчерпаны. Но ведь неумелость оставалась и впредь, и если не сознавалась, то чувствовалась. Поэтому тянуло в другую сторону…

Вопрос ставился так: если ни братство народов, ни дипломатия не ведут к быстрому миру, то как же достигнуть его? И стереотипные, много раз повсюду и всеми повторяемые слова подсказывали готовый ответ: «Войной».

Если Бетман-Гольвег забыл о русском фронте – надо ему напомнить о нем. Если международная дипломатия все слова о мире расценивает только как доказательство того, что с Россией вообще можно не считаться, – надо разубедить ее в этом. Надо показать миру, что наша армия сильна, что Россия могущественная держава. Надо сузить русскую революцию до того, чтобы армия была послушным орудием в руках правительства. Надо втолковать солдатам, что путь к миру лежит через окопы противника. И громом победы надо заставить иностранное общественное мнение прислушаться к России, к голосу ее демократии. Активные военные операции не только допустимы, они необходимы.

Правда, этот путь был очень труден. Развал армии был общеизвестен. Но все специалисты связывали развал армии только с идейной стороной революции, только с неудачными лозунгами комитета. Казалось, надо дать иные лозунги, и армия окажется боеспособной. Каким бы трудным делом ни было убедить армию воевать, все же это казалось легче, чем убедить международную дипломатию и демократию вступить на путь Манифеста от 14 марта.

Перелом мнений совершался в тиши и незаметно. Но в полном и несколько даже неожиданном виде появился он в комитете по случаю приезда делегатов с Северного фронта, от 5-й и 12-й армий, Виленкина, Ходорова и Кучина. Делегаты произнесли патетические речи о положении армии, о влиянии неясности военной позиции комитета на нее. Уже тогда раздавался вопрос: «Воюем мы или не воюем?»

И в ответ было сказано полным голосом:

– Мы воюем.

Большевики насмехались над воодушевлением и «энтузиазмом», с которым происходило заседание комитета. И действительно, такой подъем редко я видел в нем. Речи делегатов с фронта были встречены овациями. В ответных речах, покрываемых в отступление от обычая аплодисментами, послышались никогда не бывалые нотки реальной заботы о «своей» армии. Зазвучали подлинные боевые тона. И тут же, при небывалом единодушии, увлекшем даже кое-кого из интернационалистов, был принят текст составленного Войтинским воззвания – армия должна быть готова по зову начальников и вождей совершать боевые операции, доказать противнику и всему миру силу русского оружия… Даже призыв к наступлению уже явно звучал в воззвании:

«Нельзя защищать фронт, решившись во что бы то ни стало сидеть неподвижно в окопах. Бывает, что только наступлением можно отразить или предупредить наступление врага. Иной раз ожидать нападения – значит покорно ждать смерти… Помните это, товарищи солдаты. Поклявшись защищать русскую свободу, не отказывайтесь от наступательных действий, которых может требовать боевая обстановка…»

Воззвание звучало так воинственно, что из армии приезжали делегаты специально для того, чтобы удостовериться, не подложно ли воззвание – настолько оно казалось необычным для того Совета, в первом номере «Известий» которого был напечатан большевистский манифест и который до сих пор всегда говорил о войне так сдержанно и с колебаниями.

Правда, наряду с этим воззванием было опубликовано воззвание: «К социалистам всех стран», мирного характера. Но действительность была уже не в этом направлении.

Несомненно, что, помимо соображений международной политики и действительного искания путей к миру, в новых настроениях играли значительную роль соображения внутренней политики. Бездеятельная армия явно разлагалась. Солдаты не понимали, зачем их держат на фронте. Запасные части в тылу отказывались давать пополнение и превращались в вооруженные банды, в преторианцев новейшей формации.

Надо было дать армии дело: надо напомнить солдатам о долге, надо найти действительно убедительные мотивы к наведению порядка и дисциплины. Ведь если фронт обречен стоять на месте, к чему повиноваться начальникам? Конечно, может быть, лучшим выходом было бы, в смысле внутренней политики, если бы наступление начал сам противник. Но он не наступал. Значит, надо было двинуться на него и ценою войны на фронте купить порядок в тылу и в армии.

Круг развития идей оказался законченным. Война поглотила нестройную толпу разнокалиберных, разноречивых деятелей мартовской революции. Во имя «мира всего мира» был дан лозунг: «Вперед на врага!»

И всё пошло на службу этому лозунгу.

4. Приятие власти

Но психологическая готовность и даже позыв воевать были связаны с необходимостью изменить отношение к власти. Уже во время апрельских бурных дней Церетели как-то сказал Скобелеву:

– Придется вас, Матвей Иванович, отдать в правительство…

Неизбежность участия комитета в правительственной власти чувствовалась уже давно. Характерен в этом отношении был инцидент со Шлиссельбургской республикой. Как-то раз правительство, со слов министра внутренних дел, сообщило, что Шлиссельбургский Совет объявил свой уезд самостоятельной республикой, создал Красную гвардию из бывших каторжников и декретировал национализацию всех земель и всех заводов. В виде неопровержимого доказательства Исполнительному комитету были предъявлены копии резолюций, принятых Шлиссельбургским Советом. Положение казалось таким острым, что правительственный комиссар счел себя вынужденным покинуть Шлиссельбург и выехать в Петроград.

Комитет снарядил специальную делегацию для переговоров со Шлиссельбургской республикой в составе Чхеидзе, Войтинского и др. Но на месте делегация выяснила сразу, что все это лишь недоразумение. Действительно, была внесена резолюция о независимости, о национализации земли и пр. Но эта резолюция была предложена не то большевиком, не то анархистом и была провалена в Шлиссельбургском Совете большинством голосов против одного при общем смехе… Но вместе с тем выяснилось, что по примеру своего «большого брата», Петроградского Совета, шлиссельбургские солдаты и рабочие считали себя вправе вмешиваться в распоряжения правительственной власти и действовать, не считаясь с ее авторитетом. Правительственные же органы были оторваны от всего, что фактически представляло энергию народа, и не были и не могли быть в курсе того, что творилось кругом.

Делалось ясно, что правительственная власть в стране начинает становиться бестелесною тенью, между тем как масса увлекается в какие-то безбрежные политические дали. Странные, дикие и ни с чем не сообразные настроения масс врывались иногда в самый комитет. Вот небольшой, но очень памятный инцидент. В Кронштадтский Совет приехал солдат с фронта и, пораженный нравами кронштадтской вольницы, стал печаловаться на горькую участь солдат на фронте, где царили почти что старые порядки. Кронштадтский Совет пришел в страшное негодование и сразу выделил целую делегацию из матросов, солдат и рабочих для поездки в армию и наведения в ней «новых порядков». При этом делегации были даны Кронштадтским Советом полномочия арестовывать на фронте командный состав.

Делегация должна была немедленно, после бессонной ночи, ехать на фронт. Но она сочла, что будет благоразумнее запастись мандатом и от Петроградского комитета. Здесь она была выслушана на пленуме комитета, который, конечно, отнесся ко всей затее резко отрицательно и не только отказал в выдаче мандата, но решительно протестовал против подобной поездки. Инцидент был мелкий, но он произвел громадное впечатление тем настроением, которое принесли с собой делегаты. Это, несомненно, было массовым психозом. Мы видели, как на наших глазах какой-то нездоровый угар стал спадать с делегатов – лишь один матрос упорствовал до конца, как они сами стали признаваться, что никто из них не умеет говорить, что они сами толком не знают, куда и зачем едут. Но все они рассказывали, что ночью у них в Совете было такое настроение, что все чувствовали себя способными переделать весь мир.

Стало понятным, что та психология недоверия к власти, которая потоками исходила из Петрограда, должна была быть изменена энергичным сосредоточением всего авторитета власти и силы в одном каком-нибудь учреждении. При сохранении двоевластия масса неминуемо должна была уйти и от правительства, и от Совета, ведь 20 апреля солдаты и рабочие вышли против правительства, но отчасти и против Исполнительного комитета.

Однако и после апрельских событий было старание оттянуть момент неизбежного вступления членов комитета в правительство. Даже уже в ответ на письмо Львова с предложением образования коалиционного правительства комитет, правда большинством всего в один голос, решил в правительство не входить. Но военный вопрос самым непреодолимым образом выдвигал необходимость консолидации и укрепления власти.

После инцидента с «семью диктаторами» Корнилов выразил желание уйти. Из военных кругов была выдвинута тогда мысль о частичном объединении власти для Петроградского военного округа в виде отправки к Корнилову комиссаров от Исполнительного комитета. Комитет согласился и выбрал Соколова и меня в качестве таких комиссаров. Мы виделись с Корниловым и, казалось, достигли с ним полного соглашения.

Но на другой день нам сообщили, что Корнилов все же решил уйти в отставку. Вслед за ним ушел Гучков, не пожелавший далее нести ответственность «за тот тяжкий грех, который творится в отношении родины», как он писал в опубликованном при уходе письме. Правительство вошло в полосу перманентного кризиса: Керенский с тоской говорил, что правительства уже нет, что оно не работает, а только обсуждает свое положение… Власть, разбитая 20 апреля, разваливалась на части. Формула «поддержки постольку-поскольку» теряла свой смысл уже потому, что некого было поддерживать – правительство надо было воссоздавать, а это было невозможно без участия комитета.

Быть может, и тут боязнь власти победила бы. Но вести с фронта, привозимые толпами делегатов, становились все мрачнее. Приходили какие-то новые люди, озлобленные, негодующие, требующие заключения немедленного мира, бранящие правительство за медлительность и обман, а комитет – за нерешительность по отношению к вероломному правительству. Не двинется ли за этими делегатами весь фронт, погружая страну в мрак анархии и полного уничтожения?

И через несколько дней после первого своего решения комитет поставил вопрос о власти вторично. И даже без прений, просто после заявления Церетели: «Я высказываюсь за коалиционное правительство…» – вопрос был решен положительно. Была выбрана комиссия из представителей всех партий для переговоров с правительством.

На другой день утром на квартире Львова начались переговоры. Представители комитета явились с готовой декларацией, выражающей их стремления. Мне показалось, что, когда декларация была прочитана в правительстве, почувствовался вздох облегчения: «только-то»… Терещенко и Некрасов не скрывали своего удовлетворения и предлагали немедленно перейти к вопросу о личном составе. Но Львов сдержанно заявил, что необходимо обсуждение декларации в среде правительства. Представители комитета отправились ожидать ответа в ближайший ресторан на Садовой, обсуждая за завтраком вопрос о личных кандидатурах. Между прочим, решено было не настаивать на уходе Милюкова, наоборот, скорее склонялись к тому, чтобы он остался в кабинете, но не министром иностранных дел.

Через некоторое время Церетели был вызван в правительство и вернулся с поправками правительства к декларации. После некоторых переговоров редакционный вопрос был улажен без особых трудностей. Но сразу с переходом к распределению портфелей вопрос начал осложняться, запутываясь с каждым часом.

Формально переговоры происходили в кабинете князя Львова, на Театральной улице. Но там только окончательно скрещивались решения, принятые в других местах. Поэтому каждый этап переговоров, каждое предложение, каждая поправка должны были повлечь за собой перерыв переговоров, чтобы члены правительства и представители комитета могли столковаться сами. Помимо общих заседаний правительства с делегацией и заседаний отдельно правительства и отдельно делегации, происходило еще перманентное заседание кадетского Центрального комитета и Исполнительного комитета.

Кадеты сразу выставили ряд существенных требований: число мест для кадетов в кабинете должно быть не менее числа мест демократов; помимо исправленной декларации комитета, должна быть новым правительством принята декларация осуждения анархии, причем текст этой декларации, предложенный кадетами, был по тону явно неприемлем для представителей комитета; далее, при обсуждении вопроса о личных кандидатах, было выставлено требование, чтобы портфель министра земледелия находился в руках кадетов.

Противоположные веяния шли из Таврического дворца. Там комитет, оставшись без лидеров, вошедших в делегацию для переговоров, попал под влияние Стеклова и начал формулировать свои требования и ставить условия вхождения представителей комитета в правительство, тоже настаивая на том, чтобы целый ряд существеннейших портфелей – военный, внутренних дел, иностранных дел и, конечно, земледелия – непременно были в руках демократии.

К этим двум влияниям присоединились побочные. Уже в разгаре переговоров явились представители крестьянского съезда со своими требованиями и пожеланиями. Эсеры выставили ультимативным условием: «Чернов – министр земледелия»… Народные социалисты: «Министр земледелия – кто угодно, только не Чернов». Среди социал-демократов большое брожение возбуждал вопрос относительно министра труда. Чхеидзе настаивал, чтобы Церетели непременно оставался в Совете, так как с его уходом в правительство Совет выйдет из рук комитета… Правительство настаивало на входе именно Церетели, считая его единственно солидным кандидатом от демократии. Шингарев ни за что не хотел отказаться от продовольственного дела, так как хотел увидеть результаты своих мероприятий по снабжению, которые должны были, по его мнению, сказаться через несколько недель. Военные штабные круги выдвигали кандидатуру Пальчинского[50]в военные министры. Скобелеву хотелось быть морским министром. Правительство настаивало, чтобы военным и морским министром был Керенский. Для некоторых портфелей не находили министров (министр юстиции), для некоторых министров не находили портфелей (Церетели).

К этому присоединились влияния фронтов, так как раз в разгар переговоров с фронта приехали в Петроград Верховный главнокомандующий Алексеев и все командующие фронтами – Драгомиров, Гурко, Брусилов и Щербачев, причем они выступили с резко обличительными речами. Речи эти, очевидно, предназначались для правительства, но правительство справедливо сочло, что речи эти были особенно полезны для комитета, и предложило устроить объединенное заседание для слушания «голоса фронта».

Заседание проходило за заседанием без результатов. Каждый день назначалось заседание пленума Совета для того, чтобы, как только будет достигнут результат, сообщить ему. Но каждый день приходилось заседание отменять. Наконец, 5 мая к ночи положение настолько запуталось, что была потеряна надежда достигнуть соглашения. В кабинете князя Львова заседала делегация комитета и крестьянского съезда. В глубине квартиры заседало правительство, Керенский и Некрасов бегали из одной комнаты в другую в качестве посредников. Но с каждой минутой дело запутывалось и становилось безнадежнее. Все мыслимые комбинации были разобраны. Каждое предложение имело уже известный цикл затруднений и возражений. Происходило явное топтание на месте. Нервное напряжение достигло высшего предела и выражалось в чрезвычайном возбуждении и раздражении друг против друга. Уже давно не происходило обсуждения вопроса, просто все говорили в своих углах или, точнее, кричали. Чернов, взъерошенный и разъяренный, набрасывался на прижатого в углу маленького Пешехонова, Гвоздев произносил какие-то последние слова в негодовании на бестолочь всего происходящего… Даже Церетели потерял равновесие и, несмотря на мои пламенные призывы к спокойствию, кричал, кажется, на Чхеидзе… Как вдруг вбежал Керенский и заявил, что решение найдено. В сущности, та комбинация, которую сообщил Керенский, была далеко не новой и имела много возражений против себя[51]. Но все рады были поддаться его настроению. Попыток возражений уже не слушали, недовольных заставили замолкнуть.

Коалиционное правительство было образовано. Война и власть были приняты комитетом одновременно.

Глава 3

Наступление 18 июня

1. Подготовка наступления

Через несколько дней после образования коалиционного Временного правительства Исполнительный комитет предложил мне отправиться на съезды Юго-Западного и Румынского фронтов. Этим съездам придавалось очень большое значение, и были даны директивы настаивать на том, чтобы съезды выразили готовность поддерживать правительство и чтобы была признана необходимость активных действий на фронте. Задачи были очень важные, так как агитация большевиков все усиливалась и, как нам казалось в Петрограде, грозила захватить армию всецело.

В неимоверно переполненном поезде отправились мы с Шапиро в Каменец-Подольск. Мы несколько опоздали – съезд уже заседал до нашего приезда. Брусилов уже произнес речь и был встречен чрезвычайно тепло. Но в дальнейшем начались доклады с мест, рисующие очень мрачную картину на фронте, и настроение, к тревоге президиума, стало быстро понижаться. Мрачные доклады с мест, где каждое слово дышало величайшей неохотой продолжать войну, удерживало руководителей съезда от того, чтобы сразу встать в фарватер наших «государственных» и «воинственных» тенденций.

Спор начался из-за того, в каком порядке поставить вопросы на обсуждение. Президиум предполагал сперва обсудить вопрос о войне, а потом о правительстве. Мы настаивали на обратной постановке, предпочитая встретиться по более академическому и бесспорному вопросу, а потом уже дать бой по кардинальному пункту. Президиум стал склоняться на нашу сторону, но тем большую оппозицию пришлось встретить со стороны представителя большевиков – пожилого, седеющего прапорщика, по виду – «окопного», с какой-то непомерно длинной шашкой, болтающейся на обтрепанных ремешках, чуть ли не на веревочках. Но в конце концов мы добились своего.

После заседания мне сказали, что большевик-прапорщик был знаменитый на Юго-Западном фронте Крыленко, в котором я с удивлением узнал знакомого мне по университетской скамье «товарища Абрама» – я прекрасно помнил его выступления в 1906 году на избирательных собраниях, где он произносил горячие и красивые речи против кадетов. По утверждению всех, он представлял собой весьма сильную и опасную на съезде фигуру и приводил в трепетное состояние весь благомыслящий президиум. Единственная надежда возлагалась на Керенского, который обещал приехать и уже незримо присутствовал на нем, воплощая своим именем новый поворот революции: само упоминание о том, что Керенский обещал приехать, вызвало такой взрыв восторга, который не уступал восторгу перед речью Брусилова.

На следующий день были закончены, а точнее, прерваны доклады с мест. Хотя уже второй день выступали ораторы, не внося ничего нового, и все время повторяли одно, что на фронте очень плохо и тяжело, но каждый хотел сам, своими словами, от имени собственных избирателей сказать то же самое, считая это своим долгом и своим неотъемлемым правом. И с трудом удалось убедить делегатов перейти к другим вопросам.

Первую речь об организации власти говорил Шапиро и имел хороший успех. Вопрос о поддержке правительства не вызывал трудностей. Но после него выступил Крыленко с яркой речью против правительства, желающего продолжать войну. Углубление революции, осуществление народных желаний в тылу – вот задача внутренней политики, которая сама собой разрешит и внешний вопрос. Разрыв с прежними началами международной политики, основанной на принципе – «Грабь на том конце улицы, пока я граблю на этом!» – даст мир скорее, чем новые жертвы и потоки крови.

Крыленко имел крупнейший успех. Шумные аплодисменты и явное сочувствие очень многих на съезде. «Большинства или меньшинства?» – задавали мы себе вопрос во время перерыва. Не будет ли сорван съезд?

После перерыва заставили говорить меня. Маленький инцидент помог мне найти подходящий тон. Кто-то из публики подал в президиум записку с вопросом, сколько марок получил Крыленко за свою речь. Председатель ответил несколькими негодующими замечаниями. И я начал с того, что давно знаю Крыленко как стойкого товарища по борьбе за свободу и с негодованием отвергаю клеветнические инсинуации. Но именно потому, что я его знаю, я скорблю о заложенных в его речи тенденциях к гражданской войне вместо войны на фронте. Окончил я тем, что, каковы бы ни были споры, мы ожидаем, что, когда будет вынесено решение, меньшинство подчинится большинству… Иначе, пригрозил я, революционная власть сумеет справиться с непокорным меньшинством.

Сдержанный, но решительный тон моей речи, сказанной от имени Петроградского Совета, вызвал сочувствие. Меня прерывали аплодисментами почти на каждой фразе, причем иногда весь съезд поднимался с места. После окончания была устроена овация, члены президиума и даже Брусилов целовали меня… Голосование предложенной нами резолюции собрало ровно девять десятых голосов.

На другой день после голосования резолюции приехал Керенский и произнес одну из своих самых блестящих, мужественных и задушевных речей. Безграничные овации звучали в полном единодушии. И через час в кулуарах уже слышны были речи большевиков относительно сапог министра, в которых можно идти в наступление. Но все же впечатление было очень большое, давало порыв, страстность и веру.

Крыленко произнес уже после отъезда Керенского на фронт вторую речь, причем ему был задан вопрос, что он будет делать, если большинство выскажется за необходимость наступления. И он, не задумываясь, ответил:

– Я здесь высказываюсь против наступления… Но если товарищ Керенский или наш главнокомандующий дадут приказ начать наступление, то, хотя бы вся моя рота осталась в окопах, я один пойду на пулеметы противника…

Слова его были покрыты восторженными рукоплесканиями. Я подошел к нему и пожал ему руку. Если добавить к этому рассказы о том, что Крыленко плакал во время речи Керенского, то станет понятным, что руководители съезда порицали меня за ненужную суровость моей второй речи, где я указывал, в каких пределах революционная власть может допустить в армии расхождение мнений. Вся атмосфера съезда стала несоответствующей для резких слов и выражений. Я беседовал довольно долго с Брусиловым и убедился, что он смотрел на положение армии значительно спокойнее и увереннее, чем мы в тылу, и не сомневался в ее способности к боевым действиям.

Но это была праздничная сторона дела. Будничная сторона была тоже по-своему колоритна. В комиссиях съезда обсуждались проекты устава о комитетах, поднимались вопросы постановки новой дисциплины и пр. И неизменно все проекты казались неудовлетворительными. Всякая регламентация воспринималась как стеснение. Даже избираемому комитету не хотели предоставлять каких-либо значительных функций, настаивая, чтобы дела решались «миром». А вместе с тем этих комитетов устраивалась бесконечная масса. Я, блуждая по комиссиям, набрел на ветеринарную, которая обсуждала свой организационный устав. В уставе предусматривались корпусные, армейские, фронтовые комитеты, комитеты при Ставке и комитет при ветеринарном управлении в Петрограде. Я сделал принципиальное возражение относительно такой траты силы и такой сложности в управлении. Но мне был дан успокоительный ответ, что все это уже осуществлено в жизни, что уже был съезд представителей ветеринарных комитетов и готовится новый съезд…

Сила новых организационных идей, положенная в основу всех этих чудовищных проектов, рельефно сказалась при обсуждении вопроса о предстоящей форме правления в России. Конечно, относительно республики не было спора. Но нужен ли в России президент? При голосовании весь съезд большинством голосов против одного робкого офицерика решил, что Россия должна быть без президента.

– Президента не будет! – резюмировал председатель результаты голосования, и поднялась такая буря аплодисментов, как будто была совершена вторая революция и страна избавилась от какого-то тирана.

Неудивительно, что Степун[52], попробовавший внести резолюцию о принуждении меньшинства подчиняться большинству в практической работе в армии, сразу поколебал свою весьма большую популярность на съезде. Его резолюция, точно так же как моя, составленная в более мягких тонах, провалилась и вызвала горячий протест среди членов съезда. Помню горящие глаза одного из членов президиума, доказывавшего святотатственность намерения наложить внешние узы на волю человека, не верить его внутреннему существу…

«Стихия анархии» – вот название явлению, которое я дал уже тогда.

К концу съезда приехал матрос Баткин. Он произнес захватывающую речь от имени Черноморского флота, чем вызвал новый прилив энтузиазма. В комнате президиума спросил его, что такое он пишет на клочке бумаги.

– Резолюцию.

– О чем?

– Об отношении к войне и власти.

– Да ведь уже приняты резолюции.

– Все равно, я знаю, что эти резолюции недостаточны.

С трудом президиуму удалось уговорить его не переделывать всю работу съезда заново.

В качестве комиссара 7-й армии приехал на съезд Савинков[53]. Я уговорил его выступить с приветственной речью съезду, чтобы сразу познакомить с собой фронт. Он согласился и произнес несколько условных и сдержанных фраз.

* * *

В Одессу я поехал вместе с Керенским. Опять торжественная встреча – Керенского, конечно. Нас с Соколовым президиум подозрительно долго допрашивал, какой позиции мы будем придерживаться на съезде, так как опасался, что мы едем с интернационалистическими идеями.

Опять затаившая дыхание многотысячная аудитория, не поддающееся описанию воодушевление, море красных знамен, пение революционных песен… Помню ярко момент: громадный зал переполненного театра неистовствует в овациях. Керенский стоит на эстраде, красный, расшитые знамена всех депутаций осеняют его. А невдалеке за ним стоит адмирал в белой форме с сухим, энергичным, бледным английским лицом – Колчак.

Работа съезда ничем не отличалась от юго-западного, и наши резолюции были приняты тем же большинством голосов – приблизительно девять десятых.

После возвращения в Петроград я около двух недель пробыл начальником политического отдела в кабинете военного министра. Формально это была весьма скромная должность, но по существу – одна из важнейших в системе военного управления. Когда я созвал на совещание представителей ведомств для обсуждения намеченных реформ в армии, к моему смущению, собрался весь генералитет. Поэтому я прежде всего постарался привлечь веских сотрудников. П.М. Толстой, всю войну проведший на фронте и прекрасно знакомый со штабной техникой, с добросовестным усердием погрузился во все тонкости нового законодательства и в свою очередь выписал себе с фронта несколько помощников, знакомых с жизнью армии. Ф.А. Степун, любимец Южного фронта, приехал по моему вызову с массой впечатлений о новых методах работы в армии, применяемых Савинковым. Утгоф, сын, кажется, варшавского генерал-губернатора, красочный эсер, один из популярнейших офицеров Петроградского гарнизона, стойко боролся в Совете за удержание власти комитетов в возможно узких пределах. Капитан Калинин, вернувшийся с каторги, отличался неукротимой энергией. Полковник Багратуни, считавшийся одним из выдающихся молодых офицеров Генерального штаба, с большим боевым опытом, был выдвинут офицерским съездом в Петрограде.

Мне казалось, да и теперь кажется, что все они вместе давали возможный максимум соединения военного элемента с общественным.

А вместе с тем воспоминания о двух неделях на этой должности составляют для меня неприятнейшие моменты за все время войны, так как все время я был подавлен ощущением беспомощности, и притом не только своей беспомощности.

С первых же дней образования отдел заваливали всевозможными делами, бумагами, прошениями… Новые вопросы, и притом нуждающиеся в точных юридических справках, возникали ежедневно десятками. Между тем во имя принципа экономии мы стеснялись с развитием штатов: не хотелось начинать работу с постройки большого бюрократического аппарата. И все сотрудники в полном составе едва успевали прочитывать поступающие бумаги, не то что должным образом разрешать текущие дела. В конце концов, нельзя объять необъятное! Кроме того, преследовали мелочи, о которых даже неловко говорить, но которые составляли немаловажную причину трудностей, и, по-моему, не только в Военном министерстве. Во всем строе отношений произошел перелом, и началась дезорганизация. И это отражалось даже на таких мелочах, как установка телефона, подача автомобиля, регистрация бумаг, переписка, дежурство писарей, прием посетителей, приискание помещений – везде были мелкие трудности, осложнявшие работу, отвлекавшие внимание, отнимавшие время.

В конечном счете это давало такой результат, что было несколько людей, но не получалось учреждения…

Непосредственным источником воли и мысли для отдела должен был явиться сам Керенский. Но он был переобременен всевозможной работой, представительством и заседаниями в Совете министров, которые проходили ежедневно. Иногда мы с моими сотрудниками вынуждены были дожидаться Керенского до 3 часов ночи, то есть до окончания заседания Совета министров, чтобы разрешать существеннейшие вопросы управления армией: днем нас вечно отвлекали или прерывали. Кроме того, Керенского постоянно вызывали в Ставку и на фронты, так что со 2 мая по 9 июля он был в Петрограде менее трех недель.

Ближайшими помощниками Керенского были Туманов, Якубович и Барановский. Все трое – офицеры Генерального штаба. О двух первых я слышал и до революции, как о блестящих офицерах, подающих большие надежды. Оба они в первый же день революции пришли в Таврический дворец, понимая суть совершившихся событий, и сумели наладить хорошие отношения с Исполнительным комитетом, разрешая тысячи повседневных трудностей. Но как помощники военного министра, они оказались в ложном положении: были недостаточно проникнуты общественным духом, чтобы импонировать военному миру, и были недостаточно авторитетными военными, чтобы импонировать общественным кругам. И здесь, и там к ним относились с налетом иронии.

Все время министерству приходилось выдерживать напор странных, а подчас и подозрительных лиц. Все считали своим долгом спасать армию, и очень многие хотели на этом поживиться.

Какой-то офицер предлагал устроить заговор против Совета и, собрав на площади солдат, желающих идти на фронт, произвести переворот. Баткин, с карманами, полными ассигнаций, и показывая эти ассигнации собеседникам, рассказывал о своих успехах на митингах. Капитан Муравьев таинственно нашептывал о необходимости ударных батальонов, составленных из юнкеров. Представители различных общественных организаций требовали субсидий для просветительской деятельности на фронте.

Все это пустяки, но было это в таком количестве, и так трудно было отгородиться от этого и отгородить Керенского, что невольно отрывало от более существенных дел.

Но главная трудность была в том, что не было определенной программы деятельности. Формально вопрос ставился о необходимости строить новую, революционную армию. По существу же, поскольку главной задачей ставилось продолжение войны, в основу деятельности мог был положен лишь чрезвычайный консерватизм, упорное отстаивание всего старого и, пожалуй, лишь выдвижение новых лиц. Между тем фактически дело сводилось к тому, что все военные власти – и Ставка, и все управления, и Военное министерство – лишь регистрировали приказами и уставами уже пройденные этапы быстрого распада армии.

Прежде всего распалась власть. Распалась уже давно, сразу после революции, еще при Алексееве, Гучкове и Корнилове. Армия, построенная на автоматизме и строгом формализме, оказалась без всяких уставов, без всякой власти… Построенная на противопоставлении нижнего чина офицерскому званию, привыкшая отвечать только: «Так точно», «Никак нет» и «Не могу знать», вдруг заговорила, заспорила, засамоопределялась.

Основным вопросом был, конечно, вопрос относительно комитетов. Нелепо теперь поднимать вопрос о допустимости или недопустимости в армии комитетов. Никто не только в Военном министерстве, но, быть может, и в среде самих комитетов никогда не сомневался, что вообще комитеты только зло. Но положение было таково, что не было полка, который без противодействия комитетов не арестовал бы свое начальство. Поэтому сам командный состав настаивал на создании комитетов, видя в них свое спасение. В длительном процессе комитеты могли только расшатать армию и всю военную систему. Но на первых порах они спасли ее от самосгорания, от моментального распада фронта.

Комитеты в армии явились одновременно, подчас раньше, чем комитеты в частях Петрограда, явочным порядком и в большинстве случаев по инициативе командного состава. Приказ Алексеева узаконил бытие комитетов, приказ Гучкова их регламентировал. Но жизнь не укладывалась в рамки приказа, и Керенский санкционировал существование комитетов по обычному праву. Но комитеты, в сущности, не нуждались в такой санкции. Все Румчероды[54], Искомитюзы[55], Коморсевы[56] и т. д. стали крупнейшей, неотъемлемой частью жизни армии, прежде чем Петроград или Ставка узнали об их существовании. Фактически к маю месяцу вся армия снизу доверху была окомитетчена. Но конечно, это не было новым порядком. Хотя бы потому, что сами комитеты были чрезвычайно разнообразны. В каждой армии, в каждом корпусе, даже в дивизии, даже в полку комитеты строились по-разному. Уже в июле я встречал дивизии, в которых каждый полк имел комитет, построенный на собственных основаниях, – в одном офицеры и солдаты выбирали членов совместно, в другом определенное количество членов комитета делегировалось от солдат и определенное от офицеров, в третьем существовали отдельно офицерский комитет и отдельно солдатский. Права, обязанности, довольствие, численность – все варьировалось до бесконечности. Сознание невозможности такого положения было всеобщим. Стон о необходимости «Положения о комитетах» несся из всех углов армии. Все съезды, ряд комиссий, Ставка, Военное министерство занимались этим вопросом. Но неуклюжее и нескладное в жизни оказывалось еще уродливее на бумаге. Вся противоречивость существа комитетов воочию сказывалась, как только их пытались догматизировать. Все проекты удовлетворяли только одного составителя. Теоретически становилось все яснее, что нужно либо уничтожить армию, либо уничтожить комитеты. Но практически нельзя было сделать ни того ни другого. Комитеты были ярким выражением неизлечимой болезни армии, ее верного умирания, ее параличом. Но было ли задачей Военного министерства ускорить смерть решительной и безнадежной операцией?

Вторым моментом разложения армии был национальный вопрос. В русской армии уже существовали национальные части – латышские и чехословацкие. Оба опыта дали очень хорошие результаты. При общих децентрализа-торских тенденциях новой власти и политике доверия к национальностям было бы странно принципиально возражать против того, что допускала даже старая власть. Разве украинцы вызывают меньше доверия, чем латыши? Или чем хуже литовцы украинцев? Но значило ли это, что надо допустить полную перетасовку всей армии – ведь не менее 50 % всего состава пришлось бы рассортировать по-новому? Кроме того, новые национальные формирования в связи с признанием независимости Польши и декларацией прав народов на самоопределение получили бы совершенно новый характер, явились в новом свете. Старое правительство создавало только материальную силу из солдат одной национальности. Но при общем стеснении свободы, при отсутствии печати, при стеснении партийной работы оно могло не бояться, что эта сила будет враждебна государству. Но теперь все народы зашевелились, почувствовали свою обособленность от единого целого в России. Довбор-Мусницкий, командир польского корпуса, счел себя вправе высказать мне, что он считает принципиально возможным, что польская армия, как иностранная, покинет Россию. Украинцы на своем съезде на Западном фронте приняли резолюцию, что если их требования не будут удовлетворены, то они заключат сепаратный мир с противником.

Другие национальности не шли так далеко, но все же признавали, что выделение сородичей из общей армии и сведение их в особые формирования – их неотъемлемое право, завоевание русской революции, и самочинно рассылали требования и грозили такими перетасовками в армии, которые сами по себе могли свести к нулю ее боеспособность. Значит – запретить? Керенский, противник национальных формирований, запретил украинский войсковой съезд… Но на практике это свелось к тому, что делегаты съехались не в порядке командировки, как на разрешенный съезд, а в порядке отпусков, и весь съезд прошел в ярко выраженном враждебном отношении к правительству.

Если к этому добавить, что армия, кроме комитетов, получила еще и комиссаров, тоже без определенных, регламентированных функций и обязанностей, что помимо группировки по национальностям происходила еще группировка по родам оружия и специальностям, что наряду с «демократизацией» армии шел в ней процесс консолидации недовольных элементов в офицерских организациях – и все это делалось повсеместно, стихийно, самочинно, – станут ясными бесконечные трудности военного управления в то время. Тем более что до министерства и до Ставки это все доходило нестройной толпой ходоков, депутаций, делегатов, заявлений, протестов, требований… По вопросу польских формирований ежедневно приходили поляки – отдельно от правицы и отдельно от левицы – со взаимными жалобами и упреками. Ежедневно приходили запросы из Ставки, с фронтов и из комитетов, как быть с украинцами, без спросу распоряжающимися в армии. По несколько раз в день являлись представители от двух организаций летчиков, ведущих между собой долгую тяжбу из-за места созыва съезда летчиков.

В таких условиях велась работа по новой координации всех действующих в армии сил. До сих пор был разброд, или, что немногим лучше, координация на Исполнительный комитет, на его иногороднюю комиссию. Нужно было переместить все внимание на правительство, и если не организационно, то фактически свести все нити в его руках, чтобы оно могло начать управлять армией. Медленно, но верно продолжалась работа. С одобрения Керенского впервые после революции начали медленно, но верно применять силу (сперва на Румынском, потом на Юго-Западном фронте). Сам Исполнительный комитет начал помогать власти, во всяком случае, не сопротивлялся. Но времени не было, ибо близилось решительное испытание армии…

2. Наступление

Каково бы ни было состояние армии, оно не снимало вопроса об активных действиях. Как раз в июне открылся съезд Советов, на котором войсковые органы были представлены очень полно. Было специальное военное собрание, на котором представители армий могли высказать свои пожелания Керенскому. Общий голос солдатских представителей был за наступление. Даже Крыленко, который каким-то образом умудрился явиться представителем одной из южных армий, говорил (очевидно, по наказу товарищей): армия находится в таком состоянии, что если ее не поведут вперед, то она сама может пойти назад. Словом, недвусмысленно высказался за наступление.

К политическим мотивам присоединялись и военно-стратегические. В Ставке указывалось: необходимо, чтобы летом наша армия проявила активность для того, чтобы облегчить задуманные грандиозные операции союзников на Западном фронте. Брусилов, уже будучи Верховным главнокомандующим, настаивал на скорейшем наступлении, так как имелись сведения о переброске сил противника на наш фронт, и было опасение, что он сам предполагает перейти в наступление. Ставка хотела предупредить его.

Наступление было назначено на 10-е, потом на 15 июня. Керенский, по условию, должен был ехать на фронт. Я сопровождал его. Мы приехали в Тарнополь[57] в день начала артиллерийской подготовки, и командование фронтом решило использовать пребывание Керенского для агитации в армии. В первый же день его привезли в 1-й гвардейский корпус.

Собралась колоссальная масса солдат – это был наиболее многочисленный митинг из всех, виденных мной: тысяч, вероятно, до пятнадцати. Все это расположилось в лощине с пологими боками, сплошь покрытыми солдатским морем. Посередине – автомобиль Керенского. В общем, митинг проходил гладко. Но командный состав был в волнении – главный агитатор и смутьян, капитан Дзевалтовский, знаменитый большевик, не явился на митинг, и поэтому, по мнению командного состава, митинг наполовину терял свое значение, так как останутся неопровергнутыми главные аргументы, колеблющие порядок. Между тем Дзевалтовский с двумя наиболее непокорными и деморализованными полками [гренадеров] расположился в стороне и в середине митинга прислал депутацию к Керенскому с просьбой прийти к ним. Положение было затруднительное – Дзевалтовский, очевидно, хотел уклониться от боя или дать бой в обстановке, наиболее благоприятной для него, окруженный преданной аудиторией.

Керенский встал во весь рост и поставил на голосование всего митинга вопрос: кому идти – ему ли к отделившейся части корпуса или отделившейся части присоединиться ко всем? Щетиной мгновенно, без колебаний поднятых рук собрание единодушно поставило: отделившиеся должны присоединиться ко всем. Делегаты, смущенные, как побитые отправились назад. Митинг продолжался, но несколько сумбурнее – комиссару 11-й армии Кириенко не дали договорить до конца, часть митинга покинула поле в знак протеста против своего же собственного решения. Однако митинг был доведен до конца. Но тут вмешалось начальство. Обеспокоенное тем, что Керенскому не пришлось перед солдатами опровергнуть аргументы Дзевалтовского, оно стало настаивать, чтобы Керенский, несмотря на то что отделившиеся были осуждены «всем миром», отправился к гренадерам. Особенно волновался командир корпуса генерал Илькевич, который плакался, что, если не произойдет встречи с Дзевалтовским, весь смысл посещения министра пропадет.

Сперва Илькевич пробовал убедить меня воздействовать на Керенского, но я определенно сказал, что даже не понимаю, как может ставиться подобный вопрос после всего, что произошло. Не слушая дальнейших аргументов, я направился к автомобилю, стоявшему на дороге, оставив Керенского, беседующего с несколькими солдатами. Но не успел я дойти, как увидел, что автомобиль Керенского повернул и поехал прямо к гренадерам. Оказалось, Илькевичу удалось убедить Керенского. И началась позорная картина бесполезного словопрения с заведомо несогласными.

Первую речь тоном обвинителя произнес Дзевалтовский, самоуверенно и вызывающе повторивший все нападки большевистской прессы. Потом по пунктам отвечал Керенский, потом снова говорил Дзевалтовский. Настроение солдат было неопределенное. Часть аплодировала Дзевалтовскому, часть, не меньшая, Керенскому, но большинство слушало молча, думая про себя свою думу, не отдавая себе отчета, что вопрос шел о кардинальнейшем для каждого решении – идти в наступление или не идти… В общем, конечно, был провал. Впечатление нерешительности власти на фронте, растерянности командного состава не предвещало ничего доброго.

Я потом спрашивал Духонина, бывшего тогда начальником штаба Юго-Западного фронта, как это офицеры не понимают, что подобные выступления необходимо инсценировать по-военному: войска должны быть выстроены, чтобы чувствовалась подтянутость. Он, по-видимому, соглашался со мной и в неудаче винил командира корпуса.

Второй день пребывания на фронте прошел в более мелких выступлениях в разных частях. Было, однако, ясно, что, когда дело стало подходить к решительному шагу, настроение солдатских масс быстро падало. Аргументы и убеждения не улучшали положения, так как вызывали мысль, что солдат волен убедиться аргументами или не убедиться, а это лишь расшатывало дисциплину. Но в создавшемся положении вряд ли можно кого-то винить.

В минуту, когда дезорганизованные толпы солдат вышли на улицы Петрограда, перед русской демократической общественностью встало два пути: или сразу загнать толпу в казармы, стреляя вместе со спрятанными городовыми с чердаков, или убеждать солдат… Начали убеждать, сперва в Петрограде, потом, естественно, и на фронте. И первый, кто почувствовал, что уговоры в армии не достигают цели и что революционная власть, если хочет иметь армию, должна научиться приказывать ей и приучить к повиновению без рассуждений, был Керенский. Через несколько дней, в ответ на просьбу главнокомандующего Западным фронтом Деникина приехать в армию для агитации, Керенский ответил телеграммой:

«Время разговоров и уговоров в армии прошло. Надо приказывать, а не митинговать».

Ночь перед наступлением я хотел провести в окопах, но задержался на каких-то «уговариваниях» и вынужден был вместе с Кириенко заночевать на полу какой-то избы. Рано утром 18 июня мы уже были на фронте.

Артиллерийская стрельба была ожесточенной с обеих сторон. Над головой неустанно раздавались свистящие, шипящие звуки снарядов. Гора Могила, куда мы направились, дымилась как вулкан. (Значит, артиллерия противника не подавлена, подумалось мне.) Мы обходили окопы, произносили короткие речи кучкам солдат, которые сгруживались около нас, прижимаясь к стенкам окопов, несмотря на сильный огонь противника. В одну кучку попал снаряд, едва мы успели отойти от нее за бруствер. К моменту, когда должна была начаться атака, мы подошли к первой линии окопов. Но скоро пришел приказ – атаку «отставить», так как соседний участок не успел выполнить своей задачи.

Громадное впечатление произвели на меня бросающиеся в глаза технические недочеты. Участок, имевший по планам наступления весьма большое значение, был вовсе не подготовлен для атаки. О плацдарме не было и помину – к первой линии окопов нам пришлось идти по открытой лощине, обстреливаемой шрапнелью противника. Полк, который должен был идти в атаку, не имел пулеметов, так как эти пулеметы были отданы чехословакам, наступающим рядом. При таком положении технической стороны и при сильном артиллерийском огне противника атака не могла бы иметь шанса и при наилучшем моральном состоянии войск.

Каково было это состояние? Имея в виду, что все трусы и дезертиры остались так или иначе в тылу, что наиболее разложившиеся части вообще были скинуты с расчетов, можно утверждать, что те солдаты, которых мы видели в окопах, были полны решимости наступать. В передовом окопе нам все время говорили: «Скорей бы пришел приказ в атаку…» И солдаты выглядели бодро и уверенно, без малейшего признака брожения и недовольства. Инерция старого порядка, моменты личного благородства, нежелание в минуту опасности показать себя хуже других – все играло свою роль в этом настроении.

В штабе 11-й армии были довольны результатами наступления. На некоторых участках было заметное продвижение наших войск. Австрийцы, по обыкновению, сдавались в плен целыми полками. Пленные показывали, что готовится их отступление верст на сорок. Командующий Эрдели весь оживился при этих сведениях и стал говорить, что это максимум, о чем можно было мечтать…

Несколько иные впечатления были в 7-й армии, где Керенский наблюдал за наступлением около Бржезан. Картина первоначального наступления была великолепной: атакующие войска дружно, по приказу, с красными знаменами бросились вперед. Но потом остановились. Кое-где задержались в передовых окопах противника, но в большинстве случаев вернулись в свои окопы. Керенский волновался и огорчался, но военные говорили, что картина наступления обычная, что общий результат удовлетворителен и нужно ждать дальнейших ударов.

19 июня я по просьбе Савинкова, который был комиссаром 7-й армии, отправился убеждать какую-то дивизию остаться в окопах, отбитых у противника. Начальник дивизии оказался очень разговорчивым человеком. Он рассказал, что принял командование дивизией всего за несколько дней до наступления, когда диспозиция боя была уже составлена, и, на его взгляд, очень неудачно. Одному полку была дана сложная задача выбивать фланговым движением противника из окопов при помощи ручных гранат, причем оказалось, что солдаты не имели понятия об употреблении гранат и, получив их перед боем, оставили в тылу, чтобы легче было идти. Рассказывал он массу технических подробностей, которые теперь уже не помню, но которые показывали, что наступление было организовано ниже всякой критики. В штабе полка командир, горячо поддерживаемый офицерами, стал жаловаться на порядки в тылу и показал мне письмо жены, где та сообщала, что новые власти заставляют ее, как и всех обывателей, по очереди караулить улицы, лишенные охраны после упразднения полиции.

Наиболее неприятное впечатление произвели солдаты. Часть хмуро молчала. Многие просились в тыл. Никакие аргументы не помогали. Просились в тыл «хоть на неделю, хоть на несколько дней, хоть на день», лишь бы не оставаться в чужих окопах, куда каждую минуту мог нагрянуть хозяин. Надо заметить, тревога была совершенно необоснованной, так как при мне вернулся с грудой неприятельского снаряжения «охотник», который ходил «в гости» к австрийцам. Он сообщил, что все ближайшие окопы впереди совершенно пусты, так как противник, по-видимому, отошел на весьма далекое расстояние.

На следующий день мне пришлось опять иметь дело с 1-м гвардейским корпусом. В очередной новой атаке на фронте 11-й армии он должен был играть большую роль. Но в штаб армии сообщили, что, получив приказ двинуться на позиции, корпус отказался подчиниться ему и остался на месте. Эрдели был в волнении.

– Вот и наступай с этакими войсками!

Приехал сам генерал Илькевич, смущенный, перепуганный. По просьбе командующего армией я отправился в корпус выяснить, в чем дело.

По дороге, недалеко от штаба, навстречу мне попался полк, двигающийся вместе с офицерами в прекрасном порядке. Я спросил, какой это полк. Оказался одним из полков гвардейского корпуса. Разговорился с офицерами – никаких затруднений не было, направляются в указанное место. Дальше следовал второй полк. Оказалось – вся дивизия целиком.

Приехали в штаб корпуса – там еще ничего не знали о движении полков и были в полной уверенности, что корпус на месте. Отправился к месту стоянки второй дивизии – напрасно, все полки выступили. Оставался, правда, один, но он тоже заканчивал сборы. Замедление солдаты объяснили тем, что ждали, когда спадет жара, – все равно на ночь придут в назначенное место. Я решил проверить, действительно ли полки приходят по назначению, и отправился в деревню, которая была назначена для гренадерского полка: я помнил о Дзевалтовском.

Полк находился уже на месте. Ко мне вышел Дзевалтовский и очень смиренно и дружественно старался убедить, что все рассказы о том, как он подбивает на бунт солдат, неправда, что он только имеет свое мнение и высказывает его. Но когда дан приказ, он первый выполнит его и считает личным оскорблением подозрение, что он может поступить иначе.

Разговор происходил в присутствии многих членов полкового комитета и многих солдат. Затрудняюсь сказать, насколько его слова были искренни в тот момент – все мы жили в совершенно необычной духовной атмосфере… И хотя он производил сам по себе неприятное впечатление, тогда я верил ему.

Хотя на этот раз я мог в штабе армии сообщить успокоительные сведения, тем не менее было ясно, что корпус находится в стадии полнейшего развала, при котором каждую минуту можно ожидать осложнений. И осложнения были: на другой же день, когда корпусу предстояло занять исходные позиции перед боем, гренадерский полк повернул и отправился верст на двадцать пять в тыл, а за ним последовало несколько сот солдат из других полков. Они были окружены, разоружены, а Дзевалтовский предан суду. Причем присяжные из солдат оправдали его.

В день вторичной атаки корпуса обнаружилось все значение развала организации. Самого наступления я не видел, так как опоздал из-за автомобильной катастрофы. Но я успел к штабу гвардейского корпуса к тому моменту, когда неудача наступления выяснилась вполне. Настроение штаба было нескрываемо, отчетливо и ярко злорадным. Тот же генерал Илькевич, проходя мимо меня, поиронизировал относительно качества армии:

– Видали, как наступает революционная армия…

Судя по рассказам, наступление действительно было неприглядным. Корпус, лучший во всей армии, выступил как будто дружно, под красными знаменами… но, добежав до проволоки противника, не разрушенной артиллерийским огнем, беспомощно залег и не двинулся с места, пока не был дан приказ об отступлении. Но, опять-таки, помимо «моральной», была и техническая сторона дела: солдаты не были обучены преодолевать препятствия и не имели нужных приспособлений.

Вечером я присоединился к Керенскому. Военные воспринимали события спокойнее, указывая, что картина наступления не была необычной. Но Керенский воспринимал это уже почти как неудачу революции. Не знаю, было ли это сознанием действительного значения неудачи или огорчением, что не осуществились мечты о тех возможностях, которые открывало бы удавшееся наступление как для внешней, так и для внутренней политики… Но упадок духа был очень резкий.

Меня лично занимали два вопроса. Прежде всего – технический. Мне казалось, что значительная часть неуспеха может быть отнесена на недостаточность подготовки наступления или недостаточное обучение солдат. Но кроме того, вставал, и при том все упорнее, другой вопрос – моральный, о духе войск, причем в особом и чрезвычайно опасном свете.

Многие не идут, многие колеблются, многие идут, но сомневаются. Является ли это только распущенностью, трусостью, естественным падением военной формальной системы, или тут нечто более серьезное? Мы склонны были давать ответ в первом смысле. Но меня уже с первых дней революции останавливали странные факты, которых я не мог, а может быть, не имел времени объяснить.

Прежде всего, уже в моем батальоне через несколько дней после революции, когда все пришло в некоторую норму, я почувствовал какую-то перемену в отношениях не только солдат, но и унтер-офицеров. С ними у меня были прекрасные отношения. Один из них, хозяйственный, очень серьезный и даже суровый взводный учебной команды, был особенно дружественно расположен ко мне. Мы с ним особенно сблизились, когда я с несколькими солдатами был командирован построить модель окопов для какого-то музея войны. Нам пришлось совместно преодолевать целый ряд технических трудностей, но мы справились с задачей. Он долго любовался нашим произведением и страшно гордился, когда в «Огоньке» был напечатан снимок нашей модели. Кроме того, он получил денежную награду от устроителей.

Его дружественное расположение осталось и после революции. Но было что-то, разделявшее нас. Даже встречаясь с ним в Совете – он был членом Совета, – я чувствовал, что в нем, помимо того, о чем мы прекрасно столковались, была и иная мысль. Что это, социальный момент? Но он из зажиточной семьи, может быть, более богат, чем я. Мне было ясно одно: я еще колебался, что выбрать, работу в школе прапорщиков или в Исполнительном комитете, а он уже «ушел» от этих вопросов.

Или дальше: у дверей Исполнительного комитета меня окликнул член толпящейся там делегации с фронта, унтер-офицер егерского полка. Как-то под Двинском я обязался прочесть несколько лекций в образуемой в их полку саперной роте. Я с увлечением и жаром делился с пехотой своими саперными познаниями. Командир полка передавал, что солдаты и офицеры были довольны моими лекциями. С некоторыми у меня завязались дружественные отношения. Один из мимолетных друзей радостно узнал меня теперь. Мы разговорились. Пока шли воспоминания, все было мило и гладко. Но как только коснулись настоящего, появился тот же холодок отчуждения.

Ярко и неопровержимо понял я смысл этого холодка во время многочисленных встреч на полях Галиции. До сих пор помню лица серьезных, степенных, толковых унтер-офицеров. Дисциплина в них въелась в душу так, что никакая Декларация прав солдата не могла поколебать ее. Но мысль, заброшенная и забытая, – как в городе забывается, что есть синее небо над головой, – мысль эта проснулась и стала работать. И я не помню, о чем со мной говорил бородач с ясными, задумчивыми глазами, такой строгий, выше всяких подозрений в распущенности или трусости – быть может, он развивал большевистские взгляды, быть может, говорил в унисон со мной. Но я чувствовал тот моральный вопрос, который разделял нас. Он сомневался, честно и душевно, в правильности, в правде войны, не знаю, войны вообще или только данной. Но он видел, что я не сомневаюсь. Он готов был поверить мне, зная мои преимущества в образовании, и ему казалось, что перед ним такой же честный и правдивый человек, как он. Но понять он меня, как ни силился, не мог. По простоте, по-хорошему, по-человечески, по совести выходило иначе.

Я стал невольно обобщать это. Я вспоминал сотни солдат, с которыми мне приходилось работать. Я относился к солдатам с полнейшим и искренним уважением, зная, что если и имеются среди них дурные, то в общем масса, несколько детская, но добросовестная, постоит за себя. И я не мог найти в себе ни готовности, ни желания признать задним числом, что я ошибался. Ведь теперь повсюду я видел те же самые лица, тех же самых людей. Неужели это все хулиганы, трусы или просто темные люди, не понимающие своего блага?

И у меня начал складываться иной ответ.

Я бы не решился теперь, по прошествии двух лет, так подробно настаивать на моих сомнениях и переживаниях, если бы не определенный разговор, который имел существенные последствия для меня. В тот день, когда я по просьбе Савинкова ехал в дивизию под Бржезанами, в автомобиле я стал делиться с Савинковым моими сомнениями. Я говорил, что мне стало ясно, что масса солдат, а может быть, и офицерства не понимает смысла войны или, во всяком случае, наступления. Они идут на веру нашему слову. Они верят, что мы не хотим их обмануть, они знают нас, уважают нашу интеллигентность и поэтому отбрасывают, насильно отрывают от себя сомнения и идут убивать и умирать. Но мы-то, вправе ли мы брать на себя решение не только за себя, но и за других?

Савинков слушал меня молча. По-видимому, он не понимал меня. А может быть, очень хорошо понял и решил, что со мной ему не по дороге, что он неоднократно впоследствии подчеркивал, что я относил именно к этому разговору наряду с тем обстоятельством, что я был членом Исполнительного комитета, к которому Савинков всегда относился враждебно.

* * *

Уже в качестве комиссара Северного фронта мне пришлось быть свидетелем наступления под Двинском 10 июля.

Сперва наступление было назначено на 5 июля, но восстание большевиков в Петрограде заставило отложить его, причем некоторые, наиболее надежные части пришлось отправить на «внутренний фронт».

Наступление было вполне безнадежным. Командующий армией генерал Данилов-Черный[58] все время доказывал Ставке, что наступление не имеет никаких шансов. В разговоре со мной командующие корпусами и дивизиями заявляли откровенно, что они не видят никаких возможностей успеха этого наступления, вызванного, по их мнению, исключительно политическими мотивами.

В день моего приезда весь штаб был полон самых неприятных известий об отказе частей и даже целых дивизий выступить на фронт. Однако к вечеру положение стало проясняться, и правдами и неправдами, но все участки, назначенные для наступления, были заняты нашими частями, кроме одной дивизии, которая отказывалась выступить и чуть не расстреляла корпусного комиссара, убеждавшего ее исполнить приказ. Генерал Данилов решил принять крутые меры и двинуть против дивизии целый карательный отряд из всех трех родов оружия.

Я участвовал в заседании, где вырабатывалась диспозиция окружения дивизии. Мне была отведена роль явиться в дивизию, когда она будет окружена, и дать ей ультимативный приказ идти на позиции, если она не хочет быть истребленной своими же войсками. Отряд для окружения был под командой генерала Грекова. Поехали в корпус около станции Калкуны. Уже во время ужина стали поступать утешительные сведения, что два полка подчинились и выступили. Остался один упорствующий полк.

Часов около 12 ночи, совместно со штабом карательного отряда, мы двинулись к расположению непокорного полка. Однако весь отряд пришел в чрезвычайное расстройство, и до утра генерал Греков не мог установить связи ни с одной назначенной в его распоряжение частью. К рассвету, убедившись, что нет никаких надежд найти заблудившиеся в лесу части отряда, я оставил генерала Грекова в железнодорожной будке и отправился сам к оврагу, где находился бунтующий полк. Меня там встретили начальник дивизии и несколько штабных. Я сказал, что хочу переговорить с бунтующими.

Солдаты, сидевшие унылыми, неподвижными сонными группами, встали и столпились около того места, где я стоял. Я отказался говорить с ними, пока они не встанут в строй. Они, правда, неуклюже и неловко, но встали в строй. Я обратился к ним с короткой речью, говоря, что не собираюсь ни просить, ни уговаривать, ни приказывать даже, а только предупреждаю, что если они не двинутся немедленно на позицию, то будут уничтожены. С вечера они могли пройти безопасно, теперь же придется идти засветло по открытому месту, но все же они должны идти.

Я не знаю, что я делал бы, если бы солдаты отказались подчиниться. Но, к моему удовольствию, солдаты, даже не совещаясь и не колеблясь, разобрали котомки и пошли на позицию. Вероятно, они знали о приближении отряда и по уверенному тону моих слов заключили, что отряд уже подошел.

Я отправился в штаб корпуса. По дороге заехал к генералу Грекову – он мирно спал в железнодорожной будке, около которой возились телеграфисты, налаживая связь с частями отряда. Я предупредил, что отряд больше не нужен.

В корпусе я пытался было уснуть. Но свободной постели не было и, только я уселся к столу, началась утренняя суматоха. К 8 часам, после чая, я, вместе с командиром корпуса, отправился на участок наступления. Командир корпуса остался в штабе дивизии, а я перешел на наблюдательный пункт. Оттуда, повинуясь какому-то безотчетному позыву, я направился к участку, где происходил бой и где клубы дыма и взрываемой земли показывали, что противник усиленно отвечает на наш огонь. В землянке штаба полка, куда я забрел, было душно… Много офицеров, а кроме того, и члены комитета; телефонист кричит, стараясь добиться сведений или соединения. О ходе атаки – почти никакого представления. Что-то заняли, где-то продвинулись. Привели откуда-то пленных.

Вдруг у входа в землянку движение – оказалось, одна из резервных рот не выдержала огня противника и отступила. В довольно смешной позе, с прутом в руках вместо шашки, кричу им слова ободрения и командую: «Вперед!»

Повернули, пошли и встали на свое место в ходах сообщения неподалеку от первой линии. Навстречу попался председатель полкового комитета. Пошли осматривать участок. Он жаловался на путаницу. Роты перемешались, растеряли своих офицеров. Никто не руководит наступлением, все идет по инерции, и, по-видимому, сила инерции уже истощилась. Попали под очень сильный огонь противника. Солдаты стояли, прижавшись к стенкам окопа, оглушенные, засыпанные землей, пораженные неумолчным свистом осколков и все сотрясающими взрывами. Спросил, какой полк, – оказалось, тот же, который несколько часов тому назад под моей угрозой оставил мирную и спокойную лощину в лесу.

Помню лицо одного наклонившегося солдата; бледное, перекошенное от страха. Посмотрел на него… Наши глаза встретились… Я улыбнулся и внутренне торжествовал, когда увидел его встречную улыбку.

Мне казалось, что это единственный раз, когда мое ощущение и ощущение солдата были совершенно одинаковы. Но есть одна неясная для меня сторона дела: как это случилось, что мы, во имя человеческой личности возражавшие против смертной казни преступника, сами не замечая, дошли до этого положения? Вопрос не в том, что мы проповедовали убийство, – это сравнительно уже второстепенное обстоятельство… Но мы гнали других людей, не понимающих смысла войны, заставляли их идти убивать каких-то совершенно для них непонятных врагов и еще считали себя вправе заставлять их улыбаться при этом.

Глава 4

Комиссарство на фронте

1. Командный состав и сотрудники

Перед отъездом с Юго-Западного фронта Керенский утвердил составленное по его поручению Савинковым положение о фронтовых комиссарах и назначил Савинкова комиссаром Юго-Западного фронта. Этим назначением Керенский сохранял Савинкова для армии, так как по прежней должности комиссара армии он был ответствен перед Петроградским Советом, который уже неоднократно призывал Савинкова к ответу за слишком независимый образ действий. Мне Керенский предложил взять комиссарство Северного фронта. Задачей нашей было – быть оком правительства на фронте и принять энергичные меры к устранению из армии как Дзевалтовских, так и Илькевичей.

Чтобы ликвидировать свои дела и оформить назначение, я выехал в Петроград. Там, однако, накануне отъезда на Северный фронт я получил сообщение из Военного министерства, что правительство, согласно телеграмме Керенского, изменило назначение, посылая меня на Западный фронт, к Деникину. Как ни грустно было отказаться от мысли побывать на своем фронте, я первым делом выехал в Минск.

В первый же день мне пришлось познакомиться с Деникиным. Причиной моего экстренного вызова стало то, что между фронтовым комитетом и главнокомандующим произошли недоразумения, грозящие полным разрывом. Дело шло об участии комитета в подготовке фронтовых операций. Комитет настаивал на подготовке чрезвычайно широких, почти контрольных прав. Деникин возражал против всякого участия вообще.

Раза три мне приходилось ездить из комитета в штаб и обратно. Казалось, уже было достигнуто соглашение, и, предварительно добившись значительных уступок со стороны комитета и получив в штабе согласие Деникина, я еду обратно в комитет для второстепенных поправок. Убеждаю негодующий комитет и на эти поправки. Вдруг звонок телефона – меня вызывает начальник штаба генерал Марков и смущенным, извиняющимся голосом сообщает, что главнокомандующий берет назад свое согласие. Опять еду в штаб, опять в комитет… Однако к вечеру препятствие удалось преодолеть: в конце концов я сумел убедить комитет, что он не вправе брать на себя слишком большую ответственность, так как все военные неудачи будут сваливать на вмешательство профанов. Генералу же Деникину я представил всяческие доводы о полезности того, чтобы заинтересовать солдатских представителей в боевой технике, чтобы добиться от них действенной помощи. Разве будет лучше, если комитет станет заниматься только вопросами политики и контрреволюционной опасности…

Деникин показался мне олицетворением трагедии русской армии. Он был слишком военным, может быть, даже узко военным человеком, настолько, что даже старые недочеты уже не бросались в глаза. Но зато теперь он понимал, что армия разваливается. Сжившийся с определенными условиями в армии, он внезапно увидел ее в новом свете: карикатурным извращением всех прежних устоев и оснований. Но что же делать? Уйти и очистить место более покладистым и подлаживающимся? Уйти из армии, еще стоящей на фронте, еще не окончившей войны? Пусть сами обстоятельства заставят сделать это, пусть бунтующие солдаты арестуют или новое правительство само устранит. Но Деникин добровольно из армии не уйдет.

Он, конечно, не дорожит своим местом, не подлаживается, наоборот, он ищет конфликта, он старается быть резким, он отводит душу горьким, хотя часто заведомо бессильным словом. Каждый приезд Керенского в Минск был поводом для несдержанного выражения мнения. Чуть ли не каждую неделю в Петроград шли телеграммы с провокационно-резкими нападками на новые порядки в армии – именно нападки, а не советы… Разве можно посоветовать отменить революцию?..

Он не был против революции. Но он не был связан с революцией настолько, чтобы понимать или даже стараться понять ее трагедию. Он понял бы революцию, которая заключила мир, и боролся с нею, если бы видел, что этот мир гибелен для России, но, может быть, примирился с нею, если бы мир был «сходен»… Но революцию, которая требовала наступления, а в то же время разрушала устои, на которых покоилась вся сила армии, – такой революции он не мог и не хотел понять…

Он был тягостен в то время, и Керенский иногда с невольным раздражением отзывался о нем как о слишком узко смотрящем на вещи человеке. Но разве это значило, что вместо него надо поискать другого – или менее военного по духу, или думающего то же, что и Деникин, но политично скрывающего свое мнение? Ведь нужна армия и боевые генералы, а не гнущиеся спины! И Деникин оставался командующим фронтом, несмотря на недоверие к нему со стороны Исполнительного комитета, несмотря на озлобленные нападки фронтовых исполнительных учреждений. Война связывала, заставляла идти вместе…

Однажды в Ставке на собрании всех главнокомандующих, при Керенском, Деникин произнес чрезвычайно резкую, более того, вызывающую речь по адресу правительства и самого Керенского, быть может надеясь, что это откроет возможность уйти. Но Керенский встал и пожал ему руку:

– Благодарю вас, генерал.

Оба чувствовали, что выполнили свой долг. Но оба чувствовали бесплодность и безрезультатность этого.

* * *

На Западном фронте я пробыл только один день, так как воспользовался случайной встречей с Керенским и убедил его оставить в силе прежнее мое назначение. Так как острый конфликт был уже улажен, то мне удалось настоять на своем, я получил перевод на Северный фронт, куда меня тянуло всей душой. Керенский говорил со мной о своем намерении назначить Савинкова управляющим Военным министерством. Он просил меня подготовить для этого почву в Исполнительном комитете.

На Северном фронте я пробыл около трех месяцев. Перед отъездом на фронт в Исполнительном комитете ко мне подошел Войтинский и стал жаловаться на бесполезность работы в тылу. Я, наполовину шутя, предложил ему приехать на Северный фронт в качестве моего помощника. К моему удивлению, он тотчас и без колебаний согласился. Я говорю – к удивлению, потому что по своей известности, ораторским способностям и умению ориентироваться в обстоятельствах он значительно превосходил меня. Еще в студенческие годы он, неизменный председатель сходок, поражал красотой и сочностью своих выступлений. Потом, после долгого заключения, он был сослан. И странным образом, вместо угловатого и непримиримого большевика из сибирских степей вернулся ярый оборонец, широко воспринимающий русскую жизнь. Об этом можно судить по его речи на казачьем съезде, одном из наиболее реакционных в то время, где Войтинский выступил с приветствием от Исполнительного комитета. Встречен он был явно сухо и даже враждебно. Но речь, как всегда талантливая и умелая, проникнутая стремлением найти общий язык, пробила лед, и его провожали овациями. И это не было подделкой под аудиторию. Это было его органической позицией.

Поразительным он оказался на фронте. Я не видал человека с такой искренней любовью к солдату – не отвлеченному «доблестному воинству», а именно солдату, «от первого генерала до последнего рядового»… Поэтому его задача была – сглаживать противоречия, где убеждениями, где юмором и иронией, где решительными мерами… Перед последними он не останавливался. Но понимал, где опасность: «Рота выразила недоверие десяти министрам-капиталистам? Чепуха, это меня не касается. Вот если бы они выразили недоверие своему ротному командиру – тогда дело было бы действительно серьезным»… Он верил в солдат, даже слишком, до ослепления: «Ведь они такие славные, все эти солдаты… Их надо только убедить не делать глупостей». И он умел убеждать и вызывать энтузиазм. Но все же он знал пределы силы слов и, будучи сам исключительным мастером составления резолюций и воззваний, относился к ним в последнее время с полным неуважением. Опасность справа воспринимал как детские бредни. Но с тревогой посматривал налево, особенно в тыл, и в последние дни своего комиссарства носился с идеей карательной экспедиции с фронта в тыл. Ни разу ни одно его слово не было направлено против командного состава, но не один десятк большевиков был арестован по его почину и при его участии.

Значительно меньшими фигурами были комиссары в армии. Ходоров, комиссар 5-й армии, социал-демократ, отличался чисто полицейской энергией и ретивостью в усмирении армии и подчинении ее командному составу. Полную противоположность ему составлял комиссар 12-й армии Дюбуа. Офицер, но известный партийный работник, мягкий, сентиментальный, он органически не был способен на крутые меры. Уговорить, а то и просто поговорить, притом от имени комитета и вместе с комитетом… Даже с командующим армией он принципиально ни разу не виделся без представителей комитета. Он не мог исполнять роль представителя правительства в армии, а чувствовал себя рядовым партийным работником в Риге.

В конце концов, мы с Войтинским были вынуждены поставить ему ультиматум: или принять наш образ действий, быть представителем правительства, противопоставляя себя и командному составу и комитету, или отказаться от комиссарства. Это доставило ему искреннее огорчение, но, посоветовавшись с комитетом, он отказался сделать и то и другое. Я телеграфировал в министерство и просил назначить другого комиссара. Но сотрудники Савинкова в министерстве не нашли ничего лучшего, как показать мою телеграмму членам комитета 12-й армии, вероятно надеясь на мирное разрешение вопроса. Но это вызвало лишь бурю негодования против меня, а Дюбуа оставался на посту вплоть до восстания большевиков.

В Пскове, в моем «управлении», как громко называлась единственная комната, где работали все сотрудники, главную роль играл Савицкий, молодой, энергичный и любящий самостоятельные решения. Случайно в Пскове оказался затерянным поэт А.Х. Он стал заведовать литературно-агитационным отделом. Между прочим, в круг его обязанностей входило следить за большевистской литературой. Сам плохо понимая, как это случилось, что он, свободный поэт, вдруг превратился в цензора, он все же вооружился красным карандашом и с гневными криками: «Что эти м… пишут!» – отмечал наиболее резкие выпады большевиков и писал доклады о закрытии газет, отводя душу изящными эпиграммами на сотрудников комиссариата.

По военно-техническим вопросам нас консультировал полковник Генерального штаба Ковалевский, кажется, к великому огорчению высшего генералитета.

* * *

Командующим фронтом был Клембовский. Несмотря на частые встречи с ним, впечатление от него осталось какое-то бесцветное. Мне казалось, что слово «формализм» исчерпывало его. Формально отдавал положенные часы управлению армией. Формально, корректно посвящал меня во все стороны управления, довольный, что есть на кого сваливать трудности политических вопросов. Даже когда – приблизительно раз в неделю – он обрушивался с резкими нападками на новые порядки в армии, я не мог уловить ни конкретного содержания, ни даже искреннего негодования, а только своеобразную, «под Деникина», форму исполнения генеральского долга перед деятелями революции: я молча и терпеливо выслушивал его до конца, и мы дружественно переходили к очередным делам. Он очень болезненно воспринял уход Брусилова, с которым был в хороших отношениях, и чувствовал, что его положение поколебалось с назначением Корнилова, которого он, вероятно взаимно, не любил. Он, видимо, опасался, что его сменят. Но дело обошлось характерным эпизодом.

Однажды Клембовский звонит мне и просит немедленно приехать к нему. Показывает газету, кажется «Новое время», где корреспондент из Ставки сообщает, что на место Клембовского назначен Лечицкий. Сам Клембовский об этом ничего не знал. Положение было чрезвычайно тягостное и в военном деле, где нужна уверенность власти, совершенно недопустимое. Я отправил телеграмму в Ставку с просьбой выяснить дело, так как ситуация на фронте и подготовка немцев к активным операциям требовали уверенности в командовании. В тот же день Клембовский получил заверение, что он остается командовать фронтом, но в газетах опровержения не появилось. Пользуясь моей поездкой в Петроград, Клембовский просил меня выяснить вопрос до конца. В Петрограде я выяснил, что хотя вопрос о назначении Лечицкого поднимался, но был снят ввиду несогласия Керенского. Я отправился на военный телеграф и попросил соединить меня с кабинетом главкосева[59]. К моему величайшему изумлению, на мои слова: «У аппарата комиссар Станкевич» – аппарат выстукал в ответ: «У аппарата генерал Лечицкий»… Я решительно не знал, что делать, однако аппарат застучал дальше и выдал: «У аппарата генерал Клембовский». Не понимая, в чем дело, и невольно представляя себе двух генералов, оспаривающих друг у друга место у аппарата, я сообщил свои сведения о прочности положения генерала Клембовского.

Впоследствии мне сам Клембовский рассказал, что новый телеграфист, не знавший его в лицо и вычитавший в газетах о назначении Лечицкого, ошибся именем.

Сознание непрочности своего положения после «чистки», устроенной на фронте Гучковым, и при постоянных сменах наверху было духовной атмосферой генералитета и, конечно, очень вредно отражалось на деле, отнимало у них последние остатки мужества и энергии. Поэтому я проявлял исключительный консерватизм по отношению к командному составу, доказывая, что всякий новый, уже тем, что он новый, хуже старого, и настаивая, что дело не в том, чтобы устранить плохих или недостаточно хороших, а в том, чтобы найти лучших. Но где и как найти?

Вот как, например, назначала сама Ставка, даже при Корнилове, на такие ответственные должности, как командующий армией. Когда после ухода Радко-Дмитриева освободился пост командующего 12-й армией, Клембовский сообщил, что своего кандидата не имеет. Тогда Ставка запросила относительно Парского; Клембовский ответил, что Парского не знает и поэтому не возражает, и Парский был назначен. Как раз в это время Клембовский был вызван в Ставку на совещание. Там он спросил Корнилова, кто такой Парский. Корнилов ответил, что тоже его не знает, это кандидат Лукомского. Но и Лукомский знал о Парском только одно – что солдаты называли того «батькой»… Керенский о назначении и даже существовании Парского узнал впервые от меня, так как Корнилов, в отступление от всегдашней практики, тоже не сообщил правительству о его назначении.

Поэтому я очень терпимо относился к тому, в чьей компетенции лежит назначение командного состава, но тем ревностнее принялся за изучение его и знал его лучше, чем Клембовский, так как я имел возможность разъезжать по армиям и видеть всех лично, а главнокомандующий вынужден был оставаться в Пскове.

Чрезвычайно характерную фигуру представлял собой командующий 5-й армией Данилов. Генерал-квартирмейстер при царской Ставке, он обладал исключительным тактом, которого мне не приходилось никогда видеть. Он был единственный генерал, который, несмотря на революцию, остался, в сущности, полным хозяином в армии, сумев наладить такие отношения, что новые учреждения, и комиссар, и комитет, не ослабляли, а лишь усиливали его власть… И он умел пользоваться этими силами, с полным самообладанием и уверенностью устраняя все препятствия.

Весьма значительной фигурой был генерал Болдырев. Он был профессором Военной академии, выдвинулся во время войны и теперь командовал 43-м корпусом. Этот корпус считался одним из самых большевистских гнезд, откуда вышла «Окопная правда», где орудовал капитан Сиверс. Но генерал Болдырев воспринял это как «боевую обстановку» и стал искать метод решения проблемы, не ограничиваясь ворчанием, что жизнь идет не по уставам. И ему удавалось достигать изумительных результатов, так что в корпусе он чувствовал себя полным хозяином, добиваясь своего не столько дипломатичностью, как Данилов, сколько смелостью и энергией. Он умел требовать, но не во имя старых привычек, а во имя дела. Это чувствовалось всеми, и солдаты говорили со своим командиром, стоя навытяжку.

Сперва Болдыреву не удавалось наладить отношения с армейским комитетом, который предупреждал меня, что Болдырева надо убрать. Впоследствии и комитет научился ценить негнущихся генералов, и тогда Болдырев стал любимцем армии.

Противоположным типом был Новицкий, бывший помощник военного министра Гучкова, теперь командир 2-го Сибирского корпуса. При громадной решимости и воле, он чувствовал себя слишком чужеродно в новых условиях, чтобы справляться с ними. «Терплю, но духом не приемлю» – вот и все, что исходило от его «застегнутой» фигуры.

В один из первых дней после моего приезда во Псков я как-то утром застал у себя генерала, который терпеливо ожидал меня. Оказалось, это был Бонч-Бруевич[60], бывший начальник штаба фронта при Рузском, теперь несший обязанности начальника гарнизона. Он очень не понравился мне своей показной деловитостью, торопливостью, своими словечками против командующего фронтом, каким-то извиванием. Но он пользовался большими симпатиями среди псковского Совета, где высиживал многие часы. Как ни неприятна была его личность, все же он нашел возможность поддерживать порядок во Пскове и направлять в эту сторону псковский Совет. Это был один из тех генералов, которые решили плыть по течению. Того, что Данилов достигал серьезной и умной дипломатичностью, что Болдырев достигал смелостью и твердостью характера, Бонч-Бруевич достигал гибкостью, покладистостью и изворотливостью.

В поездках в корпуса, где собирались все начальники дивизий и представители комитетов, я познакомился со всем высшим командным составом, со многими был в переписке. Большинство начальников дивизий производили впечатление крайней бесцветности и растерянности.

Конечно, немалых трудов стоило найти соответствующий тон в работе с разношерстным командным составом, где к каждому приходилось подходить не по уставу, а по душе, где почти каждый, без исключения, лишь настораживался при приближении представителя «революционной власти». Но в результате на нас смотрели не как на противников, и даже не как на чужих, а как на союзников в общем деле. Быть может, мой консерватизм, который я проявлял согласно директивам Керенского, тоже играл определенную роль. За все время пребывания на фронте, где требования смещений и назначений сыпались каждый день, и не только от комитетов, но и  от представителей командного состава, я настоял только на удалении одного генерала, начальника этапно-хозяйственной части 12-й армии, за его нелепое и ненужное, просто «ругательское» отношение к комитету.

2. Солдатская масса

Главные трудности были, конечно, не с командным составом, а с солдатской массой.

Для того чтобы судить о настроениях масс, необходимо прежде всего помнить всю чрезвычайность и необычность такого явления, которое представляла собой наша армия, даже если оценивать в масштабе мировой истории.

Из механизма старой дисциплины и беспрекословного подчинения армия, раз в пятнадцать превосходящая полчища Аттилы, сразу перешла в иной мир. Она была ослеплена открывшимися перед ней возможностями, оглушена потоком непонятных, но наводивших на неожиданные думы лозунгов, программ, воззваний, речей, раздававшихся повсюду.

А у солдата, в сущности, нет будничного дела. Нет заботы о семье, о хлебе насущном, нет повседневных мелочей… Даже землю он видит изрытой окопами, воронками, окутанной колючей проволокой. У него много духовного досуга, который заполняется только думами, яркими, страшными и непримиримыми. О свободе и смерти.

Он свободен – так говорят все, да и весь уклад армии, новый и необычный, подтверждает это. Но он все же должен идти убивать и умирать, так тоже говорят все, даже те комитеты, которые им же и избраны… Но зачем убивать и умирать? Для государства, которое ему всегда рисовалось как зло, как принуждение платить подати, идти в солдаты и творческую роль которого он в своей грязной хижине и не чувствовал никогда. За землю и волю? Но какая связь между защитой Риги или взятием Львова и землей соседнего помещика в Саратовской губернии? И притом, он, быть может, не хочет ни умирать, ни убивать за эти земные блага.

Конечно, масса не отчеканивала так отчетливо эти мысли. Они лишь носились над ней в виде туманных настроений и проявлялись как пассивное неповиновение власти и приказам. И тут убеждение не могло действовать. Нужен был приказ и принуждение. А для этого нужна была решимость приказывать и возможность принуждать.

И обстановка сложилась как раз так, что эти решимость и возможность были.

Прежде всего, имело большое значение июльское подавление восстания большевиков.

Лично я видел только начальный и конечный моменты восстания. 3 июля я был в Исполнительном комитете. Обсуждался снова вопрос «об организации власти» в связи с выходом из состава правительства кадетов. Во время заседания стали, как в памятные апрельские дни, поступать сведения, что на заводах идут митинги, что некоторые полки выступили с оружием на улицу, что всюду раздаются лозунги «Вся власть Советам!»… На заседании присутствовали большевики – Каменев и др. Они имели такой вид, будто искренне не понимают, в чем дело. Выбрали делегацию для поездки в полки и убеждения вернуться в казармы. В состав делегации согласились войти и большевики, но в последний момент отказались, что расстроило всю поездку.

В тот же вечер я, не понимая еще значения происходящего, выехал во Псков. Но на другой день я узнал, что движение в Петрограде приняло крайне грозный характер, что 4 июля массы вооруженных рабочих и солдат заполнили улицы, фактически овладели Таврическим дворцом и что под лозунгами «Вся власть Советам!» шло форменное восстание большевиков против тогдашнего большинства Советов, составленного из оборонческих партий. Петроградский штаб требовал помощи с фронта. Я немедленно разослал во все армии предложение обсудить меры помощи правительству. Сам же решил выехать в Петроград с первым же направлявшимся туда эшелоном – с самокатчиками и отрядом 1-й кавалерийской дивизии.

Мы прибыли в Петроград рано утром 6 июля, когда восстание было уже ликвидировано, по-видимому, неопределенностью настроения большинства гарнизона, который под влиянием слухов, что с фронта идут войска, стал возвращаться в казармы под власть командиров.

Вокзал и улицы были в руках правительственных войск, которые щеголяли выправкой и дисциплиной. Оставалось ликвидировать лишь главную квартиру большевиков – дом Кшесинской[61]. Но для этого было уже достаточно сил: на Дворцовой площади я застал уже собранный отряд из разных частей, и в 9 часов утра дом Кшесинской был занят без малейшего сопротивления: большевики покинули его заблаговременно.

Эта, по существу, почти бескровная победа над большевиками имела громадное значение для подъема авторитета власти в тылу и на фронте. Казавшаяся всем загадочной последовательность событий в виде прорыва нашего фронта у Тарнополя служила новым доказательством необходимости решительных мер для укрепления силы власти. Появившаяся в Петрограде решительная фигура Савинкова в виде управляющего Военным министерством убеждала в решимости правительства бороться за свои прерогативы. А военно-революционные суды устраняли последние сомнения в этом.

Масса как-то притихла, пригнулась в испуге. Даже большевики стали «покладистее». Дело дошло до того, что в Риге они, прижатые Войтинским, подписались под воззванием, призывающим армию подчиниться командному составу и изгнать дезорганизаторские элементы, что лишало их возможности возражать против той «чистки» армии, которая стала нами планомерно проводиться.

Однако не все шло вполне гладко.

Прежде всего, резкий поворот в сторону сильной власти встречал противодействие в комитетах, особенно в 12-й армии, где не было хозяйской руки вроде генерала Данилова. Новые слова были слишком необычны для комитетчиков, привыкших к благодушной фразеологии первых дней революции о сознательной дисциплине и пр. Разношерстный, до истерики пылкий Искосол-12, как сокращенно назывался исполнительный комитет солдатских депутатов 12-й армии, щетинился каждый раз, когда нам приходилось делать решительные шаги. Правда, не было случая, чтобы нам не удавалось переубедить комитет, причем поворот мнений был иногда на 180 градусов…

Помню случай, как комитет устроил нам с Войтинским очную ставку с представителями большевистских организаций по поводу закрытия газеты «Окопная правда». Большевики, при видимом сочувствии президиума комитета, стали доказывать, что «Окопная правда» в последнее время ведет себя умеренно и заслуживает пощады. Я взял принесенные «образцовые» номера «Правды» и, прочитав несколько выдержек, заявил, что речь может идти не о разрешении издания «Окопной правды», а только о привлечении ее издателей к военно-революционному суду за дезорганизаторские призывы. Не менее резко высказался Войтинский, еще имевший славу почти большевика. И к концу заседания весь президиум оказался на нашей стороне.

Но такие убеждения требовали времени, подчас уступки и компромисса. До разрыва дело не доходило, но все время была натянутость, и комитет несколько раз выносил резолюции о необходимости моего удаления с фронта за недостаточное уважение к представительным учреждениям в армии. Но каждый раз резолюции оставались под сукном.

Но не только комитет, сам командный состав не знал, как подойти к этой твердой власти, о которой столько говорилось в тылу. Керенский еще при мне решил закрыть «Окопную правду» и послал об этом телеграмму в 12-ю армию. Но оказалось, что «Окопная правда» все же продолжала выходить. Клембовский сообщил мне, что в 12-й армии не знают, как подступиться к делу, и просил меня самого заехать и уладить этот вопрос.

К моему приезду в Ригу у начальника штаба собрался весь генералитет, начальник гарнизона, комендант. Всем представлялось решительно невозможным проведение приказа в жизнь, так это вызовет беспорядки, бунты и пр. Мне пришлось упростить вопрос. Не вдаваясь в прогнозы относительно будущего, я просто обратил внимание, что приказ, вызванный самыми вескими соображениями, дан, и, значит, его нужно немедленно выполнять. Для командного состава такая постановка вопроса оказалась наиболее убедительной, и действительно, на другой день «Окопная правда» была закрыта, без всяких эксцессов и недоразумений. Правда, большевики жаловались на недостаточно корректное к ним отношение и пытались найти защиту у меня… Но после оставили и эту надежду. Вскоре они стали издавать новую газету, «Окопный набат», но чрезвычайно сдержанно и бледно даже…

Но особенно трудно было принимать более решительные меры, технически называвшиеся нами тогда «чисткой» армии. Чуть ли не в каждой дивизии был тогда свой большевик, с именем, известным в армии более, чем имя начальника дивизии.

Так как было ясно, что без их удаления нельзя справиться с разложением армии, то мы постепенно убирали одну знаменитость за другой. Но меры к аресту должно было принимать само начальство – ведь оно распоряжалось военными силами. Такие генералы, как Болдырев, мало смущались подобными задачами. Знаменитый капитан Сиверс, гремевший от Балтийского моря до Карпат, был арестован изумительно легко: ему дан был приказ явиться в штаб, там его усадили в автомобиль и увезли в тюрьму. Но в одной из дивизий 6-го Сибирского корпуса картина получилась иная. Начальник дивизии не принял никаких мер предосторожности и, не подготовив надежной силы, дал приказ об аресте. Вся рота, в которой находился большевик, возмутилась и решительно заявила, что не выдаст «своего», а у начальника дивизии не оказалось под руками сил для принуждения. На другой день были подготовлены силы против роты, и приказ был повторен. Но конфликт уже охватил весь полк, и к одной роте присоединились другие. Пришлось на третий день снаряжать экспедицию из всех трех родов оружия. Но в то время, как части карательного отряда безнадежно запутались и не явились вовремя, на помощь бунтовщикам пришла вся дивизия.

Только благодаря вмешательству Войтинского удалось найти выход из положения. Убедившись, что карательный отряд не может помочь, он отправился на переговоры и, несмотря на страшное возбуждение солдат, добился того, что арестованный был отправлен в штаб дивизии. Но рота настояла на том, что она тоже будет находиться при штабе. Таким образом, если принять во внимание, что охрана штаба состояла всего из 8 человек, оказалось, что не столько начальник штаба арестовал большевика, сколько большевик арестовал начальника штаба.

Все это было настолько скандально, что Клембовский попросил меня поехать в Ригу и посмотреть, что там творится. Я попал на заседание командующего армией, начальника дивизии и комиссара армии, где настаивал на немедленном уводе всей дивизии с фронта и строжайшем наказании виновных. Но генерал Парский твердо заявил, что он считает это лишь неприятным инцидентом, не поколебавшим боеспособность дивизии, которая может остаться на фронте. Я так же определенно заявил, что признаю полный приоритет его мнения.

Помню, окна квартиры выходили на площадь с готическим собором. И, смущенно уходя от командующего армией, я говорил Войтинскому, что впервые почувствовал, насколько острые, напряженные линии готики чужды русскому Духу.

* * *

Аресты отдельных большевиков не разрешали, однако, вопроса. «Преступность» носилась в воздухе, ее контуры не были отчетливы, потому что ею была заражена вся масса.

Преобладающим типом преступности были массовые преступления, когда целые роты, батальоны, полки и даже дивизии отказывались исполнять приказ – чаще всего о выступлении на позиции. В таких случаях, если убеждения не помогали, приходилось окружать части и расформировывать их. Впервые такое расформирование было применено на Румынском фронте, потом широко применялось Савинковым и его помощниками, Ходоровым и другими комиссарами. Разоруженные солдаты арестовывались и отводились в тыл. Сперва такое наказание, при неопределенности судьбы арестованных, производило хорошее впечатление. Но когда выяснилось и стало общеизвестным, что арестованные мирно содержатся в тылу, ничего не делая, причем их судьба более тревожит начальство, чем их самих, то расформирование само по себе стало скорее поощрением, чем наказанием. Я предложил Клембовскому организовать специальные «воспитательные» батальоны для этих солдат с очень суровым режимом и с переводом в лучшее положение по мере «исправления». Клембовский отнесся очень сочувственно, но сказал, что сам не может ввести их, так как его полномочия недостаточны для того, чтобы изменять правовое положение целых категорий солдат. Я послал тогда доклады в Петроград и в Ставку. Из Ставки получил ответ, что Корнилов отнесся положительно к моей идее и соответствующий приказ вырабатывается. Но он не был издан до конца.

* * *

Военно-революционные суды, детище Савинкова, несомненно, сыграли свою роль. Солдатчина сразу почувствовала, что с нею перестают шутить.

Но были и трудности в применении этих, грозящих смертью судов. Прежде всего, было явно несправедливо, что после отмены смертной казни в тылу она вводилась на фронте, хотя на фронте жизнь и так была тяжела и полна самопожертвования, а главные удары правительству и главная опасность анархии и разрухи исходили как раз из тыла. Кроме того, вопрос о строгой, безоглядочно суровой каре в армии был прост, пока армия была в тисках дисциплины, пока всем была ясна черта, переход которой грозил тягчайшими взысканиями. Но теперь вне этой черты уже побывало, быть может, три четверти армии. Как тут выбрать, кто должен пасть жертвой?

К этому присоединялись трудности бытового и психологического характера. Вот для пояснения случай из жизни.

Я на фронте в расположении 109-й дивизии. Перед батальоном наиболее большевистского Новоладожского полка произношу речь. Выбираю нарочно резкие слова и резкие противопоставления. «Тут возражают против смертной казни, против военно-революционных судов… Пусть – это грех, но мы все понимаем, что правительство не могло поступить иначе, и если из-за беспорядков в армии погибает страна, то мы должны вместе с ним взять этот грех на свою душу».

Я стал перечислять предусматриваемые положением о военно-революционных судах преступления и доказывал необходимость суровой, безоглядной борьбы с ними. В том числе с братанием, которое одно время пустило крепкие корни в быт армии.

После речи [случился] комический инцидент. Начал говорить генерал-лейтенант Болдырев. Положив руку на плечо одного солдата, он начал так: «Во время речи комиссара я глядел на этого солдата и видел, как он, весь в волнении, дрожал…»

«Никак нет, ваше превосходительство, у меня ноги слабые. Три раза подавался на комиссию, все не освобождают…»

Непосредственно после беседы с этим батальоном меня повели в передовые окопы. Большевистский комитет хотел показать, что полк несет образцово службу, что подтверждали все офицеры.

Вышли в первую линию. Пошли к передовой заставе, значительно выдвинутой вперед. По дороге мне показывали свежие следы снарядов противника: «Сегодня нас обстреливал… Недоволен нами…» Вышли к самой заставе – тихо, нагибаясь, так как противник был в тридцати шагах от заставы.

Вот мы около нашего часового. Кругом тишина, клонится к вечеру. Наш молоденький солдатик стоит во весь рост по пояс над бруствером с винтовкой в руках и молча, сосредоточенно, почти не замечая нашего прихода, смотрит в сторону противника, словно боясь упустить малейшее движение. А там – такой же молодой немецкий солдат в каске, с ружьем, стоит, прислонившись к дереву, и с тем же вниманием смотрит на русского солдата. Он так близко, что все черты лица видны. Офицеры, сопровождавшие меня, сняли шапки и предложили мне сделать то же, так как противник может открыть огонь, если заметит несколько кокард.

Я снимаю фуражку… Немецкий солдат, очевидно, понял это как приветствие, тоже снимает каску и дружелюбно, приветливо раскланивается. «Вас надо предать военно-революционному суду, – шутит член комитета, – вы ведь уже побратались».

Потому неудивительно, что говорить о смертной казни мы могли очень много, но в нас не было решимости переводить слова в дело. Вот, например, случай применения закона. Солдат-латыш вышел из окопа вперед – это было на болотистом участке под Ригой – собирать ягоды. Встретил немцев и разболтался с ними. В результате – обстрел штаба полка. Военно-революционный суд приговорил к смертной казни. Комиссар армии не решается утвердить приговор, и дело пересылается в штаб фронта, где решение зависит от единодушия главнокомандующего и моего. Мы без споров решаем: помиловать. Мы ведь хорошо знаем, что это бытовое явление, что злого умысла здесь не было. И дело отнюдь не в нашей слабохарактерности.

Филоненко, один из инициаторов введения смертной казни, сам не утвердил единственного приговора, который дошел до него. Ходоров был сторонником введения смертной казни сразу после наступления 10 июля – но я не уверен, было ли им использовано право предания солдат военно-революционным судам, несмотря на то что, несомненно, было желание сделать это.

Ходили какие-то темные слухи, что несколько человек в 5-й армии было расстреляно. Но эти слухи были окружены легендами о том, что трупы были вырыты солдатами и пр. Поэтому все старались замять, замолчать дело. И я не знаю ни одного случая применения военно-революционных судов, который бы окончился смертной казнью.

Как трудно было выбрать кого-либо из перешедших черту, так трудно было найти лиц, готовых при этих условиях принять на себя санкцию смерти реального человека. И было большим вопросом, легко ли найти исполнителей?

Серьезнейшей трудностью работы в армии было отсутствие в ней офицеров. Я настаиваю именно на слове «отсутствие»! Мы ясно осязали пустое место там, где должен был находиться офицер. Еще до революции офицерство чрезвычайно слабо справлялось с военно-технической стороной дела. И неудивительно, школы прапорщиков давали так мало сведений вообще и нужных для войны сведений в частности, что офицеры сознавали, а солдаты не могли не чувствовать недостаток специальных сведений. Кадровое офицерство растерялось уже до революции в совершенно необычных условиях войны: в 1917 году я слышал утверждения штаб-офицеров, что мы проигрывали войну оттого, что «влезли в окопы», «отказались от маневренного боя»…

После революции тем же офицерам пришлось действовать в условиях, где формалистика совершенно отпала, где нельзя было с папироской отойти в сторону и предоставить всю фактическую работу унтер-офицерам, где всю полезность работы надо было понимать самому и каждый миг давать понять обучаемым. Формализм, поддерживающий авторитет офицерства, пал, и офицерство сразу почувствовало себя приниженным, потерявшим ту значительную часть авторитета «технического руководителя», которая поддерживалась искусственно.

А тут новые требования. Нахлынули вопросы о партиях, о программах, о социальных вопросах. Куча новых вопросов, о которых офицер вообще понятия не имел или имел настолько мало, что едва хватало на свою потребу, но заведомо было недостаточно, чтобы передавать другим. В нашем батальоне, когда кликнули клич о лекторах для солдат на социально-научные темы, отозвался только один лектор с темой «О звуке»… Но солдат не понимает, почему офицер молчит, и думает, что офицер скрывает то, что знает, как скрывал раньше – ведь офицеры говорят теперь, что они были тогда за свободу. И часто самому офицеру приходилось просить солдат дать прочитать те книжки, которые выписывал полковой комитет для ознакомления с новыми нахлынувшими вопросами.

И еще одно, существеннейшее обстоятельство. Революция явилась в армию с лозунгом «За землю и волю!». Не знаю, насколько это было правильно и убедительно для крестьянина, когда его во имя земли соседнего помещика звали умирать на колючей проволоке под Бржезанами. Но это было явно не убедительно для офицерства, например, гвардейского корпуса, где представлена была наша земельная аристократия. Обращаться к ним с этим лозунгом – значило требовать жертв, чтобы у них же в награду землю отняли… Да и для тех, кто не связан был с землей, революция явилась с целым рядом мелких, но досадных житейских забот. Дома семья, а жизнь все тяжелее. Жалованья и так не хватает, а тут цены на все растут. Убрали денщиков… Ограничение в пользовании пайками из интендантских запасов… Повсюду комитеты, комиссары… Новые слова…

Конечно, рядовое офицерство не склонно было делать из этого какие-нибудь практические выводы против революции. Но, во всяком случае, новые лозунги и порядки не могли подвигнуть его на решимость новых и более тяжких жертв. «Уйдем в сторону, нам-то из-за чего волноваться?»

Уже до революции меня часто поражал формализм в отношении к делу, и казалось, что только боязнь дисциплинарной власти поддерживает напряженность в офицерстве. Тут же революция и даже пресловутая «Декларация прав солдата» открывала большой простор всяческому «ловчению». И офицеры «гуляют по пляжу», по целым неделям не показываясь в роты. Даже сами солдаты почувствовали неуютность такого положения, и мне неоднократно присылали резолюции рот, иногда повторные, с требованием, чтобы офицеры являлись на занятия. Но часто те офицеры, которые по исключению работали в новых учреждениях, комитетах и комиссиях, удивляли нас больше, чем те, которые не являлись в роты, несмотря на требование солдат, ибо на второй день работы начинали разговоры о производстве в следующий чин… Но и таких исключений вначале было очень немного.

Офицерство «ушло» от войны не менее, чем солдаты… Поэтому оставалась не армия, а толпа. А вместо офицеров – большевистские агитаторы.

Лишь в последнее время наблюдался небольшой поворот. В ротах, полках и дивизиях выдвигались новые офицеры, действительные руководители солдат. Начиналось сближение часто с совершенно неожиданной стороны: с чтения газеты ротой, с организации развлечений, спортивных игр. Научились пользоваться новыми порядками и учреждениями с выгодой для дела и без всякого ущерба для себя. Выписали себе библиотеки. Но дело все же шло очень медленно, и офицерский вопрос оставался сложным до последних дней.

* * *

Все эти трудности – с командным составом, с офицерством и солдатской массой – увеличивались чрезвычайно печальным состоянием военной техники.

Если армию еще можно было заставить стоять на фронте и сражаться, то только при условии, чтобы солдатская масса чувствовала, что ее не ведут на убой, что ее силы и жизнь использованы правильно, а не растрачены без счета и ответа. Но в армии была неискоренимая привычка, завещанная старым строем: считать винтовки, патроны, но не солдат. Солдат должен только повиноваться, а жить он может и грязных ямах, покрытых ветвями деревьев, наступать он может, наваливаясь массой, заливая своей кровью, залавливая телами всю хитрость немецкой военной тактики, все выдумки немецких инженеров.

При объезде корпусов я, помимо политических вопросов, всегда выдвигал вопросы технические. И мой скептицизм по отношению к командному составу только возрастал. Учение, где проводилось, шло по старым уставам, безнадежно устаревшим еще до войны. Я не мог не видеть, что такие занятия были только тратой времени, испытанием на терпеливость и повиновение солдат… Весь строй военного дела не двигался вперед, не совершенствовался, но, наоборот, регрессировал. Раньше командный состав в случае неудачи чаще всего обвинял еврейских шпионов… Теперь обвинять только евреев нельзя было, но зато сколько угодно можно было валить вину на общий дух армии, на свободу, на революцию, на правительство… Чего же беспокоиться?

Я имел возможность осмотреть подробно вместе с генералом Черемисовым громадные фортификационные работы под Ревелем, продолжавшиеся с начала войны и имевшие целью задачей защиту города с суши. Несмотря на чудовищные средства, затраченные на эти постройки, и громадное количество произведенной работы, Ревель не имел никакой защиты с суши, так как, по единодушному отзыву всех офицеров, пехота не могла бы даже расположиться в этих укреплениях, не то что сражаться в них. В лучшем случае она могла просто уйти в громадные подземные, вырубленные в скалах галереи, не имея возможности сделать хотя бы выстрел в сторону противника. Мы были буквально поражены всем виденным – бюрократически уставным долблением земли и камня, тем более имелись сведения, что противник готовит какие-то операции в Балтийском море. Говорят, постройки в Финляндии были еще чудовищнее и нелепее.

Я, как мог, постоянно обращал внимание на эту сторону дела. Даже написал доклад о методах обучения армии в современных условиях, с целым рядом технических указаний. Но Ставка отмалчивалась от моих писем и докладов… Несколько успешнее были мои домогательства в Петрограде, где мне было разрешено опубликовать мои соображения об обучении. Я стал привлекать молодых офицеров к работе и мечтал уже о военно-технических реформах на фронте, соответствующих новым политическим условиям и требованиям современной войны. Но по тогдашним условиям и настроениям это было если не донкихотством, то, во всяком случае, сизифовой работой.

Все же, когда мы подводили итоги нашим трудностям, возможностям и результатам, нам казалось: дело не было безнадежным. Ведь в 5-й армии генерал Данилов хвалился, что у него не армия, а военный университет: все работало, училось, просвещалось не только в ироническом, но и в правильном смысле, так как весь лучший и культурный элемент армии двинут в дело.

Хуже было в 12-й армии, но и там дело шло на поправку. Парский со своеобразным спокойствием заверял, что армия «вылечится»… Конечно, армия не могла еще думать о наступлении. Но такая задача перед ней и не ставилась.

Правда, даже обороноспособность могла вызывать сомнения – но делались соответствующие изменения в оборонительных планах. Быть может, нужно было только поверить армии… Но ей не верили – и разрушали веру в нее у других.

И все-таки армия, быть может, могла бы выдержать натиск ослабленного войной противника… Но она не могла выдержать комбинированного удара в тылу и на фронте.

Глава 5

Падение Риги

Первый удар со стороны противника последовал на фронте под Ригой.

Сведения о начале наступления противника под Ригой я получил в Двинске, где как раз объезжал корпуса. В штабном сообщении были тревожные тона, но была и уверенность, что все обойдется благополучно.

На другой день сведения были тревожнее. Я немедленно уехал в Псков и там в кабинете главнокомандующего увидел показавшуюся мне невероятно уродливой карту, уже без Риги…

Главнокомандующий был в чрезвычайном волнении. Дело шло уже не только о Риге, но обо всем положении Северного фронта, так как в 12-й армии пахло катастрофой: двенадцать часов главнокомандующий не имел никаких сведений оттуда и не мог добиться даже связи со штабом.

Через полчаса я был на дороге к Риге.

Падение Риги вообще было весьма замечательным фактом, совершенно еще не выясненным в военной литературе.

О предполагаемом наступлении противника я слышал с первого дня моего приезда на фронт – и главнокомандующий, и командующий армией, и члены комитета – все постоянно об этом говорили. И давно уже были приняты самые решительные и серьезные меры к парированию удара. Инженер Ермолаев, едва ли не наиболее энергичный и выдающийся военный инженер наших армий, укреплял все подступы к Риге по последнему слову техники, причем он имел в своем распоряжении неограниченное количество лесного материала и бетона. Для облегчения обороны фронт умышленно сократили, отодвинув части по взморью к линии почти неприступных озер. Правда, при этом исходили из предположения, что противник направит атаку на наш левобережный плацдарм вдоль берега Двины. Но генерал Парский, осмотревшись на месте, решил, что атака наиболее вероятна в направлении на Икскюль, и принял соответствующие меры, усилив резервы на правом берегу Двины. Вообще его приказ с распоряжениями на случай атаки противника, данный за несколько недель до наступления, предвидел события с поразительной ясностью и правильностью. Поэтому и меры были приняты достаточные.

Фактически оказалось известным не только место, но и время наступления с точностью до одного часа. Накануне наступления перебежчик-эльзасец сообщил о приготовлениях немцев с такими подробностями, что штаб армии послал предупреждение войскам быть готовыми к тому, что ночью противник начнет артиллерийский обстрел, а утром перейдет в наступление, причем указывалось на необходимость иметь наготове противогазные маски.

В 4 часа утра 19 августа действительно начался ураганный артиллерийский огонь. После часа усиленной бомбардировки дивизия, стоявшая на участке атаки, настолько смешалась, что начальник потерял связь с тылом и своими частями. Каждый полк стал действовать самостоятельно и по своему почину, и везде этим почином было – отойти назад.

Противник около 9 часов утра без потерь начал переправу своих войск на правый берег. Но в приказе командующего как раз указывалось, что противнику, возможно, удастся под прикрытием ураганного огня совершить переправу. Важно было своевременной атакой сбросить его в реку. Противник переправил одну или две дивизии, не больше и, в сущности, оказался окруженным нашими силами, в несколько раз превосходившими его. Если бы эти силы одновременно были двинуты в атаку, противник был бы, без сомнения, отражен. Но одновременной атаки не получилось. Атака велась поочередно разными дивизиями, даже отдельными полками, которые, конечно, без труда отгонялись огнем противника. Этот момент объясняется отсутствием связи между частями армии. Генерал Болдырев специально просил Войтинского поехать в соседнюю дивизию и выяснить, что там происходит, почему дивизия не атакует. Но время проходило. Силы противника увеличивались. Наша организация как-то сама собой распадалась.

Пять дивизий резерва собрались около Штубензее, в то время как перед двумя дивизиями противника оказалось незащищенное пространство в 6 верст шириной. В этот промежуток, не встречая сопротивления, противник вошел, а наши пять дивизий, стоявших у Штубензее, по-видимому не подозревая друг о друге, начали беспорядочное отступление на Венденское шоссе. Тут и штаб армии, дав распоряжение об очистке левобережного плацдарма, сорвался с места и по запруженным дорогам стал пробиваться в Зегевольде.

В Риге никого не осталось для поддержания связи, хотя правила требуют, чтобы во время таких переездов отправлялись только командующий армией или начальник штаба, в то время как другой должен был оставаться на старом месте до тех пор, пока управление армией не сконцентрируется на новом месте.

Переезд и установление связи на новом месте потребовали около 18 часов, а в сущности говоря, связь была восстановлена, и то отчасти, лишь на третий день после остановки армии на венденских позициях, куда она отступила почти что самочинно. Там армия остановилась потому, что противник остановился на один переход раньше. Армии самой пришлось искать его и для этого вернуться верст на пятнадцать.

* * *

Но все это я узнал впоследствии по рассказам, по приказам и донесениям. Теперь же я ехал по направлению к Риге, не имея никакого представления о том, что там творилось.

Чуть ли не сразу за Псковом на шоссе стали попадаться автомобили, а на полдороге к Вендену[62] и пешие толпы беглецов.

Далее пошли целые вереницы. За Венденом все шоссе оказалось занято отступающими войсками. Большого беспорядка не было. По шоссе тянулись обозы, шла артиллерия, ехали обозники на лошадях с обрезанными постромками. По бокам дороги шли пешие части. Почти все солдаты жевали репу, вырываемую на лежащих близ дороги огородах. Иногда поблизости раздавались выстрелы – и тогда начиналась паника. Но сразу слышались голоса более уравновешенных: «Успокойтесь, товарищи, это только провокация», и все снова приходило в норму. Однако ясно было, что это не армия, а толпа, не способная ни на малейшее сопротивление. Я впервые видел отступление, и чувство стыда, злобы и бешенства охватывало меня, когда я глядел на эту ползущую армию, на этих жующих солдат.

В Зегевольде уже не было штаба армии, он перешел в Венден. Пришлось возвращаться обратно. Ничего отрадного в штабе армии я не узнал, хотя бы потому, что там ничего не знали: штаб не был связан ни с одним корпусом, несмотря на то что вся местность по всем направлениям имела целую сеть телеграфных и телефонных проводов. Но для связи пользовались посыльными, так как телефонная связь устанавливалась лишь спорадически и быстро прерывалась. Резервы имелись, но командующий армией не решался бросать их в дело, не зная точно обстановки.

Кроме того, были своеобразные «заскоки» – встретили, например, свеженькую дивизию с новыми винтовками. Но оказалось, что винтовки японские и дивизия не обучена пользоваться ими, да и патронов не было соответствующих.

В полном отчаянии искал я способа что-то сделать, дать выход напряженному желанию остановить армию, найти точку приложения для толчка, способного разбудить энергию войск. Но такой точки не было. Все было рассыпчато, рыхло и вязко. Да и о каком толчке могла идти речь? Ведь не уговаривать же! Хотелось запугать, устрашить суровой карой, чтобы армия почувствовала власть. Расстрелять кого-нибудь на виду у всех! Но кого?

Первого попавшегося солдата, мирно жевавшего репу и идущего вперед с радостным сознанием, что опасность миновала и что он ничего дурного не сделал? Ведь все идут так, как он. Мне даже в штабе армии, где заведомо искали возможность свалить вину на солдат, не смогли сообщить ни одного факта неисполнения не только боевого, но и вообще какого бы то ни было приказа: наоборот, сознание опасности заставило солдат качнуться в сторону офицеров, и отношение к командному составу было вполне нормальным.

Или расстрелять начальника корпусного арьергарда, кавалерийского полковника, которого я поздно вечером застиг со свечкой у окна, обращенного к противнику, находящемуся на расстоянии не более версты, мирно раскладывающим пасьянс, в то время как его полк не имел связи ни с тылом, ни с соседними частями. Или командира полка, которого Войтинский нашел сидящим в канаве у дороги. Его полк, голодный и усталый, расположился на лужайке вокруг. Полковник, в последней стадии черной меланхолии, говорил, что ничего не в силах сделать и не имеет, чем накормить полк, так как потерял свою дивизию.

– Справьтесь в штабе корпуса.

– Потерял связь с корпусом…

– Как потеряли связь? Да ведь штаб корпуса в том доме, из которого я только что вышел…

Это несколько приободрило полковника, и все же понадобилась вся энергия Войтинского, чтобы немедленно со склада корпуса был выдан полку обильный паек.

Или расстрелять начальника дивизии, который расхваливал геройство своих подразделений, хотя список потерь оказался по проверке крайне ничтожным, а все геройство заключалось в том, что дивизия, даже не видя врага, все время отступала назад. Или командира 2-го Сибирского корпуса, который со своими и чужими дивизиями, приставшими к нему, «тек» по Венденскому шоссе, почему-то именуя это примитивное шествие «фланговым маршем под натиском противника» и усердно расхваливая (впервые со времени революции) своих солдат. Я спросил его: «Почему же Рига сдана, если войска так геройски настроены?» Он ответил, что чудо не в том, что Рига сдана, а в том, что она держалась так долго, так как уже после отступления из Пруссии наша армия сделалась неспособной к маневренному бою. Или членов комитета, которые были так уверены, что «армия выполнила свой долг», что только после моей озлобленной речи начали понимать, что не все в порядке, так как Рига сдана, и сдана после сравнительно небольшого натиска противника… Или меня, наконец, который в результате бесплодных поисков виновника настолько проникся сознанием неизбежности всего творящегося, что все нападки на командующего армией объяснял интригами из-за того, что командующий не юдофоб и не старается свалить вину на солдат.

Поэтому, чтобы прекратить эти неприятные и явно болезненные толки, я написал записку главнокомандующему фронтом, где, изложив всю картину боя, сделал решительное заключение о необходимости сохранения Парского во главе армии, так как он единственный спокоен, уравновешен, не теряет веры и не сводит политические счеты…

Из длинного списка виновников я выбрал отступающих солдат и ненаступающего генерала.

Узнав, что на станции железной дороги собралась большая толпа солдат и мешает движению поездов, я составил очень строгий и даже кровожадный приказ от имени командующего армией и моего, уполномачивающий лиц, ведавших охраной путей сообщения, расстреливать на месте всех, не повинующихся приказу.

Не знаю, какое впечатление производил этот приказ, но случаев применения его не было, так как не было случаев открытого неповиновения. Настроение в армии было в высшей степени мирное, мягкое, добродушное, слегка ироничное к самой себе. Словом, солдаты увернулись от моего «толчка».

Кроме того, я хотел дать возможность выяснить причины сдачи более всесторонним образом, чем мой объезд штабов корпусов и дивизий и расспросы случайных свидетелей. Это мне казалось тем более важным, что большевики уже стали распускать слухи, что город был сдан немцам нарочно, так как начальство хотело избавиться от этого гнезда и рассадника большевизма. Эти слухи не могли не пользоваться доверием в армии, которая знала, что, в сущности, защиты и сопротивления не было, и поэтому я решил выяснить условия начального решающего боя у переправы через Двину. Штаб армии и командир 43-го корпуса решающим моментом нашей неудачи считали то, что дивизия, стоявшая слева от места переправы немцев, не двинулась своевременно в атаку.

Дивизией командовал генерал Скалой, к которому я относился с большим уважением, – он был одним из редких начальников дивизий, не потерявших способность управлять войсками. Однако, после того как получил материал, недвусмысленно указывающий, что в критическую минуту генерал Скалой, имея приказ командира корпуса начать наступление, не сделал этого, я решил на основании имевшихся у меня полномочий предать его военно-революционному суду. Свое предложение об этом я начал с признания выдающихся качеств и бесспорных заслуг генерала Скалона и закончил уверенностью, что суд найдет действительные мотивы его медлительности в решающий момент.

Я был уверен, что суд оправдает Скалона, но мне казалось, что это положило бы конец всяким толкам о преднамеренной сдаче города.

Как бы далеко ни заходили мои свирепые поиски виновного, они были совершенно свободны от предвзятого политического взгляда. Но Ставка искала виновных, по-видимому, с заранее обдуманным намерением. Генерал Корнилов прислал строгий приказ, чтобы немедленно для острастки расстрелять несколько солдат на глазах у других. Приказ, конечно, не был приведен в исполнение… А мне рисовалась картина: схватывают несколько мирно гуторящих солдатиков и ставят их под расстрел… Не скажет ли один из таких, равнодушных ко всему: «Дайте хоть репу доесть!»

Кроме того, Корнилов заявил на собрании представителей комитетов, что предаст суду Войтинского и Парского за то, что не дают правильной картины о положении в армии, то есть не взваливают вину на солдат.

* * *

Хотя хронологически потеря нами Якобштадта случилась позже, но логически картина нашего отступления связана с картиной отступления под Ригой, и я вынужден изобразить ее здесь.

Сведения о начале наступления немцев на Якобштадт были получены мной около часа дня. К вечеру выяснилось, что плацдарм очищен. На другой день утром я был уже в штабе 38-го отдельного корпуса, защищавшего плацдарм, и целый день объезжал все штабы дивизий. Вечером оказался в штабе дивизии, стоявшей на правом фланге от места прорыва.

Начальник дивизии оживленно рассказывал мне обо всех перипетиях боя. Прежде всего, рассыпался похвалой по поводу войск. Даже получив приказ об отступлении, солдаты не верили и не хотели уходить, желая продолжать сопротивление. Видя недоверие на моем лице, он предложил мне проехать в полк, стоявший на первой линии, и расспросить солдат и офицеров. «Все расскажут вам, что не хотели уходить». Далее он выразил чрезвычайное удовлетворение, что удалось отступить без всяких потерь: «Вся дивизия, почти человек в человека, была переброшена на правый берег». И наконец, весьма скромно: «Отступление дивизии было решено помимо распоряжения из корпуса».

Начальник дивизии с полевой книжкой в руках доказывал мне, что по крайней мере часа за полтора до приказа из корпуса его дивизия начала отступление на правый берег.

Я слушал все это молча, изредка задавая вопросы о подробностях. Когда начальник дивизии закончил, я задал вопрос, известна ли ему общая картина боя в тот момент, когда он дал приказ об отступлении. Картина эта, конечно, не могла быть известной, так как связь между штабами была слишком слабой, чтобы обмениваться сведениями. Я, сводя воедино все, что слышал в штабе корпуса, в штабах трех дивизий, в полку и одной из рот, которые были на участке наступления немцев, нарисовал картину боя. После короткого и не особенно сильного артиллерийского боя (ни один штаб не был обстрелян, во всяком случае, не имел потерь) противник прорвал фронт на участке около одной версты и силами не более двух полков проник в наше расположение, не озираясь ни налево, ни направо, он шел вперед, пока не достиг штаба атакуемой дивизии. К этому времени два полка противника были окружены со всех сторон нашими шестью полками, не считая сил атакуемой дивизии, три полка из которой были под командой моего собеседника. Но как раз в этот момент был начат, сперва по собственному почину, а потом по приказу из штаба корпуса, отход на правый берег.

Мне казалось, что собеседники в большом смущении.

– Так что же, по-вашему, нужно было рисковать судьбой всей дивизии и, несмотря на опасность быть отрезанными от мостов, переходить в наступление?

– Для страны лучше знать, что несколько дивизий были потеряны в упорном бою, чем знать, что все дивизии всегда отступают без потерь при первом натиске противника.

Начальник дивизии был крайне огорчен моей безоглядной воинственностью и пригрозил, что впредь не будет думать о своевременном отступлении.

Результаты моих наблюдений с чертежами и подробной историей боя по донесениям и приказам я свел в брошюре, которую напечатал (секретно) и разослал во все штабы корпусов и дивизий, участвовавших в бою. Правильность картины боя никем не оспаривалась.

Глава 6

Дело Корнилова

1. Политическая обстановка в Петрограде

Если наступление противника под Ригой только оттеснило наш военный фронт, то в Петрограде оно прорвало наш политический фронт.

На Петроградском фронте давно уже было неблагополучно. После неудачного наступления 18 июня российская революция, в сущности, попала в тупик, лишилась своего поступательного движения. Ее историческим значением, психологическим смыслом и единственной государственной программой был мир. Быть может, даже мир «во что бы то ни стало». Но все пути к миру казались уже испробованными и только отдаляли от мира. Настроение союзной демократии начинало складываться все определеннее против русской демократии. Дипломатия относилась к России с явным пренебрежением, особенно после того, как вступление в войну Америки дало возможность спокойнее относиться к мысли о выбытии России из строя. Противник если и учитывал российскую революцию, то только как ослабление русского фронта, как возможность мира за счет России… Ведь даже германская социал-демократия стала беспокоиться о слабости России, о той анархии, которая там воцарилась.

Ни мира, ни войны.

Временное правительство вело напряженную работу по восстановлению боеспособности армии усилением власти, обновлением командного состава. Исполнительный комитет вел какие-то переговоры с представителями демократии других стран.

Но из вопроса первостепенной важности проблема войны и мира превратилась в обыденную заботу, и если иногда выдвигалась на первый план, то уже как средство для сведения других политических счетов.

Даже когда вооруженные для войны массы в тылу проявляли явно безумное настроение, когда кронштадтские матросы собирались идти походом, всем флотом, на Петроград, когда приходилось вступать в дипломатические сношения с Красноярской республикой, основанной солдатчиной, опьяненной революцией и бездельем, – и тогда эти явления обсуждались не с точки зрения войны, а с точки зрения внутренних политических и социальных вопросов.

Коалиционное правительство, созданное для того, чтобы единым авторитетом руководить массами, распалось тотчас после неудачи наступления на фронте. Кадеты, а за ними князь Львов вышли из состава правительства, недовольные социальным радикализмом левой части его. Начался нескончаемый кризис власти, продолжавшийся почти месяц, заполняя все газеты того времени, за исключением дней большевистского восстания в Петрограде и прорыва фронта под Тарнополем.

Аграрные беспорядки, падение производительности на заводах параллельно со все растущей требовательностью рабочих, понижение личной безопасности, постоянные случаи грабежей и убийств, совершаемых безнаказанной вооруженной толпой, – словом, все признаки, что война национальная начинала переходить в войну социальную, напугали правые и умеренные круги. На демократизм, на волю народную, на Учредительное собрание надежды были уже отброшены: ведь муниципальные выборы по всей России дали подавляющее большинство социалистам.

И выдвигается формула: выборы при современных условиях не могут дать точной картины разумной воли народа. К личным мотивам напуганных, терроризированных, идущих навстречу материальному разорению людей присоединились и для многих безусловно доминировали мотивы государственного порядка: власть слишком слаба, не хочет и не умеет приказывать массе, которая стала нестойкой на фронте, и это грозит Русскому государству и всему будущему страны величайшими бедствиями. Не спрашивать, не советоваться, не убеждать, а приказывать и принуждать надо. И начинаются судорожные поиски власти, которая могла бы не убеждать, а только приказывать.

Как раз противоположную эволюцию проделывало левое крыло общественности. С таким же беспокойством следя за признаками растущей анархии и болезненными психическими процессами в массах, левые круги сочли наиболее правильным идти на уступки в социальной области, в особенности в аграрной, дать так много, чтобы не оставалось ничего, чтобы требовать, подкупить массы, купить у них повиновение.

Это уже не было двумя мнениями, это было двумя процессами развития социальных настроений. И неминуемо должен был наступить разрыв.

Правда, Керенскому в конце июля удалось организовать нечто вроде [второго] коалиционного правительства после формального объединения обоих крыльев общественности. Но это лишь прикрыло, а не ликвидировало кризис… Точнее, локализовало его в самом правительстве. Это я видел своими глазами во время последнего пребывания в Петрограде.

Поехал я тогда в Петроград, чтобы выяснить возможность моей дальнейшей работы на фронте. С назначением Савинкова управляющим Военным министерством и Филоненко верховным комиссаром мое положение стало довольно неопределенным, потому что я потерял контакт с фактическими руководителями министерства. А работать на фронте в качестве представителя правительства можно было, только чувствуя уверенно все оттенки настроения наверху. Тут, мне казалось, не только не было понимания, но с каждым днем становилось яснее, что понимания и быть не может. Это были скорее мелочи, чем крупные разногласия. Но мелочей было так много, и они были так досадны, что мешали работе. В особенности во всех заявлениях и действиях Филоненко чувствовалось что-то бюрократически-властное, ненужно-формальное. Мне подчас казалось, что институт комиссаров он хотел обратить в новый вид оружия наряду с пехотой и артиллерией, строго централизованный, построенный на принципе формального подчинения.

Отправляясь в Петроград, я имел уже готовое решение уйти в отставку и поступить офицером в один из полков на фронте, чтобы посмотреть, что можно сделать офицеру в армии в современных условиях.

Однако с Савинковым мне удалось увидеться только мельком. Утром, немедленно после приезда, я отправился к нему. У него сидел министр исповеданий Карташев. Савинков просил меня зайти вечером – поговорить подробнее. Вечером я застал у него Филоненко, приехавшего в Петроград вместе с Корниловым.

Савинков сообщил мне, что он уже частное лицо, так как подал в отставку и отставка принята. Я выразил сожаление.

О причине конфликта я знал уже от Керенского, который дал мне ознакомиться с запиской Корнилова и высказать мнение о ней. В записке этой, подписанной Корниловым, Савинковым и Филоненко, указывалось на необходимость немедленного принятия целого ряда мер в армии и в тылу. В сущности, предлагались определенные тенденции к сокращению полномочий комиссаров, к установлению законных рамок деятельности комитетов; говорилось снова о введении отдания чести и дисциплинарных взысканий. Для тыла требовалось введение смертной казни за ряд преступлений, милитаризация железных дорог и всех отраслей промышленности, связанных с войной. Я сказал, что записка, в общем, формулирует те задачи, которые ставит перед собой само правительство, если исключить милитаризацию дорог и промышленности. Но она написана в таком вызывающем тоне, что ее опубликование может привести к большим бедствиям. Тогда надо решиться идти против комитетов и не рассчитывать на их помощь. И дело было в такте, тоне, а не в существе. Таково было, приблизительно, мнение и Керенского.

Но я видел, что ему приходится выдерживать напор серьезнейших и разнообразных влияний. Ряд лиц толкал его в одном направлении – принятия записки в качестве правительственной программы. Я и на себе испытал влияние этих сил. Не успел я войти в Военное министерство, на меня буквально наскочил один из друзей Керенского и стал говорить о том, что единственное спасение России в… Савинкове. То же самое подробно, хотя и осторожнее, развивал Степун. То же писали «Биржевые ведомости», «Речь»…

Со Степуном у меня был весьма интересный разговор. Он доказывал мне, что Керенский слаб, нерешителен, что, вечно колеблясь сам, он только мешает другим. Я же убеждал его в необходимости примирения. Иллюстрируя фактами из жизни фронта, я доказывал, что хотя поворот в сторону сильной власти и нужен, но он невозможен без постепенности и осмотрительности. Я соглашался с общим направлением политики Савинкова, но при условии, что она будет проводиться под руководством Керенского, который шире воспринимает русскую жизнь и не даст совершить недопустимо крутой поворот.

Степун обещал соответственно воздействовать на Савинкова, я же должен был убеждать Керенского вернуть Савинкова.

* * *

Теперь я ясно представлял себе атмосферу в Петрограде… После приезда я был вызван Керенским, которого застал в большой тревоге. Первым его вопросом было: почему я приехал, не случилось ли чего-нибудь? Я ответил, что армия остановилась на венденских позициях и, по-видимому, удержится там.

– Нет, не в этом дело… А в штабе фронта ничего?

И Керенский рассказал мне об ультиматуме Корнилова.

Я высказал твердое убеждение, что Корнилов, выступая против Временного правительства и отметая всех деятелей революции, не имеет ни одного шанса на успех. Армия не признает его ни на один день. Но вообще нужно все сделать, чтобы предотвратить конфликт, армия не выдержит его.

Керенский просил меня немедленно связать с Северным фронтом и предупредить главнокомандующего о возможном конфликте. Я отправился на телеграф говорить с Клембовским и армиями. Между прочим, отправил также телеграмму Корнилову с довольно наивными, но искренними заклинаниями не доводить дело до разрыва, так как конфликт между Ставкой и правительством сделает совершенно невозможным и даже отчаянным положение офицерства.

2. Керенский, Савинков, Корнилов

Хотя в дни кризиса я почти безотлучно находился в Зимнем дворце, но был настолько занят переговорами с фронтом, что восстановить полную картину событий мне не под силу, тем более что она складывалась из массы мелочей, недоразумений, действий второстепенных лиц.

Однако мне приходилось сталкиваться в очень интересные моменты с Савинковым, Керенским, Филоненко, и картина рисуется мне в следующем виде.

Имея в основе своей глубокие, давно складывающиеся настроения различных слоев населения, конфликт ярко окрашен особенностями главных действующих лиц.

Я видел Керенского в разные периоды жизни. И несмотря на привязанность к нему и уважение к его характеру, никогда не терял способности относиться критически к его словам и действиям. До войны наши позиции резко отличались, настолько, насколько это возможно для членов одной политической партии. Но во время революции я не мог не видеть, что это совершенно исключительный человек, особого масштаба по сравнению со всеми другими деятелями того времени. Он первый верно осознал неотвратимость переворота, без колебаний отдавшись ему всем своим существом. Но в революции он видел дело не одного политического течения, а всего народа, и этим объясняется, что, идя на разрыв со своими товарищами, он принял участие во Временном правительстве. И, сделавшись министром, он сразу стал человеком власти. С пафосом революционера воспринимая переворот, надев черную скромную куртку, пожимая руки швейцарам и солдатам, он все же был действительным, а быть может, и единственным министром, фактическим руководителем своего ведомства, заставлявшим всех своих сотрудников – и новых, вчерашних друзей, и старых, вчерашних противников-бюрократов, и высших, директоров департамента, и низших – работать с необычайным напряжением. Количество изданных при нем по Министерству юстиции[63] законов совершенно исключительно, причем законы эти поражают как революционностью содержания, так и законченностью техники.

Он не был похож на того коллегу-министра, который в день одного из тяжких правительственных кризисов подчеркивал свой демократизм, стоя в хвосте в очереди за газетой, – ему в министерскую квартиру (где, впрочем, он жил, как впоследствии и во дворце, скромнее[64], чем до революции) утром приносили готовые и систематизированные вырезки из всех газет, которые он не только внимательно просматривал, но и изучал.

Но он, наиболее ярко чувствовавший размах и радость революции и умевший использовать для народа возможности ее, умел сильнее других и скорбеть за нее. Помню, в одну из первых встреч со мной после того, как он стал министром, он в отчаянии жаловался, что «друзья» слева сумели за несколько дней так испортить революцию. И он первый нашел решительные слова для выражения своих опасений перед самими массами – ведь никто, кроме него, не осмеливался в марте бросать Петроградскому гарнизону слова: «взбунтовавшиеся рабы»… Он первый из революционных деятелей понял необходимость поворота от слов к действиям и организации твердой власти и для этого, преодолевая оппозицию своих партийных друзей и комитета, выбрал себе помощником Савинкова. Он сделал Верховным главнокомандующим Корнилова, который при старом строе не мог двинуться дальше дивизионного командира и потерял кредит доверия в революционных кругах после командования гарнизоном в Петрограде. Преодолевая чрезвычайное количество всевозможных влияний, он издал приказ о военно-революционных судах в армии.

Но он был демократ. Он готов был на чудовищные усилия воли и мысли, чтобы поворачивать весь громадный корабль государственности в ту сторону, где видел спасение. Но он хотел действовать не только для народа и во имя народа, но и согласно живой воле народа. Направлять большинство, создать власть в порядке демократического управления страной – вот политическая формулировка этой задачи.

Разорвать с комитетами и партиями? Он видел сам детскую беспомощность комитетов, он ненавидел Чернова… Но он понимал, что само Учредительное собрание будет только большим всероссийским комитетом. И так как в маленьких комитетах он уже не без успеха вел борьбу и с Черновым, и с Лениным, то не боялся дать им решительный бой и в большом комитете. Он верил, что большинство может понять и одобрить его стремления. Конечно, он верил в народ и, быть может, даже несколько идеализировал его… Но ведь и народ верил Керенскому и идеализировал его. Почему же народу простительно идеализировать одного человека, а одному человеку непростительно с верой и любовью относиться к своему народу? И потому часто в словах ненависти к Керенскому мне слышались слова ненависти не только к революции, но и ко всему народу. Во всяком случае, для того времени Керенский воплощал собой единственно возможную в России линию государственной власти: и слева, и справа была анархия и гражданская война. И не случайность, что с падением Керенского пала и государственность в России.

Совершенно иной духовный склад был у Савинкова. Керенский был один из немногих у нас парламентских деятелей. Савинков же – наиболее своеобразный, яркий и – не нахожу другого выражения – ядовитый цветок нашего подполья, разъеденный мыслями, отравленный сомнениями. Право? Его подполье не знало. Мораль? А где ее грань, если перейдено «не убий»? Воля большинства?.. Но Савинков не ожидал выявления этой воли, когда вышел один на бой за народ, кто же вправе теперь требовать от него, чтобы он поставил свое понимание блага народа на голосование толпы, тем более что эта толпа заблудилась и ведет к гибели «трансцедентный» народ, на который Савинков свою душу положил? Он чувствует ясно только противопоставление красивого и некрасивого, а может быть, только яркого и бесцветного… Но твердо знает: в минуту опасности нужно действовать… Решительно ни перед чем не останавливаясь, не оглядываясь ни направо, ни налево и не особенно внимательно вглядываясь вперед; чем таинственнее, загадочнее и неожиданнее, тем лучше, тем больше уверенности в успехе. Конспирация – как метод отношений, заговор – как метод управления, хотя бы заговор против большинства…

Как конспиратор, Савинков недоверчив. Он привык решать все в одиночку, и ему не нужно товарищей, не нужно даже помощников, только исполнители, как кучка молоденьких офицеров около него, или – он сам признает это личной слабостью – поклонники, влюбленные в его «красивость». Остальные – враги или, в лучшем случае, толпа. А уж тем более Савинков не мог быть чьим-то помощником. Даже Керенского он хотел видеть лишь орудием своих планов, и он его возненавидел, как только с негодованием убедился, что Керенский не заговорщик, а пытается честно быть конституционным министром.

Не столь яркой, не менее значительной была фигура генерала Корнилова. Смелый в бою, честный в долге и правдивый в жизни – и еще десяток подобных эпитетов: так говорили и так воспринимали его все. Эти качества, соединенные с серьезностью и даже некоторой торжественностью его духовного склада, придавали ему обаяние и непререкаемый личный авторитет, привлекали всеобщее внимание и доверие.

Судьба не дала ему возможности проявить свои стратегические таланты; отступление из Галиции выявило его личное, бесспорное мужество, как и бегство из плена; лавры взятия Галича оспаривал у него, и, по-видимому, не без оснований, генерал Черемисов.

Несомненно, слабой стороной Корнилова была его неспособность, неумение организовать административную сторону дела, подобрать себе сотрудников. Его ближайшие сотрудники в Петрограде постоянно жаловались на его неспособность работать и руководить делом, на тяжелый характер и даже мелочность; а между тем выбор помощников зависел от него самого. Его назначения в армии были крайне странными – я уже упоминал о назначении Парского и об инциденте Клембовский – Лечицкий.

Его политические стремления? В Исполнительном комитете он говорил, что против царского режима. Я не думаю, чтобы Корнилов унизился до притворства. Несомненно, он сочувствовал реформаторским стремлениям. Но также несомненно, что он не был демократом, в смысле предоставить власть народу: как всякий старый военный, он всегда был подозрительно настороже по отношению к солдату и «народу» вообще: народ славный, что и говорить, но надо за ним присматривать, не то он избалуется, распустится. Против царского строя он был именно потому, что власть начинала терять свой серьезный, деловитый характер… Хозяин был из рук вон плох, и нужен был новый хозяин, более толковый и практичный.

Революция только доказала правильность его подозрительности к народу и солдату, и он жадно ловил признаки народной распущенности, чтобы убедить себя и других в необходимости решительных мер. Он пытается побудить к этому правительство и подает записку, где наряду с бесспорными мерами имеются и такие, как милитаризация железных дорог… И тон записки таков, что Керенский вынужден хранить ее в строжайшей тайне. Достаточно, чтобы о ней прослышали, и Корнилов ни минуты не остался бы на своем посту.

3. Конфликт

Ход событий был таков. После падения Риги Савинков отправился в Ставку с требованием, чтобы к Петрограду были придвинуты надежные войска. Савинкову, как ему казалось, удалось добиться полного единодушия со Ставкой.

Но 26 августа, уже после возвращения Савинкова в Петроград, из Ставки приехал Владимир Львов, бывший обер-прокурор Синода, и от имени Корнилова предъявил Керенскому требование о том, чтобы в Петрограде было объявлено военное положение, правительство передало всю полноту власти, военной и гражданской, Верховному главнокомандующему и чтобы Керенский и Савинков немедленно выехали сами в Ставку. Требования Львов изложил в письменной форме.

Керенский тотчас соединился с Корниловым по прямому проводу. Корнилов подтвердил, что Львов действовал по его полномочиям и что он, настаивая на немедленном решении вопроса, ожидает приезда в Ставку Керенского и Савинкова.

Немедленно после этого Львов был арестован. Правительство облекло Керенского чрезвычайными полномочиями. Корнилову была послана телеграмма о его смещении. 27 августа Керенский издал воззвание к населению о событиях, а Корнилов – прокламацию против правительства, утверждая, что оно действует в интересах германского штаба.

Трудно установить, что именно произошло между действующими лицами.

Несомненно, общим было стремление сказать какое-то новое слово, соответствующее тревоге и смятению страны, найти выход. Керенский говорил, то решил ввести в армии дисциплинарные взыскания. Вероятно, он готов был предложить и другие решительные меры, подготовив к ним партии и представительные органы демократии. Именно в этом было его отличие от Савинкова, который считал излишним и вредным тратить силы на убеждение всяких наивных и неопытных комитетчиков и считал, что правительство вправе воспользоваться тяжелым военным положением и взять на себя ответственность за оздоровление тыла и фронта, даже идя на разрыв со всеми советами и комитетами.

Корнилов был убежден, что Керенский – слабый человек, что правительство не способно что-либо сделать. Поэтому персональные изменения в правительстве казались ему первостепенным делом наряду с изменением самого принципа власти – полной независимости от партий и комитетов.

Были моменты, когда все действующие лица верили, что они действуют в одном направлении… Кроме того, главным посредником в переговорах был Савинков. Но он ценил лишь готовность к движению в определенную сторону и относился довольно равнодушно к «деталям». Теперь он был доволен своими переговорами в Петрограде и в Ставке, находя, что везде «столковался». Ему удалось добиться своего – двинуть к Петрограду войска, которые должны были обеспечить правительству полную независимость.

Это ему казалось важнее всего. Движение 3-го конного корпуса происходило, несомненно, по его инициативе. Керенский относился к этому как к обычной мере в порядке управления, не придавая никакого особого значения, между тем как для Савинкова это было началом своеобразного заговора против всесилия комитетов. Пусть будет сила, тогда правительство сумеет говорить иначе.

Но в Ставке действовал еще Филоненко. Это была неизмеримо меньшая фигура по сравнению с прочими действующими лицами. Но Филоненко ясно видел и твердо знал, чего хотел. Он, еще будучи комиссаром в армии, говорил, что хочет быть министром иностранных дел, и набирал своих сторонников. Комиссарство было только ступенью к власти, к которой он шел неуклонно, но в последнее время несколько торопливо. Филоненко уже предвкушал, что в порядке готовящихся перемен он сможет достичь тех постов, к которым его давно тянуло. Но он опасался, что около Корнилова, той оси, вокруг которой, по планам Савинкова, должен был произойти переворот, стали орудовать другие лица и не было места для Филоненко.

Когда Савинков приехал со своим планом движения войск, эти круги стали брать верх над Корниловым. Он странным образом становился пассивным, податливым. Ясно, что он возмущен, негодует и не хочет быть лишь исполнителем воли такого слабого правительства. Но он еще менее готов служить орудием фантастических планов бывшего террориста, ищущего новых впечатлений. Собственной линии поведения он, однако, не имеет и отдается во власть посторонних влияний, может быть, просто потому, что «не все ли равно»…

Но круги в Ставке знают, чего хотят. Для Керенского вывоз войск к Петрограду был только мерой для защиты порядка и власти против восстаний и беспорядков, опорой для правительства и поддерживающих его комитетов. Для Савинкова это было одним из заговоров развертывающейся революции, нуждающейся в сильной власти и сметающей все слабое, вялое, не способное революционно-властно править государством – сила, обеспечивающая правительство против комитетов.

Для Ставки это было своеобразным походом за землю и волю для тех, кто потерял ее во время революции, карательной экспедицией на красный революционный Петроград, силой против комитетов и правительства. Они поняли, что Савинков и Керенский, которых они ошибочно соединяли, хотят совершить какой-то переворот при помощи Ставки. Этого только и нужно было. Они торопливо соглашаются на все условия: и о непосылке Дикой дивизии, и о назначении командующим корпусом Крымова… Они пользуются даже комичной фигурой самочинного «спасателя отечества» В. Львова и спешат при его посредстве вызвать Керенского и Савинкова в Ставку. Они уверены, что те приедут, не могут не приехать, ведь они сами затеяли все дело, а главное, на всех путях к Петрограду уже стоят надежные войска под командованием Крымова, в том числе и Дикая дивизия.

Но тут разногласия и обнаружились. Львов привез атмосферу Ставки в более точной передаче, чем Савинков, и Керенский сразу почувствовал пропасть, отделяющую его политику от предложений Ставки. Тут и произошел разрыв. Теперь и Савинков увидел, что 3-й конный корпус идет по воле одной Ставки, вне контроля Керенского и его собственного.

Последнее особенно важно, ибо тут, может быть, и разгадка всего конфликта. Для Керенского это не так страшно, он в заговоры сам не особенно верил и имел на кого опереться. Но Савинкову не на кого больше опереться, ведь он сам заговорщик, подстроивший заговор против самого себя. Если власть в Петрограде перейдет к Ставке, то первым будет сметен бывший террорист. Теперь уже для Савинкова было решительно все равно, что говорит Ставка, Львов, Корнилов… Дело в том, что на корпус надвигаются казаки, о которых всегда с таким уважением говорил Савинков, и он уже ясно видел картину входа казаков в Петроград, слишком хорошо зная последствия такого входа. Но Ставка не скрывала своих намерений. Она, не стесняясь, заявляла, что иначе думает, чем правительство, и не собирается больше следовать его директивам.

* * *

Я живо помню настроения, которые были у нас, когда конфликт разразился, когда была послана телеграмма Керенского о смещении Корнилова и телеграмма Корнилова с обвинениями правительству, что оно служит германскому штабу. Керенский через несколько месяцев после событий в своей книге жаловался, что шли часы, когда он был всеми покинут… Но пустынность Зимнего дворца объяснялась просто: во главе борьбы с Корниловым встал военный губернатор Петрограда Савинков, и, конечно, он никого не мог привлечь. Все комитетское, естественно, отшатнулось от него. Все противо-комитетское – пассивно выжидало событий. Если не могло активно присоединиться к Корнилову.

Я сам для очистки совести предложил Савинкову использовать меня в качестве простого офицера, но я был рад, когда он отказался от этого, и я мог отойти в сторону, если не считать забот о Северном фронте. Все мы были словно оглушены отчаянием, что совершилась драма, разрушающая все. О степени оглушения можно судить по тому, что даже после всенародного разрыва Ставки и правительства делались попытки найти какое-то примирение. Я сам несколько часов носился с мыслью о том, чтобы во главе правительства встал Савинков, если только Ставка согласится признать его. Но это было явно безнадежно… Оставалось только рисовать себе картину сгорания фронта и гибели последних остатков организованности.

Положение правительства казалось тяжелым, если не безнадежным. На все подступах к Петрограду стояли войска Ставки. Штабы всех фронтов поддерживали Корнилова. В Зимнем дворце одиноко сидел Керенский, покинутый всеми. Солдаты Петроградского гарнизона не хотели никуда выходить. Вся формальная сторона была за Ставку.

Но то были расчеты формальной стратегии, не учитывающей духа войск. И я был прав, когда говорил, что выступление Корнилова ни единого шанса не имеет. Поворот Керенского был очень крут, и связанные с ним меры с трудом проводились в жизнь. И все же он был осуществим. Корниловский же поворот был уже тем неприемлем, что был совершенно безнадежен. Даже если бы удалось занять Петроград и всецело овладеть всеми штабами фронтов – они могли бы справиться с армией, где все встало бы единым фронтом против новой власти. Даже если бы все офицерство единодушно поддержало новое правительство – они ничего не могли бы сделать, так как солдаты с особым недоверием относились бы к своим начальникам, вдруг возвратившимся с пляжа в роты… В лучшем случае фронт сгорел бы в пожаре внутренней борьбы. Но и этого не было.

В этом я убедился по событиям на Северном фронте. Ставка недальновидно посчитала достаточным заручиться симпатиями Клембовского, чтобы считать фронт своим. Но она упустила из виду Савицкого… Упустила из виду просто потому, что никто Савицкого не знал. Но в минуту конфликта унтер-офицер Савицкий оказался сильнее гавкосева Клембовского.

Я уже упоминал, что после первого разговора с Керенским отправился на телеграф, связаться с Северным фронтом. Сперва я долго не мог добиться с соединения с главнокомандующим – мне объясняли, что линия занята Ставкой. Наконец соединение дали. В очень сдержанных выражениях я дал понять, что между Ставкой и правительством создались некоторые затруднения, которые дают повод опасаться неосторожных шагов со стороны Ставки. Правительство надеется, что Клембовский постарается оградить фронт от внутренних потрясений, и было бы радо, если бы он сообщил Ставке о намерении действовать в согласии с директивами правительства. Клембовский ответил, что его положение очень трудное, так как из Ставки он получает как раз противоположные указания… Потом начал говорить, что молит Господа Бога оградить фронт от ужасов Гражданской войны и пр. Я счел бесполезным распространяться дальше, так как все еще верил, что конфликт удастся ликвидировать.

На другой день, когда разрыв оформился, я еще раз соединился с ним и просил, чтобы он подтвердил авторитет правительственной власти. Клембовский не дал такого заверения… В минуту начала Гражданской войны он оказался не с правительством, значит, против правительства.

Признаюсь, я был в тревоге за Северный фронт. Такой поворот дела заставал нас совсем неподготовленными. Я знал, что в Пскове центром всех демократических организаций являлся мой комиссариат. Псковский Совет был весьма слабенький: энергичный, но очень еще юный председатель его, трудовик Савицкий, вошел в мой комиссариат начальником одного из отделов; с его уходом в Совете доминирующее положение занял не кто иной, как генерал Бонч-Бруевич, очаровавший всех своей усидчивостью и умевший пользоваться Советом как угодно.

Фронтового комитета в Пскове не было. Был только Коморсев для технической связи армейских комитетов со штабом фронта, но не игравший никакой политической роли. Принимая во внимание, что Войтинский был одним из лидеров Петроградского комитета, – бесспорно, что мой комиссариат был непререкаемым центром демократической общественной жизни в Пскове в то время. Поэтому если мы не были подготовлены, то не был подготовлен никто.

Между тем я был на фронте около двух месяцев и если иногда и упоминал об опасности справа, то только для того, чтобы нещадно высмеивать этот излюбленный большевистский аргумент. То же делал и Войтинский. Мы не считались с опасностью справа и даже в разговорах между собой не упоминали этой темы. Вопрос о нашей самозащите стоял абсолютно вне поля нашего зрения. Думать о самозащите против Клембовского мне казалось так же нелепо, как думать о самозащите против Войтинского. Мы вполне искренне доверяли штабу и главнокомандующему, даже не интересуясь, какие части стоят в Пскове, надежны ли они… Бонч-Бруевич лично мне был всегда неприятен, но, раз главнокомандующий считал его подходящим для роли начальника гарнизона, я полагал, что не вправе возражать. Таким образом, если бы штаб хотел арестовать нас, он мог бы сделать это в любую минуту при помощи горсточки солдат, причем сразу были бы обезглавлены все общественные организации в Пскове.

Естественно, получив недвусмысленный ответ от Клембовского и зная, что около него находится энергичный, не скрывающий своих симпатий генерал-квартирмейстер Лукирский, я был очень обеспокоен. Тем более что мы оба с Войтинским по несчастной, как мне казалось, случайности оказались в Петрограде, и Ставка успела предупредить Клембовского раньше нас. И около Пскова стоял 3-й конный корпус.

Я телеграфировал Савицкому, назначая его от имени Керенского своим заместителем. На следующий день он вызвал меня к аппарату и стал жаловаться на неопределенность позиции Клембовского. В середине разговора он прервал сообщение словами, что ему мешают говорить, не дают пользоваться телеграфом. Через несколько минут он возобновил разговор и сказал, что получил возможность вести беседу со мной только после того, как пригрозил занять телеграф своими войсками.

Если Клембовский еще колебался, то гарнизон, подобранный самим Клембовским, не колебался ни минуты. Савицкий, мало кому дотоле известный, назначенный в момент конфликта, мог уверенно обратиться к любой кучке солдат – пехоты, казаков и даже юнкеров – с любым приказом, хоть бы об аресте главнокомандующего – и приказ неукоснительно был бы выполнен. Офицер на телеграфе хотел запретить ему общаться со мной, но явно враждебное отношение к этому запрету со стороны телеграфистов и охраны телеграфа заставило отменить приказ. И Савицкий стал полным хозяином положения.

Выяснив, что с Клембовским все же нельзя сговориться, он просил меня назначить временным главнокомандующим кого-нибудь иного. Я хотел назначить Лукирского. Но Савицкий настаивал, что положение неопределенное и лучше назначить Бонч-Бруевича. Я поговорил по телефону с Керенским и в форме телеграммы передал приказ о назначении Бонч-Бруевича. Смена главнокомандующего произошла без всяких трений.

Но еще более убедительную картину увидел я в самом 3-м конном корпусе. 30 августа весь Петроград был еще полон слухами о наступлении корниловских войск. В штабе округа нам сообщили, что корпусу дан приказ начать сегодня наступление на Петроград. Между тем мы с Войтинским решили ехать на автомобиле в Псков. Керенский отговаривал меня, уверяя, что я неминуемо попаду в руки корниловцев. И мы с Войтинским даже заколебались, не поехать ли кружным путем, через Гдов… Но так как автомобиль не особо крепкий, в конце концов повернули на прямой путь – через Гатчину и Лугу, в интуитивной уверенности, что никакой опасностью корниловцы нам грозить не могут.

В Царском Селе (были слухи, что Царское Село уже занято) – никого. В Гатчине – никого. Около станции Преображенская мы были остановлены кавалерийским разъездом. Мы, в некоторой тревоге, назвали себя. Видя колебания разъезда, я разразился резкими нападками на смутьянов, которые ведут гражданскую войну в то время, когда конница нужна на фронте, и приказал шоферу ехать дальше. Проехав версту, мы увидели уже главные силы: шла кавалерия, артиллерия, пехота – отряд в несколько тысяч человек. Колебаться было поздно, и наш автомобиль подъехал к отряду. Вдруг в кучке нескольких офицеров я узнал председателя лужского комитета. И сразу выяснилось недоразумение. Отряд состоял из частей Лужского гарнизона, который, узнав от перебежчиков о предполагаемом наступлении 3-го конного корпуса, стоящего в нескольких верстах от Луги, на экстренном ночном собрании признал свои силы недостаточными для обороны и решил отступать на Петроград, для соединения с правительственными войсками.

– Где же корниловцы?

– Вероятно, уже прошли Лугу и идут за нами, а может быть, в Луге.

Мы все же поехали дальше. По дороге до Луги никого. В Луге – тихо и спокойно, и, к превеликой радости обывателей, ни одного солдата на улицах. Расспросами узнали, что штаб корпуса расположился в 6 верстах от Луги, в стороне от шоссе. Таким образом, путь на Псков был для нас открыт.

Но Войтинский не был удовлетворен. Он был убежден, что тут какое-то недоразумение и его надо выяснить. Если же штаб корпуса действительно замышляет что-то против правительства, то ясно, что он не надеется на солдат и мы сумеем немедленно арестовать его. Я согласился, и мы повернули на проселочную дорогу. Добрались до деревни, где должен был находиться штаб корпуса. Пусто.

Спрашиваем жителей – оказалось, что казаки рано утром снялись с места и отправились в сторону, противоположную Петрограду, причем, уходя, говорили, что в один день собираются пройти верст семьдесят. Это было уже бегством, и даже паническим. При таких условиях гнаться за корпусом было бесцельно. Мы послали записку лужанам, чтобы те прекратили свое «отступление на Петроград», и телеграмму в Петроград, что оборона против корниловцев более не нужна.

4. После дела Корнилова

Более детальные сведения о состоянии корниловского корпуса мы получили в Пскове. Нам сообщили, что тут находится один из вероятных главных сторонников Корнилова генерал Краснов. Его Корнилов вызвал экстренно в Ставку перед самым конфликтом с правительством и в день конфликта назначил командиром 3-го конного корпуса. Ясно было, что Краснов не мог быть посвящен во все тайны заговора. Савицкий не решился его арестовать, предложив генералу не выезжать из города.

После короткой беседы с Красновым я предложил ему немедленно принять командование корпусом и скорее привести его в порядок. Кажется, сам Краснов был несколько изумлен таким поворотом дела. Но я всем увиденным уже был убежден, насколько правильной была наша позиция полнейшего равнодушия ко всяким планам справа – реальной опасности там не было, и можно было надеяться, что после урока Корниловского восстания никто не подумает повторить его. Краснов потом часто приходил к нам, показывая свои приказы и прочее. Он рассказывал, что никогда, даже после самых тяжелых боев, ему не приходилось видеть такой полной дезорганизации и расстройства, как в этом образцовом корпусе после его похода на Петроград. Все перепуталось, смешалось, растянулось и разбрелось на протяжении от Луги до Витебска.

У нас тоже было много хлопот с этим корпусом, так как приходилось с величайшим трудом уговаривать солдат встать под команду своих офицеров.

Мы достигли только формальных результатов: офицеров перестали массами арестовывать… Но авторитет командного состава был навсегда уничтожен.

Солдатская масса, увидевшая, как генерал, Верховный главнокомандующий, пошел против революции, почувствовала себя со всех сторон окруженной изменой, а в каждом человеке, носящем погоны, видела предателя. И тот, кто разубеждал ее в этом, казался тоже предателем.

И тот же генерал Данилов, который хвалился три месяца назад, что его армия превращается в военный университет, говорил теперь, что армия свалилась в пропасть, и положение стало таким же тяжким, как было три месяца тому назад.

* * *

Прежде всего, сам командный состав оказался совершенно сбитым с толку. Характерную в этом смысле фигуру представлял генерал Черемисов, назначенный главнокомандующим Северным фронтом на смену «советскому» Бонч-Бруевичу. Черемисов всегда слыл левым генералом, и Исполнительный комитет выдвигал его усиленно на высокие командные посты, так что Керенскому с трудом удавалось отстоять «своего» Корнилова перед натиском сторонников Черемисова. Теперь, после падения Корнилова, выдвижение Черемисова было неизбежно.

Вот образчик его поведения.

В Псков приехал Виленкин, чтобы просить Черемисова не брать из 5-й армии броневой дивизион, который своей надежностью составлял опору штаба и комитета во всех затруднительных случаях. Черемисов отказался и разразился упреками по адресу комитета.

– Вы придерживаетесь слишком правой линии поведения. Поэтому солдаты не доверяют вам, и вам нужна воинская сила. Будьте немного левее и тогда обойдетесь без всяких броневых дивизионов.

– Самый правый в комитете я, – ответил Виленкин. – Что же касается других, то, если сложить года, проведенные членами комитета на каторге за левизну их убеждений, получится число большее, чем число ваших лет, господин генерал. И если бы задача теперь была в том, чтобы быть левым и подыгрывать под настроение масс, то я давно сидел бы здесь на вашем месте, внесенный на руках солдатами.

Тот же Черемисов в Ревеле на вопрос солдат, нужна ли в армии дисциплинарная власть, заявил, что, по его мнению, армия может побеждать и без такой власти, так как его корпус под Галичем доказал, что и свободная армия может совершать подвиги.

Ревельское посещение мне очень памятно. Впервые мне пришлось столкнуться со стихией чистого большевизма: матросские собрания состояли на девять десятых из одних большевиков. Моей задачей было защищать перед ними Временное правительство. Понятно, нужна была величайшая осторожность. Но я чувствовал всю тщету попыток, так как само слово «правительство» создавало какие-то электрические токи в зале, и чувствовалось, что волны негодования, ненависти и недоверия сразу захватывали всю толпу. Это было ярко, сильно, страстно, непреодолимо и сливалось в единодушный вопль: «Долой!» И я склонен считать величайшим моим ораторским подвигом, что мне удалось сказать речь до конца.

При возвращении нашем из Ревеля наш поезд – поезд главнокомандующего фронтом – облеплялся дезертирами, которыми были полны станции и которые влезали даже на крыши, откуда их с трудом сгоняли.

Та же картина была на фронте. Иногда нам приходилось переживать просто трагические минуты, когда из штаба дивизии передавали телеграммы: «Солдаты такого-то полка оставили позиции и пошли в тыл по направлению к штабу дивизии…» Через четверть часа: «К солдатам полка, оставившего позиции, присоединились такие-то и такие-то соседние батальоны и все вместе идут к штабу дивизии…» И так далее, через каждые четверть часа… Правда, в конце концов как-то все эти бунты и уходы кончались сравнительно мирно. Но ясно было – армии уже не существовало.

Надвинулась опасность, что пассивное сопротивление сменится активной борьбой с правительством под эгидой большевиков, которые вдруг подняли головы и почувствовали себя полными хозяевами в армии: «Не мы ли говорили, что генералам и офицерам нельзя доверять!» Низшие комитеты стали превращаться в большевистские ячейки. Всякие выборы в армии давали изумительный прирост большевистских голосов. При этом нельзя не отметить, что лучшая, наиболее подтянутая армия не только на Северном фронте, но, быть может, на всем русском фронте – 5-я – первая дала большевистский армейский комитет. Наиболее дезорганизованная, имевшая самый левый комитет – 12-я армия – дольше всех и мужественнее всех сопротивлялась большевикам, действуя даже с оружием в руках.

Разруха на фронте увеличивалась политической разрухой в Петрограде. Там чувствовалось, что лозунг «Войной на фронте купить мир в тылу и на фронте!» не дал ожидаемых результатов. На фронте была не война, а только поражения, и мир международный отдалился еще более. В тылу уже явно грозила война. Поэтому Демократическое совещание поразило даже самих инициаторов чрезвычайным разбродом мысли. Мнений было так много, что ясно было, что мнения нет вообще. И что было делать и говорить? Каяться всенародно в своих и чужих прегрешениях? Или воздерживаться по всем вопросам, как председатель наиболее многочисленной фракции Чернов? Словом, в центре – полный разлад и разброд. А справа? Ропот ворчания, передаваемая шепотом клевета, медленное разъедание последних остатков авторитета власти, пафос озлобленного шипения по углам. И лишь слева – консолидация сил и настроения.

* * *

Отчасти вина за последствия корниловского дела, несомненно, падает на правительство. Как-никак, совершилось открытое восстание Верховного главнокомандующего против правительства. Восстание окончилось неудачей. Но победители как бы стыдились своей победы. Лишь после долгих переговоров и уговоров удалось убедить Алексеева хотя бы для вида арестовать Корнилова, который был помещен в Быхове под охраной своих верных текинцев. Начатое судебное дело тянулось бесконечно… Штаб Северного фронта пытался примкнуть к восстанию. Но Клембовский был только смещен, а потом мы же защищали его от нападок печати.

Я помню, один из комиссаров прислал мне, когда я был уже в Ставке, негодующую телеграмму о мягкости по отношению к восставшим и требовал применения смертной казни. Я ответил ему чрезвычайно резким выражением моего негодования за недопустимое вмешательство в действия судебной власти. Но если после большевистского восстания, в июле, многие находили, что необходимо было на страх массе обрушиться карами на лидеров большевизма, не особенно разбираясь, кто прав, кто виноват, то так же законны были требования суровых репрессий теперь по отношению к тем, кто был с Корниловым.

Государственная власть, которая хотела быть достойной этого имени, должна была железной рукой расправиться с мятежниками, не останавливаясь даже перед невинной жертвой, лишь бы суровостью запугать массы, лишь бы не превратиться в пугало, на которое не боятся садиться птицы. Это, может быть, было бы злодеянием, но таким, которым создается сильное правительство.

Керенский не пошел на такое злодеяние. Прав он или нет?

Часть третья

Война в стране

Глава 1

Октябрьское восстание

1. Назначение в Ставку

В начале октября я в Пскове получил телеграмму с предложением немедленно приехать к Керенскому в Ставку. Я приблизительно догадывался, о чем могла идти речь: мои друзья из Петрограда уже предупреждали меня, что Исполнительный комитет выдвинул мою кандидатуру в верховные комиссары, да и Керенский говорил об этом со мной. Но я всякий раз отклонял это, считая, что сам Керенский является не кем иным, как комиссаром. Более того, я находил, в особенности после поездки с Черемисовым в Ревель, что и на фронте можно обойтись без комиссара.

Так как в телеграмме был назначен срок моего приезда в Ставку, а телеграмму я получил с опозданием, то мне пришлось ехать на автомобиле до станции Невель и ловить ночной поезд из Петрограда. Однако я спешил напрасно, так как, приехав, узнал, что Керенский опасно болен и к нему никого не допускают. Прождав день и переговорив с Духониным и Вырубовым, я решил оставить письмо и уехать.

Но на следующий день Керенскому стало лучше, и он принял меня, лежа в постели. Я повторил мой отказ. Он просил подождать его выздоровления. Оказалось, что большие трудности встретились в налаживании отношений с новым комитетом в Ставке, состоявшим из представителей фронтовых и армейских комитетов. Комитет этот был образован отчасти по моей инициативе – надо было как-нибудь вернуть к Ставке хотя бы деловое доверие армии; но отношения с комитетчиками как-то не налаживались, и меня хотели заставить расхлебывать кашу, которую я заварил. На следующий день, отчасти уступая уговорам Керенского и Духонина, отчасти сам заинтересовавшись техническим аппаратом Ставки, я согласился.

Керенский произвел на меня впечатление какой-то пустынностью всей обстановки и странным, никогда не бывалым спокойствием. Около него были только его неизменные «адъютантики». Но не было ни постоянно раньше окружавшей его толпы, ни делегаций, ни прожектеров. И не только в Могилеве во время болезни, – то же самое поразило меня и в Петрограде в Зимнем дворце. Появились какие-то необычные досуги; и я имел редкую возможность беседовать с ним целыми часами, причем он обнаруживал какую-то странную неторопливость. И он не раз повторял, что с нетерпением ожидает созыва Учредительного собрания для того, чтобы, открыв его, сложить свои полномочия и немедленно, во что бы то ни стало, уйти.

* * *

Между доводами против моего назначения комиссаром в Ставке, которые я выставлял Керенскому, был и тот, что я имел, как мне казалось, определенный план деятельности на фронте, но не знал, что делать в Ставке. И мне казалось, что понадобится не менее двух месяцев, пока я присмотрюсь к обстановке.

– Все равно, всякому другому придется еще более, чем вам, присматриваться к обстановке. Вы, по крайней мере, не будете устраивать заговоров.

Однако первые выводы поспели значительно скорее. И в двадцатых числах октября я телеграфировал в Петроград о намерении приехать туда, так как необходимо было переговорить о некоторых существенных вопросах. Я отчетливо помню эти вопросы, и так как они составляли не только мое личное мнение, но синтезировали настроения как штаба, так и комитета, который, кстати сказать, оказался чрезвычайно благомысляще настроенным, то мне хочется несколько подробнее остановиться на них.

1. Первым вопросом был чисто политический вопрос о войне и мире. Было бесспорно, что надо было поставить какой-то видимый предел войне и дать понять народу, что правительство серьезно озабочено приисканием способа закончить войну. Мне и очень многим казалось, что правительство не только ничего не делает в этом отношении, но даже не считает нужным скрывать свое недружелюбное отношение ко всяким разговорам о мире. И в то время как мы в Ставке ежедневно получали целые груды телеграмм, рисующих отчаянное положение фронта и полный развал военной организации, Терещенко произнес в Совете республики речь, где доказывал, что, хотя противник готов протянуть руку к миру, но мы-то еще повоюем.

Я, правда, воспользовался приездом Терещенко в Ставку для того, чтобы показать ему груды телеграмм, полученных в день приезда с фронта, где все говорилось о необходимости немедленного мира, но он отнесся к этому свысока, да и разговор наш длился всего около пяти минут. Я послал еще длинную телеграмму в Петроград. Но мне казалось, что необходимо поговорить об этом лично. Тем более что мы знали, что в правительстве был Верховский, понимавший необходимость решительных шагов к миру. Но как раз было получено известие об уходе Верховского, причем комментарии связывали этот уход как раз с вопросом о мире.

О Верховском, как об одном из наиболее блестящих молодых офицеров, я слышал еще в юнкерском училище. Во время революции я встретил его на Румынском фронте, где он вел агитацию за необходимость наступления. Я был несколько фраппирован его первыми выступлениями в качестве военного министра. Но потом понял органическую правильность его позиции. Он одинаково ярко и полно понимал неизбежность и неотвратимость революционных порядков, как и несовместимость их с техническими требованиями ведения войны. Отсюда вывод: так как революции отменить нельзя, то надо постараться отменить войну. Или, во всяком случае, коренным образом изменить ее. Но он не имел достаточного авторитета ни в общественных, ни в военных кругах, чтобы быстро добиться не только согласия с его взглядами, но – это было наиболее необходимым – действия в этом направлении.

2. В связи с принятыми военными кругами планами Верховского о сокращении армии возник целый ряд стратегических трудностей. Командный состав решительно не знал, каким образом справиться с прежними задачами при меньшем количестве солдат. Помню, один из командующих армией, когда пришло известие о необходимости расформировывать третьи дивизии, впал в отчаяние. Он вынул план расположения его войск и стал показывать на плане те «дыры», которые образуются на фронте при намеченном расформировании, и доказывал, что нет никакой возможности заполнить эти дыры. Мне казалось, что положение не так страшно, так как было доподлинно известно, что на фронте противника было дивизий вдвое меньше.

Кроме того, мне казалось, что на переходное время надо было принять исходной точкой зрения, что у нас не имеется боеспособной армии, не только в смысле активных операций, но даже для защиты. Поэтому надо было принять решение при натиске со стороны противника отступать, нанося арьергардными боями возможно большие потери, атакуя во фланги… Но приготовить заранее отступление верст, быть может, на двести. Этим можно было выиграть время, необходимое для перестройки всей армии. Сокращение армии следовало поставить на радикальных основаниях, сведя ее, быть может, до 15–20 корпусов избранного состава, наполовину состоящих из офицеров, прекрасно снабженных и вооруженных.

Таким образом, дело шло ни более ни менее как о новой стратегии и новой армии. Я делился своими мыслями с Духониным и Дидерихсом и, в общем, встретил одобрение. Но, ввиду сложности связанных с этими планами технических и политических вопросов, я считал необходимым переговорить с Керенским и его помощниками.

3. Независимо от предложений о постройке новой армии мне казалось, что давление, оказываемое старой армией, слишком мало и не соответствует той динамической энергии, которая была заложена в ней. Как ни плох наш фронт, давление, оказываемое им на противника, значительно меньше, чем оно могло быть даже при существующих настроениях и дезорганизации. Разведка почти не производилась, и это было небрежностью не только со стороны солдат, но и со стороны командного состава. Поиски небольших партий тоже отошли в область преданий. На все мои расспросы еще на фронте я получал неизменный ответ:

– Нет желания, нет настроения.

Между тем было ясно, что в войсках появились воинственные и грабительские инстинкты, появилась решительность и предприимчивость, правда направленная на объекты в тылу, а не на фронте. Нельзя ли эту предприимчивость направить на противника?

Но было ясно, что этого нельзя было сделать без материального поощрения. В войсках роптали, что рабочие загребают тысячи, в то время как солдат на фронте должен был довольствоваться своей несчастной пятеркой. Надо было предоставить солдатам возможность подработать на фронте. И я предлагал назначить определенные награды за военные трофеи, и притом – очень крупные награды, несравнимые с теми жалкими четвертными билетами[65], которые изредка наши штабы выбрасывали смелым разведчикам и удачливым охотникам. Я предлагал установить 1000 рублей за одного пленного, 500 рублей за винтовку противника, 1000 рублей за пулемет, так чтобы это служило достаточным стимулом для целой партии охотников – не следует забывать, что в то время жалованье рядового офицера было что-то около 200 рублей, жалованье товарища министра – 1250 рублей.

Мне делали возражения, что такие награды разорительны для казны. Но я указывал, что даже если взять худший в финансовом отношении случай – что армия, прельстившись такими наградами, берет в плен миллион солдат, то уплатить придется тогда миллиард… Но ведь война была бы кончена сразу при таком давлении на фронте.

Указывалось на безнравственность такой меры… Но мне казалось правильнее направить инстинкты народа на внешнего врага, чем допустить их несдержанный разгул во внутренних отношениях.

4. В последнее время Ставку занимал вопрос о поддержании безопасности в тылу и во всей стране. Постоянно приходили известия о страшных грабежах, разгромах имений, разгромах железнодорожных станций и пр. Никакие меры не давали надежного результата, так как сами охраняющие войска были так же ненадежны, как и войска, творящие безобразия, и часто сами присоединялись к бесчинствам. Мне казалось необходимым поставить на очередь создание специальных надежных отрядов из социально высших классов. Мне казалось, необходимо было создать возможно больше военных училищ, так как под этим видом легче всего было осуществить меру. Я представлял себе, что в каждом значительном городе или около каждой значительной станции должна быть школа прапорщиков, которая служила бы опорой порядка.

Керенский сам предполагал каждые две недели приезжать в Ставку. Но что-то его задержало в Петрограде. Поэтому я решил ехать сам. Духонин тоже высказал желание приехать в Петроград, и мы условились, что я, приехав в Петроград, повлияю на Керенского, чтобы тот немедленно вызвал из ставки Духонина.

2. Восстание в Петрограде

24 октября я приехал в Петроград с грудой всевозможных докладов и материалов. Керенский встретил меня в приподнятом настроении. Он только что вернулся из Совета республики, где произнес резкую речь против большевиков и был встречен всеобщими овациями.

– Ну, как вам нравится Петроград? – встретил он меня.

Я выразил недоумение.

– Как, разве вы не знаете, что у нас вооруженное восстание?

Я рассмеялся, так как улицы были совершенно спокойны и ни о каком восстании не было слышно. Он тоже относился несколько иронически к восстанию, хотя и озабоченно. Я сказал, что нужно положить конец этим вечным потрясениям в государстве и решительными мерами расправиться с большевизмом. Он ответил, что его мнение такое же и что теперь уже никакие Черновы не помогут ни Каменевым, ни Зиновьевым… если только удастся справиться с восстанием. Но относительно последнего было так мало сомнений, что Керенский немедленно согласился, чтобы я вызвал Духонина в Петроград, и я тотчас послал соответствующую телеграмму.

Керенский просил меня отправиться в Совет республики посмотреть, что там делается, и переговорить с лидерами относительно определенности и решительности резолюции.

Мариинский дворец был переполнен. Кроме членов Совета, в кулуарах и ложах было много представителей «чиновного мира» и много военных. Было волнение. Партии совещались по фракциям, столковывались между собой… Но безрезультатно, так как эсеры провалили в своей фракции пятую по счету резолюцию и, по-видимому, теряли надежду столковаться на чем-нибудь. Я, между прочим, заговорил о необходимости организовать гражданскую оборону из студенчества, но меньшевики отшатнулись от меня, как от зачумленного.

– И так правительство наделало много глупостей, а вы хотите еще белую гвардию устраивать…

Но вот началось голосование по резолюциям, втемную, без предварительного сговора. Принятой оказалась резолюция, составленная Даном, о том, что Совет возлагает ответственность за восстание большевиков на правительство и на большевиков и предлагает передать дело обороны отечества и революции какому-то Комитету спасения, составленному из представителей городской думы и партий. Я тут же сделал вывод, что такая резолюция составляет не что иное, как отказ от поддержки правительства, и высказал предположение, что последнее подаст в отставку. Сообщив по телефону Керенскому текст резолюции, я тотчас сам поехал в Зимний дворец. Керенский был в изумлении и в волнении и заявил, что при таких условиях ни минуты не останется во главе правительства.

Я горячо поддерживал его решение и вызвал по телефону Авксентьева и других лидеров партий. Те приехали. Решение Керенского их страшно изумило, так как они считали резолюцию чисто теоретической и случайной и не думали, что она может повлечь практические шаги. Особенно изумлялся Авксентьев, когда Керенский заявил, что передает власть ему, как председателю Совета. Начались уговаривания и убеждения, которые продолжались всю ночь.

К утру Керенский согласился остаться у власти. Но уже в течение ночи восстание, не встречая достаточно энергичного сопротивления, получило значительное развитие. Я сам был крайне изумлен, когда мой автомобиль в нескольких шагах от Зимнего дворца, на Миллионной, был задержан каким-то странным патрулем, который отправил меня в казармы полка. Там меня повели в революционный комитет, но сейчас же отпустили. Это были восставшие, которые, однако, действовали крайне нерешительно.

Я из дома протелефонировал об этом в Зимний, но получил оттуда успокоительные заверения, что это недоразумение.

Наутро, однако, стало ясно, что события приняли такой оборот, что кризис власти не может разрешиться в обычном порядке: почти весь город был в руках восставших. Керенского я застал в штабе. Он не спал всю ночь и теперь собирался уехать. Мы проводили его. Он поехал на своем собственном автомобиле с адъютантами в полной форме. Правительство и все тающая небольшая кучка штабных военных остались в Зимнем дворце и в штабе. Я сел писать воззвание к армии. Правительство, под председательством Коновалова заседавшее в Зимнем дворце, одобрило текст. Я немедленно сам отправился на телеграф и отправил воззвание в Ставку. Кроме того, я соединился с Духониным, который уже ночью получил известия из штаба о восстании.

Духонин заверил меня, что приняты все меры к посылке войск в Петроград и что некоторые части должны были уже немедленно начать прибывать. Я вернулся в правительство и сообщил о моих переговорах. Правительство обсуждало вопрос о том, кого избрать генерал-губернатором Петрограда. После некоторых споров и колебаний избрали Кишкина. Тот сейчас же начал совещаться с Багратуни и Пальчинским.

Все это время по телефону приходили печальные и тревожные известия. Заняты вокзалы. Занят телеграф и телефон. Занят Мариинский дворец, и члены Совета, собравшиеся туда, так как предполагалось заседание для пересмотра вчерашней резолюции, изгнаны.

Вышел на площадь. Она охранялась юнкерами. Но, прислушиваясь к разговорам, я убедился, что юнкера разъедены обывательскими настроениями и, во всяком случае, не проявляли энтузиазма в выпавшей на их долю задаче защищать Временное правительство. Прошелся по улицам… Восставшие приближались, но медленно и нерешительно. Мне показалось, что проявление энергии с нашей стороны могло бы изменить положение дел. Я никак не мог добиться в штабе толкового ответа, делается ли что-нибудь для борьбы или нет. Накануне Багратуни уверял меня, что правительство имеет сил более чем достаточно. Он сообщал, что в течение ночи будут приняты меры к тому, чтобы захватить штаб восставших, знаменитый Военно-революционный комитет Совета. Теперь все время шли речи о необходимости принять меры к освобождению Мариинского дворца и телефона.

Но часы проходили, и дело дальше разговоров не двигалось. Сознание бездеятельности и пассивности было так ощутимо неприятно, что я предложил сам пойти освобождать Мариинский дворец и попросил дать мне для этого роту юнкеров.

Как раз к этому времени к Зимнему дворцу подошла знакомая мне школа инженерных прапорщиков, где я раньше преподавал. С согласия штаба я взял одну роту под командой поручика Синегуба и, в сопровождении нескольких офицеров из Военного министерства, направился по Морской улице. Около Невского проспекта меня встретил П.М. Толстой. Он знал о моем проекте идти на выручку к Мариинскому дворцу и произвел «разведку»: оказалось, перед дворцом стоят броневики. Тогда я решил ограничиться более близким объектом – телефонной станцией, освобождение которой тоже было очень важным.

Подойдя к телефонной станции, я оставил половину роты у входа во двор, а с другой половиной пошел дальше. Полуроты выстроились поперек улицы. Публика, которая, как обычно, сновала по тротуарам, и извозчики со всех ног стали спасаться в боковых улицах, видя, что дело подходит к стычке. Морская мертвенно опустела – никого, кроме моих юнкеров. Из телефонного двора выбежал прапорщик-большевик и, размахивая револьвером, стал расспрашивать, в чем дело. Я сказал, что пришел по приказу из штаба сменить караул. Он ответил, что добровольно не подчинится.

– Ну, так мы будем брать силой…

Вероятно, с точки зрения достижения успеха мне надо было застрелить на месте этого молодого прапорщика. Но я дал ему убежать во двор, и там он сейчас же крикнул: «В ружье!»

Во дворе показались испуганные, встревоженные лица солдат. Я отделил десяток юнкеров и хотел направиться во двор. Но мне показалось, что задача может быть выполнена и без боя, что большевики, засевшие там, сами сдадутся, увидев, что вся улица в наших руках. Но вдруг со стороны Мариинской площади затрещали выстрелы. Вмиг от моей роты юнкеров осталось на улице только несколько человек, остальные все попрятались по подворотням и в подъездах домов. Положение было не опасное, так как я, стоя все время на улице и сравнительно спокойно наблюдая за всей картиной, не слышал, чтобы пули свистели мимо нас. Но я не мог определить, откуда именно идет стрельба: с крыш, из окон? Кто стреляет? Какие меры нужно принять? Но стрельба затихла, и юнкера стали понемногу смущенно появляться опять. Я подумывал уже о решительных действиях, но показался броневик, и опять тревога в моих рядах. Однако броневик тихо и спокойно прошелся несколько раз мимо нас по улице, а потом стал у ворот телефонной станции, направив на нас пулеметы.

Я решил снять осаду, так как чувствовал, что мои юнкера смущены всей обстановкой, да и я потерял уверенность в легкости выполнения задачи. Чтобы не подвергать опасности ту половину роты, которая стояла дальше, проводя ее в строю мимо броневика, который мог открыть огонь по отступавшим, я повел ее кружным путем – по Гороховой и улице Гоголя.

Той же полуроте, которая стояла ближе к Невскому, я через офицера дал приказ немедленно возвращаться на Дворцовую площадь. Моя полурота вернулась благополучно. Но та, которая была ближе, была окружена на Невском броневиками и значительным отрядом большевиков и разоружена.

Так окончилась единственная, насколько я знаю, попытка активного сопротивления большевикам.

Убедившись на опыте, что активная борьба вокруг дворца почти, невозможна, тем более что было очевидно, как таяли наши слабые силы и как сужалось кольцо большевиков, которые уже стали выглядывать у штабных ворот, я сделал предложение, чтобы правительство немедленно оставило дворец. Я доказывал, что еще имеется полная возможность покинуть дворец, не рискуя быть арестованными, и перейти в другое помещение, откуда уже организовывать борьбу. Слишком пустынно было в Зимнем дворце и мертвенно. Конкретно, я предлагал перейти в Городскую думу, где, по телефонным сведениям, собрались все представители общественности и где намечался действительный центр борьбы.

Но только Гвоздев соглашался со мной. Остальные члены правительства решительно отказались. И быть может, они были правы… Лучше было погибнуть в пустынном Зимнем дворце и быть арестованными толпой ворвавшихся солдат, чем оказаться окруженными и поддерживаемыми теми, кто вчера еще винил правительство в том, что оно вызвало большевизм.

Вообще, в правительстве было желание проявить упорство и мужество. Кишкин и Коновалов запомнились своим подъемом и непрерывными благородными жестами. Но более характерен для обстановки и исторического момента был Малянтович. Он ничего не говорил, а только слушал. Его глаза скорбно сияли. И было ясно, что он прекрасно понимает все причины событий, видит их последствия, но отчетливо сознает безнадежность борьбы, страдая от неспособности не только сделать, но и вообще делать что-нибудь для предотвращения опасности…

Чтобы устранить всякие сомнения, правительство устроило закрытое заседание и постановило оставаться во дворце и защищаться до последней степени.

Между тем большевики подступали к Дворцовой площади. У ворот дворца юнкера устроили баррикады из бревен и очистили всю площадь, так как были случаи разоружения постов: к юнкерам приближалась кучка людей, словно прохожих, останавливалась, схватывала винтовки и, угрожая револьверами, отнимала их.

Темнело. В руках правительства оставался только Зимний дворец, пустынный, молчаливый; лишь на дворе оставшиеся кучки юнкеров шумели, чего-то требовали, о чем-то совещались. Выбрали депутатов «для того, чтобы выяснить намерения правительства». К депутатам вышло правительство, кажется, в полном составе. Говорил Кишкин – с подъемом, но мужественно и спокойно, что правительство решило не покидать дворца и оставаться в нем до последней возможности.

Юнкера слушали, не возражали, но и не соглашались. Один юнкер пытался было выразить готовность с радостью умереть за правительство, но явный холод остальных товарищей сдержал его порыв.

Еще раз соединился со Ставкой и переговорил с Духониным. Выразил недоумение, почему войск еще нет в Петрограде… Передал результат переговоров правительству. Сообщил кому-то из министров, что собираюсь пробраться из дворца в город. Вышел на площадь, перелезая через неохраняемые баррикады у ворот. Около Александровского сада задержали… Показал свой старый офицерский документ – пропустили.

* * *

Отправился в Городскую думу, где был оживленный бурлящий центр общественной антибольшевистской работы… Было крайне приятно почувствовать себя опять на людях, не среди обреченных. Все помещения полны народу. Много заседаний. Много предложений. Много бодрых, решительных слов и уверенных лиц.

Но вот с Невы стали доноситься пушечные выстрелы, внося струйки какого-то леденящего холода в оживленный говор в комнатах и коридорах. Стало понятно, что нельзя только говорить, спорить и строить концепции борьбы.

Нужно было немедленно что-то делать. И как-то сразу оформилось решение идти всей толпой ко дворцу. Вышли – много, быть может, несколько сотен человек. Выстроились шеренгами и двинулись по Невскому проспекту. Вдруг голова шествия остановилась: дорогу преградил большевистский патруль. Начались долгие переговоры. Приехал грузовик, наполненный матросами, молодыми, разудалыми, но теперь какими-то странно задумчивыми парнями.

Общественные деятели окружили грузовик и стали доказывать ему, что это неотъемлемое право каждого гражданина быть со своим правительством в такие минуты. Матросы не отвечали и даже смотрели куда-то в сторону или, вернее, вверх, прямо перед собой с платформы грузовика. Возможно, что не слышали, занятые своими собственными мыслями, во всяком случае – не понимали интеллигентских, красиво построенных фраз. Потом, не говоря ни слова, поехали дальше. Но патруль остался и не пропускал.

Постояли, озябли и решили вернуться – подчинились «насилию, как при старом режиме»…

3. В Царском Селе и Гатчине

На другой день с вечера грянуло известие о том, что Керенский с войсками приближается к Петрограду. Он в Луге… Он в Гатчине… Он в Царском Селе… Он уже говорил по телефону с Петроградом. Известия эти подняли настроение политических кругов. Начались оживленные попытки организации борьбы с большевиками.

Эти же слухи отразились крайним упадком настроения у большевиков, что видно было по их патрулям на улицах: были случаи, что дамы обезоруживали солдат. Уверенность в скорой ликвидации большевиков росла ежечасно, тем более что из казарм стали поступать сведения о недовольстве гарнизона новыми хозяевами, и начали буквально сыпаться предложения принять участие в вооруженном выступлении против большевиков. Были сведения о растерянности в среде самого Военно-революционного комитета. Городская дума и помещение Крестьянского совета в Училище правоведения были всецело в наших руках и составляли центр подготовки общественной и вооруженной акции против большевиков.

26 октября незнакомый мне инженер из группы «Единство» предложил попытаться проехать на автомобиле к Керенскому. Я сперва отнесся к этому проекту как к авантюре. Но, обдумав положение дел и взглянув на карту, я решил, что дело не безнадежно. С револьверами в карманах мы поехали через Колпино в Царское Село. Не обошлось без тревожных минут, когда патрули вооруженных рабочих останавливали наш автомобиль и пытливо допрашивали, куда мы едем. В конце концов мы благополучно достигли Царского Села.

Керенского там еще не было. Но гарнизон уже отступал в ужасе перед казаками. Вся аллея к вокзалу была переполнена солдатами местного гарнизона, отступающими перед невидимым противником. Шли с винтовками, некоторые даже с несколькими винтовками, в походном снаряжении, неся на руках пулеметы и автоматические ружья. Видно было, однако, что боевого настроения не было. И у нас с инженером явилась, действительно, авантюристическая мысль пойти на вокзал и постараться склонить солдат на сторону правительства. Оставив автомобиль около дома Плеханова, мы пошли пешком.

На вокзале – страшная сутолока, все поезда, отходящие на Петроград, облепляются солдатами. Начав с разговоров в первой попавшейся кучке солдат, мы перешли к речам. Тотчас собралась толпа. Слушали внимательно, даже поддакивали. Я закончил призывом не слушать большевиков и поддержать правительство в его стремлении дать народу честный мир, Учредительное собрание и землю. Но едва я замолчал, уверенный в успехе, как какой-то пожилой солдат плюнул и со злобой, неизвестно на кого, начал кричать, что теперь уж он ничего не понимает… Все говорят, и все по-разному… Один хочет этого, другой хочет того… Всякий со своими программами, партиями…

– Все перепуталось, ничего не пойму, к черту всяких ораторов! – кричит он в исступленном негодовании.

Впечатление от речи сразу пропало – ведь остальные чувствовали тоже, что в головах все перепуталось. И я, только что говоривший так убедительно, – только один из виновников этой путаницы: ведь другие до меня говорили не менее убедительно о той же земле и том же мире. И, пользуясь моментом, зашумели подлинные большевики:

– А главное, таких ораторов арестовывать бы сразу…

Но на это у толпы не хватило решимости, и мы имели возможность уйти хотя и поспешно, но с соблюдением внешнего приличия.

Сели на автомобиль и поехали искать Керенского. Сейчас же за Царским Селом наткнулись на кавалерийский отряд.

Вид и настроение казаков – молчаливо-нерешительные – произвели невеселое впечатление. Тем более что офицеры сразу обратились с просьбой переговорить с казаками и сообщить им, что еще не все в Петрограде на стороне большевиков и что казаки идут не против всего народа…

После моей речи, выслушанной молча, меня проводили к Керенскому. Он вместе с Красновым находился в хижине, в комнате, где тут же на постели лежала больная женщина. Мои сведения о Петрограде – несомненно, слишком оптимистические, но соответствующие всем имевшимся у нас данным – подействовали ободряюще на Керенского и Краснова. Краснов задавал вопрос, может ли он выждать хотя бы один день с дальнейшим наступлением, так как его казаки устали и ему необходимо подождать пехоту. Мое мнение было, что если сил недостаточно для немедленного наступления, то можно было выждать. Подробно расспрашивать о состоянии отряда я не считал себя вправе, так как разговор велся при слишком большом количестве лиц. Но сам тогда вынес впечатление, что в руках Краснова, во всяком случае, весь кавалерийский корпус.

Убедившись самолично в близости Керенского к Петрограду, я отправился обратно, причем достиг Петрограда только поздно вечером. Тотчас я направился в Комитет спасения родины и революции и был очень обрадован, что за день организационная работа сделала громадные шаги. Военный комитет имел связи почти со всеми частями и считал себя распорядителем весьма солидной вооруженной силы. Ставился вопрос о выступлении в городе. Но было единодушно решено подождать еще хоть один день: каждый час увеличивал нашу силу и организованность, кроме того, мои сведения о том, что отряд Керенского, по всей видимости, начнет наступление на Петроград лишь через день, тоже склоняли в сторону выжидания для нанесения согласованного удара.

Я отправился домой, оставив комитет за разрешением организационных вопросов. На другой день я узнал, что после моего ухода в комитет пришли Полковников и еще кто-то с известием о том, что большевики назначили на завтра разоружение юнкеров, то есть собирались нанести удар по нашим главным силам. Естественно, надо было предупредить удар. Поэтому было решено начать выступление немедленно.

И действительно, с раннего утра повсюду шла стрельба, как ружейная, так и орудийная, в особенности около юнкерских училищ – Павловского и Николаевского, – это было исполнением плана большевиков. Антибольшевистские силы тоже развивали свой план: на время был занят телефон и телеграф, и некоторые силы сгруппировались около Михайловского инженерного училища, в Инженерном замке, где был центр антибольшевистского восстания. Но к полудню училища были разгромлены, а силы восстания, лишенного поддержки своих главных кадров, юнкеров, начинали заметно таять.

К вечеру провал восстания стал несомненен; около четырех часов я уже никого не застал в Михайловском училище. Провал восстания, неожиданная слабость наших сил и неожиданная энергия, развитая большевиками, казались нам ошеломляющими. Но так или иначе, надежда оставалась только на отряд Керенского.

Провал восстания, быть может, отчасти мог быть объяснен и техническими моментами. Организация антибольшевистских сил была создана наспех. Не было ни достаточного количества телефонов, ни продуманного и планомерного распределения ролей. Много личных сил, недостатка в которых не чувствовалось, пропадало неиспользованными. Если бы эти силы были использованы или дали себя использовать в день восстания большевиков, когда в руках правительства был весь технический аппарат власти, штаб, результат, несомненно, был бы иной.

Но, странным образом, борясь с большевиками, все боялись быть смешанными с правительством. При формулировке политических целей антибольшевистской акции в Комитете спасения родины и революции я поднял вопрос о необходимости заявления, что борьба идет за восстановление правительства, низвергнутого большевиками. Но ни один голос не поддержал меня. Все указывали, что, при непопулярности правительства в стране, лучше о нем совершенно не упоминать. Так как формально Совет и Исполнительный комитет были в руках большевиков, то борьба, в сущности, шла от имени каких-то безымянных или совершенно незнакомых организаций. И русская общественность, бездеятельно предоставив правительству пасть, не имея возможности воспользоваться находившимся в его руках техническим аппаратом власти, стала бороться с большевиками в тот момент, когда аппарат власти оказался уже в их руках.

* * *

На следующий день я решился опять ехать к Керенскому. Ко мне присоединился А.Р. Гоц. Тем же путем и с теми же приключениями мы добрались до Царского Села.

Заехали опять к Плеханову узнать, где находится Керенский. Плеханов был очень болен, и к нему нас не допустили, но жена Плеханова сказала, что кто-то нас хочет видеть внизу. Оказалось – Савинков, который приехал туда от имени каких-то казачьих организаций. Он сразу обрушился с нападками на Керенского за его прежнюю деятельность и стал доказывать, что нет никаких шансов, чтобы казаки пошли в наступление под его главенством. Он вспомнил запрещение казачьего крестного хода в Петрограде и другие обиды и указывал, что Керенский настолько непопулярен, что один из казачьих офицеров отказался подать ему руку. Нам казалось, что в словах Савинкова была отнюдь не только передача фактов, не только политический диагноз, но нападки, старательный подбор фактов.

Так как штаб Краснова стоял в Царском Селе, то мы заехали предварительно к нему. Краснов не говорил ни слова о недостатках Керенского и упоминал только, что Керенский слишком торопит его, между тем как он не может начать дальнейшего продвижения за отсутствием сил. Пехоты нет как нет, а казаков так мало, что Краснов не может даже забрать оружие, которое Царскосельский гарнизон оставил в казармах. Но главное, на что Краснов напирал, – отсутствие пехоты…

– Казаки не хотят идти, так как думают, что их ведут против народа, раз вся пехота только против них. Дайте нам пехоту, примите какие угодно меры – только дайте хоть один батальон, чтобы было кого показать.

От окружающих Краснова мы узнали, что Савинков ведет усиленную агитацию против Керенского среди отряда.

Керенский находился в Гатчине, в тихом и гостеприимном дворце. Он был страшно обрадован нашему приезду и настаивал, чтобы кто-нибудь из нас с ним остался.

– Ведь со мною нет никого, кроме моих адъютантиков. А решения часто приходится принимать очень ответственные.

Затем он рассказывал о только что уехавшей перед нами депутации от Викжеля[66]. С особенным негодованием вспоминал он Плансона[67], который нашел подходящим момент читать какие-то наставления Керенскому и перечислять его вины и грехи.

Я рассказал Керенскому о свидании с Савинковым и высказал свое мнение, что при создавшемся положении, быть может, действительно Керенскому лучше уехать из отряда. Надежд на успешное продвижение мало. Надо думать об организации борьбы в большом масштабе. Надо ехать в Ставку, где имеется хороший технический аппарат, откуда можно связаться со всей страной, с Москвой, с армиями… Здесь же, в Гатчине, полная оторванность и отрезанность на милость Савинкова и Плансона. Гоц соглашался со мной. Керенский возражал, что неудобно уезжать из отряда, что необходимо еще попытать счастья, что вообще уже проехать невозможно.

Но я, как мог, разбивал все аргументы и в конце концов при помощи Гоца убедил Керенского согласиться выехать на другой день в Ставку. На основании имевшегося у меня опыта поездок из Петрограда к Керенскому я вынес убеждение в полнейшей возможности «проскочить» и в Могилев. Так как поездка все же представляла некоторый риск, то я тут же «на всякий случай» убедил Керенского назначить себе преемника, который мог бы явиться формальным носителем власти и ее преемственности. Керенский составил в трех экземплярах записку о том, что, в случае его исчезновения или невозможности действовать, он свои полномочия передает Авксентьеву. Один экземпляр записки взял Гоц, другой был передан мне, хотя я должен был ехать вместе с Керенским.

На другой день, уже после отъезда Гоца, когда мы также заканчивали приготовления к отъезду, в Гатчину неожиданно приехал Савинков, который не то от Гоца, не то от Краснова узнал о намерении Керенского уехать. Он решительно стал возражать против этого. Керенский вызвал меня. Я с изумлением спросил Савинкова, как примирить его теперешнюю позицию со вчерашними нападками. Вчера он говорил, что присутствие Керенского понижает настроение солдат, так что его нельзя пускать на передовые позиции. Сегодня же оказывается, что присутствие Керенского необходимо и его отъезд может повредить делу. Ответа его я не понял, знаю одно, что он продолжал настаивать на том, что до исхода сражения Керенский должен оставаться. Керенский согласился и отменил отъезд.

Я потом отвел Савинкова в сторону и стал расспрашивать его наедине, в чем дело. Я предупредил Савинкова, что я отнюдь не хочу быть связанным с одной определенной личностью, что для меня важна только борьба и ее успех, что хотя я лично ближе связан с Керенским, но всегда понимал значение политики Савинкова в армии и скорбел о его разрыве с Керенским. Савинков весь оживился при упоминании о его политике в армии и опять стал нападать на Керенского за разные прегрешения.

Савинков уехал в Царское, оставив меня в полном недоумении. Мы остались, рассылая во все стороны телеграммы о подкреплении, уговаривая безрезультатно Гатчинский гарнизон присоединиться к правительственным войскам… После полудня были получены сведения, что наступление Краснова приостановилось. К вечеру узнали, что весь отряд Краснова отступает на Гатчину.

Почему отступил отряд Краснова? Формально устанавливаются две причины: отсутствие пехоты и недостаток снарядов в его отряде. Но обе эти причины сводятся к одной – настроению масс. Пехоты было сколько угодно, даже слишком много и в Царском Селе и в Гатчине. Но эти гарнизоны, не вставая на сторону большевиков, решительно отказывались встать на сторону правительства. Сторонники большевиков поспешно, с оружием, уехали в Петроград. Остальные бросали оружие в казармах, выходили на улицы, не сопротивлялись, когда их забирали и разоружали.

Они были настолько безопасны, что Краснов, вынужденный оставить в казармах оружие, так как у него не было сил собрать это оружие, не боялся иметь позади себя чуть ли не 15-тысячный гарнизон. Но отряда в сто человек не удалось собрать из них на помощь Краснову. Терпеливо выслушав увещания, убеждения и призывы, солдаты расходились, не споря, не соглашаясь и не действуя. То же настроение было, по-видимому, и в других частях, так как, несмотря на то что многие лица и во многих местах старались двинуть отряды к Гатчине, ни один не пришел, кроме какой-то полупьяной шайки полковника Орла.

То же настроение, в сущности, было среди казаков: они формально шли в наступление, стреляли из пушек и винтовок… Но они не сражались, так как потери большевиков после дня пальбы оказались смехотворно малыми. Но и большевистские войска были такого же настроения: отряд Краснова отступил с потерями, насколько помню, не превышающими 20 человек раненых и убитых… Ясно, это был не бой. Масса была почти в равновесии. Но большевиков было больше, чем их противников, и они действовали единодушнее, и масса понемногу наклонялась в их сторону. Поэтому небольшой отряд Краснова должен был качнуться назад, просто для того, чтобы не раствориться в массе окружающей пассивной, колеблющейся солдатчины. Но разложение нагнало отряд – уже в Гатчине.

В Гатчинском дворце всю ночь было оживление. Приехал весь штаб Краснова. Приехал Савинков. Происходили заседания офицеров.

С неудовольствием узнал Керенский, что в Гатчину приезжает Чернов, гастролировавший перед тем, и с большим успехом, на Северном фронте. Керенский просил меня встретить Чернова и убедить его немедленно ехать дальше, если возможно, не заглядывая во дворец, во всяком случае не пытаясь играть какую-либо роль в Гатчине. Мне казалось это излишней подозрительностью и недоверчивостью. Я поместил Чернова в моей комнате и даже настоял, чтобы Керенский принял его. Беседа продолжалась недолго, но в весьма спокойных тонах.

Не успели мы с Черновым вернуться в мою комнату, как меня опять вызвал Керенский. С ним был Савинков. Оказывается, Савинков пришел с собрания офицеров Гатчинского отряда с предложением утвердить его в качестве комиссара отряда. Керенский спросил меня, как я отношусь к этому. Я сказал, что, по моему мнению, такое назначение нежелательно, так как и теперь у нас большие трудности, и мы не можем добиться прихода пехоты… Имя же Савинкова настолько непопулярно в левых кругах и комитетах, что известие о его активной роли в отряде может нас окончательно лишить надежды на пехоту. Савинков не соглашался со мной и говорил, что важнее всего привлечь на свою сторону офицерство, которое на стороне Савинкова, что доказывается его теперешним избранием. Керенский прервал наш несколько своеобразный спор, заявив, что он утверждает Савинкова.

В моей комнате я застал Войтинского, Семенова и какого-то подозрительного офицера с подвязанной щекой, который утверждал, что офицеры гатчинского дворца составили заговор против Керенского, что он якобы собственными ушами слышал, как они говорили, что при первой попытке Керенского уехать они пустят ему пулю в голову. Я, конечно, отнесся к этому как к полнейшей ерунде, и даже не передал Керенскому. Но это рисует атмосферу Гатчинского дворца.

Утром я был разбужен делегацией лужских эсеров, в руках которых была лужская станция и Лужский Совет. Они пришли к Чернову спрашивать его совета: правильна ли та позиция, которую они заняли и выразили в накануне принятой резолюции. Эта резолюция гласила, что Лужский гарнизон решает оставаться нейтральным в борьбе правительства с большевиками и пропускать эшелоны как идущие на помощь правительству, так и идущие по зову большевиков. Чернов заявил, что с его стороны резолюция возражений не встречает. На мои негодующие реплики, что это удар в спину правительству, он спокойно заметил, что практически важно одно, чтобы пропускались эшелоны правительства, так как эшелоны к большевикам, по-видимому, не идут.

Было бы нарушением объективности видеть в этом поведении Чернова признаки какого-либо коварства или измены. Он искренне и давно был против агрессивной политики большинства, в том числе и в особенности – Керенского. Я помню его первое выступление в Совете в качестве министра земледелия. Его речь дышала неподдельным восторгом перед революцией, создавшей такие учреждения, как Совет, состоявший из «селян» и рабочих. Социальные победы в виде возможности провести земельную реформу ему представлялись настолько значительными и «праздничными», что вопросы фронта и международного положения отступали на задний план. На радостях победы над помещиком, которого Чернов ненавидел почти физически, можно было даже уступить немцу. Без сомнения, его настроения были ближе к настроениям масс, чем идеология оборонческого меньшинства. Но они вели к сепаратному миру – слово, которое тогда даже большевики не решались произнести. И он не боролся против воинственного большинства, но как-то интриговал против него.

Теперь же он был вправе думать, что линия «народной гордости», которую проводил Керенский, была гибельной и оттолкнула массы от правительства. Как Савинков был прав, говоря, что за правительством не идут офицеры, так прав был и Чернов, говоря, что за правительством не идут солдаты. И оба делали не тот вывод, что надо заставить солдат и офицеров поддерживать правительство, но оба считали, что борьбу с большевиками надо вести помимо правительства, отгораживаясь от Керенского.

* * *

Я не знаю, чем закончился прием депутации, так как Керенский вызвал меня и сообщил, что получены крайне тревожные сведения с фронта. В 5-й армии большевистский комитет решил послать целую дивизию на помощь большевикам, и отношения между штабом и комитетом достигли такого напряжения, что каждую минуту может последовать взрыв. В 12-й армии уже начались вооруженные столкновения между расколовшимися частями комитета… В некоторых местах разобран железнодорожный путь – единственная линия, питавшая армию. Надежд на быстрое разрешение вооруженного конфликта в Гатчине нет, так как среди гарнизона и казаков брожение.

На приток новых сил надежд тоже нет, так как в пределах 24-часового пути нет ни одного правительственного эшелона. Броневой дивизион, уже было погруженный в Режице, не двинулся и разгружается. Кроме того, была получена телеграмма о том, что совещание партий в Петрограде решило прекратить гражданскую войну (телеграмма впоследствии оказалась подложной).

Керенский решил созвать совещание: Краснов, Савинков, начальник штаба отряда, председатель комитета Казачьей дивизии и еще кто-то. Линия спора определилась сразу. Савинков настаивал на борьбе во что бы то ни стало, соглашаясь в крайнем случае на переговоры, но лишь как на военную хитрость, для того чтобы выиграть время. Он носился в это время с идеей призвания на помощь поляков, корпуса Довбор-Мусницкого. Я развивал противоположную точку зрения, доказывая, что дальнейшее продолжение борьбы повлечет за собой полный распад фронта; нужно найти органическое соглашение ценою максимальных возможных уступок. Краснов мало интересовался широкими политическими перспективами: ему нужно было перемирие во что бы то ни стало, ввиду положения его отряда. В том же духе решительно высказались остальные военные. Керенский подчинялся неизбежному и, по-видимому, соглашался со мной. Казачьи представители поддерживали Краснова. Так как вопрос о необходимости перемирия – все равно, как военной хитрости или как начала для переговоров – был бесспорен, то решено было немедленно сделать соответственное предложение большевикам.

Начали формулировать соответствующие документы, которые от имени Краснова должны были быть отосланы в «штаб бунтовщиков», как Краснов упорно именовал большевиков в своих посланиях.

Я отказался ехать к большевикам под белым флагом, так как вместе с Керенским считал, что немедленно вступить в переговоры может только военная власть. Что же касается самого Керенского, то он должен был заручиться согласием политических групп. Поэтому было решено, что я немедленно тайно поеду в Петроград вести соответственные переговоры. Кузьмин же должен был выехать под белым флагом к большевикам.

Заседание, формулировка бумаг, приискание автомобиля – все это заняло время до вечера. Сперва я решил ехать кружным путем, но, убедившись, что дорога слишком плохая, повернул назад и поехал напрямик на Царское Село, уже занятое большевиками.

Путешествие было, в сущности, даже не рискованное, а безнадежное, так как из Гатчины в Царское вела одна дорога, и наши последние патрули стояли у самого входа в Гатчину – дальше должны были находиться уже патрули или дозоры большевиков, которые не могли пропустить автомобиль из гатчинского гаража…

Однако, к нашему удивлению, Царское Село еще не охранялось. Первые патрули мы встретили только за Царским Селом, но там уже не стоило большого труда убедить большевиков пропустить нас как запоздалых путешественников. Потом к нам подсело несколько рабочих-красногвардейцев, которые при всех остановках кричали: «Наши, наши!» – и так мы въехали около полуночи в Петроград.

Я тотчас отправился искать политические центры. Но в Городской думе – никого, на Фонтанке в Правоведении[68] – никого. От случайно встреченной секретарши Комитета спасения узнал, что меньшевики заседают у Крохмаля[69]. Поехал к нему, но уже никого не застал. Между тем на улицах стало мертвенно пустынно. Изредка только раздавались выстрелы. В квартиру Крохмаля меня швейцар уже не хотел пустить, так как домовый комитет постановил никого не пускать после 12 часов ночи… Ясно было, что все усилия что-нибудь сделать в эту ночь были бесплодны.

Но и следующий день был не менее бесплоден. Я сделал доклад в Комитете спасения; там сказали, что важность затронутых вопросов заставляет передать вопрос на обсуждение отдельных партий. Сделал доклад в своей партии, в Центральном комитете эсеров, который с трудом разыскал, в Викжеле, наконец… Но везде был ответ: обсудим… К четырем часам получил известие, что усилия мои напрасны, так как Гатчина пала, упраздняя все поднятые мною вопросы.

* * *

Тогда, в минуту действия, все события казались сплошною цепью мелких, часто несчастных случайностей. Казалось, скажи тот или иной деятель иначе, напиши иную резолюцию – и все пошло бы по-иному. Но теперь ясно, что вопрос был значительно сложнее. Члены одной и той же партии не могли столковаться между собой, потому что такой разброд мнений был повсюду, быть может, в душе каждого человека. И не в энергии или вялости отдельных лиц причина неуспеха борьбы с большевиками. Почему Кишкин и Пальчинский в Петрограде, Керенский и Краснов в Гатчине, Войтинский и Савицкий в Пскове, Болдырев в Двинске, Парский и Кучин в 12-й армии, Духонин и Дидерихс в Ставке – почему все вдруг оказались такими беспомощными, и неэнергичными, и безрезультатными в усилиях? Неужели везде случайность или ошибки?

Глава 2

Падение Ставки

Посоветовавшись с друзьями, я решил пробираться к себе, в Могилев, тем более что в Петрограде было решительно нечего делать, а Комитет спасения родины и революции решил послать значительную политическую делегацию в Ставку.

Настроение Ставки было вполне определенное: оставив мысль об активной борьбе с большевиками и посылке эшелонов в Петроград, пассивно бороться с ними, отстаивая распорядок в армии. Расчет был ясен: день созыва Учредительного собрания приближался, и необходимо было так или иначе дотянуть до этого дня, сохраняя в целости военную организацию. Это не был нейтралитет, это было просто умолчание о позиции. Так как в Петрограде техническое руководство Военным министерством оставалось в руках генерала Маниковского, с которым Духонин постоянно связывался, то была полная надежда, что такая позиция Ставки обеспечит ей неприкосновенность.

Я не находил возражений против такой позиции. Я не возражал, когда генерал Духонин, показав мне письмо Савинкова с просьбой посылать эшелоны к Луге в распоряжение чуть ли не самого Савинкова, отнесся к этому как к авантюре. Но при таком настроении положение комиссара Временного правительства было совершенно неопределенным, если не сказать ложным. Поэтому я заявил Духонину, что передаю свои полномочия председателю общеармейского комитета Перекрестову, правому эсеру. Духонин слабо возражал, генерал Дидерихс скорее даже поддерживал такое решение, считая, что мое присутствие, как представителя прежнего правительства, делало Ставку одиозной в глазах большевиков.

Но обстоятельства помешали мне привести свое намерение в исполнение. Прежде всего, комитет вынес постановление о необходимости, чтобы я оставался на своем месте. То же самое мнение высказали представители Комитета спасения родины и революции, которые начали съезжаться в Могилев. Но решительным образом повлиял на это разрыв Ставки с большевиками.

Разрыв произошел из-за требования большевиков, чтобы Ставка взяла на себя техническую сторону мирных переговоров с противником, к которым большевики намеревались приступить немедленно. Духонин в уклончивом ответе, не отказываясь прямо, задал целый ряд вопросов об отношении к переговорам союзников, об условиях мира и т. и. Но Ленин, ведущий переговоры по прямому проводу, прервал их смещением Духонина и назначением Верховным главнокомандующим Крыленко.

Стало ясно, что большевики идут на срыв всей военной организации и не остановятся ни перед чем для того, чтобы разрушить Ставку, мешающую им начать переговоры и вообще принимать конкретные меры к приближению мира. При этих условиях мотивы моего ухода отпадали, и в день разрыва я заявил Духонину и Дидерихсу, что сохраняю свои полномочия за собой.

После разрыва с большевиками стало ясно, что даже до Учредительного собрания Ставке не дадут дотянуть, если она не будет бороться за свое существование. Но как бороться? На кого опираться? В первую голову отпадали всякие попытки искать опоры справа, в остатках офицерских организаций, уцелевших после дела Корнилова. Эти круги относились отрицательно к теперешней Ставке вообще и к Духонину в частности. Но и в этом направлении нельзя было найти что-либо ощутимое и весомое, что можно было бы противопоставить большевизму.

Опоры приходилось искать в остатках прежних оборонческих организаций в армии. Но и тут положение было затруднительным. Вокруг Ставки, как чисто военно-технического аппарата, такие силы нельзя было сгруппировать. Они могли группироваться только вокруг политического центра. Таким образом, Ставка невольно втягивалась в русло общей политической борьбы за власть и сама по себе являлась мотивом для того, чтобы эту борьбу начать немедленно, не ожидая Учредительного собрания.

Вообще, с момента разрыва с большевиками Ставка жила в напряженной атмосфере перекрещивающихся политических стремлений и идей. Более всего осязательными и ощутимыми были для меня те идеи, с которыми приехали политические представители – Чернов, Гоц (в военном платье), Авксентьев (без бороды), Скобелев, Богданов, Знаменский, Ракитников. Заседания происходили попеременно: пленарные – в общеармейском комитете, и в более узком составе – у меня. Вопрос все время шел о формах борьбы и о политической платформе борьбы. В сумбуре прений и взаимно парализующих тенденций в конце концов выкристаллизовались следующие конкретные предложения.

1. Созвать съезд крестьянских представителей в Могилеве. На этом более всего настаивали социалисты-революционеры. И действительно, от имени председателя Исполнительного комитета крестьянских депутатов Чернова были разосланы соответствующие приглашения во все губернские комитеты. Но эта затея окончилась неудачей, так как были получены сведения, что депутаты в большинстве едут все же в Петроград, и Чернов вынужден был дать распоряжение о том, чтобы и его сторонники направлялись туда.

2. Гораздо большие прения вызвал вопрос о попытке образовать в Ставке правительство. Большинство общеармейского комитета, ряд членов делегации и я настаивали на принятии такого решения, так как оно создало бы действительный центр для борьбы за власть. Об этой идее говорилось не только абстрактно, но назывались конкретные имена. Комитет единодушно настаивал на кандидатуре Чернова в качестве главы правительства. Сопоставляя сведения о тех овациях, которыми Чернова встречали на Северном фронте, с единодушным вотумом комитета, составленного из представителей всех армий, я тоже высказался за него, хотя в личном разговоре подчеркнул Чернову, что, в общем, я являюсь не столько его сторонником, сколько противником. Но теперь мне казалось его имя подходящим, так как оно, как я выражался, было «социально окрашено»… Так как сам Чернов по форме уклончиво, но по существу недвусмысленно высказался в пользу этой идеи, то получилось большинство. Резко, даже озлобленно-негодующе возражал против этого ближайший товарищ Чернова, Гоц. Он считал, что попытка обречена на неудачу и только скомпрометирует партию, которая должна была сыграть решающую роль в Учредительном собрании.

На первых порах было решено позондировать почву, произвести подсчет голосов в армии, запросив армейские комитеты. Запрос исходил от общеармейского комитета. Ответы, в общем, дали большинство в пользу такого решения. Но обстановка изменилась вследствие неблагоприятного отношения из Петрограда. Мы были в постоянной связи с Петроградом благодаря неутомимости и мужеству П.М. Толстого, который ухитрился в большевистском Петрограде сохранить в неприкосновенности тайну одного аппарата Юза и каждую ночь (днем почему-то пользоваться аппаратом было невозможно) разговаривал с нами. Через него были получены сведения об отрицательном отношении к нашим предположениям в петроградских кругах. Кроме того, в меньшевистской газете появилась статья, именующая все политические предложения в Ставке авантюрой; после этой статьи наши друзья-меньшевики решительно высказались против всяких попыток организации власти в Ставке и уехали. Эсеры произвели давление на своего лидера, который, не ожидая даже поступления всех ответов из армии, тоже собрался в Петроград. Были также известные течения и стремления среди чисто военных кругов Ставки и, в особенности, среди союзных миссий. Но они не вылились не только в конкретное действие, но даже в конкретный план. При этом из союзнических миссий поступали самые противоречивые сведения и предложения. И даже в последний день Ставки наиболее сильный и решающий психологический удар ей был нанесен именно из союзнических миссий.

Неясность и неудачливость конкретных планов борьбы с большевиками усиливали пассивные течения, стремящиеся вернуться к прежней политике только пассивного сопротивления или даже просто выжидания. Мне казалось, что даже некоторые из высших руководителей отдельных управлений Ставки намеками и уклончивыми ответами давали понять, что надо оставить мысль об активной борьбе. Несомненно, тут играло роль стремление найти способ безболезненного перехода Ставки в новые руки, чтобы военно-технический аппарат не оказался разрушенным. Были тут и такие настроения, что против рожна не попрешь, а большевизм казался чрезвычайно серьезной мировой силой. Как раз в это время происходило отступление итальянской армии, и ее официальная характеристика показала, что она очень и очень стала похожей на нашу. Кроме того, из союзнических миссий повторяли сообщения, что в некоторых французских дивизиях образовались комитеты, и вообще французские войска уже разделяются на категории стреляющих и отказывающихся стрелять… Были тут и соображения личной карьеры. Не говоря о Бонч-Бруевиче, который не скрывал своей переписки с братом, мне казалось, что и другие высшие чины думают о том, чтобы найти линию поведения, обеспечивающую сохранение их высокого положения.

Кругами, настроенными соглашательски, была выдвинута мысль о назначении, вместо Духонина, Бонч-Бруевича. После отказа от всех предложений относительно активной борьбы с большевиками эту идею воспринял и общеармейский комитет. Я возражал против замены, но соглашался, что известное значение могло бы иметь назначение Бонч-Бруевича исполняющим должность начальника штаба, так как Духонин был фактически Верховным главнокомандующим. Духонин согласился на этот план. Я переговорил с Бонч-Бруевичем, но тот отказался, намекая, что, получая высшее назначение, он должен иметь полную свободу действий. Но я тогда резко прервал переговоры.

Были характерными также изменения в настроении масс, которые окружали нас в виде технического персонала, чинов охраны, ординарцев, Георгиевского батальона. Настроения эти с каждым днем становились хуже. На георгиевских кавалеров уже давно нельзя было рассчитывать. Даже казаки и текинцы стали проявлять признаки брожения. Мы не могли быть уверены в своих вестовых, шоферах… Боялись разговаривать по телефону, так как сообщалось о большевистской агентуре среди телефонистов. Все яснее стало проявляться влияние приезжих агитаторов, от которых Ставка не находила способа обезопасить себя… Вода всеобщего потопа начинала проступать сквозь почву у нас под ногами.

Из внешнего мира поступали все более тревожные сведения. Перевыборы комитетов давали повсюду успех большевикам. Я разослал телеграммы всем губернским комиссарам, но получил очень мало ответов, – очевидно, правительственная власть уже не находилась в их руках. Но наиболее потрясающее впечатление на нас произвели выборы в Учредительное собрание в Петрограде: около 40 процентов голосов оказались поданными за большевиков! Принимая во внимание, что левые эсеры и интернационалисты должны были быть причислены к партиям, поддерживающим большевиков, стало ясным, что путь демократизма, большинства голосов, формально выраженной воли нации лежит крайне близко к большевикам. Это – не десятая часть общества, как было в начале революции, а самая многочисленная и влиятельная в массах партия. Было явной нелепостью пытаться бороться с нею вооруженным путем. Тем более что следующая по влиянию партия эсеров не проявляла большой склонности к вооруженной борьбе с большевиками.

Параллельно нашей неуверенности в себе возрастала решительность сторонников большевиков внутри Могилева. Левая часть общеармейского комитета сперва вела себя очень тихо. Теперь же, по мере того как новые армейские комитеты отзывали своих представителей из Ставки, левое крыло начинало все более резко проявлять свое мнение. Не выдвигая никакой определенной идеи, оно отчаянно противилось всякой мере, всякому решению большинства. Особенно упрям, нетерпим и неприятен был бывший председатель комитета Полянский[70]. Дыхание новых психологических сдвигов стало чувствоваться и в других демократических организациях. В Крестьянском совете, в Совете рабочих и солдатских депутатов стали слышаться новые речи, резкие протесты. Однако до последнего дня большинство этих Советов, отчасти благодаря личному влиянию могилевского губернского комиссара Певзнера, было на стороне Ставки и, как могло, старалось оградить ее от ярости большевизма.

* * *

Между тем события развивались своим чередом. Крыленко отправился на фронт 5-й армии начинать переговоры с военным командованием противника. Мы пытались оказать сопротивление Крыленко в его поездке. В Пскове комиссаром был Шубин, интернационалист, но стоявший в тот момент на нашей стороне. Он запросил у меня инструкций, что делать. Я сказал, что необходимо сделать все возможное, чтобы не пропустить Крыленко. Болдырев сам сообщал, что окажет сопротивление большевикам. Но вот приходят известия: бежавший из Пскова Черемисов арестован, Шубин арестован, Болдырев арестован.

Мы были уверены, что противник откажется вести переговоры с узурпаторами власти. Однако после предварительных переговоров большевики получили приглашение выслать своих парламентеров в назначенный день, прекратив в этот день боевые действия на фронте. По этому поводу Крыленко увидел необходимость связаться со Ставкой. Духонин попросил меня переговорить с ним. Крыленко потребовал, чтобы я передал Духонину приказ прекратить в назначенный день всякую перестрелку и военные действия. Я отказался передавать, указав, что армия вообще еще не признала власти Крыленко. Я даже предлагал Духонину разослать противоположный приказ, чтобы в назначенный день начать возможно более оживленную ружейную и артиллерийскую перестрелку. Но Духонин отказался, так как считал, что такая мера может внести большое осложнение в жизнь армии.

Вообще надо сказать, что смелый жест большевиков, их способность перешагнуть через колючие заграждения, четыре года отделявшие нас от соседних народов, произвели сами по себе громадное впечатление. Мы все настаивали, что большевики не могут дать мира стране. И тут, когда они приступили к действию, прервать их – значило бы оставить весь народ в убеждении, что большевикам мешали выполнить их программу, дать немедленно справедливый мир усталому народу. Не лучше ли дать им дойти до естественных выводов и последствий? Могли быть два исхода. Или немцы не захотят говорить с большевиками, – тогда это будет прекрасным конституционным уроком для народа, который почувствует себя вынужденным идти по стезе мирного развития демократических учреждений. Или же немцы предложат такие условия мира, которые окажутся явно неприемлемыми, явно гибельными для России, – тогда народ увидит необходимость вооруженной борьбы. Конечно, было бы лучше, чтобы этот показательный урок проделали мы сами и использовали его в наших целях. Поэтому я, с согласия военных кругов Ставки и даже союзнических миссий, сделал предложение, чтобы Ставка созвала в Могилеве представителей всех партий, в том числе и большевиков, для всенародного, так сказать, разрешения вопроса о мире. Но из Петрограда было дано опять-таки отрицательное заключение. Таким образом, не имея возможности ни бороться, ни проявлять активность в каком-нибудь ином направлении, мы вынуждены были пассивно выжидать событий.

Положение Ставки в стратегическом смысле выглядело вполне надежным. Лежащий в стороне от больших путей к фронту, спокойный Могилев представлял собой как бы островок среди взволнованного народного моря. Подобраться к нему казалось затруднительным. Около Витебска стоял 35-й корпус, один из самых верных, с которым кое-кто связывал самые фантастические надежды. Но если и можно было сомневаться в способности корпуса к активным действиям против большевиков, то не было никаких оснований не доверять намерениям корпуса не пропускать большевиков через Витебск в Ставку. Между Оршей и Могилевом стояла наиболее надежная во всей армии 1-я Финляндская дивизия. В самом Могилеве были казаки и текинцы. Потом присоединились еще две роты ударников. Казалось, что добраться было нелегко. Кроме того, надеялись, что большевики, после разъезда из Ставки политических представителей и после избрания Двинска базой мирных переговоров, оставят Ставку в стороне.

Но вот в управлении военных сообщений из Петрограда были получены сведения, что на Могилев выступил эшелон матросов. Медленно, с длинными остановками для обедов, ужинов и ночевок, с проявлением некоторой нерешительности, но все же неуклонно эшелон продвигался вперед.

Миновал Дно. Подходит к Витебску. Миновал Витебск, – спрашивается, что делал тогда 35-й корпус?.. Эшелон подходит к Орше…

Возникла мысль отодвинуть всю Ставку на Юг, на Украину. Я вел соответствующие переговоры с Украинской радой при посредничестве Одинца[71] и Зарубина. Но, несмотря на самые отчаянные усилия посредников, Рада не согласилась приютить Ставку в Киеве и посоветовала ей найти себе пристанище где-нибудь на Черниговщине… Ставка все-таки пробовала грузиться. Но немедленно перед помещением Ставки появились возбужденные толпы солдат, заявляющих, что они Ставку не выпустят.

Вечером в тот же день – это было 17 ноября – распространилось со ссылкой на итальянскую миссию сообщение, что союзники официально решили не возражать против сепаратных переговоров России с немцами при соблюдении некоторых условий (не посылать военные материалы в Германию и пр.) и что даже назначили своего представителя, который для информационных и контрольных целей будет присутствовать при переговорах.

Сообщение было передано с такими техническими подробностями, что сомневаться в нем не приходило никому в голову. Естественно, что это было серьезным психологическим ударом. На собрании всех чинов Ставки, где настроение было направлено на то, чтобы организовать борьбу, сообщение Духониным этого известия подействовало ошеломляюще. Если не только противники, но и союзники готовы признать законными шаги большевиков, то какова же будет роль Ставки и ее защиты? И вместо боевых тонов в речах Духонина и представителей чинов Ставки зазвучали ноты прощания при расставании.

Вопрос о сопротивлении как-то сам собою был снят. Вечером у Духонина собрались высшие чины, которые пришли к нему с решением, что ему необходимо покинуть Ставку, так как против него большевиками велась слишком усиленная личная кампания и поэтому его присутствие может осложнить положение Ставки в момент прихода большевиков. Такое же решение вынес и общеармейский комитет.

Я придерживался того же мнения, хотя по несколько иным соображениям. Независимо от целости технического аппарата Ставки, мне казалось чрезвычайно важным сохранить в неприкосновенности от большевиков идею высшего командования армией, олицетворением которой был Духонин. Поэтому мне казалось необходимым, чтобы он ехал на один из южных фронтов, еще не окончательно разложившихся. Духонин, однако, колебался. Считая, что вопрос может быть разрешен на другой день, я около двух часов ночи отправился к себе.

Около пяти часов утра меня разбудил телефонный звонок: Духонин просил меня прийти к нему немедленно, так как им были получены весьма важные известия. Я был так утомлен, что пробовал было просить у Духонина разрешения прийти часов в 8 утра. Но Духонин настаивал, чтобы я пришел немедленно и захватил с собой председателя общеармейского комитета Перекрестова. Я тотчас оделся, нашел Перекрестова, и мы оба пришли к Духонину. Было еще совсем темно.

Духонин был измученный и бледный. На столе лежала кучка телеграмм. Из 35-го корпуса сообщалось, что в нем разруха и о каком-либо сопротивлении большевикам не может быть и речи. Далее, было известие, что большевистский эшелон стоит в Орше и утром предполагает двинуться дальше на Могилев. Была телеграмма от начальника 1-й Финляндской дивизии о том, что дивизия «решила» быть нейтральной и не препятствовать большевикам на пути.

Кроме того, Духонин сообщил, что ночью у него была депутация ударников, которые поставили условием их дальнейшего пребывания в Могилеве разоружение георгиевцев, роспуск или даже арест всех комитетов и еще что-то, явно ненужное и неисполнимое… Просто людям хотелось уйти… Духонин пробовал было их уговорить остаться для охраны, чтобы при входе большевиков не разыгрались эксцессы. Но ударники заявили, что для одного человека они не могут жертвовать головами сотен.

Я, в свою очередь, мог сообщить Духонину, что у меня накануне был полковник, командир текинцев, и заявил, что так как текинцы имеют уже очень дурную контрреволюционную славу, то они просят на них не рассчитывать при защите теперешней Ставки. Я был слишком тогда озабочен, чтобы доискиваться смысла этого заявления, то есть было ли это отказом «справа» или «слева». Вывод, однако, был ясен: ни одного солдата для защиты Ставки!

Оставался выбор: или сдаться матросам, которые через несколько часов явятся в Могилев, или уехать. Я, конечно, настаивал на втором. Но Духонин возразил, что уехать невозможно уже просто потому, что в его распоряжении нет никаких средств передвижения. Гараж со вчерашнего дня был под влиянием большевиков, тайного военно-революционного комитета в Могилеве, который отдал приказ, чтобы ни один автомобиль не выезжал за пределы Могилева. О поезде приходилось думать еще менее, так как если бы даже удалось выехать из Могилева, то поезд был бы, несомненно, задержан в Жлобине, где стояла дивизия большевиков.

Но я еще накануне, в предвидении такого положения дел, принял некоторые меры. При содействии комиссара Певзнера я обеспечил приют Духонину в самом Могилеве и, кроме того, выяснил, что в Могилеве, помимо штабного, имелся еще гараж эвакуированного Варшавского округа путей сообщения. Поэтому я предложил пойти вперед и уладить все эти вопросы; Духонин же должен был выйти через четверть часа вслед за мной и в моем управлении встретить провожатого, который доведет или до автомобиля, или до надежного помещения.

Духонин еще продолжал колебаться. Но времени нельзя было терять, так как днем самый выход из Ставки мог быть затруднителен, – Духонин говорил, что его собственный денщик следил за ним… Поэтому я оставил Дидерихса, Рателя и Перекрестова убеждать Духонина, сам же отправился в гостиницу, где ночевал мой приятель и сотрудник Гедройц. Я разбудил его и направил навстречу Духонину, с тем чтобы тот привел его временно к себе. Сам же я пошел к начальнику Варшавского округа путей сообщения доставать автомобиль. С трудом добудился. Но получил обещание, что к 9 часам автомобиль будет подан, – раньше было невозможно, так как более ранние сборы могли возбудить подозрение. Совершенно случайно в моем распоряжении была печать большевистского Петроградского военно-революционного комитета. Поэтому я на всякий случай заготовил пропуск для автомобиля от имени этого комитета.

Около 8 часов я вернулся в гостиницу к Гедройцу и, к моему великому удовлетворению, застал там Духонина, Дидерихса и Рателя. Перекрестов уже простился и отправился домой. Поездка была решена. И если бы автомобиль был готов, я не сомневаюсь, Духонин сел бы в него и мы уехали бы. Но приходилось ждать.

Духонин все время беспокоился, что на мосту большевики поставят стражу и будут караулить. Но я был совершенно спокоен и уверял, что мы имеем перед собой для выезда из Могилева не менее 12 часов, а может быть, и целые сутки. Но неожиданно изменил свое мнение Дидерихс. До сих пор он так же убежденно доказывал необходимость отъезда Духонина, как и я. Тут же, в этой полуконспиративной обстановке, он почувствовал что-то противоречащее военной этике. И он упорно и настойчиво стал разубеждать Духонина. Мои возражения, что речь идет о дальнейшей борьбе, о сохранении идеи верховного командования и прочем, он парировал указаниями, что Духонин не политический деятель и вне своей Ставки он борьбы вести не может. Несмотря на серьезные колебания Духонина, Дидерихс убедил его немедленно вернуться в Ставку.

Я поставил им вопрос, как они считают – следует ли и мне оставаться? Оба решительно возразили. Было решено, что Духонин немедленно после возращения в ставку протелеграфирует генералу Щербачеву, что передает ему верховное командование. Поэтому мне следовало ехать на Румынский фронт.

Мы сердечно простились. Духонин натянул непромокаемую накидку, прикрывавшую его генеральские погоны, и вернулся в Ставку.

Через несколько часов, с большим опозданием, был подан автомобиль. В ту минуту, когда к Могилеву подходил большевистский эшелон, я переезжал через днепровский мост, на котором, как я и ожидал, не было не только большевистской, но вообще никакой стражи.

Глава 3

Восстановление Восточного фронта

1. Брестский мир

В первый же день по приезде в Киев я узнал, что Духонин был убит матросами.

Я связался с Румынским фронтом, но от начальника штаба получил ответ, что Щербачев возражает против моего приезда на фронт, так как это может осложнить и так уже нелегкое положение. То же самое сообщил мне Тизенгаузен, который действовал уже не как представитель правительства, а как представитель фронтового комитета, Румчерода…

Политическая обстановка в Киеве поразила меня своей сложностью. Явно чувствовалось, что речь идет уже не о двух фронтах – против немцев и против большевиков, – но по крайней мере о трех, так как национальный украинский вопрос сказывался очень сильно, даже заслонял другие вопросы. Уже во время мимолетных бесед с Винниченко и Грушевским я убедился, что «русская опасность» в их психологии весьма реальный фактор. В ответ на это среди представителей русских партий говорилось о «коварстве» украинцев, о той опасности, которая грозит со стороны украинцев явных и тайных.

К концу декабря я вернулся в Петроград. Там все было в ожидании Учредительного собрания, так как было известно, что большинство не на стороне большевиков.

Казалось, Учредительное собрание давало надежную опору для борьбы с большевизмом, и принимались все усилия, чтобы на нем сосредоточить внимание и активность народных масс. К 5 января, в день открытия Учредительного собрания, по улицам потянулись невиданные по количеству манифестации поддержки. Нет сомнения, что одна десятая доля этих людей, выйди она поддержать правительство в день восстания большевиков, предотвратила бы возможность их победы… Теперь же грубая и уже организованная энергия большевиков оказалась выше энтузиазма манифестантов, и торжественные, воодушевленные шествия были разогнаны ружейным огнем с крыш и из окон.

Но впечатление «неправедности» совершенного большевиками над Учредительным собранием было в значительной степени смягчено недовольством самим Учредительным собранием, его, как говорили, «недостойным поведением», трусливостью и податливостью председателя Чернова. Учредительное собрание бранили больше, чем большевиков, разогнавших его. Тут проявилось опять раздвоение русской антибольшевистской общественности. До сих пор она как-то забывала о тех спорах, которые недавно разъедали ее. Но теперь различие целей и причин недовольства большевиками выявилось наглядно. Средняя позиция не удовлетворяла никого. Или Ленин, или Каледин. Но не Чернов, не Керенский, даже не Милюков или Родзянко. Вообще, не политический деятель нужен был значительным и влиятельным кругам русской общественности, а генерал, притом не армейский, а казачий.

Процесс разделения России на два воюющих лагеря ускорялся международным вопросом. Процедура мирных переговоров медленно продолжалась, но уже чувствовалось неравенство сил лозунгов и пулеметов… Наконец, большевики отказались подписать условия мира, предложенные немцами. Все антибольшевистские партии почувствовали прилив сил не только потому, что стране грозила опасность, но и потому, что предметный урок, на который надеялись, оказался как раз таким, как и предполагали. Мира нет! Значит, война?

Вместе с тем, однако, отказ большевиков подписать мир на минуту поколебал настроение по отношению к ним, и создалось маленькое движение в пользу сговора с ними, если бы дело дошло до действительной борьбы.

Когда стало известно о наступлении немцев на фронте и приближении их к Пскову, в Петрограде началось большое волнение. Мне, как военному и знающему о грандиозных запасах военного имущества в Пскове, представлялось ясным, что задача момента одна: оказывать сопротивление наступающему противнику. Поэтому на заседании ЦК трудовой партии я возражал против резолюции, направленной одновременно и против внешнего, и против внутреннего врага. Я настаивал, что в настоящую минуту надо думать только о противнике, входящем в наши пределы, и бороться с ним в системе той правительственной организации, которая имеется налицо.

Мое мнение восторжествовало. Это вызвало частичный кризис в партии в виде выхода из состава ЦК некоторых членов. Решено было для примирения устроить новое заседание. Но я не дождался его. Мысль о том, что те окопы, которые я с таким старанием строил вокруг Пскова, могут быть с налета пройдены кавалерийским разъездом противника, казалась мне настолько чудовищной, что я отправился к Крыленко и предложил ему свои услуги в качестве рядового офицера.

Крыленко был страшно изумлен, что я нахожусь в Петрограде, и упомянул, что они устраивали специальные засады, чтобы изловить меня. Он говорил о необходимости того, чтобы я явился «один и без охраны» в революционный трибунал, причем обещал дать мне свое «письмо»… Но я ответил, что пришел вовсе не для своей реабилитации и в этой плоскости склонен скорее привлекать к ответственности его, чем отвечать сам. Я просто и открыто пришел в качестве офицера, предлагая без всяких задних мыслей помощь в борьбе с внешним врагом, тем более что я прекрасно знаком с псковским фронтом. Он спросил меня, готов ли я немедленно отправляться на позиции? Я ответил, что согласен. Он записал мой телефон и адрес и сказал, что позвонит, когда надо будет ехать. Кроме того, он просил меня составить доклад о защите Пскова малыми силами.

Мой поступок вызвал такое возмущение в партии, что мне пришлось заявить о своем уходе из ЦК. Иначе отнеслись к этому мои друзья военные, которые наперебой звонили мне, предлагая свои услуги. Я сидел и писал доклад. Крыленко действительно позвонил мне и спросил, готов ли я отправиться на другой день рано утром. Я ответил, что согласен. Через полчаса явились красноармейцы и предъявили ордер, подписанный женой Крыленко[72], о моем аресте. После весьма поверхностного обыска я был препровожден в революционный трибунал во дворце Сергея Александровича[73].

Ночь на полу трибунала… Формальный допрос о моей деятельности в Ставке… Мой отказ давать показания… «Кресты»… Десяток довольно тревожных дней, так как ходили слухи о том, что красноармейцы готовы нас расстрелять в случае приближения немцев. Вместе с тем сознание трагикомичности положения: из-за желания защищать родину от противника – почти исключен из своей партии и посажен в тюрьму «правительством».

Если бы не недостаток пищи и не тревога из-за поведения вооруженной стражи, сидеть в «Крестах» было бы недурно.

Нравы «Крестов», знакомые мне по двукратному сидению в них раньше по политическим делам, были весьма мягкими. Сторожа не обращались иначе как со словом «товарищ», вкладывая в него действительно душевное отношение. Двери камер оставались открытыми чуть ли не весь день, а если и закрывались, то со словами: «Товарищ, ничего, если я вас прикрою немножко?»

Но я обычно не только не возражал, а даже настаивал, чтобы меня «прикрыли», так как хотелось остаться одному.

Каким-то образом, вероятно не без участия жены, моей судьбой заинтересовались левые эсеры, работавшие тогда совместно с большевиками, и они добились моего освобождения. Дальнейших попыток сотрудничать с большевиками я не мог делать, так как Псков оказался занятым немцами. А большевики решили подписать мирные условия, «не читая их».

Но это был не мир, а начало новой, еще более страшной войны.

Трудно сказать, что было бы, если бы большевики решили продолжать войну с противником. Еще труднее сказать, что было бы, если бы противник в Бресте предложил иные условия мира и не пытался свести Россию к пределам Московского княжества. Думаю, что в таком случае Германия приобрела бы спокойного соседа. Авторитет большевизма тогда поднялся бы, и часть левых группировок нашла бы для себя возможным сотрудничать с ним, и все развитие политических отношений в России пошло бы совсем иным путем. Если бы Брестский мир был хоть немного более приличным, более того, если бы можно было верить, что положенное в его основу самоопределение народов было реальным фактом, а не формой, прикрывающей господство Германии на востоке Европы, тогда, быть может, от большевиков началось бы мирное развитие России. Правда, экономические потрясения были бы неизбежны, пока большевики не отказались бы от своего максимализма в вопросах народного труда. Но эти потрясения были бы легче в момент разрухи, завещанной войной, чем в момент мирно налаженной жизни. Экономические опыты большевиков были не чем иным, как продолжением дальнейшего развития государственного социализма, регулировки промышленности, созданной для войны. И нельзя пренебрегать психологической стороной дела. Как бы ни были ничтожны успехи большевиков при налаживании мирной работы – это все же лучше, чем безумное самосжигание на войне.

Конечно, масса частных интересов была бы нарушена. Были бы попытки восстаний, контрреволюции. Но они не привлекли бы масс. Сужу по настроению нашего весьма правого партийного комитета: когда обсуждалось письмо Савинкова с приглашением приехать в Новочеркасск для образования антибольшевистской власти, было решено приглашение отклонить, так как никому из нас не хотелось участвовать в русской Вандее.

Но это было до Брестского мира. Брестский же мир показался общественному сознанию настолько чудовищным, что выбора не могло быть: надо бороться против этого мира прежде всего – с сознательными или бессознательными предателями родины, с большевиками.

Я по своим мирным настроениям готов был отнестись к Брестскому миру с терпимостью. Но и то видел, что он создавал чудовищное преобладание немцев на востоке Европы. Особенно опасным казалось это мне даже не для самой России, а для мелких народов, входящих в орбиту гегемонии Германии. Я припоминал соображения Рорбаха и других немецких империалистов относительно планов Германии на востоке, и мне чудилось, что осуществление принудительной колонизации, опирающейся на закованную в железо государственную власть, сгонит целые народы с их земель. И я даже после четырехлетнего перерыва взялся за перо и написал книгу «С Германией или с Россией», где разбирал грядущую судьбу мелких народов… Я доказывал, что единственное их спасение – в России, которая в будущем окажется единственной силой, способной составить противовес Германии.

Видя неминуемость борьбы в будущем, совместно с Гоцем, Потресовым, Розановым, Верховским, Болдыревым мы составили книгу «Народ и армия», оценивая опыт прошлого и ставя вопросы о будущей организации армии. Я смотрел на это именно как на начало подготовки грядущей, может быть, через несколько десятков лет войны с Германией. Но мои товарищи были нетерпеливее. Они решительно настаивали, чтобы новый выпуск книги был посвящен злободневному вопросу о восстановлении Восточного фронта, что и было решено при моей все ослабевающей оппозиции. Но мы не успели издать второй выпуск. Политические условия, вследствие все разгорающейся борьбы и личного участия в ней всех сотрудников, снимали с очереди такие мирные затеи, как книга о войне.

За немедленное восстановление Восточного фронта с особой решительностью, верой в успех и настойчивостью высказывались Чайковский, Авксентьев, Гоц, Щепкин и Мякотин. Им казалось необходимым создать условия для вооруженной борьбы с большевиками, свергнуть их власть и возобновить борьбу с Германией. Словом, ценой войны внутри купить возобновление войны на фронте.

Я лично вначале был противником этой идеи. Меня пугало внутреннее положение в России. Разруха все усиливалась, дороговизна с каждым днем становилась заметнее. Фабрики останавливались не только из-за новых порядков, но из-за недостатка топлива и сырья. Мне припоминалось, что и в мирное время в России бывали случаи, когда целые области оказывались пораженными голодом и люди умирали от недостатка хлеба. Что же будет теперь, при полной разрухе транспорта, при недостатке семян… Между тем ведение военных действий внутри самой России грозило уничтожением надежды накормить города и области, нуждающиеся в хлебе. Переводя эти абстрактные рассуждения на язык цифр, я доказывал своим друзьям, что такая борьба может привести к гибели многих миллионов жителей.

В оправдание моей позиции должен сказать, что тогда, в апреле – мае 1918 года, политические условия существенно отличались от условий, создавшихся через три месяца. Все партии, до кадетской включительно, имели свои органы печати. Комитеты всех партий функционировали открыто. Преследования совершались только публичным судом, при широком допущении к делам защиты. Советская конституция, казалось, давала возможность вести борьбу на основе хоть и несовершенного, но довольно широкого избирательного движения. Во всех правительственных учреждениях деловая работа направлялась прежними техническими силами.

Но полная невозможность примириться с Брестским миром была так неотразима, что лица, даже понимавшие пессимизм моих предсказаний, находили, что все же надо идти на все жертвы для восстановления международного положения России. Кроме того, рассчитывали на помощь союзников, для которых, казалось, восстановление Восточного фронта должно было иметь кардинальное значение.

Вместе с тем еще жило убеждение, что так как большевики только обманом и насилием захватили власть в стране, то народ уже понял этот обман и стремится сбросить власть большевиков. Анархические настроения рабочих и крестьян против всякой власти принимались за доказательство «отрезвления» масс. Говорилось о пробуждении религиозного чувства масс. Помню рассказы о «чуде святого Николая» в Москве. Чудо состояло в том, что 1 мая большевики декорировали Красную площадь и завесили красным кумачом образ святого Николая на Никольских воротах [Кремля]. Но поднявшийся ветер стал трепать кумач, который разорвался короной венчика над иконой, и лик святого мало-помалу открылся весь. Говорили, что толпы людей, пораженных чудом, все время собирались перед воротами.

Возлагали также надежды на патриотические чувства народа. Разве народ может допустить, чтобы интернационалисты-большевики разместились в сердце России, в Москве? Картина, которую представляли народные комиссары, заседавшие в Кремле, должна возмущать привычные настроения масс. Дан как-то мне ответил, что если народ терпел, что в Кремле сидел царь, он стерпит и комиссаров. Мне этот совет в ту пору показался очень плоским. Теперь же я склонен иначе отнестись к нему…

Значительно реальнее смотрел на вещи Болдырев. Он с тревогой следил за сообщениями о вспышках большевизма в Сибири и говорил, что угар в головах далеко еще не изжит… Но он зато очень крепко верил в помощь союзников.

В конце концов, создав войну идеологически, Брестский мир создал ее и стратегически. Необходимость бежать от суровых военных репрессий государственной власти заставила чехословаков пуститься в опасный путь с боями через два континента. Оккупация Украины немцами дала возможность приютится у Черного моря Краснову и Добровольческой армии.

В июле партии уже принимали торопливые решения о посылке на восток своих лидеров для создания там коалиционной всенародной власти, организующей борьбу с немцами и большевиками. К сожалению, технические условия и трудности не позволили многим из них добраться до намеченной цели.

Начавшаяся борьба сама себя питала. Большевики словно только и поджидали возможности проявить себя в подлинном виде. Раньше еще можно было при желании объяснить такие случаи, как убийства Шингарева и Кокошкина, случайными проявлениями дикости масс. Но дикость эта была воспринята как принцип государственного управления. Созданы были чрезвычайки, во главе которых встали дикие и жестокие, а порой и ненормальные люди. Даже в официальном органе этих застенков стали с циничной откровенностью печататься статьи о необходимости пыток и отчеты о том, что целые группы лиц по простому подозрению были расстреляны по распоряжению не органов власти, а партийных коммунистических организаций. Яростный, скрежещущий зубами погром разразился над интеллигенцией во всех городах России.

Не менее тяжким оказался моральный и духовный гнет. Все газеты, кроме коммунистических, были закрыты. Все партии загнаны в подполье. Вся духовная жизнь взята под подозрение. В университетах, не доверяя профессуре, большевики заставляли играть ведущую роль швейцаров и студентов-коммунистов.

Суровость политических репрессий заставила прятаться всех, кто не был с большевиками, а результате заставила выбирать тот или иной фронт в Гражданской войне.

Немалую роль стали играть и экономические соображения. С началом Гражданской войны и кромсания страны на части внутренними фронтами экономическая жизнь складывалась все хуже. На фабриках было все меньше сырья и топлива. Товарообмен прекратился помимо всяких «национализаций». Демобилизованным солдатам и офицерам некуда было податься, чтобы найти применение своим силам. А тут фронты стали требовать все большего количества людей. Война стала единственным ремеслом, единственным спасением от голода для многих десятков тысяч людей. Только разрушая страну и убивая своих сограждан, можно было зарабатывать деньги.

В Красную армию поступить было совсем просто. Но не особенно сложно было вначале поступить и в Белую армию: адреса вербовщиков, принимающих всех с распростертыми объятиями и даже снабжающих деньгами на дорогу, были легко доступны. Поступить в Белую армию в Петрограде и в Москве было гораздо легче, чем на фабрику или завод.

Конечно, это не было наймитством. Идеология защиты родины от изменников и врагов, спасения ее чести и существования давали тот энтузиазм, который заставлял преодолеть стремление к мирной жизни и начать рискованное существование члена тайной военной организации или пробираться через большевистский фронт к Каледину.

2. Поездка в Литву

Я в качестве беженца должен был ехать в Литву. Мир был якобы заключен, и формально не было препятствий к возвращению жителей, изгнанных войной, на свои пепелища. Но по существу сообщение было крайне затруднено: с одной стороны, большевики ограничивали право выезда, с другой – немцы неохотно принимали гостей. То и дело сообщалось, что та или иная граница закрыта, и тысячи беженцев скапливались в том или ином пункте. К этому присоединялись чрезвычайные трудности и неудобства железнодорожного сообщения. И все эти трудности возрастали для меня, члена антибольшевистской организации, бывшего сотрудника Керенского, не зарегистрировавшегося у большевиков офицера. Но кое-как разрешение на выезд было получено.

Это было очень кстати, так как в начале августа террор уже начал свирепствовать вовсю: офицеров арестовывали сотнями и отправляли неизвестно куда. Приходилось ночевать по чужим квартирам, подвергая риску хозяев.

Но вот документы в кармане. Еду на вокзал. Поезд отходит ночью на Торошино (Псков). Но дело осложнилось: в Лужском уезде восстание крестьян и поезда не идут дальше Луги. Что делать? Возвращаться поздно, да и некуда. Решаюсь ехать в Лугу. За пять минут до отхода поезда на платформе появляется отряд красноармейцев, и комиссар объявляет, что ехать могут только пассажиры, имеющие удостоверение, что они граждане Луги. Меня с вещами выпроваживают из вагона. Но мне удается убедить комиссара, что еду только до станции Преображенская. Меня пускают обратно, и я еду до Луги.

Лужский вокзал полон беженцев. Полная неизвестность, пойдут ли поезда. Но около 4 часов дают товарный поезд, который сразу наполняется сверх всякой меры. С трудом нахожу место для своих чемоданчиков. Трогаемся. На промежуточной станции: «Всем вылезать, проверка!» Крики, суматоха… Но к станции приводят арестованных бунтовщиков – несколько студентов и одного бывшего офицера. Комиссару не до поезда, и, не закончив проверки, нас везут дальше.

Но вот и Торошино. Первое впечатление – обилие хлеба. Торгуют открыто, по «дешевой» цене – 5–6 рублей за фунт. Уже поздно, получить разрешение на переход границы нельзя, приходится думать о ночевке. Но станция переполнена, платформа тоже. Около станции имелось несколько соломенных шалашей. В одном из них нахожу свободное место. Утром, дрожа от холода, просыпаюсь. Ищу комиссию, становлюсь в хвост беженцев, подхожу, наконец, к своей очереди и показываю документы.

– Вы не родственник комиссара при Ставке?

Вопрос неожиданный и не из приятных. Но спрашивает барышня с очень мирным лицом. Отвечаю, что я сам был комиссаром. В одно мгновение все документы были готовы, и даже даны самые благожелательные советы и указания относительно дальнейшего пути.

На станции нанимаю подводу, железнодорожного сообщения нет, и 20 верст до Пскова приходится пробираться на лошадях или пешком. Извозчик обещает довезти «до самой рогатки»… Чего же больше? После нескольких осмотров по дороге подъезжаем к городу, так хорошо знакомому. Не доезжая версты до города, вижу, что дорогу преграждает колючий забор, который тянется вокруг всего Пскова. Около ворот стоит немецкий караул. Возница проявляет нервную торопливость, немедленно требует деньги, выгружает вещи и уезжает. Напрягая все познания немецкого языка, пытаюсь объяснить караулу мои намерения и убедить пропустить меня в Псков. Узнаю, что это невозможно, так как через эти ворота № 8 пропускают только эстонцев, а для литовцев назначены иные ворота – не то № 5, не то № 4… Что делать? Собираю свои вещи, которые приспособлены для пешего хождения, и двигаюсь в путь. Идти приходится по полю, по тропинкам… Седьмая рогатка – только для латышей… Шестая только для местных жителей… Пятая – только для поляков… Наконец подхожу к четвертой, уже вижу ворота и стражу около них. Но вдруг передо мной открывается река Пскова, весьма широкая и по виду глубокая. И ни признака ни моста, ни перехода. Спрашиваю первого попавшегося крестьянина: где мост? Говорит, недалеко, сейчас же за проволочным забором – два ряда колючей проволоки саженной высоты с надписями: «Не трогать, смертельно!» – и трупы кошек и собак, очевидно неграмотных…

Объясняю, что мне нужен мост, чтобы перейти через изгородь, а мост за изгородью мне пока бесполезен. Оказывается, есть другой мост, верстах в семи. Но зато есть брод поблизости, но были дожди и река «вспухла»… И все же советует попробовать. Сняв платье, беру вещи на голову и, ступая по горло в воде, при помощи советов мальчишек с того берега благополучно переправляюсь через реку. Около 8 часов, голодный, усталый, достигаю заветной рогатки.

– Для литовцев?

– Да, для литовцев.

Показываю с торжеством свои документы.

– Все в порядке… Приходите завтра утром.

Как завтра утром?! Почему не сегодня? Где же мне провести ночь? Неужели ночевать в поле?

Но все это совершенно не касается караула, который холоден и сух, но достаточно снисходителен, чтобы напомнить – если я завтра опоздаю хоть на минуту, то придется ждать еще 24 часа.

Опять ночлег под открытым небом на земле. Сыро и холодно, но лучше, чем в грязной избе, единственной поблизости, уже полной проезжего люда, оттеснившего ее обитателей – женщину-работницу и двух девочек. Одну помню ясно – с какой-то кровавой сыпью вокруг рта… Ее платье запачкано в крови. Мать страдает за нее, негодует и бьет – ведь даже сводить к доктору в город нельзя. Девочка плачет, но смело хватается за хлеб и отстаивает свою порцию.

Весь продрогший от росы и тумана, просыпаюсь утром. Тороплюсь к воротам. В 8 часов пропускают. Выстраивают по военному образцу и ведут через весь город к баракам около вокзала. Там нужно пройти ряд формальных процедур. Выпариваемся, выпариваем платье. Но сразу после бани в бараке за одну ночь вся грязь возвращается с избытком. На другой день записываемся у коменданта. Потом к доктору – прививки от тифа, оспы, холеры… Потом томительнее дни ожидания эшелона – одиночным порядком беженцев не пускают. В Пскове застал семью знакомого инженера, с которым укрепляли позиции: служил где-то переводчиком и работал на огороде, который давал больше, чем служба.

Наконец пришла наша очередь. В дождливое утро покинули мы бараки и пошли с вещами на ближайшую платформу, куда подали наш вагон. Долгая задержка из-за какой-то описки в списках партии… «Старший» солдат бежит к коменданту, будит его, выясняет ошибку…

Но вот ошибка найдена. Мы рассаживаемся в вагон. В поезде узнаем с негодованием, что нас везут в новый лагерь – литовский лагерь для беженцев в Уцянах[74]. К чему?

Пересадка в Двинске на узкую колею… Но вот мы и в новом лагере. Бегу к заведующему и показываю все наши «шейны» – о прививках, о карантине… Соглашается, что тут недоразумение, и обещает после обеда отпустить. Что за странное гостеприимство? Но дело не в обеде, а в обыске. После обеда начинается подробнейший осмотр вещей. Первым обыскивают меня. Вероятно, мой вид, полуштатского-полувоенного, вызвал подозрение. Придирчиво, мелочно шарит в вещах щегольский унтер-офицер. Особенное внимание привлекают газеты, даже немецкие. Но по-русски он не читает и поэтому на всякий случай забирает русскую псковскую газету.

Обыскивает последний чемоданчик – но в нем только платье. Берет в руки сверток в бумаге – смеюсь: ведь это всего лишь галстук. Да, но что написано на бумаге? Гляжу (зрители потом утверждали, что я побледнел как полотно) и вижу проспект второго выпуска книги «Народ и армия», посвященного восстановлению Восточного фронта… Обозначены статьи на темы о гибельности Брестского мира, о возможности возобновления военных операций, о помощи союзников… Между прочим, и мое скромное имя и тема «Вооруженные силы Белоруссии, Литвы и других оккупированных немцами областей».

Очевидно, что, собирая наспех вещи, я сунул галстук в лежавший на столе экземпляр проспекта. Осматривающий вертит бумагу в руках… Написал на ней мою фамилию – до прихода переводчика. Но когда пришла переводчица, у нее оказалось дела по горло: у какого-то наивного беженца нашли большевистскую брошюру и книжонку «Зверства немцев над пленными»… Целая история! Я не трачу времени, бегу в контору лагеря, получаю документы и наконец оказываюсь на свободе!

* * *

После месячного пребывания в Литве надо возвращаться обратно, хотя бы потому, что в Петрограде оставлена семья. Но не тут-то было – нужно разрешение, а его не дают. «Может быть, через месяц, теперь нельзя…» Никакие хлопоты, никакие протекции не помогают. Но кто-то надоумил обратиться к местным дельцам-комиссионерам. За смехотворную сумму на следующий день готово и разрешение, и даже бесплатный билет для проезда… Правда, только до Бобруйска, но там опять адрес дельца, который знает, как переправить в Россию.

И действительно, из Бобруйска дали разрешение до Орши, а там – адрес дельца в Орше… Но там, в литовском комитете беженцев, меня предупредили, что террор в Совдепии свирепствует не менее, чем в августе, и что нет надежды перебраться через Оршинскую Чрезвычайку. Уже с разрешением на проход границы я постоял перед воротами и после некоторых колебаний решил повернуть – ехать в Киев, где, по газетным сведениям, собралось несколько моих политических друзей. Опять мытарства, разрешения, теснота в вагонах, бессонные ночи, бесчисленные пересадки, осмотры, обыски, проверки…

Но вот и Киев…

3. В Киеве

Судьба Киева была совершенно исключительной. Правительства сменяли друг друга с кинематографической быстротой. Сегодня Временное правительство, потом Рада, далее большевики, потом немцы и Рада, потом немцы и Скоропадский… Теперь же правил один Скоропадский без немцев, или, во всяком случае, немцы были за кулисами…

При такой кинематографической быстроте смены режимов в жителях не могло образоваться большой склонности к дисциплине, к подчинению вообще какому-либо правительству. И Киев был городом оппозиции. Эти настроения отражались и на политических кругах. Несомненной аксиомой считалось бороться с большевиками и со Скоропадским. Так как Скоропадский был ближе, то главные удары критики направлялись против него. Ему ставилось в вину прежде всего «немецкое происхождение», далее – реставрационная внутренняя политика, далее – неясность его украинофильства и пр. Эта стихия оппозиционности была так сильна, что даже веселящийся Киев и тот был захвачен ею. Толпами наехавшие представители финансового, промышленного, художественного, артистического и других миров, которыми клубился Крещатик и были наполнены все рестораны и кофейни, и те на что-то негодовали, браня Скоропадского и его советников.

И это не было уже только разговорами. Оппозиция уже не мыслилась иначе как «вооруженная», и политические разговоры напоминали мне штабные совещания в минуту военных действий… Число винтовок, солдат и патронов входило составной частью в аргументацию за каждое политическое предложение.

Меня несколько ошеломила эта воинственность политики. Мне казалось, что в связи с разгромом немцев на Западном фронте и отпадением необходимости восстановления Восточного фронта в значительной степени смягчалась необходимость внутренней вооруженной борьбы, и политика могла постепенно переходить на мирные тона. Но инерция вражды, ищущей разрешение споров лишь в оружии, была так сильна и так всеобща и не податлива ни на какие доводы, что мои мирные настроения быстро исчезли.

Германская революция и конец войны на Западном фронте были как-то не замечены в этом угаре воинственных идей. Когда были получены известия о перевороте в Германии, мне лично показалось, что человечество вступает в новую эру.

– Мы воткнули штык в землю, и теперь втыкают его в землю наши противники…

Но мои друзья отнеслись к этому гораздо холоднее. В германской революции они отказывались признавать какое-либо значение заразительных идей русской революции. В бунте германской армии они видели только «безобразия» и «насилия над офицерами»…

На отношение к большевизму и русской Гражданской войне конец мировой войны не оказал никакого влияния. Правда, восстановление Восточного фронта, ради которого начата была внутренняя война, было уже не нужно. Но Гражданская война приняла такой размах и накопила столько ненависти, в особенности ввиду чрезвычайного террора большевиков, что теперь она стала самоцелью. Мысль была направлена лишь на новые способы борьбы с большевиками, и великим огорчением было то, что силы Украины оставались неиспользованными для этого.

Поддаваясь общему настроению, группа радикального офицерства в Киеве, опираясь на поддержку левых организаций, решила устроить политический переворот. Целью было свержение Скоропадского и передача власти кругам, группирующимся около Союза возрождения России, который должен был координировать свою деятельность с Уфимской Директорией и в более широком масштабе вести борьбу с большевизмом.

Я первый раз работал в таком заговорщицком гнезде, и мне все там не нравилось. Сведения и материалы, которыми приходилось орудовать, были крайне неопределенны. Во мраке подполья и заговора политические контуры настолько терялись, что иногда, после долгого разговора с каким-нибудь делегатом с места, я вдруг убеждался, что передо мной стоит не мой единомышленник, а политический противник, левый эсер или даже большевик, с которым меня лишь случайно соединила вражда к существующей власти. Смущала и денежная сторона дела, так как значительные суммы таяли вне каких-либо условий контроля. Смущали методы работы – у нас была организация саботажников, которые ставили своей целью всеми способами затруднять железнодорожное движение, внося в него расстройство. Организация пользовалась славой, разруха на железных дорогах была действительно очень большая, хотя едва ли она нуждалась в подпитке отрядами саботажников.

А вот случай из области подпольного права. В Житомире произошел провал из-за того, что один из членов нашей организации выдал ее власти. Вопрос был поставлен на обсуждение центра, и было решено (против моего голоса) убить подозреваемого. Исполнителем стать сам вызвался молодой, румяный, элегантный человек с кошачьими движениями – сильный, всегда настороже, я ни разу не видел его улыбающимся. Мне удалось потом задержать исполнителя, назначив ему ответственную роль в заговоре против Скоропадского.

Хотя я был в руководящем кружке, не могу сказать, было ли что-то серьезное в нашей попытке или только авантюра. Доводы, что это было серьезно: мы находились в контакте с представителями высшего военного командования в Киеве; ряд офицерских дружин заявил о своей готовности всецело содействовать нам, слухи о наших намерениях очень волновали и беспокоили Скоропадского, о чем нам сообщали из близких к нему кругов. Субъективно мы были настолько уверены в успехе, что был назначен новый кабинет, намечен день выступления и даже приготовлены прокламации для распространения в момент переворота. Но проверить наши силы было нельзя: как раз представители высшего командования, с которыми мы совещались, были в «немилости» у Скоропадского, и мы не могли выяснить их реальные возможности, о настроениях офицерских отрядов мы знали только по словам отдельных офицеров, и уточнить их готовность выступить по сигналу было невозможно.

В день, назначенный для переворота, Скоропадский сам опубликовал, быть может именно для его предупреждения, свою новую политическую ориентацию, уже на единую Россию… и тем внес разброд в офицерские дружины, так как часть офицеров признала, что более ничего и не надо. Мы вынуждены были отменить выступление. А там надвинулись новые события, освещающие вопрос о Киеве и Украине с новой стороны.

Одновременно с подготовкой заговора исходила другая, более серьезная попытка использовать Украину как базу для операций против большевиков. Ввиду эвакуации с Украины немцев было решено призвать на Украину союзников и под их прикрытием организовать истинно демократическое государство и новую армию для похода на Совдепию. Условились направить послов в Яссы, где находились дипломатические представители союзников. Мякотиным была составлена убедительная докладная записка о положении дел, о необходимости на первое время после ухода немцев защитить Украину от организованных сил большевиков. Делегация отправилась из Киева через Одессу. Мы ожидали результатов поездки с тем большим нетерпением, что положение на Украине стало резко меняться к худшему, и мы уже не знали, что делать – ниспровергать Скоропадского или защищать его.

В политической работе чувствовалась какая-то принципиальная незаконченность позиции. Русские общественные круги, изгнанные в большинстве случаев из своих родных мест и находящиеся в центре украинского движения, не могли не задавать вопрос об отношении к украинской проблеме. И общей точкой зреня было общее убеждение, что этот вопрос уладится к обоюдному согласию и удовольствию. Но когда приходилось ставить вопрос о реальных переговорах с реальными представителями украинских течений, то неизменно давался тот же самый пессимистический ответ: «С ними нельзя договорится» или «С ними не стоит договариваться». Сперва я считал это проявлением какой-то узости со стороны представителей русских партий. Но мне самому пришлось подробно побеседовать со Славинским[75]. Я его давно уже знал как секретаря «Вестника Европы». Я помнил его патриотическое горение в начале войны, когда он жал руку мне, приветствуя мои «шовинистические» статьи. Десятки и сотни раз он произносил: «Мы, Россия…» И к моему удивлению, я нашел в нем не только украинофила, каким он был всегда, но яркого самостийника, отстаивающего самобытность не только нации, но всех политических сословий Украины.

«Союз? Да, быть может, когда Россия поднимется… Но теперь лишь отделение, лишь возможно более отчетливая и непроходимая граница, отгораживание от затопления русскими бумажными деньгами, от русской культурной и экономической разрухи, от моральной и общественной анархии…» И слышались уже отголоски его позднейших утверждений, что Украина выполнила великую историческую роль, защитив Европу от России.

Я менее всего склонен давать этическую оценку явлению, которое было массовым и тоже, вероятно, вызывалось непреодолимыми условиями среды.

Но как раз наши заговорщицкие и великороссийские тенденции привели к тому, что пришлось увидеть на деле силу украинских течений и увидеть украинскую аргументацию ружьями и пулеметами. Непосредственно после нового манифеста Скоропадского, заявившего себя сторонником единой России, началось восстание украинцев. Несомненно, что нельзя никоим образом объяснять успех украинцев, победу Винниченко и Петлюры силой и влиянием украинских национальных идей[76].

Крестьянство приняло участие в восстании против помещика Скоропадского и против немцев, на силу которых опирался Скоропадский и которые стали ненавистны экзекуциями в деревнях. Настроение крестьянства было вне плоскости украинской национальной идеи. Но украинские политические течения сумели со своим аппаратом влияния подойти к этому настроению и использовать его, сумели своего героя, атамана Петлюру, связать с идеей освобождения от немцев и от скоропадщины, хотя тот же Петлюра когда-то привел немцев в Киев…

Восстание развивалось крайне быстро. Сразу весь край оказался потерянным для Скоропадского, кроме Киева, который держался при помощи офицерских дружин. Пушки загремели вокруг Киева… Для нас, гостей из России, положение было весьма сложным и тягостным. Кому помогать? Социальной революции, воплощаемой Скоропадским и защищаемой немцами, или демократическому движению украинцев, идущих с максимализмом не только социальным, но и национальным и открывающим дорогу максимализму настоящему, так как ни для кого не представляло сомнений, что вслед за украинцами в Киев войдут большевики.

Петлюра вошел торжественно. Странно было смотреть на его дисциплинированные по виду отряды, идущие стройными колоннами по городу. Все это крестьяне, явившиеся на зов своего минутного народного героя. В серых шинелях, молча, торопливо, но мерно шли отряд за отрядом. И мне чудилось, что война не умерла, но, наоборот, на много лет вошла в привычку народа.

Не слишком ли раскачался в войнах и драках русский народ? Не явится ли он угрозой для мира во всем мире, а прежде всего – угрозой для самого себя?

Глава 4

В Совдепии

Декабрь для нас в Киеве был месяцем серьезнейших разочарований. Украина оказалась в руках ярых противников восстановления России, причем было уже несомненно, что власть Винниченко и Петлюры недолговечна и они обречены быть поглощенными большевизмом. Уфимская Директория, с которой связывалось столько надежд, пала при невыясненных обстоятельствах[77]. Надежды на приход союзников с каждым днем становились слабее.

Однако пример украинцев, которым удалось поднять крестьян и эффектным восстанием смести гетмана, ставил вопрос о возможности такого восстания и в самой Совдепии. Все сведения о настроении крестьян, которые мы имели, свидетельствовали о гневном недовольстве советской политикой, доказательством чему служили постоянно вспыхивающие восстания. Это недовольство находило отражение и в самой Красной армии, о бунтах в которой мы имели достаточно полные сведения. Казалось, нужна только широкая организация, которая координировала бы крестьянское движение, чтобы начать в самой Совдепии борьбу с большевизмом.

После обмена мнениями мы условились, что Одинец поедет в Одессу, чтобы приискать средства для подобной организации. Я же отправился в Москву и Петроград для подобной разведки.

Мое путешествие началось не особо удачно. Два дня просидел я в Киеве в санитарном поезде, который каждую минуту должен был двинуться, но все не двигался. Потом сел в поезд на Гомель, но в Бахмаче выяснилось, что около Гомеля идут бои и поезда не пропускают. Поехал на Ворожбу.

От Ворожбы на лошадях надо было перебираться через границу к ближайшей советской станции Вольфино. Около Ворожбы на посту стояли еще германские солдаты. Меня пропустили, даже не спрашивая документы. В нескольких верстах от станции, в нейтральной полосе, у дороги сидели крестьяне, предлагая купить водку, крича, что в России такого товара не купить. Но я отказался, к счастью, так как тут же, за поворотом дороги, стояли красноармейцы под предводительством матроса; они задержали меня и стали обыскивать, причем матрос кричал:

– Водку ищите, тут должна быть водка… И пусть только найдем – сейчас же отправим в Чрезвычайку…

Но водку не нашли и отпустили восвояси.

При въезде на станцию Вольфино опять стоял пост, менее многочисленный, но более внимательный. Опять обыскали, ничего не нашли и стали уже закрывать чемоданы. Но тут старший спросил меня, не везу ли я писем. Во избежание недоразумений я ответил, что везу несколько писем. Пачка оказалась весьма объемистой – многие использовали мою поездку, чтобы дать весть друзьям и знакомым. Старший повертел пачку, подозрительно осмотрел меня и заявил, что необходимо показать письма в Чрезвычайке. Он дал мне провожатым солдата – это было уже нечто вроде ареста.

В Чрезвычайке отнеслись ко мне сурово. Обыскали, отняли деньги, записки, документы. Потом стали читать письма. Там, среди невинных сообщений попадались фразы, которые им не понравились, например, о том, что брат поступил в Добровольческую армию. Однако меня не арестовали, но под охраной направили в уездную Чрезвычайку.

В том же товарном вагоне, куда отвели меня, сидело несколько красноармейцев. Один из них был даже помощником командира полка. Но, конечно, никакого чинопочитания не было. Это была просто хорошая компания удалых людей. Между ними была изящная женщина, которая хотя и не была арестована, но «по дружбе» оставалась с ними. Я внимательно прислушивался к их разговорам, взрывам смеха, грубым шуткам, упоминаниям о совершенных подвигах. Попробовал прикинуть к ним наши штампованные мерки, которыми мы оценивали Красную армию, – ни «идейное воодушевление», ни «крестьянское недовольство» не подходили к этим арестованным, но вполне типичным представителям большевистских войск. Старое казачество и современное хулиганство гармонично сочетались здесь.

Такая публика не уйдет из Красной армии: она может учинять дебоши, беспорядки, но она знает, что только в Красной армии ей обеспечено истинное приволье и влияние. Впрочем, на другой день они действительно были освобождены.

В уездной Чрезвычайке меня окончательно арестовали и отправили в Курск. Туда мы попали как раз накануне сочельника… Чрезвычайка уже «не работала». Поэтому нас отвели в городской арестный дом, где держали около 10 дней в самых неприятных условиях. В маленькой комнате нас, арестованных, набилось до 30 человек. На нарах не было места, поэтому пришлось спать на сыром, грязном полу. На еду выдавали четверть фунта хлеба в день, и больше ничего, даже кипяток и тот мы сами грели в печке, ломая нары на растопку.

Мне еще ни разу не приходилось быть так по-товарищески среди народной массы. Арестованными были крестьяне, красноармейцы, один матрос и два комиссара. Из буржуазных кругов привели одного бывшего лавочника, некогда человека состоятельного, но теперь лишенного всякого имущества.

Больше всего было крестьян – пожилые, степенные мужики, сохранявшие благоприличие даже в Чрезвычайке. Сидели все по «наветам» или «доносам». Люди, догадавшиеся пораньше записаться в коммунисты и получившие власть, вымещали старые обиды, сводили семейные счеты, мстили своим врагам… А отомстить было так легко: достаточно взять несколько красноармейцев, арестовать и отослать в Чрезвычайку с самым вздорным обвинением – и человек уже обречен сидеть под страхом кары, в унылом сознании своей беззащитности.

Арестованные красноармейцы делились на две категории. Аристократию – разудалых молодцов, для которых арест лишь забавный эпизод; смелые, самоуверенные, чувствующие себя господами положения, делящие время между развратом, кутежами и добыванием средств войной среди своих и чужих… Другая категория – или действительно случайно арестованные мужички, или подозрительные личности, которые даже о причинах ареста не любят говорить.

– Там говорят, что будто бы ограбил кого-то…

Один из них выдавал себя за вернувшегося из немецкого плена. Но вот привели арестованного, который действительно возвращался из плена, и он с двух слов обнаружил, что тот врал и никогда не был не только в плену, но и на фронте… Вероятно, бежавший уголовный.

Но они не особенно выделялись на фоне всей среды, которая поражала развращенностью. Один из самых симпатичных и душевных крестьян, молодой еще человек, но уже хозяин, рассказывал преуморительную историю, как своровал мешок сахара на соседнем заводе. Кража была ему совсем не нужна, сахара в доме было вдоволь, и вообще, он был зажиточный крестьянин, которому по тем временам одна-другая тысяча не составляла расчета. Рассказ обо всех его приключениях продолжался не менее часа, и вся наша голодная, изнуренная коммуна слушала, затаив дыхание, прерывая рассказ лишь возгласами восхищения и одобрения, словно речь шла об удачной охоте.

И еще одна вещь поражала меня – сквернословие. Им страдает вообще русский человек. Но тут были геркулесовы столбы и по потоку грязных слов, и по сочности выражений, где все смешивалось в каком-то стихийном кощунстве с развратом и гадостью. Странно, но этому не противоречила и даже сочеталась известная религиозность настроений. Часто мои сотоварищи по заключению рассказывали о различных чудесах, даже направленных против большевиков. Помню, например, историю про священника, которого большевики везли на расстрел в автомобиле. Только тронулись – лопнула шина. Починили, тронулись опять – лопнула другая. За ней третья. И большевики решили, что если лопнет четвертая, то они отпустят священника. Четвертая шина действительно лопнула, таким образом, провидение спасло священника…

Все слушали эти рассказы очень внимательно, замолкая и даже не сквернословя. Даже бывший с нами матрос подчеркивал свое согласие с возможностью таких чудес.

Матрос импонировал всем арестованным. «Наш матрос», как его с гордостью стали все называть. Его рассказы о привольной жизни, его перечисление добра, которое он скопил, – дюжина золотых портсигаров, множество колец, несколько тысяч деньгами… Его похвальбы, как он с кучкой матросов расстреливал купцов в Нижнем Новгороде… Наконец, дело, по которому его арестовали: разбил бутылкой голову коменданту, который приехал усмирять пьяную компанию, – все это производило впечатление, и матрос стал всеобщим кумиром. Даже степенные крестьяне относились к нему с отцовской снисходительностью, как к удалому молодцу.

Мой отказ разговаривать с матросом после его рассказа о расстреле купцов показался, вероятно, всем неуместным, кроме самого матроса, который как-то смущенно смотрел на меня после этого.

Мое дело попало случайно в руки земляка, который дал ему быстрый и благоприятный ход, и я вышел на свободу так же неожиданно, как и попал в Чрезвычайку. Только денег своих я не смог вернуть… За ними мне пришлось ехать опять в уездную Чрезвычайку. Но там прочли приказ вернуть мне деньги, посмотрели на меня выразительно и сказали, что деньги уже отосланы в казначейство, да и вообще неизвестно, согласится ли коллегия с правильностью моего освобождения, не только что деньги возвращать… Конечно, я был рад поскорее уйти. К счастью, в рукаве были зашиты несколько сотен керенками, не замеченные при обыске…

* * *

Москва и Петроград произвели неизгладимое впечатление. В особенности Москва. Петроград уже был мертвым, безнадежно мертвым городом. Занесенный снегом, но чистый и опрятный, он производил впечатление спокойного кладбища, где жители были лишь сторожами, недовольными своей должностью. Москва же была еще только искажением прежней Москвы. Следы бойкой, энергичной жизни и предприимчивости, дела, работы виднелись еще на каждом шагу. Но все это было уже побеждено, валялось как трупы на неубранном поле сражения. А над всем этим уже высились надгробные надписи: «Советская лавка № такой-то»…

А в лавке – сиделец-чиновник, стойко выносящий мороз нетопленого и почти пустого, без товаров помещения.

Были, конечно, и положительные следы нового. Несколько раз видел манифестации: рабочие, служащие и красноармейцы шли сравнительно бодрой и веселой толпой, неся пышные красные знамена. Резали глаза своей пестротой футуристически раскрашенные заборы – не то искры застывшего взрыва, не то окаменевший ужас, не то видение потустороннего, уже надвигающегося мира.

Но внешне тихо и прилично. Порядок полный и безопасность, быть может, не меньшая, чем при старом строе. Но и она не радует. Все кажется, что тихо потому, что население слишком изголодалось, чтобы бунтовать, и воры слишком отощали, чтобы заниматься своим ремеслом.

Если на улицах тишина и порядок, то в домах царит нужда. Страшная. Которую нельзя издали понять. Ее, в сущности, могут осознать только те, кто переживал, и лишь в тот момент, когда переживал – потом сам себе не веришь. Рассказывали и даже писали в газетах, что муж убил свою жену, которая съела его «порцию» хлеба… В каждом доме, в каждой семье, за каждым «обедом» происходили трагедии величайшего падения человечности, когда близкие люди ревниво следили за каждым куском, за каждой крошкой черного, наполовину с овсом и отрубями хлеба. Даже в сравнительно зажиточных семьях, среди представителей высшего по тем временам чиновного мира мне приходилось видеть то же убожество и нищету.

К голоду присоединялся еще и холод – 8 градусов считалось уже очень хорошей температурой, но в большинстве случаев она была 6 и даже 4.

Чтобы судить о тех модификациях психики, к которым приводил голод, достаточно указать, что в городах деторождение приостановилось совсем, так как половое бессилие стало повседневным явлением.

Под гнетом такой нужды, конечно, вся духовная жизнь замерла, остановилась. Мысль все время поглощена вопросами добывания пищи и денег. Все остальное подавлено этим, не вызывает ни энтузиазма, ни радости. О призвании, профессии никто не думает… Лишь бы прожить. Да и что делать инженеру, если работает всего десяток фабрик? Что делать писателю, если нет ни прессы, ни возможности издать книгу? Что делать ученому, если нет ни нужных препаратов, ни слушателей, ни всей атмосферы, создающей науку? Важно лишь заработать на двух или трех службах, по возможности таких, где выдают жалованье не только деньгами, но и продуктами. Все неестественно, как в эвакуированном городе.

Вполне возможно, что власть стремится к самым хорошим целям… Но в ее руках все превращается в противоположность намеченному. Власть старается быть последовательной и принципиальной. Но хлеб исчезает… Национализированные фабрики не работают из-за отсутствии сырья и материала, которого едва хватает даже для производства «на военные цели», а убогое, обнищавшее население должно покупать какие-то подозрительные товары из-под полы по десятикратной стоимости. Национализированные лавки превращаются в неудобные, никому не нужные канцелярии, где ничем не торгуют…

Видя, что жизнь не укладывается в принципиальные рамки, власть идет на уступки и разрешает отдельным учреждениям посылать своих представителей за продуктами в деревню. Но это создает лишь целые категории странствующих делегатов, которые после долгих поездок и траты массы денег привозят такое незначительное количество продуктов, что выходит дороже, чем у спекулянтов.

Для того чтобы спасти от голода детей, решают отправить их на юг, на Украину. Составляются широчайшие планы о перевозке не менее 200 тысяч ребят… Но комиссары разъезжают взад и вперед, «организуя» это дело до тех пор, пока на самой Украине, в местах, избранных для колоний, хлеб пропадает или пока не становится ясным, что для перевозки нет достаточно подвижного состава.

С чрезвычайным размахом решаются на продолжение начатых прежним правительством работ по орошению Голодной Степи… и отпускают на это дело на десять лет 30 миллиардов, а на предварительные изыскания 80 миллионов. Собирается даже партия инженеров и выезжает на исследования. Но в Саратове Чрезвычайка заподозрила, что это белогвардейцы пробираются к Колчаку, инженеров забрали и на месяц засадили под арест. С трудом Москве удается освободить своих сотрудников. Партия вынуждена вернуться обратно.

Иногда приходилось слышать, как участник той или иной советской затеи говорит о своем деле. Начинаешь внимательнее расспрашивать – и сразу видно, что этот энтузиазм напускной, неискренний, бюрократический, ведь неприятно осознавать, что даром ешь свой хлеб… При искреннем разговоре сам энтузиаст соглашается: ничего не выйдет, только бумага, только извод денег.

В бумагу, если не в кровь, превращается все в руках большевиков. И партия, захотевшая войной внутри добиться мира на фронте, достигла лишь того, что война проникла во все поры народной жизни. Нищета, разорение, разрушение и непроизводительный труд, бывшие раньше только на театре военных действий, охватили всю страну.

* * *

Общественные настроения были соответствующие обстановке. О какой-либо решительной и действенной оппозиции нечего было и говорить. Все слишком изголодались, исхудали. Казалось, население могло массами умирать. Но оно не могло ни бунтовать, ни лишать себя жизни добровольно: для этого уже не хватало ни сил, ни темперамента. Всякие речи о самодеятельности отскакивали как горох о стену. О какой-либо серьезной антибольшевистской акции говорить не приходилось: какая-либо организация была немыслима. Почтовые сообщения были ненадежны, даже если и функционировали. Поездки превратились в такую пытку, что на них можно было решиться только в случае крайней и безысходной нужды. Печать была абсолютно недоступным делом, так как, не говоря о полицейских препятствиях, не было бумаги, которая отпускалась только по ордерам на строго определенные надобности.

Но зато, как всегда у слабых людей, разгуливалась фантазия. Всякое известие, поступавшее через советскую печать или по слухам, которые в замечательном разнообразии распространялись повсюду, комментировалось самым бессовестно оптимистическим образом. Завтра англичане возьмут Петроград, завтра союзники придут с севера и прогонят большевиков из Москвы… Колчак готов к наступлению, Деникин уже идет… И все на фоне бессильной, фанатической ненависти к большевикам.

В более левых кругах не было даже этой определенности настроения. Ни с большевиками, ни против большевиков… Ни с Антантой, ни против нее… Ни с Деникиным, ни против Деникина. Ни участвовать в Гражданской войне, ни возражать против нее. Против всякого решения туча давно известных соображений, которые неуклонно приводили к неизменному: «Нет»… Полная пассивность, даже без выжидания, без надежды; психология безысходно заблудившегося человека, которому все тропинки знакомы, и все приводят неизменно вглубь той же самой чащи.

Но набольшее впечатление произвели настроения не правые и не левые, а женские. Они были отчетливо иные. Прежде всего – максимум энергии и мужества. Вот жена товарища, умершего от испанки во время вынужденных скитаний и подпольной жизни в борьбе с большевизмом. Трое ребят, и приходится одной справляться со всем. Тащит молоко, которое откуда-то достает для детей, а однажды принесла на своих плечах целый мешок картофеля. По ночам пишет книгу – заказ какого-то комиссариата. И все смотрит на себя подозрительно: нет ли признаков отчаяния, нет ли упадка духа…

А чем хуже та, которая вначале не понимала войны? Ее муж, офицер-доброволец, пошедший на войну против ее воли, вынужден был бежать, оставив ее без средств с восьмилетним ребенком и двумя беспомощными старушками на руках. Но она поглощена утренней и вечерней службой, бодро учитывает крошки хлеба. И не принявшая, не простившая людям войну, она даже не произносит такое заслуженное: «Я ведь говорила!» И хотя красноармейцы с регулярностью явлений природы приходят с обысками, ищут мужа, уволакивая при этом остатки так насущно необходимого добра, – у нее нет ни мысли о новой, внутренней войне. Быть может, потому, что опять не верит и не понимает…

В их настроении проскальзывала жажда мира. Не мира-уступки, не мира – признания бессилия. Но мира как прощения, как давно ожидаемого праздника любви.

Увы, это было бы чудом – такое явление мира. Слишком много ненависти накопилось, чтобы мир наступил, пока имеется хоть одна заряженная винтовка, хоть один не взорванный снаряд.

Странные мысли беспокоили меня, когда я из Москвы ехал в Петроград. Кто виноват во всем этом?

Большевики?

Это верно, что большевики теперь разрушают… Но ведь начали разрушение или, во всяком случае, приняли его прежде мы сами. И если фабрики и заводы теперь стоят, то это, может быть, лучше, чем если бы они продолжали работать «на оборону», превращая в снаряды, пушки и снаряжение человеческий труд и богатство.

Большевики убивают? Ну а мы разве не убивали? Ведь сколько восторгались мы казаком Крючковым, заколовшим лихо несколько австрийцев! Что же удивляться, что теперь «казаки Крючковы» скачут по всей стране, убивая направо и налево. Разве не мы произносили четыре долгих года слова ненависти, разрушения и смерти?.. Что же удивляться тому, что народ научился ненавидеть, разрушать и убивать?

«Выбора не дано: смертная казнь тому, кто не хочет сражаться за землю и волю!» – так, кажется, говорили мы?.. И гнали людей убивать, и даже заставляли улыбаться. Вот они и сражаются теперь за землю и волю с тем противником, который наиболее ненавистен и близок им. Иногда даже не за землю и волю, а за золотой портсигар… Но разве тут большая разница?

«Мы защищались». Но ведь и большевики тоже защищаются. И террор, и массовые казни появились лишь после того, как мы объявили им войну.

Большевики разогнали Учредительное собрание. Но старое правительство разогнало Первую думу, и все же мы не пошли на вооруженную борьбу с ним. А Учредительное собрание мы сами «доразогнали» сами, если не физически, то морально.

Большевики «предали» нацию в Бресте… Но не оправдает ли их история? Я ведь видел этих солдат до поражения на фронте и знал уже, что они не могут победить.

Культура, нация, право… Тут в ярких словах и лозунгах мы должны дать дорогу большевикам: за ними нам заведомо не угнаться…

Все это были, конечно, мимолетные мысли, не имеющие практического значения. Слабость, усталость и больше ничего.

Глава 5

Последние дни в России

Когда я вернулся в Киев, там уже были большевики. С каждым днем становилось меньше хлеба и больше войны. Недавно поражавшее изобилие всех благ земных исчезало как по злому волшебству. Дороговизна была невероятная.

Пробовал пойти по мирной дороге кормления населения и стал служить в продовольственной управе. Но оказалось, что и продовольственное дело сводится к военному. Большевики уже и раньше советовали рабочим, которые жаловались на дороговизну хлеба, взять винтовку и идти в деревню за хлебом. Но и сама администрация была построена на военный лад, и вводимые комитеты бедноты в деревне и классовый паек в городе означали не что иное, как войну при добывании хлеба и войну при распределении его.

Литературная деятельность? Но газет нет… Пробовал издавать рукописный листок… Но получались только военные антибольшевистские бюллетени, так как иных сведений не было, да никто ничем иным не интересовался, кроме как восстаниями крестьян, беспорядками рабочих, бунтами солдат, продвижением Колчака и положением фронта Деникина. Стоило ли напрягать нервы, печатая на гектографе эти сведения по соседству с Чрезвычайкой, под аккомпанемент ночных коротких залпов, подвергая риску семью и знакомых? Ведь обыски были уже в квартире наверху и в квартире внизу…

Политические беседы? Они были… Страстные, ожесточенные, ведь дело шло всегда о войне, о действии оружием. Даже формулу приветствия мы, озлобленные, негодующие, выбрали соответственную: один говорил: «В морду», а другой отвечал: «Собственными руками»…

Кое-кто стал поговаривать о необходимости «взяться за шашку» и пойти на один из фронтов. Но на какой? Их так много – около пятидесяти на Руси… Так много, что в конце концов можно выйти на Крещатик и просто стрелять в толпу с уверенностью, что, к какому бы фронту вы сами ни принадлежали, вы попадете в противника, в сторонника другого фронта – или в украинского самостийника, или в большевика, или в сторонника крайней реакции…

И главное – все фронты составляют лишь осколки прежнего целого, обломки единой политической правды. На каждом из них имеются лично знакомые люди, которым я верю не менее, чем самому себе, и которые теперь искренне и честно думают, что благо народа и даже человечества зависит от победы их линии поведения.

Куда же мне пойти? К Деникину, представителю военнонациональной идеи, и вместе со многими моими друзьями бороться с большевиками за то, что они исказили идеи революции? Или к литовцам, так как по происхождению я литовец, и вместе с друзьями детства отстаивать независимость Литвы? Или пойти к украинцам, на чьей гостеприимной территории я находился и которые тоже боролись с большевиками? Или к донцам, по знакомству с Красновым, который примет бывшего комиссара сердечнее, чем непреклонный Деникин? Или к грузинам, которые отстаивают близкие мне идеи самоопределения народов и где работают бывшие соратники Церетели и Войтинский? Или к Колчаку, торжественно продвигающемуся к Волге? Или к полякам, ведь мой родной язык польский? Или в Одессу, где были французы, чьим военным гением я всегда восхищался? Или в Архангельск к англичанам, первенство культуры которых я всегда признавал и гегемонию в мире давно предчувствовал? Или к немцам, ведь я собирался защищать их, если война закончится разгромом не их милитаристского правительства, а самого народа? Или, наконец, к большевикам – ведь они представляют собой остатки русской свободы и революции, и у них мне был бы предоставлен наибольший простор… И там я нашел бы людей, к которым отношусь с полным уважением.

И что, собственно, значат эти иронизирующие сомнения? Распад старой правды? Или отзвуки новой? Или просто усталость? Или я – «человек без тени»?

* * *

Я получил возможность уехать из России.

Но война шла по пятам.

В Варшаве встретил поляка, который когда-то с такой пламенной верой говорил о России. Теперь же он о России отзывался с иронией. Но с пламенной верой и юношеским воодушевлением говорил о победоносной польской армии.

Встретил знакомую, так тонко и ясно воспринимавшую раньше Божий мир… Теперь она в страшной нужде: война разорила ее семью и разметала по всем концам земли. Но дух бодр, и речи те же: о доблести польской армии и о врагах, окружающих Польшу, – Литве, России, Украине, Чехии, Германии… Польские легионы – удивительны. Кроме того, они – средство от безработицы.

В Германии – ненависть к победителям и фантастические планы и способы подготовки «реванша».

Во Франции – недовольство тем, что не добили немцев и что «с каждым днем становится жить труднее»…

В Англии – рост цен, жизнь все тяжелее, а в газетах рассуждения о том, что война прошла и кажется совсем не страшной.

Ну а во мне самом? Видел в Варшаве демонстрацию безработных с некогда дорогим мне красным флагом… Видел пулеметы, выставленные против демонстрантов, солдат, перегораживающих дорогу… И думал: почему пулеметы не действуют и ружья не стреляют? Ведь пора! Разве не довольно опытов «слабой власти»?

Нет, от войны не уйти, пока она остается в душе.

Заключение

Прошло ровно пять лет с того момента, как государство, в котором я жил, втянуло меня в войну. Пять лет прошло в напряженной разнообразной работе, причем я добросовестно отдавал все свои силы государству.

И теперь, выбравшись из-под развалин этого государства, вспоминая свою деятельность, я спрашиваю себя: что было сделано мной за это время действительно полезного? И к моему изумлению, я не припоминаю ничего…

Говорят, правда, что крестьяне деревни Веретья устроили баню в одном из убежищ, построенных мной на склоне горы. Но ведь из того же материала и теми же силами можно было построить несколько бань, и притом более удобных. Между тем больше ничего припомнить не могу. Остальные дни и месяцы напряженной работы, энергия, средства и силы, бывшие в моем распоряжении, превратились в уродливые, уже, конечно, развалившиеся окопы, в разрытые и испорченные поля, в бесполезно погубленный лес… Потом – в груды бумаги, воззваний, в проповеди вражды и убийств на фронте, давшие такие богатые плоды на Гражданской войне, которая до сих пор уничтожает и сжигает в стране то, что не успела выжечь и разорить мировая война.

Быть может, я что-то недоделал? Быть может, мне надо было самому идти в пехоту и стрелять в противника? Но я теперь живу в стране противника… И у меня нет раскаяния, когда я вижу живого, неискалеченного немца или любезничающую пару. Я рад, что сам не произвел ни одного выстрела в сторону противника: ведь выстрел мог попасть в этого человека. И впредь стрелять не буду!

Быть может, вина моя в том, что во время революции я был недостаточно суров как представитель власти? Если правые круги обвиняют Керенского в том, что он не расстрелял Ленина, а левые – что не расстрелял Корнилова, то ведь свою долю этой вины несу и я. Но я упорен в вине, рад ей и даже горжусь.

Но я не знаю не только своей вины, но даже того, чего именно я не достиг. Государственной власти для себя или моих друзей, добытой «кровью и железом»? Но я был и остаюсь врагом такой власти и, во всяком случае, считаю ее ненужной: новое человечество нуждается в иных формах взаимоотношений, чем слепое повиновение из страха перед смертью или тюрьмой.

Или, может, нужно было добиться, чтобы Россия имела место за версальским столом победителей? Но мне теперь кажется, что, как ни ужасен и безобразен русский конец войны, он все же лучше мира, заключенного союзниками. Он современнее 10 миллионов людей, воткнувших штыки в землю и повернувшихся спиной к вооруженному до зубов противнику, – это современнее, чем американские танки. Это, конечно, нелепо, но это соответствует нелепости ведения войны в эпоху, когда люди сооружают такие могущественные и чудесные машины, как танки и аэропланы. Более того, я иногда думаю, что русский нелепый и безобразный мир даже выгоднее, чем мир Версальский… И, припоминая толпы наших пьяных дезертиров, я все же думаю, что эти толпы шли по исторически правильному пути, ибо они действительно хотели закончить войну. И если они не сделали этого, то только потому, что мы, интеллигенция, не хотели или не умели помочь им…

Берлин, 10 января 1920 года

Примечания

1

Трудовая фракция Государственной думы имела проэсеровскую ориентацию и была создана специально «под» А.Ф. Керенского, который ее возглавил.

2

Суханов Николай Николаевич (настоящая фамилия Риммер) – участник революционного движения, экономист, публицист; в 1911–1915 гг. редактировал журнал «Современник». После Февральской революции – член Петросовета. В.И. Ленин называл Суханова «одним из лучших представителей мелкой буржуазии». Хотя Суханов не был большевиком, именно в его квартире в октябре 1917 г. состоялось заседание ЦК РСДРП(б), провозгласившее курс на организацию вооруженного восстания. В советское время Н.Н. Суханов работал в различных учреждениях, подвергался арестам, а в 1940 г. был расстрелян по ложному обвинению. Реабилитирован посмертно.

3

Богучарский Василий Яковлевич (настоящая фамилия Яковлев) – народник, легальный марксист, публицист, историк революционного движения. Сотрудничал с рядом периодических изданий, редактировал журнал «Былое». Подвергался арестам и ссылкам. В 1910 г. был выслан из России. Вернулся на родину в 1913 г., был редактором историко-культурного отдела «Современника». Скончался в 1915 г.

4

Фурье Шарль – французский философ, представитель утопического социализма.

5

Бебель Август – деятель германского рабочего движения, марксист, один из основателей СДПГ.

6

Владимир Александрович Сухомлинов в 1909–1915 гг. занимал пост военного министра. Накануне Первой мировой войны занимал настолько легкомысленную и шапкозакидательскую позицию по отношению к Германии, что выявившиеся после начала боевых действий недостатки в обеспечении армии были восприняты как преступление с его стороны и даже работа на врага. В 1915 г. он был снят с должности и вскоре попал под следствие по уголовному делу.

7

Асквит Герберт Генри – премьер-министр Великобритании в 1908–1916 гг.

8

Ллойд Джордж Дэвид – английский государственный деятель, лидер Либеральной партии, в 1908–1915 гг. занимал пост министра финансов, в 1916–1922 гг. – премьер-министра.

9

Фламмарион Камиль – французский астроном и писатель, популяризатор научных знаний.

10

Водовозов Василий Васильевич – юрист, экономист и публицист, член ЦК Трудовой народно-социалистической партии и Трудовой группы в составе Государственной думы. Автор большей части статей по государственному праву и политическим движениям в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Евфрона. В 1918–1923 гг. преподавал в Петроградском университете, в 1923 г. был направлен в научную командировку в Берлин и в Советскую Россию не вернулся. Последние годы жизни провел в Праге, в нужде и болезнях, и в 1933 г. покончил жизнь самоубийством.

11

Ландау Григорий Адольфович – публицист, член ЦК партии кадетов. С 1919 г. жил в Германии, в 1933 г. переехал в Латвию. После установления в Латвии советской власти был в 1940 г. арестован, попал в ГУЛАГ и погиб в 1941 г. Эссе Ландау «Сумерки Европы» произвело сильное впечатление на либеральную общественность в начале Первой мировой войны.

12

Струве Петр Бернгардович – политик, публицист, экономист, историк, философ, редактор газет и журналов. В молодости увлекался марксизмом, был одним из основателей газеты «Искра», позже перешел к идеалам либерального консерватизма и стал политическим противником В.И. Ленина. Профессор, руководитель кафедры политэкономии Санкт-Петербургского политехнического института. В 1907 г. был избран в состав Второй Государственной думы; выпускал вместе с князем Е.Н. Трубецким «Московский еженедельник», стал инициатором издания знаменитого сборника «Вехи», в котором были напечатаны статьи С.Н. Булгакова, Н.А. Бердяева и других религиозных философов. В период Первой мировой войны – один из лидеров Всероссийского Земского союза. К Октябрьской революции отнесся отрицательно, в 1918 г. участвовал в формировании Добровольческой армии на Дону и создании подпольной антибольшевистской организации «Национальный центр». Был членом Особого совещания при генерале Деникине и правительства генерала Врангеля. В эмиграции – один из лидеров «Комитета освобождения России» и редактор газеты «Возрождение».

13

Галицийское (Галицко-Буковинское) генерал-губернаторство – временная административная единица, созданная на занятых Россией в ходе Первой мировой войны землях Австро-Венгрии. Во главе генерал-губернаторства был поставлен генерал-лейтенант граф Г.А. Бобринский. Галицийское генерал-губернаторство существовало с сентября 1914 г. по июль 1915 г. В дальнейшем предполагалось интегрировать восточную часть территорий непосредственно в состав России, а западную – в состав Царства Польского, также бывшего частью Российской империи. Однако начавшееся летом 1915 г. австро-германское наступление вынудило русские войска сдать Галицию противнику.

14

Представители оппозиции.

15

Императорское Вольное экономическое общество – одно из старейших научных сообществ России. Было создано в период царствования Екатерины II, в 1765 г.

16

Циммервальдизм, циммервальдское движение – антивоенное движение, боровшееся за немедленное завершение войны и заключение мира «без аннексий и контрибуций». Получило свое название от швейцарского города Циммервальд, где в 1915 г. прошла первая мирная конференция, созванная представителями социалистических партий. Для политических партий, поддерживающих войну, циммервальдизм стал синонимом пораженчества. В 1914 г., о событиях которого рассказывает автор в этой главе, термин еще не был в ходу.

17

Цуканье – явление в дореволюционных военных училищах, родственное дедовщине.

18

«Аскольдова могила» – опера А.Н. Верстовского на сюжет из древнерусской истории.

19

В настоящее время Каунас, Литва.

20

В настоящее время Илуксте, Латвия.

21

В настоящее время Екабпилс, Латвия.

22

Резолюции Кентальской (или II Циммервальдской) международной конференции, прошедшей в Швейцарии в феврале 1916 г. в связи с расколом социалистов по вопросу отношения к войне на социал-патриотов и пацифистов.

23

Прогрессивный блок – объединение депутатов Государственной думы и Государственного совета, в который входили кадеты, октябристы, прогрессисты и некоторые представители «прогрессивных русских националистов». Блок был создан в 1915 г. После Февральской революции лидеры блока, кроме националистов, поддержали Временное правительство и вошли в его состав.

24

В Таврическом дворце размещалась Государственная дума. С началом Февральской революции в Таврическом дворце возник Временный комитет Государственной думы, взявший власть и преобразованный во Временное правительство.

25

Протопопов Александр Дмитриевич – последний министр внутренних дел Российской империи.

26

Чхеидзе Николай Семенович – один из лидеров меньшевиков, депутат Третьей и Четвертой Государственных дум, в 1917 г. – первый председатель Всероссийского ВЦИК и Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов.

27

Приказ № 1 по Петроградскому гарнизону, изданный Петроградским Советом рабочих и солдатских депутатов 1 (14) марта 1917 г., вводил ряд принципиальных изменений в порядок военной службы. В частности, предписывалось немедленно создать выборные комитеты из нижних чинов во всех воинских частях. Комитеты подчинялись непосредственно Совету, в их распоряжение переходило все оружие, имевшееся в части, и в случае политических выступлений комитеты принимали на себя командование частью, отстранив офицеров. А.И. Деникин утверждал, что Приказ № 1 дал «первый, главный толчок к развалу армии».

28

Щеголев Павел Елисеевич – историк общественных движений, литературовед, пушкинист, публицист. Один из лидеров петербургской масонской ложи «Полярная звезда». За участие в революционных организациях и оппозиционных изданиях дважды был под судом, приговаривался к ссылке и трем годам заключения в Петропавловской крепости. Одновременно его книги о Пушкине и декабристах пользовались большой популярностью в России, ив 1913 г. он был удостоен Пушкинской премии Академии наук. После Февральской революции работал в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, принципиально стараясь держать под арестом деятелей старого режима («Пусть посидят, я же сидел»). После Октябрьской революции был организатором крупных советских архивов, Общества памяти декабристов и Музея революции. Но участие в создании ряда скандальных фальсификаций, например подложного дневника Анны Вырубовой (совместно с Алексеем Толстым), сильно скомпрометировало Щеголева в глазах научного сообщества.

29

Стеклов (Нахамкис) Юрий Михайлович – активный участник Февральской революции. В качестве внефракционного социал-демократа был избран членом Исполнительного комитета Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, редактировал газету «Известия Петроградского Совета». Один из авторов Приказа № 1. После Октябрьской революции в 1917–1925 гг. редактировал газету «Известия ВЦИК». Политики, связанные с Временным правительством, вспоминали Стеклова-Нахамкиса как одиозную фигуру, производившую отталкивающее впечатление своим экстремизмом.

30

Скобелев Матвей Иванович – меньшевик, депутат Четвертой Государственной думы, после Февральской революции – товарищ (заместитель) председателя Петроградского Совета и Исполнительного комитета. После Октябрьской революции недолго был в эмиграции, потом стал выполнять задания советского правительства за рубежом, вернулся в Россию, вступил в РКП(б), занимал ряд ответственных постов. В 1937 г. репрессирован и в 1938 г. расстрелян.

31

В настоящее время Таллин, Эстония.

32

Богданов Борис Осипович – меньшевик, член Исполнительного комитета Петроградского Совета. После Октябрьской революции, противником которой он был, неоднократно подвергался аресту и заключению в различные лагеря системы ГУЛАГ. В 1956 г. был реабилитирован по всем делам с 1928 г. Однако реабилитация была неполной. Полная реабилитация Богданова оказалась уже посмертной, в 1990 г.

33

Гвоздев Кузьма Антонович – деятель революционного движения, меньшевик. Во время Февральской революции находился под арестом по политической статье в петроградской тюрьме «Кресты», откуда был освобожден восставшими и как борец за рабочее дело избран членом президиума Исполнительного комитета Петроградского Совета. С сентября 1917 г. был министром труда во Временном правительстве. В ходе Октябрьской революции был арестован вместе с другими членами Временного правительства, но вскоре выпущен на свободу. С 1919 г. отошел от политической борьбы, работал в кооперации. В 1920 г. был арестован ВЧК, после чего неоднократно подвергался арестам и судам, проводя долгие годы в тюрьмах, лагерях и на спецпоселениях. В 1956 г., за два месяца до смерти, был освобожден из последнего спецпоселения. Реабилитирован посмертно в 1990 г.

34

Гольдман (псевд. Либер) Михаил Исаакович – революционер, один из лидеров меньшевиков и Бунда, член ЦК Бунда и меньшевистского ЦК. К моменту начала Февральской революции вернулся из ссылки и был избран в состав Исполнительного комитета Петросовета. Октябрьскую революцию не принял. В советское время неоднократно подвергался арестам, был в заключении в тюрьмах и лагерях. В 1937 г. расстрелян. Частично реабилитирован в 1956 г., полная реабилитация состоялась в 1990 г.

35

Соколов Николай Дмитриевич – юрист, масон, по убеждениям социал-демократ, хотя в политических партиях не состоял. Был юрисконсультом фракции большевиков в Третьей Государственной думе, неоднократно выступал как защитник на судебных процессах против большевиков и других революционных деятелей. Активный участник Февральской революции, был в числе авторов Приказа № 1, занимал пост секретаря Исполнительного комитета Петросовета, работал в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. После Октябрьской революции служил юрисконсультом в различных советских учреждениях.

36

Эрлих Генрих (Хенрих) Моисеевич – видный деятель Бунда, в ходе Февральской революции был избран в состав Исполнительного комитета Петросовета. В 1918 г. уехал в Польшу, где вошел в состав ЦК Бунда и редактировал партийный орган – газету «Фольксцайтунг». В 1939 г., после начала Второй мировой, войны бежал в СССР, но вскоре был арестован и обвинен в работе на польскую контрразведку и связях с подпольными организациями Бунда на советской территории. В августе 1940 г. его приговорили к смертной казни, но заменили наказание на 10 лет заключения. После нападения Германии на СССР Эрлиху предложили создать и возглавить Еврейский антифашистский комитет, в связи с чем он вышел на свободу. Однако в конце 1941 г. Эрлих был снова арестован, на этот раз по обвинению в связи с германской разведкой, снова приговорен к смертной казни и весной 1942 г. покончил жизнь самоубийством в тюрьме.

37

Дан (настоящая фамилия Гурвич) Федор Ильич – врач, один из лидеров меньшевиков. Участвовал в подготовке и проведении знаменитого II и других съездов РСДРП, был редактором газеты «Голос социал-демократа». В 1915 г., находясь в сибирской ссылке, мобилизован в армию как военный врач. Принимал активное участие в работе Исполнительного комитета Петросовета. После Октябрьской революции выступал с критикой действий В.И. Ленина. После Кронштадтского восстания в 1921 г. был арестован и в начале 1922 г. выдворен в эмиграцию как «враг советской власти». За рубежом возглавлял меньшевистские эмигрантские организации, участвовал в создании Социалистического Интернационала.

38

Церетели Ираклий Георгиевич – меньшевик, возглавлял социал-демократическую фракцию Второй Государственной думы. В 1907 г. был приговорен к пяти годам тюрьмы с последующей ссылкой в Иркутскую губернию, где и встретил Февральскую революцию. Создав в Иркутске Совет рабочих депутатов, вернулся в Петроград и был избран членом президиума Исполнительного комитета Петросовета. В мае 1917 г. вошел в состав Временного правительства как министр почт и телеграфа, а с 8 июля 1917 г. исполнял обязанности министра внутренних дел. В состав второго коалиционного Временного правительства не вошел. К Октябрьской революции отнесся отрицательно, после разгона Учредительного собрания уехал в Грузию, где стал лидером Грузинской демократической республики, подписав в 1918 г. Декларацию о независимости Грузии. В 1921 г., когда в Грузии была установлена советская власть, Церетели уехал в эмиграцию.

39

Говоря об «остатках надорванного здоровья» Ираклия Церетели, отданных им работе в 1917 г., автор несколько преувеличил. Церетели действительно болел туберкулезом, но после событий Февральской революции прожил еще 42 года, скончавшись в 1959 г. в США.

40

Все перечисленные лица относились к числу лидеров партии социалистов-революционеров.

41

Козловский Мечислав Юльевич – юрист, участник польского, литовского и российского революционного движения. После Февральской революции был избран в Исполнительный комитет Петросовета. В июле 1917 г. был по представлению военной контрразведки арестован по обвинению в государственной измене, шпионаже и получении денег от германского Генерального штаба. После Октябрьской революции занимал пост председателя следственной комиссии Военнореволюционного комитета, а позже – председателя Малого Совнаркома. С 1922 г. на дипломатической работе. Скончался в 1927 г.

42

Стучка Петр (Петерис) Иванович – латышский и российский революционер, создатель Коммунистической партии Латвии, после Февральской революции – член Исполнительного комитета Петросовета. Активный участник Октябрьской революции, осуществлял связь Смольного с латышскими стрелками. В 1918 г. нарком юстиции РСФСР, председатель первого советского правительства Латвии (декабрь 1918 – январь 1920). С 1923 г. председатель Верховного суда РСФСР. Скончался в 1932 г.

43

Филипповский Василий Николаевич – морской офицер, член партии эсеров с 1903 г., участник революции 1905 г. Был сослан в Вологодскую губернию. Во время Февральской революции комендант Таврического дворца и член Исполнительного комитета Петросовета. В августе 1917 г. возглавил Военно-революционный комитет, созданный для борьбы с мятежом Корнилова. После Октябрьской революции принадлежал к различным организациям антибольшевистской направленности – Союзу защиты Учредительного собрания, Комучу и др. В советское время неоднократно подвергался аресту, находился в ссылках и лагерях. Погиб в 1940 г. в лагере на Колыме.

44

В марте 1917 г. Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов принял «Манифест к народам всего мира», в котором было заявлено об отказе от захватнических целей в войне, аннексий и контрибуций, но признавалась «революционная война» с Германией.

45

Приказ № 1 был плодом коллективного творчества.

46

Битва при Вальми (1792 г.) – первая крупная победа армии Франции над прусскими войсками в период «революционных войн», последовавших за Великой французской революцией.

47

Тред-юнионы – профессиональные союзы в Великобритании.

48

Второе название Конституционно-демократической партии.

49

Бетман-Гольвег Теобальд фон – рейхсканцлер Германской империи, премьер-министр Пруссии в 1909–1917 гг.

50

Пальчинский Петр Иоакимович – горный инженер, экономист, политический деятель, масон. В молодости увлекался анархизмом, был соратником Петра Кропоткина. В 1905 г. подвергался аресту за революционную деятельность; в 1907 г., находясь под судом, грозившим по приговору каторжными работами, уехал в эмиграцию. Вернулся в Россию в 1913 г. после объявления амнистии, стал акционером и членом правления крупных промышленных фирм. В годы Первой мировой войны активно сотрудничал с Военно-промышленным комитетом. Участвовал в Февральской революции 1917 г., входил в состав военной комиссии Временного комитета Государственной думы. Распорядился взять под охрану электростанции и военные предприятия, направил вооруженные отряды занять телефонную станцию, телеграф, почту, вокзалы, Государственный банк, Генеральный штаб. Был избран членом Исполнительного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов. В марте возглавил Комитет военно-технической помощи и был назначен главноуполномоченным Временного правительства по снабжению металлами и топливом, стал товарищем министра торговли и промышленности. Во время Октябрьской революции руководил обороной Зимнего дворца, был арестован большевиками и четыре месяца провел в Петропавловской крепости. Позже неоднократно арестовывался органами ВЧК-ОГПУ. Несмотря на это, в советское время занимал ряд важных и ответственных постов – председатель Русского технического общества, профессор Горной академии, консультант Госплана, член Научно-технического совета Главного экономического управления ВСНХ и др. В 1928 г. вновь был арестован и год спустя приговорен к расстрелу.

51

Состав коалиционного правительства был следующий: князь Г.Е. Львов – председатель и министр внутренних дел; А.Ф. Керенский – военный и морской министр; В.М. Чернов – министр земледелия; Н.П. Переверзев – министр юстиции; М.И. Терещенко – министр иностранных дел; А.И. Шингарев – министр финансов; Н.В. Некрасов – министр путей сообщения; А.И. Коновалов – министр торговли и промышленности; А.В. Пешехонов – министр продовольствия; А.А. Мануйлов – министр народного просвещения; М.И. Соколов – министр труда; Г.И. Церетели – министр почт и телеграфов; В.И. Львов – обер-прокурор Синода; И.В. Годнев – государственный контролер. Из них 6 социалистов. (Примеч. авт.)

52

Степун Федор Августович – философ, публицист, политик, близкий к эсеровским кругам. Изучал философию в Гейдельбергском университете, по возвращении в Россию защитил докторскую диссертацию «Философия Владимира Соловьева». В начале Первой мировой войны был призван в качестве прапорщика в артиллерийскую часть. За боевые заслуги был награжден четырьмя орденами и произведен в подпоручики. После Февральской революции стал депутатом Совета рабочих, крестьянских и солдатских депутатов. Некоторое время занимал пост начальника политического управления в военном министерстве Временного правительства. После Октябрьской революции остался в Советской России и стал одним из организаторов и режиссером Показательного театра в Москве. В 1922 г. был выслан за границу как «враг советской власти».

53

Савинков Борис Викторович – лидер партии эсеров, террорист, руководитель Боевой организации эсеров, масон. В период Первой мировой войны находился в эмиграции. После Февральской революции вернулся в Россию. Был назначен комиссаром Временного правительства 7-й армии, а позже – всего Юго-Западного фронта. В период, когда Керенский занимал пост военного министра, стал его товарищем (заместителем). Поддерживал Л.Г. Корнилова, вел с ним переговоры от лица Временного правительства. Во время наступления Корнилова на Петроград был назначен военным губернатором города. После перемены отношения к Корнилову со стороны Временного правительства и объявления генерала мятежником в знак протеста оставил свой пост и вскоре по «Корниловскому делу» был исключен из партии эсеров. Октябрьскую революцию встретил враждебно, создал подпольную организацию «Союз защиты Родины и свободы» для борьбы с большевиками. Оказавшись в эмиграции, продолжал антисоветскую борьбу, хотя большинство эмигрантов не прощали его политико-революционных колебаний и он оказывался все в большей изоляции. В 1924 г. в результате операции «Синдикат-2», разработанной ОГПУ, был завлечен в СССР и арестован. Военная коллегия Верховного суда приговорила его к высшей мере наказания, но с учетом революционных заслуг заменила приговор на 10 лет лишения свободы. В 1925 г. Борис Савинков погиб в тюрьме на Лубянке при загадочных обстоятельствах, по официальной версии – покончил жизнь самоубийством.

54

Румчерод – Центральный исполнительный комитет Советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы.

55

Искомитюз – Исполнительный комитет Советов Юго-Западного фронта.

56

Коморсев – комитет объединенных организаций Северного фронта.

57

Ныне Тернополь, Украина.

58

Генерал Юрий Никифорович Данилов-Черный имел в армии такое прозвище, чтобы сослуживцы могли отличить его от однофамильцев – генералов Н.А. Данилова-Рыжего и А.В. Данилова-Белого.

59

Главкосев – главнокомандующий Северным фронтом.

60

Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич, брат известного революционера-большевика В.Д. Бонч-Бруевича, являлся неоднозначной личностью – он был оппозиционно настроен и по отношению к царскому правительству, и по отношению к Временному правительству, но старался это скрывать. Императрица Александра Федоровна инстинктивно ему не доверяла и советовала царственному супругу «избавиться» от Бонч-Бруевича (то есть вывести из состава командующих военного времени) и «не давать ему корпуса». Сразу после Октябрьской революции генерал Бонч-Бруевич перешел на сторону большевиков, став первым кадровым генералом царской армии, принявшим такое решение, и дослужился до генерал-лейтенанта Красной армии. Свои взгляды на революционный период истории России он подробно изложил в книге воспоминаний «Вся власть Советам!».

61

В захваченном в дни Февральской революции особняке балерины Матильды Кшесинской большевики устроили свой штаб. В доме разместились: Петроградский комитет РСДРП(б), а потом и ЦК РСДРП(б), военная организация Петроградского комитета РСДРП(б), редакция газеты «Солдатская правда» и др. В дни июльских событий, о которых рассказывает Станкевич, с балкона особняка, обращаясь к восставшим, произносил речи В.И. Ленин.

62

Ныне город Цесис, Латвия.

63

А.Ф. Керенский с 3 (16) марта по 18 апреля (1 мая) 1917 г. занимал во Временном правительстве пост министра юстиции, с 5 (18) мая по 31 августа (13 сентября) – пост военного и морского министра, с 7 (20) июля по 26 октября (8 ноября) – пост министра-председателя Временного правительства, и в этот же период, с 27 февраля (12 марта) по 27 октября (9 ноября) 1917 г., пост заместителя председателя Петроградского Совета.

64

Известно, что А.Ф. Керенский в Зимнем дворце занял покои императора Александра III, где были устроены жилые помещения, спальня и рабочий кабинет. Свою канцелярию Керенский разместил в апартаментах Александра II, а адъютантов и помощников – во фрейлинских комнатах. Сохранились фотографии Керенского за царским письменным столом в дворцовых интерьерах. Так что «скромность» была монаршего уровня. Ольга Палей, супруга великого князя Павла Александровича, вспоминала: «Керенский, ослепленный своей мнимой славой, ничего больше не видел и не слышал. Не отказывая себе ни в малейшей фантазии, он поселился в Зимнем дворце и спал на кровати императора Александра III. Этот возмутительный поступок создал ему еще больше врагов, чем раньше».

65

Купюра достоинством в 25 рублей.

66

Викжель – Всероссийский исполнительный комитет железнодорожного профсоюза.

67

П л а н с о н Владимир Антонович – архитектор и инженер, с 1899 г. занимал крупный пост в управлении Уссурийской железной дороги, с 1906 г. – в КВЖД. Много строил на Дальнем Востоке; помимо ведомственных построек (например, вокзал во Владивостоке) проектировал здания банков, магазинов, доходных домов, административных и учебных зданий и даже католический храм. Будучи человеком, хорошо известным в железнодорожном ведомстве, был избран в руководство Викжеля. После Октябрьской революции вернулся во Владивосток, а в 1921 г. перебрался с семьей в Харбин.

68

Императорское училище правоведения; в 1918 г. оно было закрыто.

69

Крохмаль Виктор Николаевич – один из лидеров меньшевиков. Входил в состав Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, в частности расследовал «дело генерала Корнилова». После Октябрьской революции работал юрисконсультом в различных советских организациях.

70

Полянский Николай Александрович – подполковник, левый эсер, с 1918 г. большевик, член военного комитета Западного фронта и общевойскового комитета. В 1918 г. при формировании первых отрядов Красной армии в Москве предложил использовать красную звезду как символ и отличительный знак. Предложение было утверждено Троцким, и красная звезда широко распространилась в армейской символике. После окончания Гражданской войны Полянский был в основном на преподавательской работе. В 1938 г. подвергался аресту по политической статье, но был оправдан и освобожден.

71

О д и н е ц Дмитрий Михайлович – ученый-историк, политик, член ЦК трудовиков, министр великорусских дел в правительстве УНР, председатель киевского комитета Союза возрождения России. В эмиграции – профессор русской истории и русского права в Сорбонне и Франко-русском институте. Весной 1941 г. подавал документы на возвращение на родину, в СССР, но помешала начавшаяся война. 22 июня был арестован французскими властями в числе «ненадежных русских эмигрантов», находился в концлагере в Компьене, после выхода из лагеря около года лечился от частичного паралича. В 1943 г. связался с русской организаций в Сопротивлении, начал работать в подпольном Союзе русских патриотов. После освобождения Парижа занял лидирующее положение в организации «Советский патриот». В 1946 г. Одинец, как и большинство членов организации, получил советское гражданство. В марте 1948 г. члены правления «Советского патриота» были арестованы во Франции и депортированы в советскую зону оккупации Германии. После репатриации в СССР Одинец был направлен в Казань, где преподавал в Казанском университете. Скончался в 1950 г.

72

Речь идет о Елене Федоровне Розмирович, первой жене Н.В. Крыленко, которая в январе 1918 г. была избрана членом следственной комиссии революционного трибунала.

73

Великий князь Сергей Александрович был убит членами Боевой организации эсеров под руководством Савинкова в 1905 г. (за что казнили пойманного на месте преступления террориста Каляева, метнувшего в экипаж великого князя бомбу), после чего дворец в Петербурге перешел к его племяннику, великому князю Дмитрию Павловичу. В настоящее время он носит название дворец Белосельских-Белозерских по имени прежних владельцев.

74

Ныне Утена, Литва.

75

Славинский Илья Антонович – украинский политик, поэт-переводчик, редактор, публицист. Окончил Киевский университет, редактировал газету «Приднепровский край», состоял в партиях и объединениях демократической направленности. В 1898 г. переехал в Петербург, был соредактором ряда периодических изданий («Свободная мысль», «Вестник Европы» и др.) и одним из лидеров украинской общины Санкт-Петербурга. Активно сотрудничал с украинскими депутатами Государственной думы. В 1914–1916 гг. подготовил и выпустил справочник «Украинский народ в его прошлом и настоящем» в 2 т. В 1917 г. стал одним из лидеров созданного в Петрограде Украинского национального совета. Был представителем Центральной рады при Временном правительстве. В 1918 г. вернулся в Киев, был министром труда во втором составе правительства У HP. В 1919 г. возглавлял дипломатическую миссию У HP в Праге и остался в эмиграции в Чехословакии. Был членом комитета по увековечению памяти Симона Петлюры, подготовил сборник памяти Симона Петлюры, вышедший в Праге в 1930 г. В 1945 г. был арестован в Праге советскими спецслужбами и препровожден в Киев, где скончался в тюрьме, не дождавшись трибунала.

76

Однако нельзя и отрицать серьезного влияния этих идей на политику Симона Петлюры.

77

Невыясненными обстоятельства, связанные с Уфимской Директорией, оставались только в Киеве. Директория, официальное название Временное Всероссийское правительство, была образована 23 сентября 1918 г. и рассматривала себя как высший орган государственной власти, как новый состав Временного правительства, «прервавшего работу» в ходе Октябрьской революции. 9 октября Директория перебралась в Омск из-за угрозы захвата Уфы большевиками. 13 октября в Омск прибыл адмирал А.В. Колчак, вскоре вошедший в состав Совета министров образованного Временного Всероссийского правительства. Директория упразднила все мелкие национальные, областные и казачьи правительства, существовавшие на востоке России, для консолидации антибольшевистских сил. Но ночь с 17 на 18 ноября казаки арестовали видных членов Директории из числа членов партии эсеров: председателя Совета министров Н.Д. Авксентьева, руководителя секретной службы Е.Ф. Роговского и др. Оставшиеся на свободе члены правительства постановили передать всю власть Верховному правителю, на должность которого выбрали А.В. Колчака. А арестованные министры были вывезены казаками в Китай.

Content

Владимир Станкевич
Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919

От издательства

Часть первая Война

Глава 1 Приятие войны

1. Перед войной

2. Первые дни войны

3. Общественные настроения

Глава 2 В юнкерском училище

Глава 3 На военной работе

1. На позиционных работах

2. Обстановка и люди

3. В Петрограде

Часть вторая Революция

Глава 1 Первые дни революции

Глава 2 Исполнительный комитет

1. Внешний характер

2. Ни власти, ни войны

3. Приятие войны

4. Приятие власти

Глава 3 Наступление 18 июня

1. Подготовка наступления

2. Наступление

Глава 4 Комиссарство на фронте

1. Командный состав и сотрудники

2. Солдатская масса

Глава 5 Падение Риги

Глава 6 Дело Корнилова

1. Политическая обстановка в Петрограде

2. Керенский, Савинков, Корнилов

3. Конфликт

4. После дела Корнилова

Часть третья Война в стране

Глава 1 Октябрьское восстание

1. Назначение в Ставку

2. Восстание в Петрограде

3. В Царском Селе и Гатчине

Глава 2 Падение Ставки

Глава 3 Восстановление Восточного фронта

1. Брестский мир

2. Поездка в Литву

3. В Киеве

Глава 4 В Совдепии

Глава 5 Последние дни в России

Заключение

Примечания