Н. Д. Александров

СИЛУЭТЫ ПУШКИНСКОЙ ЭПОХИ

От автора

Предлагаемая книга состоит из очерков (или эссе) о людях пушкинского времени, границы которого понимаются достаточно широко: конец XVIII — первая половина XIX столетия.

Не без некоторой робости я отваживаюсь предложить ее вниманию читателя, что объясняется целым рядом причин.

Уже само обращение к А. С. Пушкину у любого человека, хотя бы немного соприкасавшегося с творчеством поэта, его биографией и исторической эпохой, которая по праву называется пушкинской, — вызывает смущение. Кажется, писали уже обо всем, что касается Пушкина, и далеко не один раз. Я не говорю о специальных филологических исследованиях, но и популярное пушкиноведение поистине необъятно. Нужно обладать известной долей мужества, если не самонадеянности, чтобы решиться прибавить свое слово к тысячам уже сказанных.

Столь же подробно, сколь и Пушкин, рассмотрено его окружение, и близкое и далекое, и читатель, даже не слишком искушенный, не претендующий на звание пушкиниста, сразу же вспомнит, по крайней мере, книгу В. В. Вересаева «Спутники Пушкина», включающую почти 400 очерков-биографий, знаменитый справочник Л. А. Черейского «Пушкин и его окружение», содержащий 2500 имен, или два тома «Друзей Пушкина» В. В. Кунина, в которые вошли, помимо отрывков из писем и воспоминаний, 30 статей, посвященных наиболее близким Пушкину людям.

Наконец, стоит сказать еще обо одном. Эта книга составлена из текстов рубрики «Силуэты», которая на протяжении 8 лет выходит на радио «Эхо Москвы», а жанр устного выступления сильно отличается от жанров письменных. Слушанье — совсем не то же самое, что чтение. Устная речь предполагает совершенно иную стилистику, нежели речь письменная. Слушатель воспринимает звучащее слово во времени, читатель — графическое слово в пространстве. Читатель осваивает сразу гораздо больший объем текста, поэтому острее реагирует на повторы, однотипные синтаксические фигуры, монотонность повествования. В устной речи практически все эти недостатки можно исправить голосом, интонацией. Разумеется, в этой книге нет ни одного эссе, автоматически перенесенного «из эфира» на бумагу, но другой жанр влечет за собой и другое восприятие, и другую оценку.

Тем не менее, мне кажется, что при всех оговорках и при всей скромности притязаний книга эта может быть полезной и интересной для многих.

Рубрика «Силуэты» задумывалась под непосредственным воздействием или, если угодно, по аналогии с известной книгой Юлия Айхенвальда «Силуэты русских писателей». Правда, Айхенвальд главное внимание сосредотачивал на творчестве, то есть стремился дать обобщенный образ художественного мировидения того или иного автора. Меня интересовала, прежде всего, биография, причудливый рисунок судьбы любого исторического лица, о котором сохранились воспоминания. Таким образом, рубрика выходила за рамки литературы и рассмотрения собственно литературных текстов, когда герои произведений свидетельствуют о творческой личности писателя. Скорее наоборот, — здесь живой, действительно бывший, существовавший человек сближался с героем художественного произведения, его жизнь из случайной последовательности событий становилась сюжетом, то есть определенной закономерностью, смысловым развитием. Но, кроме того, меня привлекало неповторимое лицо человека, образ которого сохранили воспоминания современников.

Пятиминутная рубрика требовала сжатости формы. Не оставалось места для долгих описаний и рассуждений. Но ведь очень часто наше представление о человеке, наша концепция человеческой личности вытекают или складываются из нескольких фактов его биографии, нескольких ярких деталей его портрета. Вот эта квинтэссенция, сухой остаток меня и занимали прежде всего.

Этим книга отличается от работ Вересаева и Кунина, в которых точка отсчета — Пушкин. Как Пушкин относился к тому или иному человеку, когда встречался с ним, — вот что в центре внимания этих авторов. Пушкин здесь — зеркало, в котором отражается личность, солнце, вокруг которого вращаются «спутники». Но ведь этим вращением жизнь спутников не ограничивается. Она имеет и самостоятельное, а не только «прикладное» значение. И пушкинская эпоха — все-таки не только Пушкин. Можно даже сказать, что как раз пушкинской ее сделали многие лица, и что подобно тому, как Пушкин объясняет нам свое время и своих современников, они, в свою очередь, открывают нам поэта.

Я позволил себе сохранить свободу в обращении с источниками, свободу, идущую от жанра устного выступления (и, кстати сказать, вполне допустимую в эссе). В пятиминутной передаче невозможно давать ссылки с указанием страницы, года издания и т. д.

Этим же объясняется и состав персонажей, который кому-то может показаться странным или спорным. Я и не думал претендовать на полноту в духе издания Черейского. «Силуэты» это не справочник, а сборник эссе. Я исходил из того, что́ интересно мне, что казалось мне не столь сильно затасканным в литературе о XIX веке, что забылось, что не у всех на слуху, следовательно, я избирал «второстепенных» исторических героев — не с точки зрения их объективной исторической значимости, но исходя из некоего усредненного сегодняшнего восприятия. Конечно, я могу ошибаться, но думаю, что Кошелев или Костров известны гораздо менее Крылова или Карамзина.

Впрочем, читатель найдет в книге и хорошо знакомые имена, очерки о ближайших пушкинских друзьях, и вполне естественно, что именно к ним могут возникнуть наибольшие претензии. В этих случаях трудно избежать повторения общих мест и избитых истин, хотя я брался писать эссе, когда мне казалось, что могу найти если не новую мысль, то хотя бы свою интонацию. Насколько мне это удалось — судить вам.

Н. Александров

А. А. Алябьев (1787–1851)

Александр Александрович Алябьев происходил из древнего дворянского рода. Его отец, сенатор, президент Берг-коллегии и главноуправляющий Межевою канцелярией дал ему хорошее домашнее образование, которое затем Алябьев продолжил в Московском университетском пансионе. Во время войны 1812–1815 годов он служил в гусарах, был награжден и в 1823 году вышел в отставку в чине подполковника. Алябьев не получил специального музыкального образования, был дилетантом, но музыку начал сочинять рано. В двадцатых годах он уже достаточно известен как автор романсов «Вечерком румяну зорю», «Соловей» и других, писал музыку к водевилям, а в 1822 году в Большом театре в Петербурге состоялась премьера комической оперы Алябьева «Лунная ночь, или домовые», которая, впрочем, в репертуаре не задержалась.

Тем не менее Алябьев сочинять продолжал, как самостоятельно, так и в сотрудничестве с другими композиторами, — Верстовским в частности, — оперы и водевили его ставились на московской сцене. Но в 1825 году, как раз когда в Москве шла опера-водевиль «Забавы Калифа или шутки на одне сутки», музыку к которой Алябьев написал в сотрудничестве с Верстовским и Шольцем, он был арестован по делу о нанесении им побоев помещику Времеву у себя в доме во время азартной карточной игры, после чего через три дня Времев скоропостижно скончался — по заключению врачей от насильственного разрыва селезенки. На суде не было доказано, что смерть Времева произошла от побоев, однако факт азартной карточной игры и избиения Времева был установлен.

Высочайше утвержденным 1 декабря 1827 года мнением Государственного совета Алябьев был лишен чинов, орденов, дворянства и сослан в Тобольск. Впоследствии случай этот описал А. Ф. Писемский в романе «Масоны», выведя Алябьева под более чем прозрачной фамилией Лябьев. Через несколько месяцев Алябьева помиловали, но ему был воспрещен въезд в столицы. Запрещение было снято лишь в 1840 году.

В ссылке Алябьев занялся сочинением военной и церковной музыки, хотя его церковные сочинения в церковно-певческую практику не вошли. Он остался светским композитором. Вернувшись в Москву, Алябьев продолжал пользоваться большой известностью. Круг знакомых его был весьма обширен, в него входили писатели, художники, поэты. Лев Толстой, рисуя в «Детстве» портрет своего отца, говорил про него, что он «любил музыку, певал, аккомпанируя себе на фортепиано, романсы приятеля своего Алябьева».

К Алябьеву нередко обращались с просьбами принять участие в благотворительном вечере или написать по какому-нибудь случаю романс или хор. Например, для концерта в пользу нищих Алябьев написал гимн благотворительности на стихи Федора Глинки. Сочинял он и оперы, но, безусловно, наибольший успех имели его романсы (их насчитывается более ста), которые охотно исполнялись и профессионалами и любителями и надолго пережили свою эпоху.

В. Н. Асенкова (1817–1841)

«Для того, кто хоть один раз видел ее, трудно было вообразить что-нибудь милее и привлекательнее. Высокая ростом, стройная, несколько худощавая, она была чрезвычайно грациозна, и все движения ее, быстрые, небрежные, никогда не лишенные благородства и живописности, были прелестны. Цвет ее лица был бел и бледен, но оживлен; волосы темные и что французы называют riche chevelure. Руки маленькие, а перед ножкой преклонился бы сам Пушкин. Главное же очарование ее находилось в глазах, какого-то неопределенного цвета, темно-голубоватого, беспрерывно блиставших, как два огонька, и взгляд которых мог изобразить по воле все, что хотел; а также и в улыбке, в которой было так много ума и какая-то особенная прелесть. Наконец, голос ее при самом чистом и внятном выговоре имел что-то мелодическое и, невольно проникая до самой глубины сердца, довершал очарование, от которого тому, кто раз под него подпадал, освободиться было совершенно невозможно, даже не хотелось…»

Так писал Дмитрий Петрович Сушков об актрисе Александринского театра Варваре Николаевне Асенковой — любимице петербургской театральной публики, предмете восторженного поклонения и обожания петербуржцев. Для современников она была больше чем актриса, в ней любили не просто талант, а необыкновенный строй души, который сказывался в ее игре.

Актер XIX века вообще принадлежит лишь современникам, видевшим его на сцене. И все же отзывы и воспоминания позволяют представить если и не актерское дарование, то саму личность и то в ней, что невозвратно уходит со смертью человека. Именно с этой точки зрения Асенкову можно было бы сравнить с Д. В. Веневитиновым. Может быть, особое чувство, испытываемое современниками к этим двум замечательным людям, объясняется еще и тем, что оба они так и не успели раскрыться вполне и умерли очень рано: Веневитинов — на двадцать втором году жизни, Асенкова, дебютировав на сцене Александринки в шестнадцатилетнем возрасте в 1835 году, отыграла в театре всего лишь шесть сезонов.

Мать Варвары Николаевны, Александра Егоровна, была актрисой, играла роли кокеток, служанок, старых дев, бойких барынь и в дочери хотела видеть преемницу. Она отдала ее в театральную школу, но два года спустя бывший тогда директором театров князь Гагарин прислал за матерью Асенковой и объявил ей: «Дочь ваша вполне бездарная, не годится к сцене, советую вам взять ее домой». Так Александра Егоровна и поступила, поместив дочь в первоклассный пансион мадам Кругликовой. Позже, когда Асенкова вышла из пансиона, с ней занимался актер Сосницкий, поначалу тоже не заметивший у Варвары Николаевны никакого дарования. Но как-то он дал ей роль из пьесы «Фанни, или Мать и дочь». Асенкова читала столь блестяще, что Сосницкий упал перед ней на колени, сказав: «Варя, теперь я ручаюсь, что ты будешь актрисой».

Ее дебют в спектакле по комедии Фавара «Солиман II, или Три султанши» имел потрясающий успех. Асенкову приняли в труппу Александринского театра. За шесть лет пребывания на сцене она сыграла множество ролей в различных пьесах и в разных амплуа (в частности, травести — паж в «Свадьбе Фигаро», юнкер Лелев в «Гусарской стоянке»). Но вершиной ее творчества стала роль Офелии в «Гамлете» Шекспира.

Асенкова обладала каким-то поистине магическим обаянием. Толпа поклонников встречала ее у подъезда и сопровождала до театра. У нее было множество предложений, но Варвара Николаевна всем отказывала. Один офицер решился даже на безумный поступок: он бросил в карету Асенковой шутиху, которую, к счастью, удалось потушить. Асенкова осталась невредимой. Рассказывают, что Павел Воинович Нащекин купил у слуг Асенковой за невероятную сумму огарок свечи, перед которой актриса учила одну из своих ролей. Он был будто бы столь страстно влюблен в Варвару Николаевну, что, нарядившись в женский костюм, более месяца прожил у нее под видом горничной. Впрочем, литературное происхождение этой истории (пушкинская поэма «Домик в Коломне») столь очевидно, что заставляет отнести ее к слухам, которых вокруг Асенковой ходило немало.

Н. П. Архаров (1742–1815)

Николай Петрович Архаров был, пожалуй, самым известным в истории Москвы полицмейстером.

Он воспитывался дома, учился по тогдашнему обычаю не много и немногому, пятнадцати лет поступил рядовым в Преображенский полк, в двадцать получил первый офицерский чин и вскоре по восшествии на престол Екатерины II вступил в полицию. В 1771 году, когда в Москве свирепствовала моровая язва, Николай Петрович был послан туда под начало графа Григория Орлова. За энергичные действия и «способство успокоению столицы» он был пожалован императрицей чином армии полковника и назначен обер-полицмейстером Москвы.

Архаров стал пользоваться особым доверием Екатерины и был привлечен к розыску по делу о Пугачевском бунте. Фамилия Архарова сделалась известной по всей Российской империи, а рассказы о его проницательности вошли в московские предания. Он знал до малейших подробностей все, что делалось в городе, с изумительною быстротою отыскивал всевозможные пропажи и нередко уже по одному выражению лица приводимых к нему людей безошибочно решал, прав или виноват подозреваемый.

В важнейших полицейских случаях Екатерина призывала его во дворец, — например, когда пропал из придворной церкви образ Толгской Богоматери в богатом серебряном окладе с драгоценными камнями, которым императрица Анна Иоанновна благословляла Елизавету Петровну, а последняя Екатерину II при бракосочетании. Образ находился в Зимнем дворце с 1764 года, и в краже подозревали одного из церковных истопников. Икона была найдена Архаровым на второй день после пропажи, без оклада, у вала близ Семеновского полка. В воровстве впоследствии подозревали гвардейских солдат.

В другой раз в Петербурге приключилась значительная покража серебряной утвари. По розысканиям возникало подозрение, что похищенные вещи направлены в Москву, о чем немедленно был уведомлен Архаров. Но он отвечал, что серебро находится в Петербурге, в подвале подле дома обер-полицмейстера. Там оно и было найдено.

Рассказывают, что Сартин — знаменитый парижский полицмейстер Людовика XV, писал Архарову, что «уведомляясь о некоторых его действиях, не может довольно надивиться ему».

В день смерти Екатерины II и воцарения Павла I Архаров был в Петербурге и по высочайшему повелению вместе с Ростопчиным приводил к присяге графа Орлова-Чесменского в его же доме. Три дня спустя Архаров был произведен в генералы от инфантерии, причем Павел I снял с себя Андреевскую ленту и, возложив ее на Архарова, велел ему быть вторым, после наследника престола, генерал-губернатором Петербурга.

Службу Николай Петрович Архаров закончил генерал-поручиком и кавалером всех российских орденов.

П. И. Бартенев (1829–1912)

Член Общества любителей российской словесности, Русского исторического общества, действительный член Московского археологического общества, член Общества любителей древней письменности, Московского общества истории и древностей российских — таков далеко не полный перечень почетных званий Петра Ивановича Бартенева. Но главное, конечно, не в этом. Титулы и звания почти никогда не передают истинного лица человека. Бартенев не просто много сделал для истории, он жил ей. Его интересовали люди в истории, их память, их свидетельства, поиском и опубликованием которых он с неутомимым усердием занимался всю жизнь.

Бартенев родился в селе Королевщина Тамбовской губернии. Его отец — Иван Осипович Бартенев — профессиональный военный, участник всех Александровских войн, геройски отличившийся при Бородине, дослужился до полковника. Мать — Аполлинария Петровна Бурцова — была родной сестрой знаменитого гусара, «еры, забияки», воспетого Денисом Давыдовым. (Кстати, и дети Петра Ивановича люди довольно известные: сын Сергей — пианист, ученик С. И. Танеева, дочь Надежда принимала участие в экспедициях по Уссурийскому краю и на Памир, другая дочь, Татьяна (в замужестве Вельяшева) — художница, ученица Родена.)

Бартенев закончил гимназию в Рязани, поступил в Московский университет. Ему читали лекции Грановский и Соловьев, Шевырев и Погодин, Катков и Буслаев. Уже в студенческие годы Бартенев показал себя человеком необыкновенной трудоспособности, каковым и оставался до конца жизни, убежденно считая главным пороком леность. «Дед, — вспоминает Сидорова-Бартенева, — был живым примером трудолюбия, усидчивости и добросовестности в труде… Он и зиму и лето ежедневно вставал в 3–4 часа утра, сам грел себе кофе или чай в кабинете на спиртовке, не будя никогда слуг, садился за работу по Архиву и при свете ночной свечи, не разгибая спины, работал все утро, и к тому времени, когда просыпался весь дом, дед уже успевал устать от работы».

По окончании университета Бартенев служит в Московском архиве Министерства иностранных дел, затем отправляется за границу. В Лондоне посетил Герцена и передал ему для опубликования — что долгое время оставалось тайной — «Записки» Екатерины II, которые произвели настоящий фурор в Европе да и в России. Вернувшись в Россию, Бартенев становится заведующим библиотекой Черткова, богатейшим книжным и рукописным собранием, впоследствии переданным в Румянцевский музей. Его основной работой было издание «Архива князя Воронцова» (это 40 томов (!), к которым можно прибавить выпущенные Бартеневым позже 4 тома сборника «Осьмнадцатый век» и две книги «Девятнадцатого века»). А с 1863 года Бартенев начал издавать журнал «Русский архив», до сих пор остающийся важнейшим источником исторических материалов.

Изучением архивов, изданием рукописей деятельность Бартенева не ограничивалась. Еще в университетские годы он познакомился с Хомяковым, Самариным, Аксаковым, Кошелевым, Киреевскими, Елагиными, встречался с Гоголем, Чаадаевым, состоял в переписке с Соболевским, Вяземским, Плетневым, а позднее с Тургеневым, Достоевским, Писемским, Мельниковым-Печерским. Он консультировал Л. Н. Толстого в ту пору, когда Лев Николаевич создавал «Войну и мир» (современники даже несколько преувеличивали степень участия Бартенева в создании эпопеи). В его архиве значатся имена двух тысяч корреспондентов, с которыми он вел переписку. А позже, когда сам Бартенев стал историей, с ним встречались знаменитый пушкинист Цявловский, назвавший Бартенева основателем отечественной пушкинистики, Брюсов, Борис Садовской, оставивший замечательный поэтический портрет Петра Ивановича:

Халат, очки, под мышкою костыль,

Остывший чай, потухшая сигара,

А разговор живого полон жара,

Свивает с прошлого столетий пыль.

От детства возлюбя родную быль,

Чуждался ты житейского базара

И в наши дни безумства и угара

Хранил московский быт и русский стиль.

В стране теней и ты теперь далече,

Но помнятся мне старческие речи,

Лукавый взор и благодушный смех,

Твой памятник — путь «Русского архива»,

Где наши дети будут терпеливо

Бродить среди столбов твоих и вех.

Бартенев умер, полностью подготовив к печати очередной номер своего «Русского архива». В предсмертном бреду говорил о Екатерине II и Пушкине.

К. Н. Батюшков (1787–1855)

«Батюшков был небольшого роста, у него были высокие плечи, впалая грудь, русые волосы, вьющиеся от природы, голубые глаза и томный взор. Оттенок меланхолии во всех чертах его лица соответствовал его бледности и мягкости его голоса, и это придавало всей его физиономии какое-то неуловимое выражение. Он обладал поэтическим воображением, еще более поэзии было в его душе. Он был энтузиаст всего прекрасного. Все добродетели казались ему достижимыми. Дружба была его кумиром, бескорыстие и честность — отличительными чертами характера. Когда он говорил, черты лица его и движения оживлялись, вдохновение светилось в его глазах. Свободная, изящная и чистая речь придавала большую прелесть его беседе. Увлекаясь своим воображением, он часто развивал софизмы и, если не всегда успевал убедить, то все же не вызывал раздражения в собеседнике… Я любила его беседу и еще больше любила его молчание», — вспоминала Елена Григорьевна Пушкина.

Однако этот портрет, рисующий образ почти женски экзальтированный, верен лишь отчасти. В К. Н. Батюшкове было достаточно мужественности. Воспитанник петербургских пансионов Жакино и Триполи, поклонник итальянской культуры и энтузиаст всего изящного, Батюшков принадлежал к старинному дворянскому роду. Его предок Семен Батюшков ходил в середине XVI века послом в Молдавию, Матвей Батюшков участвовал при Алексее Михайловиче в войне с Польшей и с Турцией, Андрей Батюшков служил бригадиром при Петре Первом, Илья — двоюродный дед Константина Николаевича — в царствование Екатерины II подвергся опале за худые речи об императрице.

Традиции служилого дворянства явно ощутимы в самом поэте. Несмотря на слабое здоровье и отнюдь не военную стать, Батюшков в 1806 году, в разгар антинаполеоновской кампании, записывается в ополчение и отправляется в Восточную Пруссию. В сражении под Гейльсбергом получает ранение, а по выздоровлении принимает участие в военных действиях в Финляндии, в войне со Швецией. В войну 1812 года он был адъютантом генерала Н. Н. Раевского, сражался под Дрезденом, Лейпцигом, вместе с русскими войсками вступил в Париж.

Он как будто намеренно обрекал себя на тяготы военной жизни, следуя не только чувству долга. В этом родоначальнике и апологете «легкой поэзии» менее всего было легкости и, кстати сказать, эпикурейской способности к наслаждению. Поставив знак равенства между поэзией и жизнью, потребовав даже особой «поэтической диэтики» для поэта, Батюшков не увидел скрывающейся за этим опасности, для себя самого в первую очередь. Он всегда стремился следовать заветам своего наставника Михаила Никитича Муравьева — воспитывать себя впечатлениями прекрасного, до утонченности развил свои душевные способности и до галлюцинаций — воображение, превратился в необыкновенно чувствительный эстетический инструмент, но не смог найти для себя пути. Батюшков нервничал и скучал и в своей вологодской деревне, и в Петербурге, и в Италии, куда, казалось, рвался всю жизнь; мучился загадкой собственного предназначения. «Я похож на человека, который не дошел до цели своей, а нес он на голове красивый сосуд, чем-то наполненный. Сосуд сорвался с головы, упал и разбился вдребезги. Поди теперь узнай, что в нем было», — признавался он незадолго до того, как болезнь окончательно лишила его рассудка Батюшков стал жертвой собственного воображения, собственной мечты, сновидческих образов. «Сон поглотил его разум, и действительность превратилась в сон. И был он мертв для внешних впечатлений», — говорил о нем Вяземский, а сам Батюшков писал о себе в одном из стихотворений, созданном в годы душевной болезни:

Премудро создан я, могу на вас сослаться,

Могу чихнуть, могу зевнуть,

Я просыпаюсь, чтоб заснуть,

И сплю, чтоб вечно просыпаться.

В. Г. Бенедиктов (1807–1873)

Владимир Григорьевич Бенедиктов был усердным и благополучным чиновником. Его карьера складывалась как нельзя более удачно. Он окончил Кадетский корпус в Петербурге, участвовал в Польской кампании 1831 года, был награжден за храбрость орденом св. Анны 4-й степени и вскоре, выйдя в отставку, поступил на службу в Министерство финансов, в Особенную канцелярию по секретной части. Его усердие и ум были вполне оценены, повышение следовало за повышением, и в 1850 году Бенедиктов получил чин действительного статского советника, то есть дослужился до генерала.

Но не усердие и не математические способности, — как говорят, весьма незаурядные, — составили ему известность и славу. Этот невзрачный, с неброской внешностью чиновник был одним из самых популярных поэтов середины XIX века. В 1835 году вышла первая книга его стихов, которая имела сенсационный успех. Год спустя появилось ее второе издание, и, начиная с 1836 года, Бенедиктов постоянно печатается в журналах «Библиотека для чтения», «Сын отечества» и др.

«Появление стихотворений Бенедиктова произвело страшный гвалт и шум не только в литературном, но и в чиновничьем мире, — вспоминал Иван Панаев. — И литераторы, и чиновники петербургские были в экстазе от Бенедиктова… Жуковский, говорят, до того был поражен и восхищен книжечкою Бенедиктова, что несколько дней сряду не расставался с нею и, гуляя по Царскосельскому саду, оглашал воздух бенедиктовскими звуками. Один Пушкин оставался хладнокровным, прочитав Бенедиктова, и на вопрос: какого мнения он о новом поэте? — отвечал, что у него есть превосходное сравнение неба с опрокинутой чашей; к этому он ничего не прибавлял более…»

Сравнение, которое понравилось Пушкину, из стихотворения Бенедиктова «Облака»:

Чаша неба голубая

Опрокинута на мир, —

и, надо сказать, это самое нейтральное из его действительно смелых сравнений. Современников изумляло его виртуозное, предвосхищающее Северянина и обэриутов, но в отличие от последних гораздо меньше окрашенное иронией, поэтическое разностилие. Поэтическая отвага, граничащая с самопародией, — так, кстати, воспринимал стихи Бенедиктова Чернышевский — действительно была революционной:

Как вносил я в вихрь круженья

Пред завистливой толпой

Стан твой, полный обольщенья,

На ладони огневой,

И рука моя лениво

Отделялась от огней

Бесконечно прихотливой

Дивной талии твоей;

И, когда ты утомлялась

И садилась отдохнуть,

Океаном мне являлась

Негой зыблемая грудь, —

И на этом океане,

В пене млечной белизны,

Через дымку, как в тумане,

Рисовались две волны.

То угрюм, то буйно весел,

Я стоял у пышных кресел,

Где покоилася ты,

И прерывистою речью,

К твоему склонясь предплечью,

Проливал свои мечты.

Ты внимала мне приветно,

А шалун главы твоей —

Русый локон — незаметно

По щеке скользил моей.

Естественно, что такие стихи просто просились на пародию, и пародии не замедлили появиться. Козьма Прутков, Дмитрий Минаев и др. охотно и с удовольствием издевались над музой Бенедиктова. Критика обвиняла его в многословии и смысловой невнятице. Особенно усердствовал Белинский. «Вычурность некоторых стихотворений, в самом деле поразительная при уме и таланте Бенедиктова, — писал Гончаров, — делала его каким-то будто личным врагом Белинского». Статьи неистового Виссариона сильно повлияли на общественное мнение о Бенедиктове, и позже Тургенев, например, удивлялся, как он мог в юности восхищаться его стихами и ставить их выше пушкинских.

Но как бы ни упрекали поэзию Бенедиктова в поверхностности, сам он был отнюдь не пустым человеком. В последние годы усердно трудился над переводами Гете, Шекспира, Шенье, Гюго, причем, с подлинников, а не по подстрочнику. От быстрого забвения это его, однако, не спасло. Когда он умер, как вспоминает Яков Полонский, «многие, даже из его знакомых, не знали, где его квартира, и весьма немногие проводили на вечный покой…».

Н. А. Бестужев (1791–1855)

Николай Александрович Бестужев, отличный рассказчик и декламатор, обаятельный и веселый собеседник, пользовавшийся необыкновенным успехом у женщин, поражал богатством своей одаренной натуры, которой не суждено было развиться в полной мере.

Закончив в 1809 году Морской кадетский корпус, Бестужев остался в нем уже в качестве воспитателя и преподавателя и покинул его в 1813 году, после настойчивых просьб о переводе в действующую армию. В военных действиях он так и не принял участия, начав служить, когда русский флот вошел в Копенгаген, а Наполеон уже проиграл битву при Ватерлоо.

Вернувшись в Петербург, Бестужев занимается историей русского флота, избирается почетным членом Адмиралтейского департамента, становится директором Адмиралтейского музея. В 1824 году он участвует в экспедиции в Гибралтар, которую подробно описывает в путевых очерках. К тому времени Бестужев, автор «Записок о Голландии», повести «Гуго фон Брахт», переводов Томаса Мура, Байрона, Вальтера Скотта, был уже достаточно известен в литературных кругах, так же, как и в среде декабристов. Еще в 1818 году он вступил в продекабристскую масонскую ложу «Избранного Михаила», а в 1824 был принят в Северное общество.

14 декабря 1825 года Бестужев привел на Сенатскую площадь Гвардейский морской экипаж. Когда возмутившиеся части войск были обращены в бегство, он, переодевшись матросом, пешком по льду бежал в Кронштадт, с подложными документами отправился на Толбухинский маяк, чтобы затем перебраться в Финляндию, но был арестован. Год спустя его отправили в Читинский острог, а в 1830 году перевели в Петровский завод.

Однако ни каторга, ни ссылка не повлияли на его деятельную натуру. В Чите и в Петровском заводе он создал портретную галерею участников декабристского движения и жен декабристов. Он писал политические трактаты, этнографические очерки, художественную прозу и сочинения по механике. Бестужев обладал выдающимися техническими способностями, очень быстро усваивал всевозможные виды ручной работы и постоянно что-нибудь выдумывал. Некоторые из его изобретений перешли в потомство с его именем. Еще в морском корпусе он придумал особую спасательную лодку — «бестужевку», будучи в Сибири, изобрел чрезвычайно экономичную печь. В читинской тюрьме без всяких инструментов смастерил часы, которые ходили, не останавливаясь, по четыре года и отличались удивительной точностью. Он чинил мельницы, устраивал огороды, парники, кожевенные заводы, шил сапоги, фуражки, придумывал ювелирные украшения, изготовлял самопишущие метеорологические приборы, писал иконы и акварельные портреты. Уже незадолго до смерти, тяжело переживая трагические неудачи русской армии в Крымской войне, Бестужев предпринял попытку усовершенствовать ружейный замок, но отправленная в Петербург модель пропала в канцеляриях.

До конца жизни он оставался верен избранному девизу: «Если жить, то действовать».

Н. Я. Бичурин (о. Иоакинф) (1777–1853)

В XIX веке Россия могла гордиться своими ориенталистами, и уж во всяком случае можно сказать, что интерес к Востоку в прошлом столетии был не меньше, чем интерес к Западу. Достаточно назвать Грибоедова, Пушкина, который собирался отправиться в Китай, Веневитинова, думавшего ехать в Персию, Муравьева, Леонтьева, боготворившего Константинополь, или известного издателя, журналиста и ученого барона Бромбеуса (Сенковского). В литературных салонах Петербурга первой половины XIX века не менее известен был современник и в какой-то степени оппонент последнего Никита Яковлевич Бичурин или отец Иоакинф, человек, несмотря на духовное звание, вполне светский (даже по преимуществу светский).

Он был знаком с Николаем Полевым и В. Ф. Одоевским, З. А. Волконской и М. П. Погодиным. Пушкин пользовался его материалами при создании «Истории Пугачевского бунта» и писал, что именно «добросовестные труды» о. Иоакинфа «разлили яркий свет на сношения наши с Востоком».

Бичурин по сути дела открыл для русского читателя Китай и был основателем русской синологии. Его увлечение Китаем сказалось даже на его внешности, чертах лица, что, вероятно, можно объяснить и его происхождением. Он был сыном дьякона-чуваша Якова Пичуринского, но некоторые современники свидетельствуют, что настоящим отцом его являлся митрополит Амвросий (Победов).

Если б не темперамент, то карьера Бичурина была бы во многом предопределена. Он окончил Казанскую духовную академию, преподавал риторику и грамматику, в 1800 году принял монашество, был настоятелем Вознесенского монастыря близ Иркутска, откуда вскоре его перевели в Тобольскую семинарию за укрывание крестьянки под видом послушницы.

В 1807 году Бичурин отправился во главе духовной миссии в Китай, где занимался изучением китайского языка, истории, много переводил, написал сочинения о Тибете, Монголии, Восточном Туркестане, составил географическое описание Цинской империи, собрание высказываний древних китайских философов. По свидетельству его друга Тимковского, по отъезде Бичурина из Китая 15 верблюдов увозили приобретенные им сочинения китайских авторов для отечественных библиотек. Однако научные изыскания Бичурина явно контрастировали с, мягко говоря, вольной жизнью, которую он вел в Китае. По возвращении в Петербург его предали духовному суду за расстройство миссии и неблаговидное поведение ее членов. Он был сослан на Валаам, но по ходатайству друзей из Министерства иностранных дел, ему было позволено поселиться в Александро-Невской лавре.

Бичурин работает в качестве переводчика в Азиатском департаменте Министерства иностранных дел и одновременно ведет интенсивную издательскую деятельность. Выходят его статьи, переводы, сочинения: «Описание Тибета в нынешнем его состоянии» — труд, посвященный З. А. Волконской, по сути дела, первый правдивый источник сведений о Тибете, — «Записки о Монголии», «Описание Пекина». В 30-е годы Бичурин путешествует по Байкалу и Сибири, встречается с декабристами, а в «Московском телеграфе» и «Литературной газете» появляются его очерки и статьи о природе этого края.

В 1831 году он подал прошение в Синод о снятии с него монашеского сана. Синод согласился, но император Николай после некоторых колебаний повелел «не дозволять оставлять монашество». К этому времени Бичурин уже совершенно светский человек. Мало кто воспринимает его как священника, но имя его хорошо известно и в научном мире, и в обществе. Его работам посвящаются десятки статей, на протяжении 9 лет ему трижды присуждается Демидовская премия. Бичурин становится классиком синологии. Он написал «Китайскую грамматику» — первый в России учебник китайского языка — и пользовавшуюся огромной популярностью книгу «Китай, его жители, нравы, обычаи, просвещение», в которой полемизировал с европоцентристским взглядом на Китай, как на символ застоя, косности и национализма. Напротив, традиционность жизненного уклада в Китае, по мнению Бичурина, несомненное достоинство, выгодно отличающее Китай от Европы, а потому и столь значимое для России. «Мы, — писал Бичурин, — ныне знаем в свете один только народ, у которого философия, к необыкновенному удивлению Европы, связана с религией самыми тесными узами, — китайский».

Д. Н. Блудов (1785–1864)

Граф Дмитрий Николаевич Блудов если и не был организатором, то по крайней мере подал повод для образования литературного общества «Арзамас», объединявшего писателей карамзинской школы.

«Для получения наследства. — вспоминал Ф. Ф. Вигель, — Блудов когда-то ездил в Оренбургскую губернию. Дорогой случилось ему остановиться в Арзамасе; рядом с комнатой, в которой он ночевал, была другая, куда несколько человек пришли отужинать, и ему послышалось, что они толкуют о литературе. Тотчас молодое воображение его создало из них общество мирных жителей, которые в тихой, безвестной доле своей посвящают вечера суждениям о предмете, который тогда исключительно занимал его.

Воспоминание об этом вечере <…> подало ему мысль библейским слогом написать нечто под названием „Видение в какой-то ограде“».

Это событие и лежало у истоков создания общества Арзамасских безвестных литераторов, в которое вошел и сам Блудов с прозвищем Кассандра.

Дальний родственник Державина и двоюродный брат драматурга Озерова, приятель Батюшкова, Жуковского, душеприказчик Карамзина (Блудов издал по завету историографа XII посмертный том «Истории государства Российского»), он получил блестящее образование, весьма близкое к классическому европейскому. Француз Ипполит Оже, познакомившийся с Блудовым в Петербурге, писал: «Я люблю вспоминать о моих тогдашних разговорах с Блудовым. Мне все казалось, что я еще в Париже: так хорошо знал он наш язык со всеми оттенками и особенностями, так свободно владел им… Память у него была изумительная: он говорил, как книга. Разговаривая, он всегда ходил по комнате слегка подпрыгивая, точно маркиз на сцене (персонаж комедии Реньера „Игрок“). Сходство было такое полное, что мне всегда чудилось, будто на нем шитый золотом кафтан и красные каблуки».

Блудов слыл записным остроумцем и образцом вкуса. «Твой вкус был мне учитель», — писал Жуковский в обращенном к Блудову посвящении поэмы «Вадим». Однако, естественно, его эстетические пристрастия устраивали далеко не всех: «Зачем слушаешь ты маркиза Блудова, — обращался к Жуковскому Пушкин, — пора бы тебе удостовериться в односторонности его вкуса». Вяземский считал, что Блудов был главным представителем пуританской школы в русской литературе начала XIX века, во всяком случае, многие суждения графа носили явный отпечаток классической строгости. «Блудов, — передает в своих „Записных книжках“ Вяземский, — сказал о новом собрании басен Крылова, что вышли новые басни Крылова с свиньею и виньетками. „Свинья на барский двор когда-то затесалась“ и пр. Строгий и несколько изысканный вкус Блудова не допускал появления Хавроньи в поэзии».

Эстетический ригоризм оборачивался прежде всего против самого Блудова. Творческой энергии было у него мало. Он был более чиновник, нежели литератор, и служебная карьера ему удалась: товарищ министра Народного просвещения, министр Внутренних дел, президент Академии наук. Однако недостаток творческого потенциала ощущался и в его государственной деятельности. «Как в литературной среде Блудов рожден не производителем, а критиком, так и в делах государственных он рожден для оппозиции, — писал князь Вяземский. — Тут был бы он на месте и лицо замечательное. В рядах государственных деятелей он ничтожен».

О. И. Бове (1784–1834)

В 1784 году в Петербурге в семье неаполитанского художника Винченцо Джованни Бова родился мальчик. Имя ему дали русское — Осип, и стал он называться Осипом Ивановичем Бове.

В нем рано проявились художественные наклонности, и его решили обучать архитектуре, поместив в архитектурную школу при Экспедиции кремлевского строения в Москве. В учении Осип преуспевал быстро и через год был уже архитекторским помощником первого класса, — помогал в работе Казакову, под руководством Росси занимался реконструкцией и отделкой Путевого дворца в Твери, реставрировал стены и башни Московского Кремля. К 1810 году он трижды награждался золотыми часами и один раз бриллиантовым перстнем.

В 1812 году он уходит добровольцем в народное ополчение, а вернувшись из армии, включается в работу по восстановлению Москвы. Он руководил восстановлением 4 участка, в который входил весь центр города. Год спустя был назначен главным архитектором Москвы и оставался на этом посту до своей кончины. Карьера Осипа Ивановича складывалась блестяще, тем не менее его женитьба на княгине Авдотье Семеновне Трубецкой, вдове князя Алексея Ивановича Трубецкого, матери пятерых детей, наделала много шума в Москве — профессия архитектора хотя и давала право дворянства, не относилась к числу престижных.

Брак творческой деятельности Осипа Ивановича не помешал, напротив, последние 20 лет его жизни оказались, пожалуй, наиболее плодотворными. По рисункам Бове были выполнены лепные украшения Манежа, декоративное оформление Александровского сада, Бове внес серьезные изменения в проект Большого Петровского театра петербургского архитектора Михайлова и был, надо сказать, весьма смел в некоторых своих предложениях. «Вчера опять разговорились о новом театре, — писал А. Я. Булгаков брату в Петербург, — Васильчиков сказывал, что мысль Бове была вместо занавеса большое сделать зеркало. Подобная затея стоила бы слишком дорого и посему не была принята».

Бове выполнил проект здания 1-й Градской больницы, который был одобрен Николаем I, выразившим даже благодарность архитектору за отличный вкус; создал новый тип жилого дома-особняка, определившего облик послепожарной Москвы. Небольшие по размерам, чаще всего одноэтажные, недорогие особняки, в которых больше всего нравились москвичам антресоли, были доступны и охотно строились жителями разоренной столицы (а среди домов, построенных Бове, выделялся дом князя Гагарина на Новинском бульваре, к сожалению, не сохранившийся).

Бове не ограничивался одной разработкой проектов, но сам составлял сметы на постройку, руководил строительными работами.

И, может быть, именно эта постоянная загруженность, излишняя меркантильность мешали проявиться его таланту в полной мере. Архитектор Витберг считал, что данное природой дарование было подавлено в Бове страстью приобретения и практическими занятиями.

Е. А. Боратынский (1800–1844)

Дмитрий Божидар, коронный подскарбий («королевский интендант»), в XIV веке построил замок Боратын, т. е. «Богом ратуемый», «Божья оборона», который до начала XIX века находился во владении Стадницких и от которого образовалась фамилия Боратынских. Смоленская земля переходила от поляков к русским и обратно. Боратынские обладали и королевскими привилегиями, и царскими грамотами на свои земли. Иван Петрович Боратынский, бельский шляхтич, принял православие и стал родоначальником русских Боратынских, сохранивших за собою польский герб — Корчак (ковш).

Боратынские играли видную роль в Российском государстве. Богдан Андреевич Боратынский, например, вел при императоре Павле I военно-дипломатические дела в Индии, а его брат Абрам Андреевич был женат на любимой фрейлине императрицы Александре Федоровне Черепановой, дослужился до генерал-лейтенанта и, выйдя в отставку, поселился в пожалованном ему Павлом I имении Мара Тамбовской губернии.

У Абрама Андреевича было четверо сыновей: Лев, Ираклий, Сергей и Евгений. Каждый из них был по-своему даровит, но особенно выделялся Сергей. «Это была совершенно гениальная натура, — вспоминал Б. Н. Чичерин, — живая, страстная, одаренная самыми разнообразными способностями». Про него говорили, что он сделался бы великим человеком, если бы не родился русским барином. Он был медиком, учился в Московской Академии, а поселившись в деревне, бесплатно лечил весь край. Прекрасный архитектор, музыкант, искусный механик и вообще мастер на все руки: он устраивал фейерверки, гравировал на меди, изготовлял музыкальные инструменты и, кроме того, считался необыкновенно живым и остроумным собеседником, истинно артистической натурой с неистощимым запасом веселья и шуток.

Впрочем, веселость нередко сменялась в нем приступами меланхолии и мрачной хандры — черта, отчасти свойственная и его брату, поэту Евгению Боратынскому.

Евгений был менее экспансивен, более замкнут и сдержан, может быть, даже не так богато одарен, как Сергей, но талант и творческая энергия не выплескивались в нем через край. Он чувствовал в себе поэтический дар и бережно относился к нему, ясно осознавая, что дар еще и обязывает: «Дарование, — писал Боратынский, — есть поручение. Должно исполнить его, несмотря ни на какие препятствия, а главное из них — унылость».

Е. А. Боратынский, C. A. Боратынский

Конец 1830-х годов

Неизвестный художник

Действительно, Боратынский поэзией преодолевал себя. Элегическая печаль его стихотворений не романтическая поза, а пережитый опыт, далекий от романтической условности, сквозь призму которой нередко воспринимались и его лирика и он сам. Высокий, стройный, грациозный, как камергер, юноша с черными волосами и большим открытым лбом легко вписывался в привычный романтический образ. «…Бледное, задумчивое лицо, оттененное черными волосами, как бы сквозь туман горящий взор придавали ему нечто привлекательное и мечтательное, но легкая черта насмешливости приятно украшала уста его», — так описывает Боратынского один из современников.

Однако истинный Боратынский раскрывался не всем и не сразу. Вяземский в одном из писем Пушкину писал, что Боратынский, как смородиновый лист, — чем больше его растираешь, тем больше он пахнет. В нем была какая-то если не закрытость, то затаенность и осторожный поиск дружеского участия. «Рожденный для искреннего круга семьи и друзей, — писал И. В. Киреевский, — необыкновенно чувствительный к сочувствию людей ему близких, Боратынский охотно и глубоко высказывался в дружеских беседах и тем заглушал в себе иногда потребность выражаться для публики».

Мало кто так ценил дружбу и друзей, как Боратынский, и требование дружеского понимания предъявляет он своему читателю. Лишь в этом случае может состояться живое общение с поэтом, который, казалось, намеренно ограничивал круг своих собеседников и стремился никому не навязывать себя.

Мой дар убог и голос мой не громок,

Но я живу, и на земле мое

Кому-нибудь любезно бытие:

Его найдет далекий мой потомок

В моих стихах; как знать? душа моя

Окажется с душой его в сношеньи,

И как нашел я друга в поколеньи,

Читателя найду в потомстве я.

Ф. И. Бруннов (1797–1895)

Род баронов Брунновых происходил из Померании, где Брунновы сначала назывались Янигами. Последний из Янигов оставил сына Клауса, который, достигши рыцарского достоинства, стал называться рыцарем фон-Брунновым, а потомки его переселились в Курляндию, где получали поместья и занимали выдающиеся должности. Указом от 18 марта 1871 года барон Филипп Бруннов возведен был в графское Российской империи достоинство, два года спустя был высочайше утвержден герб, однако грамота на графское достоинство за смертью в 1875 году барона Филиппа Бруннова не была высочайше подписана.

Филипп Иванович Бруннов родился в 1797 году в Дрездене, где и получил домашнее образование, а затем поступил в Лейпцигский университет. Во время Аахенского конгресса он вступил на русскую службу по Министерству иностранных дел. Некоторое время он был секретарем русского посольства в Лондоне, в 20-е годы проживал в Одессе, состоя при графе Воронцове в качестве дипломатического чиновника, принимал участие как гражданское лицо в походах против турок. В 30-е — служил в Петербурге при вице-канцлере графе Нессельроде, который относился к нему с большим доверием и поручал ему составление важнейших дипломатических бумаг. Бруннов был членом Главного управления цензуры со стороны Министерства иностранных дел, и, кстати, именно он по поручению министра просвещения графа Уварова составил обвинительную записку по поводу журнала Николая Полевого «Московский телеграф», где была помещена отрицательная рецензия на драму Нестора Кукольника «Рука Всевышнего отечество спасла».

Однако большая часть его жизни прошла на дипломатической службе. Достаточно сказать, что Бруннов более тридцати лет (правда, с перерывами) состоял русским послом при английском дворе, и, следует признать, деятельность его прошла не без пользы. После Крымской войны он участвовал в заключении Парижского мирного договора, а позже, в 1870-м, способствовал отмене статей Парижского трактата, касающихся Черного моря.

Впрочем, к барону Бруннову — дипломату, чиновнику и человеку — претензий у современников было много. Филипп Филиппович Вигель, знавший его в 20-е годы, называл Бруннова не иначе, как «алчный Бруннов», а князь Владимир Петрович Мещерский, познакомившийся с Брунновым в середине 60-х, в своей характеристике этого человека был не менее строг и категоричен. «Мне говорили, — писал Мещерский, — что карьерой своею в начале он был обязан своему красивому почерку, а затем своему французскому стилю. Что он сделал для России полезного, я никогда не мог узнать, но под конец его карьеры его могли ценить потому, что он годы высиживал в Лондоне и приучил к своей фигуре и к своему чудачеству чуть ли не весь политический мир Англии. Вообще такого оригинального и самобытного типа цинизма в своем презрении к каким бы то ни было нравственным обязанностям по должности и в своем куртизанстве я никогда не встречал… Какой нации он был, какой веры, так я никогда не мог узнать, но одно было всем известно, это удивление каждого, что столько лет мог быть русским послом в Лондоне человек, который ничего не признавал, кроме заботы о своем здоровье, и столько же любил Россию, как любил ее любой англичанин».

«Я, — признавался Бруннов, — всегда говорю моим дорогим соотечественникам, — к счастью, их в Лондоне немного, — если вы имеете наивность думать, что посольство служит для вас, то вы жестоко ошибаетесь».

И. С. Брызгалов

Крестьянин Иван Семенович Брызгалов в молодости служил истопником Гатчинского дворца, где и обратил на себя внимание цесаревича Павла Петровича, который назначил его сначала камер-лакеем, а затем гоф-фурьером. По воцарении Павла Брызгалов получил звание обер-гоф-фурьера, а в 1799 году был назначен кастеляном внутренних дворов Михайловского замка, с обязанностями наблюдать за своевременным поднятием и опусканием подъемных мостов на каналах, окружавших замок.

По смерти Павла I оставшись не у дел, Брызгалов, благодаря покровительству императрицы Марии Федоровны, пользовался значительным пенсионом и был весьма заметной фигурой в Петербурге, привлекая внимание современников как вздорным характером и чудачествами, так и своим костюмом. До конца жизни Брызгалов ходил по улицам в одежде павловских времен. «Брызгалов, — писал о нем знаменитый собиратель слухов Виктор Павлович Бурнашев, — везде появлялся в этом наряде… при огромной, высокой, с широкими галунами, генеральскою витушкою и белым плюмажем шляпе, надетой по форме, т. е. поперек, а не вдоль. Из-за раздела фалд торчала длинная, касавшаяся земли шпага с бронзовым вычурным эфесом и серебряным шнурковым темляком. На карманах и на всех петлицах малинового вседневного мундира были узкие золотые галунные нашивки, а на парадном, — роскошно расшитом золотом, какой Брызгалов носил в особенно торжественные дни, — золотое шитье в виде фантастических листьев, усыпанных блестками. При таком парадном мундире Брызгалов являлся непременно в шелковых белых чулках и башмаках с огромнейшими пряжками. Тогда завитой парик его был сильнейшим образом напудрен, и белая пудра покрывала его плечи… Брызгалов редко ходил один, — продолжает Бурнашев, — его почти всегда сопровождали оба его сына… Дети Брызгалова à la lettre были уродами, с ногами в виде обруча, с руками, волочившимися почти по земле, с громадными головами (почему их в городе звали „головастиками Брызгаловской кунсткамеры“)». Появление на улицах Петербурга Брызгалова в его необычном наряде и в сопровождении столь же странно одетых сыновей возбуждало внимание прохожих, а иногда и глумление уличных мальчишек, преследовавших «брызгалят» своими криками, но в общем петербургская публика свыклась со странным видом семейства бывшего кастеляна Михайловского замка.

Впрочем, своеобразная фигура Брызгалова привлекла к себе внимание известного художника Александра Осиповича Орловского, который нарисовал с него три портрета. Когда рисунки появились в продаже, Брызгалов увидел в них умаление своей чести, страшно вознегодовал и потребовал уничтожения пасквильных портретов, которые на время действительно были изъяты из обращения и появились вновь уже без подписи, намекавшей на оригинал.

Кроме своеобразной внешности и костюма, Брызгалов был известен также своим сварливым характером. Он постоянно приходил в столкновение с домовладельцами и квартирантами, нередко судился с ними. Дела эти, по тогдашнему положению, разбирались в кварталах у обер-полицмейстеров. На поприще этом Брызгалов так прославился, что обер-полицмейстер Кокошкин о людях сварливых и придирчивых говаривал: «Настоящий Брызгалов номер два — враль, ябедник, без совести и закона».

Ф. В. Булгарин (1789–1859)

Пушкин говаривал: «Если встречу Булгарина где-нибудь в переулке, раскланяюсь с ним и даже иной раз поговорю; на большой улице — у меня не хватает храбрости». Действительно, как только отношения к Булгарину выходили за рамки частных, так многим из людей, хорошо знавших его, становилось неловко, стыдно — слишком рано и явно определилось общественное реноме Булгарина.

А. С. Грибоедов после бестактно-льстивого отзыва о себе в статье Булгарина писал Фаддею Венедиктовичу: «Мы друг друга более не знаем… Конечно, и в вас чувство благородной гордости не допустит опять сойтись с человеком, который от вас отказывается». Но этого не произошло. Полагаться на «благородную гордость» Булгарина было трудно. Более того, уже спустя некоторое время Грибоедов обращается к Булгарину в самом доверительном тоне, а Фаддей Венедиктович гордился списком «Горе от ума» с такой дарственной надписью Александра Сергеевича: «Горе мое поручаю Булгарину. Верный друг Грибоедов».

Рылеев говорил Булгарину: «Когда случится революция, мы тебе на „Северной пчеле“ голову отрубим», — но он же, ожидая ареста после восстания декабристов, передал Булгарину свой архив.

Есть действительно что-то неприятное и скользкое в личности Булгарина. В третьем отделении Булгарин официально не состоял, но его записки по разным вопросам по существу играли роль доносов, а мзду свою Булгарин получал весьма оригинально. По ходатайству Бенкендорфа он был назначен чиновником Министерства просвещения, но работы никакой не вел. А в 1844 году Булгарин получил совсем уж экстравагантное место: стал членом-корреспондентом специальной комиссии коннозаводства.

Все же как бы ни был неприятен Булгарин в оригинальности ему не откажешь. Белинский считал, что он достоин если не романа, то подробного физиологического очерка. Тем не менее жизнь Булгарина более походит на авантюрный роман.

Фаддей (Тадеуш) Булгарин родился в Минском воеводстве Великого княжества литовского в семье родовитого польского шляхтича. Его отец был весьма радикальных взглядов и второе имя дал Булгарину в честь Тадеуша Костюшко. В 1788 году Булгарин приехал в Петербург и поступил в Сухопутный шляхетский кадетский корпус, из которого был выпущен в 1806 году корнетом в Уланский полк. Он принимал участие в войне 1805–1807 годов против Франции, был ранен, за бой под Фридландом награжден орденом Анны 3-й степени, участвовал в Шведской кампании. Словом, повоевал.

Еще в Кадетском корпусе Булгарии начал писать сатиры и басни. Но творчество сослужило ему плохую службу, во всяком случае поначалу. В 1809 году за сатиру на командира полка он несколько месяцев провел под арестом. В кондуитных списках Булгарин был на плохом счету, и в 1811 году его уволили из армии. Как говорят, в это время, будучи в Ревеле, Булгарин голодал, нищенствовал, пил и даже воровал.

Он вновь решил поступить на военную службу, правда, теперь уже во французские войска. В 1811 году в составе польского легиона французских войск он воевал в Испании, участвовал в походе на Россию, был награжден орденом Почетного легиона. А после войны поселился в Петербурге, познакомился с литераторами и видными сановниками, с невероятной энергией взялся за издательскую деятельность. Он издавал журнал «Северный архив», первый театральный альманах «Русская талия», где раньше, чем в других изданиях, появились отрывки из «Горе от ума», с 1825 года был соиздателем «Сына отечества» Греча, наконец, с этого же времени и до конца жизни Булгарин — издатель одной из самых читаемых газет — «Северная пчела».

Булгарина по праву можно назвать первым профессиональным журналистом. Он хорошо знает, для кого пишет. Его интересует массовый читатель, а не избранная публика. Он был действительно королем гостиного двора. Как бы ни отзывались о литературных достоинствах его творчества, тем не менее его роман «Иван Выжигин» стал настоящим бестселлером. За один год (1829–1830) он выдержал два переиздания — случай небывалый для XIX века!

С чисто журналистской легкостью Булгарин брался за любые жанры — писал рассказы, исторические записки, повести, философские сказки и аллегории, утопии, нравоописательные очерки и романы. Он по сути дела создал газетный фельетон, и некоторые принципы его журналистики до сих пор звучат весьма актуально: «Публика… любит только тогда политику, — говорил Булгарин, — когда в политике таскают друг друга за волосы и бьют по рылу. Абстрактной политики… публика не любит и не понимает».

Александр Ваттемар (1790–1864)

10 июня 1834 года цензор Никитенко записал в дневнике: «Был на представлении Александра, чревовещателя, мимика и актера. Удивительный человек. Он играл пьесу „Пароход“, где исполнял семь ролей, и все превосходно! Роли эти: влюбленного молодого человека, англичанина-лорда, пьяного кучера, старой кокетки, танцовщицы, кормилицы с ребенком и старого горбуна волокиты. Быстрота, с которой он обращается из одного лица в другое, переменяет костюм, физиономию, голос, просто изумительна. Не веришь своим глазам. Едва одно действующее лицо ступило со сцены за дверь — вы слышите еще голос его, видите конец платья — а из другой двери выходит тот же Александр в образе другого лица. Он говорит за десятерых, действует за десятерых. В одно время бывает и здесь и там. Необычайное искусство!».

Француз Александр Ваттемар, знаменитый трансформатор, вентролог (то есть чревовещатель) и мим, стал настоящим потрясением для России 30-х годов XIX века. Мастерство его казалось невероятным. Константин Булгаков передает, как на обеде у князя Голицына Ваттемар испугал своим чревовещанием дам, представляя драку на улице. «Про него говорили, что он раз довел будочника, стоявшего на часах у будки, до того, что тот стал ломать будку алебардой, полагая, что в углу постройки скрывается нечистый. В другой раз он довел бабу, несшую в охапке дрова, до полного отчаяния, разговаривая с нею из каждого полена».

Медик по образованию, Александр Ваттемар был не только неподражаемым артистом, но и библиофилом, нумизматом, антикварием. Он объездил всю Европу, посетил Германию, Бельгию, Голландию, Россию, Англию, Шотландию, Ирландию и везде, где бы ни был, отнимал у театра несколько часов на посещение библиотек, музеев, на чтение рукописей, на изучение памятников и медалей. Он изобрел систему международных обменов и пополнений государственных и частных коллекций и добился ее одобрения законодательными органами Франции, вошел в сношение с учеными, которых не раз удивлял разнообразием и обширностью своих познаний, собрал уникальную коллекцию автографов и рисунков выдающихся людей. В Германии Гете написал ему записочку, исполненную восхитительной благосклонности, в Шотландии он получил от Вальтера Скотта остроумные и лестные стихи. Томас Мур в Ирландии, Ламартин во Франции, в свою очередь, пожелали похвалить артиста. В России свои рисунки подарили ему Федор Толстой и замечательный акварелист Гагарин, наконец, Пушкин, восхитившийся талантом Ваттемара, написал ему стихотворение с эпиграфом из Евангелия: «Имя Ваше легион, потому что Вас много».

«Так как я вынужден сегодня уйти пораньше, — писал Ваттемару Жуковский, — спешу Вас об этом предупредить, чтобы Вам не пришлось напрасно ко мне подниматься. К тому же, чтобы принять Вас, нужно выждать, пока я найду другое помещение, так как моя комната слишком мала, чтобы вместить одновременно офицера… унылого слугу, страдающего водянкой охотника, пьющего доктора, маленькую горбунью, юную красавицу, надоедалу, полдюжины собак, пилу, рубанок и тысячи других одушевленных и неодушевленных предметов. Что касается лично Вас, любезнейший господин Александр, Вы всегда желанный гость».

«Желаю Вам всякого благополучия, любезный Александр, — писал во „Всемирном альбоме“ Ваттемара И. А. Крылов, — я не говорю о славе — Вы ею богаты. Прошу иногда вспоминать человека, который удивлялся Вашему таланту и любовался им. Желание и стремление сердца, чтобы Вам опять охотно приехать в Россию, где, хотя, по словам злословия, живут варвары, но умеют чувствовать прекрасное и отдавать ему справедливость».

А. Ф. Вельтман (1780–1870)

Александр Фомич Вельтман был сыном шведского дворянина и до 1820-х годов подписывался Вельдман. Мать его была русской (урожденная Колланичева), она и воспитывала Вельтмана, который с детских лет испытывал на себе в равной степени влияние германской пунктуальности и педантизма отца, порывистой артистичности матери и особой атмосферы московского патриархального быта, важную роль в которой играли удивительные сказки отцовского денщика Бориса. Столь разнородные влияния к разладу личности не привели, а, как ни странно, наоборот, придали натуре Вельтмана целостность, не говоря уже о том, что благотворно сказались на его творчестве.

Он учился в московских пансионах, в том числе и в Благородном пансионе при Московском университете, поступил в Московское учебное заведение для колонновожатых, где готовили военных топографов, инженеров и штабистов. Окончив училище, Вельтман отправился в Бессарабию. Он изучает историю и быт края, — результатом явилась книга «Начертание древней истории Бессарабии», — пишет поэмы, сказки, стихи. Все это отнюдь не мешает карьере: Вельтман вскоре получил чин штабс-ротмистра и был назначен начальником исторического отделения главной квартиры армии. В это же время он знакомится с Пушкиным. По воспоминаниям Липранди, Вельтман был одним из немногих, кто мог доставлять пищу уму и любознательности Пушкина. При этом он резко выделялся среди кишиневского общества, «не принимал живого участия ни в игре в карты, ни в кутеже и не был страстным охотником до танцевальных вечеров», но отнюдь не из-за робости или расчетливости.

В 1828–1829 годы Вельтман принимал участие в русско-турецкой войне, за отвагу был награжден орденом Владимира IV степени, представлен к чину капитана. В отставку в 1831 году он выходит подполковником. Поселяется в Москве, сотрудничает с «Московским телеграфом», «Галатеей», печатает романы «Странник» (столь ценимый Пушкиным!), «Кощей Бессмертный», «Новый Емеля или Превращения» и др., в которых в полной мере проявилась любовь Вельтмана к сказочному, фантастическому.

Благодаря ходатайству М. Н. Загоскина, Вельтман становится заместителем директора, а затем директором Оружейной палаты, пишет исторические работы: «Варяги», «Индо-германы или сайване», однако и здесь нередко писатель берет верх над историком, и фантазия вытесняет историческую объективность. «Колонновожатый в молодости, — писал Погодин, — указывавший полкам их позиции… он остался тем же колонновожатым и в старости. Гуннами, вестготами и остготами… помыкал он гораздо решительнее, чем Бородинскими и Тарутинскими полками».

«А. Ф. Вельтман, — вспоминал Яков Полонский, — был уже пожилым человеком с небольшой лысиной и проседью в волосах: настолько же умный, насколько и добрый, он занимал место директора Оружейной палаты. Как знаток и любитель редких древностей и как человек образованный, он знал все славянские языки, изучил историю Богемии, но едва ли был славянофилом. Я во всякое время мог заходить к нему, и, если он был занят за своим письменным столом, я с книгою в руках садился на диван и безмолвствовал».

На протяжении четырех десятилетий дом Вельтмана был одним из самых известных в Москве. На вельтмановские «Четверги» приходили М. П. Погодин, Щепкин, Одоевский, Даль, Гоголь, Данилевский, Забелин и многие другие. Центром кружка была Елена Ивановна Вельтман (урожденная Кубе) — вторая жена писателя. Достоинства Александра Фомича для современников были безусловны. «Добр, прост, — писал о нем Срезневский, — окружен книгами, беспрерывно работает, чем и живет».

Д. В. Веневитинов (1805–1827)

«Это был красавец в полном смысле этого слова. Высокого роста, словно изваяние из мрамора. Лицо его имело кроме красоты какую-то еще прелесть неизъяснимую. Громадные глаза голубые, опушенные очень длинными ресницами, сияли умом. Голос его был музыкальным, в нем чувствовалось, что он очень хорошо поет, что потом и оказалось», — таким описывала Дмитрия Владимировича Веневитинова Полина Николаевна Лаврентьева. Уже в этом портрете видно то особое отношение, которое внушал Веневитинов своим современникам. Если искать образ идеального человека в русской культуре XIX века, то Веневитинов, в первую очередь, может считаться таковым. В нем удивительно сочетались физическая красота и красота душевная, обширная эрудиция и разносторонняя одаренность. «Он обещал в себе то блаженное соединение света и теплоты, ту гармонию красоты и истины, которая одна составляет печать истинной поэзии», — писал Н. И. Надеждин.

К нему испытывали какую-то изумленную любовь: «Дмитрий Веневитинов был любимцем, сокровищем всего нашего кружка, — вспоминал Погодин. — Все мы любили его горячо, один другого больше».

Д. В. Веневитинов

1827 год

Художник П. Ф. Соколов

Для современников он был как будто воплощением идеального человека. С удивительным единодушием о нем восхищенно отзывались как его друзья, так и люди, не разделявшие его убеждений (Ф. Булгарин, например). Он представлялся неземным существом, и ранняя смерть лишь усилила это впечатление. Казалось, что свет смерти озарял Веневитинова еще при жизни. «Ему нельзя было долго жить, — писал один из современников Веневитинова, — ибо духовная сила перевесила в нем телесную и существо его потеряло равновесие»…

Д. В. Веневитинов родился в Москве в Кривоколенном переулке, в доме, сохранившемся и по сей день. В 1826 году здесь читал «Бориса Годунова» А. С. Пушкин, а столетие спустя в этом же доме, в комнате, где находился кабинет Веневитинова, жил Александр Галич…

Отец Веневитинова скончался, когда Дмитрию Владимировичу было восемь лет. Воспитанием его занималась мать, Анна Николаевна Оболенская, приходившаяся, кстати, родственницей Пушкину. Дом Анны Николаевны был известен в Москве и составлял даже нечто вроде салона артистов. Веневитинов получил блестящее образование, занимаясь с очень известными в ту пору учителями. Французской и древне-римской литературе его обучал француз Дорер, греческому языку — грек Байло, немецкому языку и литературе — немец Герке, музыке — композитор Геништа. Таланты Веневитинова проявились в равной степени в литературе, живописи, музыке, недаром В. Ф. Одоевский писал, что в нем «чудно соединялись все три искусства».

Семнадцати лет Веневитинов становится вольнослушателем Московского университета, увлекается философией, посещает кружок Раича, членом которого был и Ф. И. Тютчев, знакомится с Киреевским, Кошелевым, Одоевским, Шевыревым. По окончании университета он поступает на службу в Московский архив коллегии иностранных дел. Впрочем, Веневитинова и других «архивных юношей» привлекает не столько переписывание столбцов древних рукописей (чем они и должны были заниматься), сколько литература и философия. Вскоре под председательством В. Ф. Одоевского образовался кружок «любомудров», первейшей задачей которого, как явствует из названия, и было изучение философии. Здесь царили Шеллинг и немецкий идеализм, здесь философия считалась наукой наук или наукой о познании, — «познанием самого познания», по словам Веневитинова, и ею поверялись литература и искусство. Совсем юному Дмитрию Владимировичу Веневитинову в кружке принадлежала отнюдь не последняя роль.

«Веневитинов создан был действовать сильно на просвещение своего отечества, — писал впоследствии И. В. Киреевский, — быть украшением его поэзии и, может быть, создателем его философии».

К этому времени двадцатилетний Веневитинов уже хорошо известен в Москве. Он посещает салон З. А. Волконской, встречается в 1826 году с Пушкиным, который возвращается из Михайловской ссылки, принимает самое деятельное участие в издании журнала «Московский вестник», пишет стихи, критические и философские статьи.

В конце 1826 года Веневитинов отправляется в Петербург — его переводят в Азиатский департамент Министерства иностранных дел. Эти последние месяцы его жизни чрезвычайно насыщены. По воспоминаниям Федора Хомякова, Веневитинов работает чуть ли не 24 часа в сутки. Но тень смерти уже стояла за ним. Когда министр иностранных дел Нессельроде пожелал узнать мнение директора Азиатского департамента Родофиникина о Веневитинове, тот отозвался о нем, как о человеке, подающем большие надежды, и прибавил: «Но он не долго пробудет с нами. У него смерть в глазах. Он скоро умрет». Разговор случился за два месяца до смерти Веневитинова.

Ф. Ф. Вигель (1786–1856)

Имя Филиппа Филипповича Вигеля обычно упоминают не иначе как с эпитетами язвительный и злой. Трудно, наверное, найти другого человека в истории XIX века, к которому бы относились отрицательно с таким удивительным единодушием. Применительно к Вигелю проблема состояла не в поиске недостатков — его мизантропия, болезненное самолюбие, мелочная придирчивость и развращенность («дурные наклонности», как обычно говорят) были столь очевидны, что споров не вызывали. Гораздо труднее было оценить его достоинства. И надо отдать должное современникам: несмотря на всю сложность объективной оценки этого замечательного человека, они неизменно отмечали его ум, знание людей и знание истории, которые в полной мере отразились в его скандально-неприятных, но тем не менее весьма интересных «Записках».

«С первого взгляда он не поражал благородством осанки и тою изящною образованностью, которою отличались русские дворяне, — писал о Вигеле Ипполит Оже, — круглое лицо с выдающимися скулами заканчивалось острым неприятным подбородком: рот маленький, с ярко-красными губами, которые имели привычку стягиваться в улыбку и тогда становились похожи на круглую вишенку. Это случалось при всяком выражении удовольствия, он как будто хотел скрыть улыбку, словно скупой, который бережет свои золотые слова и довольствуется только их звуком. Речь его отличалась особенным характером: она обильно пересыпалась удачными выражениями, легкими стишками, анекдотами, и все это, с утонченностью выражения и щеголеватостью языка, придавало невыразимую прелесть его разговору. Его слова были точно мелкая, отчетливо отчеканенная монета; она принималась охотно во всех конторах. Но иногда его заостренные словечки больно кололись: очень остроумным нельзя быть без некоторой злости».

Недоброжелательное, мягко говоря, отношение к людям стало формироваться в Вигеле в детские и отроческие годы, когда особенно сильно страдало его самолюбие. Отец его принадлежал к финскому роду Вигелиусов, служил комендантом в Киеве, потом губернатором в Пензе, мать происходила из небогатой русской дворянской семьи. По воле отца Вигель жил в роли приживальщика в богатых и знатных семействах, что, впрочем, не слишком способствовало его аристократическому воспитанию, скорее напротив, дурно сказывалось на его характере и наклонностях.

Однако благодаря знакомствам и протекциям служебная карьера Вигеля складывалась весьма удачно. Он служил в Московском архиве Министерства иностранных дел, был чиновником в администрации Новороссийской губернии и Бессарабской области, бессарабским вице-губернатором, градоначальником города Керчь. В 1829 году он был определен на службу в Петербург в Департамент иностранных вероисповеданий, дослужился до начальника этого учреждения и чина тайного советника, мечтал стать обер-прокурором Синода. «Ревнитель православия, чести и славы России, — писал о нем Липранди, — и зная историю, как, может быть, ни один из его предшественников и последователей не знал ее, он мог бороться на положительных данных с ненавистными ему католицизмом и лютеранизмом». Действительно, служил Вигель ревностно, порой даже излишне демонстрируя свое рвение, за что, впрочем, заслуживал не только неодобрение современников, но и награды. «Вигель получил звезду и очень ею доволен, — записал Пушкин в дневнике 7 января 1824 года. — Вчера был он у меня — я люблю его разговор — он занимателен и делен, но всегда кончается толками о мужеложестве».

Однако в большинстве домов Филиппа Филипповича встречали не слишком радушно. Наверное, С. А. Соболевский выразил не только свое собственное отношение к Вигелю в известной эпиграмме:

Счастлив дом, а с ним и флигель,

В коих, свинства не любя,

Ах, Филипп Филиппыч Вигель,

В шею выгнали тебя!

В Петербурге, в Керчи, в Риге ль, —

Нет нигде тебе житья.

Ах, Филипп Филиппыч Вигель,

Тяжела судьба твоя.

«В течение жизни он неоднократно ссорился не только с отдельными лицами, но и с целыми семействами, с городами, областями и народами, — писал о нем П. А. Вяземский. — Не претерпев никогда особенного несчастья, он был несчастлив сам по себе и сам от себя».

М. Ю. Виельгорский (1788–1856)

«Граф Виельгорский прошел незамеченный в русской жизни; даже в обществе, в котором он жил, он был оценен только немногими. Он не искал известности, уклонялся от борьбы и, несмотря на то или, может быть, именно потому, был личностью необыкновенной: философ, критик, лингвист, медик, теолог, герметик, почетный член всех Масонских лож, душа всех обществ, семьянин, эпикуреец, царедворец, сановник, артист, музыкант, товарищ, судья, — он был живой энциклопедией самых глубоких познаний, образцом самых нежных чувств и самого игривого ума», — писал о графе Михаиле Юрьевиче Виельгорском Владимир Александрович Соллогуб.

Граф Михаил Юрьевич Виельгорский был сыном польского посланника при дворе Екатерины, женившегося в Петербурге на дочери адмирала Матюшкина и перешедшего впоследствии на русскую службу сенатором. Он получил блестящее домашнее образование и с ранних лет особенно увлекался музыкой. Шестнадцати лет от роду граф Виельгорский был пожалован в камер-юнкеры и поступил на службу в Коллегию иностранных дел, впоследствии он служил по Министерству народного просвещения и внутренних дел, занимая различные почетные должности.

Виельгорский никогда не стремился играть какой-либо политической роли, так как интересы и симпатии его были обращены преимущественно в сторону наук и искусств. Он сам был прекрасным музыкантом, и не только исполнителем, но и композитором. Шуман называл его «гениальным дилетантом», его романсы на стихи русских поэтов, в том числе и Пушкина, пользовались одно время огромным успехом, много лет он трудился над романтической оперой «Цыганы» на сюжет пушкинской поэмы.

В 20-е годы в Москве музыкальные утра у Виельгорского были необыкновенно популярны. «Нигде не слышим мы такой музыки, как в доме графа Виельгорского», — писал «Московский телеграф» в 1825 году. А в 30–40-е годы роскошный дом графа Виельгорского на Михайловской площади стал средоточием умственной жизни Петербурга.

«Это была, — по словам Бартенева, — какая-то универсальная Академия искусств под сенью царской милости». «У графа Михаила Юрьевича, — вспоминал Соллогуб, — раза два-три в неделю собирались не только известные писатели, музыканты и живописцы, но также и актеры, и начинающие свою карьеру газетчики. Все эти господа приходили на собственный Виельгорского подъезд, и графиня Виельгорская (урожденная принцесса Бирон) не только не знала о их присутствии в ее доме, но даже не ведала о существовании многих из них». «Дом его в Петербурге, — писал в своих „Записках“ граф Комаровский, — являлся центром всего музыкального движения… Своим примером он много способствовал поднятию уровня музыкального развития русского общества… У него в доме начали свое музыкальное поприще тогда еще совсем юные братья Антон и Николай Рубинштейны. Их граф Виельгорский, как говорится, поставил на ноги…»

Виельгорский необыкновенно искусно соединял в себе тонкого царедворца с «барином и добрым малым», по выражению Соллогуба. Он был человеком отнюдь не без слабостей. К числу таких слабостей Виельгорского принадлежала любовь к гастрономии: стол его славился в Петербурге, и сам он считался одним из лучших знатоков по части кушаний и вин. «Но слабость к хорошей бутылке вина, — пишет граф Комаровский, — он умел облекать обыкновенно в столь остроумные формы, что она ему охотно прощалась и в обществе и при Дворе. Предание гласит, что однажды за ужином у императрицы Александры Федоровны Михаил Юрьевич, после особенного внимания, оказанного им венгерскому вину, действующему, как известно, на ноги, вставая из-за стола, покачнулся и неожиданно очутился на четвереньках. Когда император Николай Павлович спросил, что с ним, Виельгорский, поднимаясь с полу, совершенно спокойно ответил: „Ничего особенного, я просто подобрал запонку“».

З. А. Волконская (1789–1862)

Она вошла в московские салоны,

Чтоб в городе шатровых куполов

Пропеть под мерный гул колоколов

Палящие Петрарковы канцоны.

И полюбила русские иконы,

Кириллицу, Славянский часослов,

Чтоб вспоминать о них среди балов,

В толпе конгрессов Вены и Вероны.

И снова древний Рим пред ней возник,

И позабыла в дыме базилик

О древних храмах с нищими в пределах,

Когда горящий пурпуром прелат

Пред нею пел в торжественных капеллах

Терцыны католических кантат…

В этих четырнадцати строках сонета Леонида Гроссмана, по сути дела, передана вся биография одной из самых замечательных русских женщин З. А. Волконской, урождённой Белосельской-Белозерской, русской княгини, — в ее жилах текла кровь Рюриковичей, — поэтессы, писательницы, певицы, актрисы, хозяйки одного из самых знаменитых московских салонов. Ей посвящали свои стихотворения почти все поэты первой трети XIX века, ее талантами восхищались Пушкин, Вяземский, Козлов, Павлов, Боратынский, Гоголь, в равной степени вызывали восторг и ее замечательная красота, и тонкий вкус, и необыкновенная начитанность, и удивительное добросердечие и отзывчивость.

Зинаида Александровна Волконская родилась в 1789 году в Турине в семье князя Белосельского-Белозерского, который был в то время русским посланником при дворе короля Савойского. Он слыл страстным поклонником искусств — словесности, музыки, живописи, скульптуры, был автором исследования «О музыке в Италии», сочинил оперу «Оленька, или Первоначальная любовь», являлся членом различных научных обществ: Петербургской академии наук, Булонского института, Академии словесности в Нанси, Кассельской академии древностей, переписывался с Вольтером, Дидро, Лагарпом. Его влияние на дочь было огромно — мать Зинаиды Александровны скончалась при родах, так что воспитание дочери полностью легло на отца. Зинаида Александровна еще в детстве познакомилась с творчеством Расина, Корнеля, Вольтера. Она плохо говорила по-русски, но превосходно владела французским, итальянским, английским, греческим и латинским языками.

З. A. Волконская

1820-е годы

Неизвестный художник

В 1809 году семья переселилась в Петербург. В том же году отец Зинаиды Александровны скончался. А через полтора года Зинаида Александровна вышла замуж за флигель-адъютанта царя князя Волконского и заняла видное место при дворе Александра I. Уже в это время княгиня участвовала в любительских спектаклях и покорила многих своим замечательным пением. Но особый успех выпал на долю Зинады Александровны в Париже, куда она приезжала в 1813–1814 годы вместе с русским двором и где выступала на сцене одного из частных театров в опере Россини «Итальянка в Алжире». Впрочем, ни император, ни свет не были довольны ее артистической деятельностью.

С 1822 года Волконская вновь живет в России. Она отходит от светской жизни и посвящает себя исключительно научным занятиям: увлекается русской историей, изучает русский язык. Но увлечения княгини Волконской встречают насмешки в петербургском обществе, и она переезжает в Москву, где поселяется в доме князей Белосельских-Белозерских. Этот дом становится центром культурной Москвы, «храмом искусства» называет его Вяземский. Здесь бывали Пушкин, Мицкевич, Боратынский, Веневитинов, видные художники, музыканты, артисты, здесь ставились спектакли, читались стихи, здесь искусство пронизывало сам быт и повседневность. В это время в полной мере раскрылись дарования Зинаиды Александровны. Она пишет стихотворения на французском языке, сочиняет поэму «Сказание об Ольге», повесть из жизни древних славянских племен «Славянская картина пятого века».

В 1829 году Волконская уезжает из России в Италию. На окраине Рима, близ площади Иоанна Латеранского, она приобрела виллу Палаццо Поли — вместительный трехэтажный дом с огромным парком. Здесь она прожила четверть века до конца своих дней, и дом ее стал своеобразным островком русской культуры. У Зинаиды Александровны гостили и подолгу жили Гоголь, Шевырев, Александр Иванов, Мицкевич, Брюллов. С годами религия начинает играть в ее жизни все более значимую роль, княгиня становится ревностной католичкой и посвящает себя делам милосердия и благотворительности. В Риме ее называли Беата Благочестивая.

П. А. Вяземский (1792–1878)

«Отец был со мной взыскателен и строг, — писал П. А. Вяземский. — Я более боялся, нежели любил его. Любовь моя и уважение к нему были, так сказать, чувством и плодом посмертным».

В отношениях к своему сыну Андрей Иванович Вяземский руководствовался скорее рассудком, нежели чувством, и в методах его воспитания явно проглядывал просветительский рационализм. Так, например, чтобы сын выучился плавать, Андрей Иванович приказал слуге бросить его в Остафьевский пруд; чтобы искоренить в нем робость и страх, посылал его ночью одного в темную рощу; заметив в нем рассеянность и некоторое увлечение поэзией — настойчиво обучал математике. Впрочем, во всем остальном воспитание Петра Андреевича было достаточно традиционным, и не последнюю роль в нем сыграли не только наставники и гувернеры, но и обширная библиотека отца, где особенно полно был представлен Вольтер, главный авторитет писателей и поэтов, бывавших в доме Вяземских.

П. А. Вяземский

1817–1820 годы

Неизвестный художник с оригинала И. Е. Вивьена

Осенью 1805 года Андрей Иванович отвез сына в Петербург и поместил в иезуитский коллегиум патера Чижа. «Эти иезуиты, — вспоминал впоследствии Вяземский, — начиная от ректора, патера Чижа, были — по крайней мере, в мое или наше время — просвещенные, внимательные и добросовестные наставники. Уровень преподавания их был возвышен. Желавшие учиться хорошо и основательно имели все способы к тому и хорошо обучались». Некоторое время Вяземский учился в пансионе при Педагогическом институте, затем вернулся в Москву и брал уроки у профессоров Московского университета.

В 1807 году умер старый князь Вяземский. Опекуном молодого князя стал Нелединский-Мелецкий, а покровителем Карамзин. В число знакомых Вяземского входят, помимо Жуковского и Дмитриева, Батюшков, Денис Давыдов, Грибоедов, а чуть позже и более молодые литераторы. «Он скоро сделался идолом молодежи, — писал Ф. Ф. Вигель, — которую роскошно угащивал и с которой делил буйные забавы. Да не подумают, однако же, что этот остряк, весельчак был с кем-нибудь дерзок в обращении: он всегда умел уважать пол и лета. Баловень родных и друзей и прекрасного пола, при постоянных успехах и среди многих заблуждений своей счастливой молодости, он никогда не зазнавался, всегда оставался доброжелателен, сострадателен и любящ».

Казалось, что и литературная, и общественная карьеры Вяземского должны сложиться успешно. В 1818 году он отправляется на службу в Варшаву чиновником по иностранной переписке при императорском комиссаре Новосильцеве. Вяземский, как и многие его современники, ждал от императора Александра конституционных преобразований. И именно в Варшаве, выступая в сейме, Александр I пообещал дать конституцию России. Вяземский участвовал в переводе речи императора на русский язык и в составлении записки об отмене крепостного права, поданной царю в 1819 году. Но ожидания не оправдались, и Вяземский уходит в отставку.

Вновь он поступил на службу уже в царствование Николая. Он добивался должности министра просвещения, но вынужден был на протяжении четверти века служить в Министерстве финансов и в Государственном заемном банке, то есть заниматься делами, глубоко чуждыми ему. Впрочем. Александр II в 1855 году назначил Вяземского товарищем министра народного просветления, а вскоре Вяземский фактически возглавил цензурное ведомство. Деятельность на этом поприще славы ему, увы, не принесла.

И литературная судьба Вяземского сложилась не блестяще. Его стихи в большинстве своем тяжелы, и лишь в поздней лирике есть несколько действительно сильных стихотворений. Не стал Вяземский и прозаиком, даже заметным критиком не стал. Тем не менее собрание его сочинений включает 12 томов, и личность его безусловно значительна.

Наверное, мало в ком в такой степени сказался дух вольтерианского скептицизма. Еще в юности славился он своим остроумием, своими фантазиями и bons mots и впоследствии любил говорить, что истинная веселость существует не в письменной, а в устной русской литературе. Собирателем и хранителем этой устной литературы, устного предания пушкинской эпохи и стал Вяземский. Его записные книжки, дневники и воспоминания — живое свидетельство о времени, характеру и духу которого Вяземский оставался верен до конца своей жизни. Его Остафьевская усадьба все более напоминала музей: помимо различных коллекций и собраний там была комната Карамзина, в которой Николай Михайлович работал над «Историей государства Российского», пушкинская комната, где хранились вещи поэта.

«Я пережил и многое и многих», — написал Вяземский в одном из своих стихотворений. Слова эти можно отнести и к его личной жизни. Из восьмерых детей Петра Андреевича и Веры Федоровны Вяземских своих родителей пережил лишь один — Павел Петрович Вяземский.

П. П. Вяземский (1820–1888)

«Что делает его сиятельство Павел, которого письма составляют единственное утешение наше?» — спрашивал Веру Федоровну Вяземскую Пушкин в апреле 1828 года. «Его сиятельство Павел» — это Павел Петрович Вяземский, сын Петра Андреевича. В ту пору, когда Пушкин писал это письмо, Павлу Петровичу исполнилось семь лет, но он был уже достаточно авторитетным корреспондентом А. С. Пушкина и даже высказывал критические замечания по поводу его произведений. Павел Петрович вообще вырастал в более раскованной и непринужденной обстановке, чем его отец, — вместо правил и предписаний ему предоставлялась свобода выбора, и это изменение во взглядах на воспитание достаточно хорошо иллюстрирует стихотворение Пушкина, адресованное Павлуше Вяземскому:

Душа моя Павел,

Держись моих правил:

Люби то-то, то-то,

Не делай того-то.

Кажись, это ясно.

Прощай, мой прекрасный.

«По внешности он был Геркулес силы и роста, с лицом необыкновенно выразительным, с седою, точно львиными кудрями украшенною головою, он никого не имел себе подобного», — таким описывает в своих воспоминаниях Павла Петровича Вяземского Сергей Дмитриевич Шереметев, и в подобного рода отзывах он отнюдь не одинок. «На меня князь производил впечатление чего-то сказочного, — пишет одна из современниц Вяземского. — Это был какой-то колосс-монолит, живой памятник былой русской славы и силы».

Действительно, Павел Петрович был личностью неординарной и в жизни добился многого. В 1840–1850-е годы он служил в составе русской миссии в Константинополе, Гааге, Карлсруэ и Вене, затем занимал должности попечителя Петербургского и Казанского учебных округов, был начальником Главного управления по делам печати. Еще в юности проявился его интерес к древности, и за границей Павел Петрович серьезно занялся изучением искусства Средневековья и влияния Византии на культуру Древней Руси. В 1877 году Вяземский основал Общество любителей древней письменности, куда входили Ф. И. Буслаев, Стасов, Ключевский, позже организовал при Обществе музей.

С его научной деятельностью была тесно связана собирательская, которая продолжалась на протяжении всей его жизни. Он приобретал иконы, ткани, живопись, скульптуру, художественное стекло, фарфор, бронзу, оружие и т. д., и в Остафьево, куда приезжал в основном в летнее время, он жил, окруженный памятниками и памятью прошлого, целым музеем, почти исключительно им составленным.

Прошлое оживало в его рассказах, а Павел Петрович, как свидетельствуют современники, был прекрасным рассказчиком. «Его отрывистая, но всегда образная и сильная речь, — пишет один из мемуаристов, — давала по-настоящему живые картины и портреты и вызывала к жизни события и случаи, давно погребенные в памяти людской, но имеющие большое значение». Он мог многое рассказать о Карамзиных, Одоевском, Лермонтове, с которым дружил одно время; кстати, он был женат на двоюродной тетке Лермонтова — Марии Аркадьевне Бек, урожденной Столыпиной, сестре близкого друга поэта Столыпина-Монго. Но, конечно, первое место в воспоминаниях Вяземского занимал Пушкин: «Он жил прошлым, где над всем и всеми парил Пушкин», — писал Опочинин.

Впрочем, при всем безусловном уважении, которое Павел Петрович испытывал к Пушкину, отношение его к великому поэту никак нельзя было назвать благоговейным поклонением, вероятно, прежде всего потому, что Вяземский помнил Пушкина живым. Вот что, например, пишет Павел Петрович о воспитательном влиянии Александра Сергеевича: «В 1827 году Пушкин учил меня! боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать, последних вызывал даже действием во время самих танцев… Пушкин научил меня еще и другой игре. Мать моя запрещала мне даже касаться карт, опасаясь развития в будущем наследственной страсти к игре. Пушкин во время моей болезни научил меня играть в дурачки, употребив для того визитные карточки. Тузы, короли, дамы и валеты, козырные определялись самим Пушкиным, значение остальных не было определенно, и эта-то неопределенность и составляла всю потеху: завязывались споры, чья визитная карточка бьет ходы противника».

Трудно сказать, под влиянием Пушкина или нет, но князь Вяземский не стал просто солидным ученым мужем. Он был своего рода художником и не без озорства, так сказать. Так, например, Павел Петрович вместе с итальянским художником Сан-Джованни расписал плафон овального зала своего дома в Остафьево, и среди прочих лиц там попадались родные и знакомые князя, а несколько женских портретов представляли былые увлечения Вяземского. Некоторые фигуры позже были записанны, в том числе и фигура жены Павла Петровича — Марии Аркадьевны, не пожелавшей быть изображенной в столь многочисленном женском обществе. Ну и, наконец, Павел Петрович Вяземский был автором одной из самых удачных литературных мистификаций. В 1887 году он опубликовал письма некоей госпожи Гоммер де Гелль к М. Ю. Лермонтову, в подлинности которых долгое время лермонтоведы не сомневались. Подлог обнаружился много позже. И при оценке этого, прямо скажем, странного поступка следует, наверное, вспомнить слова о мистификации отца Вяземского — Петра Андреевича: «Мистификация не просто одурачение, как значится в наших словарях. Это в своем роде разыгрывание маленькой домашней драматической шутки. В старину, особенно во Франции — а следовательно, и к нам перешло — были, так сказать, присяжные мистификаторы, которые упражнялись и забавлялись над простодушием и легковерием простаков и добряков…»

С. Н. Глинка (1776–1847)

«…Жил среди нас русский писатель, который во время оно проливал слезы, слушая „Семиру“ Сумарокова, и смеялся, слушая „Ревизора“ Гоголя. Он был современником и учеником Княжнина и одним из литературных сподвижников Карамзина. Он беседовал с Пушкиным и многими годами пережил его. Он известен с 1799 года и кончил свое земное и литературное поприще в 1847 году. Во все течение этих долгих годов он был преимущественно, беспрерывно и почти исключительно писатель и более ничего…

Во всех отраслях литературы оставил он следы свои. Русская сцена оживлялась в свое время его трагедиями, операми, драмами; в том числе „Сумбека“, „Наталья, боярская дочь“, „Михаил, князь Черниговский“, — памятны и поныне театральным старожилам. Он писал исторические сочинения, и между прочим „Русскую историю“ в 14 частях; выдавал жизнеописания, повести, стихами и прозою, поэмы… был издателем журнала „Русский вестник“», — писал П. А. Вяземский о Сергее Николаевиче Глинке.

Старший брат поэта Федора Глинки, Сергей Николаевич был известен как истый патриот: в 1812 году он первый записался в ополчение и заслужил славу «народного трибуна». «Французов, их воспитания, их образа мыслей терпеть он не мог, — вспоминал Михаил Дмитриев, — но по-французски говорил охотно и нередко… Он перевел на французский язык и напечатал первые томы „Писем русского офицера“ Федора Глинки».

Его бескорыстие, доброта и мягкосердечие были общеизвестны. Так, по свидетельству Михаила Александровича Дмитриева, на одном из благотворительных вечеров Глинка, не задумываясь, пожертвовал подаренный ему Александром I перстень с бриллиантом, поскольку денег при нем не оказалось. Он был, пожалуй, самым мягким цензором Николаевской эпохи, подписывал бумаги не читая, за что, собственно говоря, и пострадал.

В 1830 году он пропустил в печать стихи госпожи Тепловой, помещенные в альманахе «Денница», в которых усмотрели намек на казнь Рылеева. Глинку посадили на гауптвахту. Он перебрался туда со всем своим многочисленным семейством, привез фортепиано, принимал гостей, в коих не было недостатка. Навестить опального цензора приходила практически вся Москва. Глинку решено было перевести из Сенатской гауптвахты на Главную. Когда за ним пришел плац-майор, у Глинки уже была толпа гостей. Услышав приказ, Сергей Николаевич, как вспоминает Ксенофонт Полевой, сказал: «Приятно прогуляться по свежему воздуху! А приятелям проводить меня!» — прибавил он, обращаясь к своим гостям. «Фортепиано пойдут со мной под арест и туда: дайте мне людей перенести их!» — сказал он плац-майору. «Вскоре, — продолжает Ксенофонт Полевой, — началось шествие от Сената до Ивановской колокольни: впереди шел Глинка с плац-майором, вокруг них и позади — толпа гостей арестанта, которые несли кто кисет, кто трубку его, кто кружку и все остальное. Тут же несли фортепиано. Все это составляло невиданную процессию, не унылую, а веселую и смешную импровизированную комедию».

Глинка был замечательно образован. «Начитанность С. Н. Глинки, — замечает Дмитриев, — была удивительна! Он не только помнил все, что прочитал, но помнил наизусть целые места из Монтескье, Бекарини, „Наказа“ Екатерины, Руссо, Вольтера, Дидерота, Франклина, — одним словом, из всего, что ни читал».

«В последнее время жизни своей, — писал князь Вяземский, — когда, изнуренный недугами и пораженный слепотою, он не мог сам читать и писать, а слушал и диктовал, — он в минуты отдыха перечитывал наизусть красноречивые страницы любимых своих авторов. Он помнил и Руссо, который имел такое сильное и очаровательное влияние на воображение своих современников, и речи Мирабо, которые так сильно волновали умы, еще доверчивые и самонадеянные».

А. П. Глушковский (1793-ок.1870)

В то время как Евгений Онегин демонстративно заявлял, что ему надоели балеты Дидло, балет был необыкновенно популярен в Петербурге, а Петербургская балетная труппа считалась одной из лучших в Европе. Так что заявление скучающего денди — подчеркнутая поза, рассчитанно идущая вразрез с общественным мнением. Но это в Петербурге, а в Москве?

В Москве балет только начинался. В 1812 году на московской сцене дебютировал воспитанник петербургского училища и ученик великого Дидло Адам Павлович Глушковский. Год не самый удачный для дебюта — вскоре началась война. Глушковский вывез балетную труппу из Москвы, что было делом весьма хлопотным. Вернувшись в разоренную первопрестольную столицу, Адам Глушковский возобновил свою деятельность.

Крестник Веры Федоровны Вяземской — жены Петра Андреевича — Глушковский часто появлялся в их доме и, естественно, был в курсе литературных событий, тем более что и сам проявлял большой интерес к русской литературе. Стоит ли удивляться, что один из первых творческих замыслов Глушковского оказался связан с пушкинской поэмой «Руслан и Людмила». Имя Пушкина в доме Вяземских упоминалось часто, и еще не умолкли критические баталии вокруг юношеской поэмы Александра Сергеевича. Поэма Пушкина привлекала Глушковского и по другой причине. Он мечтал «открыть перед зрителем дивную картину русской древности, столь драгоценной для соотечественников», создать волшебно-героический балет, где лирика заняла бы ведущее место. Поэма «Руслан и Людмила» давала ему долгожданный материал.

Глушковский решал спектакль в традициях «волшебного зрелища», широко используя красочные танцевальные дивертисменты и другие приемы сценической картинности, так что элементы зрелищности нередко оттесняли на задний план содержание, и само действие организовывалось с помощью весьма архаических приемов. Для объяснения происходящего на сцене появлялись огромные надписи вроде: «Страшись, Черномор! Руслан приближается» или надпись от лица волшебницы Добрады: «Руслан и Людмила под моим покровительством». Спектакль был перенасыщен персонажами: свиты послов венгерских, хозарских, черкесских, свиты волшебниц, полчища купидонов, нимф, фурий. От Пушкина в подобной постановке мало что оставалось. «О главном достоинстве поэмы Пушкина — поэзии — господин балетмейстер не подумал», — писал в рецензии на балет «Руслан и Людмила или низвержение Черномора злого волшебника» (таково было его название) Михаил Языков.

Однако, как бы то ни было, первый волшебно-героический национальный балет был создан. Впрочем, его недостатки Глушковский позднее учел. В 1831 году, возобновив балет в Московском Большом театре, он свел его к одноактной пантомиме, которая, по словам рецензента того времени, «представляла собой прелестнейшую картину, в коей изящество декораций соединено с искусством машин». В этом же году Глушковский поставил в Большом театре пантомимный балет «Черная шаль, или Наказанная ветреность» по известной молдавской песне Пушкина. Но, пожалуй, наибольшим успехом из пушкинских инсценировок Адама Глушковского пользовался балет «Кавказский пленник, или Тень невесты», в котором сам балетмейстер сыграл главную роль. «Блестящим торжеством нашей сцены» был назван этот спектакль в одном из журналов.

Тридцать лет проработал Адам Павлович Глушковский на Московской сцене. Он по сути дела создал московскую балетную школу, и без преувеличения можно сказать, что для Москвы он был тем же, кем был Дидло для Петербурга. Его балеты «Остров любви», «Дон Жуан» и многие другие долгое время пользовались такой же популярностью, как и его книги, главные из которых — «Воспоминания о Дидло» и «О балетном искусстве в России».

Д. В. Голицын (1771–1844)

Сын известного русского дипломата князя Владимира Борисовича Голицына и обер-гофмейстерины Императорского двора Натальи Петровны Голицыной (послужившей, кстати, прототипом образа «старой графини» в пушкинской «Пиковой даме») князь Дмитрий Владимирович Голицын юношеские годы провел во Франции. Два французских гувернера, Оливье и Флоре, руководили его образованием и воспитанием. Однако, не меньшее, видимо, влияние оказывал и сам дух времени, в особенности если учесть, что семья Голицыных находилась во Франции с 1782 по 1791 год. Князь Дмитрий Голицын был не только очевидцем событий Французской революции, но и непосредственным ее участником. Так, например, он вместе с толпой штурмовал Бастилию.

Вернувшись в Россию, он поступил на военную службу, в 1794 году под знаменами Суворова воевал в Польше, в 1806 году, уже будучи генерал-лейтенантом, сражался в корпусе генерала Беннигсена, во время шведской войны 1809 года именно Голицын выдвигает идею перейти по льду Ботнический залив и врасплох застать неприятеля. План был принят, но командовать войсками поручили Барклаю-де-Толи. За выполнение этого замысла Барклай получил чин полного генерала, а так как при производстве чина был нарушен принцип старшинства, князь Голицын вместе с другими генералами подал в отставку и вновь поступил на военную службу с началом войны 1812 года. Он сражался на Бородинском поле, в Тарутине и Малоярославце, отличился в боях под Красным, Люценом, Дрезденом, Кульмом и вместе с русскими войсками вступил в Париж.

В 1820 году князь Дмитрий Владимирович Голицын был назначен на пост московского генерал-губернатора, на котором и пробыл до своей смерти в 1844 году. «История Москвы за эти годы без жизнеописания его невозможна, — писал о Голицыне граф Шереметев. — Для нее он находил время, заботился о благоустройстве города, устраивал бульвары, сады, фонтаны, строил больницы, завел вместе с несколькими любителями на свои средства итальянскую оперу, устраивал маскарады с приглашением купечества, принимал живое участие в делах университета, давал балы, предпринял дело описания Москвы». «Он любил Москву и с жаром всегда и везде отстаивал ее права», — писал о Голицыне князь П. А. Вяземский. Впрочем, о личности и деятельности Дмитрия Владимировича с сочувствием отзывались многие современники — И. И. Пущин, А. И. Герцен, В. А. Жуковский, назвавший Голицына в стихах, ему посвященных, «Друг человечества и твердый друг закона», и даже язвительный Ф. Ф. Вигель. «Это был человек примечательный, — писал о нем Филипп Филиппович, — в нем встречалось все то, что было лучшего в рыцарстве, со всем, что было достойно хвалы в республиканизме. Более чем кто, он был предан, верен престолу, но никогда перед ним не пресмыкался, никому из приближенных к нему не льстил, никогда не был царедворцем, большую часть жизни провел в армии и на полях сражений добывал почести и награды. Оттого-то и в обхождении его была вся прелесть откровенности доброго русского воина с любезностью, учтивостью прежних французов лучшего общества. И это была не одна наружность, под нею легко было открыть пучину добродушия. Удивительно ли, что Москва так долго была им очарована».

Н. И. Греч (1787–1867)

«Нет ни одного человека в Москве, который бы умел врознь понять Минина и Пожарского так, как нет ни одного человека в Петербурге, который бы умел понять врознь Булгарина и Греча», — писал А. И. Герцен. А между тем эти два человека, неразрывно связанные долгое время изданием пресловутой газеты «Северная пчела» — олицетворения охранительной прессы, — весьма сильно отличались друг от друга.

Одиозная и по-своему колоритная личность Булгарина подавила Греча, сделала его своим слабым подобием, тенью. Если имя Греча и произносится, то только в связи с именем Булгарина, как будто у него не было собственной судьбы…

«Род мой происходит из Германии, — пишет в своих „Записках“ Греч, — а именно, сколько мне известно, из Богемии… В половине XVII столетия несколько тысяч семейств протестантских, преследуемых католическими изуверами, бежали большею частию в Северную Германию и Пруссию. В числе их был и прапрадед мой». Дед писателя Иоганн Эрнест Греч был приглашен в Россию в 30-е годы XVIII века герцогом Бироном в качестве секретаря, а затем был назначен профессором истории и нравоучения Рыцарской академии, как назывался тогда Сухопутный шляхетский кадетский корпус. В последние годы жизни он преподавал политику и историю будущей императрице Екатерине II.

Отец Греча был чиновник и в этом же качестве желал видеть и сына. Николай Иванович сначала учился в Юнкерском институте, был вольнослушателем Педагогического института. Но вопреки воле отца он отказывается от карьеры чиновника и с 1804 года преподает язык и литературу в различных учебных заведениях Петербурга. В это же время начинается и его литературная деятельность. Когда Гречу было 14 лет, отец купил ему у какого-то англичанина ручную типографию. «Типография моя вскоре остановилась, — пишет Николай Иванович. — Буквы засорились, а я не знал, как их вычистить. Посещая лекции в Академии Наук, заходил я нередко в типографию академическую, с любопытством смотрел на набор, выправку и печатание и думал: Ах, кабы мне иметь такую типографию и печатать, что хочу. Припомню при этом слова Гете: „Чего желаешь в юности, то изобильно имеешь в старости“».

Действительно, мечта Греча сбывается вполне. С 1808 года начинается его путь издателя и профессионального журналиста. Он берется за дело, проявляя при этом чисто немецкий педантизм, аккуратность и необыкновенную трудоспособность. «В течение 10 лет, — писал Кс. Полевой, — Греч оживлял журнальную и критическую часть нашей литературы. Вокруг него образовалась семья петербургских литераторов, дотоле незаметная, ибо для нее не было печатного органа прежде появления Греча».

Во время войны 1812 года Греч принимается за издание журнала «Сын отечества» (названием которого стали слова из письма брата Николая Ивановича Греча, Александра, поручика артиллерии, смертельно раненного в Бородинском сражении: «Умру, но умру как истинный сын отечества»). До 1825 года «Сын отечества», пожалуй, самый известный и влиятельный русский журнал. Здесь печатаются Жуковский, Батюшков, Крылов, Карамзин, Грибоедов, Пушкин, Рылеев и другие. Литературная и издательская деятельность Греча действительно впечатляет. В разное время он редактировал журнал «Библиотека для чтения», возглавлял издание «Энциклопедического лексикона», вместе с Николаем Полевым издавал «Русский вестник» (в начале 40-х годов), был автором «Учебной книги российской словесности». «Краткой истории русской литературы», «Пространной русской грамматики», писал критические статьи, путевые очерки и романы (популярные в 30-е годы XIX века — «Поездка в Германию» и «Черная женщина»), воспоминания и биографические заметки и, наконец, деятельно помогал Вл. Далю, с которым был знаком на протяжении 30 лет, в работе над «Толковым словарем».

Когда Н. И. Гречу было полтора года, он сильно вывихнул себе ногу. «Были призваны лучшие хирурги и костоправы, — пишет Греч. — Ногу вправили, но не совершенно: она осталась навек вывороченною, и до сих пор я чувствую, что она слабее левой. От этого я не мог танцевать, но ходить мог и могу без устали очень долго, только на горы взбираться я не мастер». Литературная репутация Греча также оказалась вывихнута. Поправить ее, несмотря на все старания, так и не удалось. Близкое знакомство и длительное сотрудничество с Ф. Булгариным легло на него несмываемым пятном и почти полностью стерло все прочие заслуги в памяти поколений.

Д. В. Дашков (1788–1839)

Сын Спасского уездного предводителя дворянства Дмитрий Васильевич Дашков получил хорошее домашнее образование, поступил в Московский университетский Благородный пансион и был одним из лучших воспитанников его. Он окончил пансион с отличием и служил по Министерству иностранных дел и юстиции. С 1833 года и почти до смерти был министром юстиции. С ранней юности и до кончины Дашков не переставал принимать живое участие в литературе, вращаясь в кругу писателей, и известен был как отличный знаток французской и позднее немецкой литературы, большой поклонник Вольтера, выдающийся остроумник, знаток иностранных языков и классической литературы.

В 1817 году его причислили к русской миссии в Константинополе, затем назначили вторым советником при русском посольстве в Турции. Во время кровавых греко-турецких столкновений (когда казнили даже патриарха Григория) вмешательство Дашкова спасло от гибели десятки греческих семейств. В это время он усиленно изучал греческий язык, читал Гомера и Платона, совершил путешествие по Греции, пытаясь отыскать в монастырях греческие, латинские и грузинские манускрипты.

Он дружил с Жуковским, Батюшковым, Карамзиным, Гнедичем, Вяземским и сам был не чужд литературной деятельности, которая началась еще в пансионе и носила по большей части критический и сатирический характер. «Свойство ума Дашкова, — писал Михаил Александрович Дмитриев, — могло служить примером того, что глубокомыслие не противно шутке и веселости. Вопреки мнению людей, судящих по наружности, надобно вообще заметить, что важность, пренебрегающая веселостью и шуткою, бывает всегда признаком односторонности ума, и если не тупости, то, по крайней мере, ума, ограниченного недалекими пределами; а нередко важность есть признак и надутой глупости. Не таков был Дашков. Имея важную наружность от природы, он никогда не важничал, был разговорчив и охотно сообщал замечания светлого ума своего о предметах и важных и легких; но был тверд в своих мнениях: ибо мнения его были плодом зрелого убеждения. Он следил за всеми отраслями наук и литературы; он читал беспрестанно и проникал глубоко в историю народов и в политические происшествия своего времени. Русскую литературу знал во всех подробностях и ни одного произведения ее не оставлял без внимания даже тогда, когда впоследствии занимал важные должности».

В подтверждение этих слов Дмитриева можно привести хотя бы тот факт, что именно у Дашкова, тогда уже бывшего министром юстиции, в 1833 году Гоголь читал свою комедию «Владимир Третьей степени». Веселость Дашкова и склонность его к шутке если и не доставляли ему неприятности, то ставили порой в неловкое положение. Так в бытность свою членом Петербургского общества любителей словесности, наук и художеств Дашков выступал против избрания в почетные члены небезызвестного графа Хвостова. Он вынужден был уступить большинству, но выпросил себе разрешение произнести обычную в таком случае торжественную речь. Несмотря на заикание, он был превосходным оратором и произнес речь, наполненную похвал, но вместе такой иронии, которая бросалась в глаза всякому и уничтожала все другие мнения в пользу поэзии нового члена. Граф Хвостов, разумеется, тоже не мог не заметить издевки. Он пригласил Дашкова к себе на обед, на который тот, по совету Ивана Ивановича Дмитриева, скрепя сердце поехал. За обедом граф благодарил Дашкова и рассыпался в похвалах его достоинствам; но за кофе, в стороне от других, сказал ему: «Неужели вы думаете, что я не понял вашей иронии? Конечно, речь ваша была очень забавна, но нехорошо, что вы так подшутили над стариком, который вам ничего дурного не сделал. Впрочем, я на вас не сержусь; останемся знакомы по-прежнему». На том история между ними и кончилась, однако из Общества Дашкова исключили.

А. А. Дельвиг (1798–1831)

«И настанет день, когда умрет последний человек, помнящий меня. Быть может, случайный рассказ обо мне, простой анекдот, где я фигурирую, перейдет от него к сыну или к внуку, — так что будет еще некоторое время мелькать мое имя, мой призрак. А потом конец.

И все же я счастлив. Да, я счастлив. Я клянусь, что счастлив. Я понял, что единственное счастье в этом мире, это наблюдать, соглядатайствовать, во все глаза смотреть на себя, на других, — не делать никаких выводов, — просто глазеть. Клянусь, что это счастье» (Вл. Набоков «Соглядатай»).

Я взял эти слова Набокова в качестве эпиграфа. В них, так сказать, и взгляд и метод. Наша память изменчива, произвольна, как наши желания. Почему вспоминается тот или иной человек, — иногда просто потому, что захотелось прочесть стихотворение…

И не следует думать, что забываются те, кто не вошел в энциклопедии и хрестоматии. Сплошь и рядом именно хрестоматийное оказывается неизведанным, незнакомым, неузнанным.

А. А Дельвиг

1827 год

Художник К. Шлезигер

Барон, немец по происхождению, не знавший немецкого языка, русский поэт А. А. Дельвиг известен как ближайший друг Пушкина. Что ж, друг Пушкина и лицеист первого выпуска — тоже титул. Поэта же Дельвига, в лучшем случае, знают как автора романсов, и в первую очередь, конечно, «Соловья» — «Соловей мой, соловей, голосистый соловей». Сам Пушкин восхищался идиллиями Дельвига, и сегодня это кажется анахронизмом, а вот другое, горькое замечание Александра Сергеевича отнюдь не потеряло своей актуальности: «…такова участь Дельвига: он не был оценен при раннем появлении на кратком своем поприще; он еще не оценен и теперь, когда покоится в своей безвременной могиле!»

Современники ценили в нем необыкновенное богатство воображения, но флегматичность Дельвига, чья лень и сонливость были притчей во языцех среди лицеистов (рассказывают, что однажды на спор он проспал 24 часа кряду), наложила отпечаток и на его поэтический дар.

Муза его лишена пыла и страсти, талант созерцателен, спокоен, пластичен (кстати, одна из его лучших идиллий и называется «Изобретение ваяния»). Наверное, поэтому так привлекали его античность и мерное течение гекзаметра. Можно с уверенностью сказать: так, как Дельвиг, не писал в XIX веке никто. Мир, творимый Дельвигом, причудлив и неожиданен, благодаря поэтическим неправильностям, своеобразной неуклюжести стиля. Непроизвольно возникающее желание исправить Дельвига уничтожает обаяние его стихов, а иногда искажает смысл. Например, в романсе, который и до сих пор довольно часто звучит, — «Когда душа просилась ты погибнуть иль любить» — современные исполнители поют: «Я горы, долы и леса и милый взгляд забыл», тогда как у Дельвига: «Я горько долы и леса…», то есть с горечью, с болью. Никто кроме Дельвига не способен был написать такие строки:

Прошедших дней очарованье

Мне вас душе не возвратить.

В любви узнав одни страданья,

Она утратила желанья

И вновь не просится любить.

Созерцательность Дельвига сказывается здесь в полной мере: он и о своей душе говорит, как о постороннем, отдельном от него существе.

Изысканная неуклюжесть Дельвига особенно замечательна в его сонетах. Недаром Пушкин в своем знаменитом «Суровый Дант не презирал сонета» упоминает Дельвига среди других мастеров этого жанра: Петрарки, Шекспира, Камоэнса. Может быть, именно здесь в наибольшей степени проявилась поэтическая виртуозность Дельвига, как бы предворяющая блеск и величавость сонетов Вяч. Иванова.

С. Д. Пономаревой

В Испании Амур не чужестранец,

Он там не гость, но родственник и свой,

Под кастаньет с веселой красотой

Поет романс и пляшет, как испанец.

Его огнем в щеках блестит румянец,

Пылает грудь, сверкает взор живой,

Горят уста испанки молодой;

И веет мирт, и дышит померанец.

Но он и к нам, всесильный, не суров,

И к северу мы зрим его вниманье:

Не он ли дал очам твоим блистанье,

Устам коралл, жемчужный ряд зубов,

И в кудри свил сей мягкий шелк власов,

И всю тебя одел в очарованье!

Дидло (1767–1837)

«Дидло единственный, неподражаемый, истинный поэт, Байрон балета, — писал один из современников великого балетмейстера. — Мифологические балеты его сочинения — настоящие поэмы». «Верховный жрец хореографического искусства!» — восклицал по его поводу Каратыгин-второй, «великим хореографом» назвал его Адам Глушковский, «Дидло был гениальный человек по своей части», — писал известный театрал Рафаил Зотов.

«Верховный жрец хореографии», «пиит танца» или «Байрон балета» в жизни представлял довольно комическую фигуру. Худой, длинноносый, обезображенный оспой, Дидло походил на дупеля, по мнению Головачевой-Панаевой. «Он был среднего роста, худощавый, рябой, с небольшой лысиной, — писал Каратыгин, — длинный горбатый нос, серые быстрые глаза, острый подбородок; вообще вся его наружность была не больно красива… Высокие, туго-накрахмаленные воротнички рубашки закрывали в половину его костлявые щеки. Он постоянно был в каком-то неестественном движении, точно в его жилах текла ртуть вместо крови».

Дидло родился в Стокгольме в 1767 году в семье танцовщика-француза. Уже в раннем детстве будущий балетмейстер отличался на придворных маскарадах, обнаруживая несомненные пластические дарования. Свое хореографическое образование Дидло довершил в Париже у знаменитого Огюста Вестриса. Вместе с ним и не менее знаменитым Новерром он выступал в конце XVIII века в Лондоне и Париже. В 1801 году он был ангажирован князем Юсуповым в Петербург, где с блистательным успехом дебютировал в апреле 1802 года балетом «Аполлон и Дафна». Деятельность его в России продолжалась до 1811 года, когда он уволился по причине тяжкой болезни и уехал за границу. Новый контракт Дидло заключил в 1815 году и в течение целого двадцатилетия вплоть до своей смерти оставался в России.

Он был одновременно драматург, композитор, режиссер и художник, совмещая обширнейшие познания в истории, поэзии, мифологии, пластических искусствах, теории музыки, а также знание культурно-бытовой обстановки различных эпох и современной театральной техники. «Деятельность этого хореографа была изумительна, — свидетельствует Каратыгин. — Он буквально целые дни, вплоть до ночи посвящал своим беспрерывным занятиям. Ежедневно, по окончании классов в училище, он сочинял пантомимы, или танцы для нового балета, передавал свои идеи композиторам музыки, машинистам, составлял рисунки декорациям, костюмам и даже бутафорским вещам».

Дидло был замечательным новатором. Он изобрел тюнику, трико, получившее свое название по имени парижского мастера, выполнявшего заказ Дидло, ввел в балет исторические костюмы, усовершенствовал балетную механику и создал полеты на сцене, впервые применив их в постановке своего балета «Зефир и Флора» в 1796 году в Лондоне. Это был поистине фанатик своего дела. Он составлял группы, организовывал танцоров и творил сценические поэмы в каком-то припадке самозабвения. Ученица Дидло рассказывала, что во время репетиции в Эрмитаже балета «Амур и Психея» одной из танцовщиц кордебалета не достало лиры или вазы. «Дидло в бешенстве бросился бежать по Невскому, имея на одной ноге красный сапог, на другой — черный, без шапки, обмотав голову каким-то газовым радужных цветов покрывалом. В этом виде он прибежал в малый театр, взял, что было нужно, и тем же трактом отправился назад. Народ естественно счел его сумасшедшим и валил за ним толпою».

Дидло был совершенно беспощаден во время уроков. Трость его действовала во всю и не только в качестве дирижерского жезла. Ученики его возвращались из классов с синяками на руках и на ногах. Малейшая неловкость или непонятливость сопровождались тычком, пинком или пощечиной. Но при всей своей строгости Дидло отнюдь не отличался злопамятностью. Он был слишком погружен в свое дело и до последней минуты жизни сочинял программы своих балетов.

И. И. Дмитриев (1760–1837)

Иван Иванович Дмитриев был очень высокого роста, осанист и красив той «мужественною красотою», которую особенно ценят военные, хотя при этом немного косил, и лицо его покрывали оспины, то есть попросту говоря, Дмитриев был рябым. Говорят, что однажды Дмитриев, увидав маленького А. С. Пушкина, в ту пору еще совсем ребенка, сделал ему козу и сказал: «У, какой арапчик!» — «Зато не рябчик!» — отвечал с достоинством будущий поэт.

Министр, поэт и друг я все тремя словами

Об нем для похвалы и зависти сказал,

Прибавлю, что чинов и рифм он не искал,

Но рифмы и чины к нему летели сами.

Так писал о И. И. Дмитриеве Н. М. Карамзин. Не знаю, как насчет рифм, но относительно чинов Карамзин безусловно прав.

И. И. Дмитриев родился в 1760 году в селе Богородском Симбирской губернии. По тогдашнему обычаю еще 12-летним мальчиком он был записан в Семеновский гвардейский полк. Его карьера складывалась как нельзя более удачно. Начав службу в 14 лет, он к 36 годам дослужился до полковника и хотел выйти в отставку, но как раз в это время императору Павлу I поступил анонимный донос, в котором Дмитриев обвинялся в умышлении на убийство государя. Ложь вскоре открылась, доносчик был изобличен, а обвиняемого Павел I облагодетельствовал сверх меры, назначив обер-прокурором Сената. В 1800 году Дмитриев вышел в отставку, а в 1806 году Александр I вновь призывает его на службу и назначает министром юстиции.

«Государь не ошибся, выбрав министром юстиции поэта Дмитриева, — пишет в своих „Записках“ Ф. Ф. Вигель. — Дмитриев, который, может быть, никогда не думал о судебной части, должен был заняться ею вследствие счастливого каприза императора Павла. С его необыкновенным умом, с его любовью к справедливости, ему нетрудно было с сею частью скоро ознакомиться, и русское правосудие сделало в нем важное приобретение. Желая уму его дать более солидную пищу, Александр сделал его сперва сенатором, а вскоре потом министром».

Дмитриев начал писать стихи рано, а среди его знакомых были Державин, Фонвизин, Жуковский, Карамзин. В 20–30-е годы XIX века в московский дом Дмитриева на Спиридоновке приходят А. С. Пушкин, Е. А. Боратынский, М. П. Погодин и др.

Я помню этот дом, я помню этот сад.

Хозяин их всегда гостям своим был рад,

И ждали каждого с радушьем теплой встречи

Улыбка светлая и прелесть умной речи.

Он в свете был министр, а у себя поэт,

Отрекшийся от всех соблазнов и сует, —

писал П. А. Вяземский в стихотворении «Дом Ив. Ив. Дмитриева».

Впрочем, не все были столь благожелательны в оценке Дмитриева. «Министр по наружности, — вспоминал Михаил Максимович Попов, — благородный в своих стихотворениях, осторожный и приличный в самих эпиграммах и сатирах, нравоучитель в баснях, проповедник нежности к людям и даже к животным, был он совсем не то в домашней жизни и общественных связях. Он был скуп и одевал людей своих дурно, кормил еще хуже. Поступал с ними, как степной помещик: при самом малейшем проступке или потому только, что сам вспылил, он тотчас прибегал к расправе».

Наружность иногда обманчива бывает:

Иной, как зверь, а добр; тот ласков, а кусает, —

так писал сам Дмитриев в басне «Нищий и собака».

К его творчеству относились тоже весьма неровно. Он пробовал себя почти во всех лирических жанрах: сочинял апологи, эпиграммы, русские песни, послания, мадригалы; его стихотворение «Ермак» (1794) прозвучало как откровение, а басни многие считали образцовыми. «Крылова уважаю и люблю, как остроумного писателя, но в эстетическом, литературном отношении всегда поставлю выше его Дмитриева», — писал П. А. Вяземский Бестужеву. «И что такое Дмитриев? — обращался в это же время Пушкин к Вяземскому, — все его басни не стоят одной хорошей басни Крылова; все его сатиры — одного из твоих посланий; а все прочее — первого стихотворения Жуковского. Ты его когда-то назвал: le poète de notre civilisation[1]. Быть так, хороша наша civilisation». Пушкин оказался более прозорлив: муза Дмитриева, затянутая в мундир приличия и осторожной правильности, суха и скучна по большей части.

Бык с плугом на покой тащился по трудах,

А Муха у него сидела на рогах,

И Муху же они дорогой повстречали.

«Откуда ты, сестра?» — от этой был вопрос.

А та, поднявши нос,

В ответ ей говорит: «Откуда? — мы пахали!»

Пожалуй, лишь эта басня да песня «Стонет сизый голубочек…» пережили свой век. Принесшие ему славу стихотворения «Модная жена», «Чужой толк» довольно бесцветны и невыразительны. Дмитриеву не доставало не мастерства и учености, а раскованной силы и непринужденности, которые очень редко встречаются в его стихах, но все же встречаются.

В черной мантии волнистой,

С цветом маковым в руках

И в короне серебристой —

В тонких белых облаках —

Потихоньку к нам спустилась

Тишины подруга, ночь,

Вечера и теней дочь.

М. А. Дмитриев (1796–1866)

Михаил Александрович Дмитриев указывал, что происходит от Рюрика в 28-м колене и от Мономаха в 21-м, и далее, говоря о родословной своей, писал: «Мой пращур — прапрадед Дмитриев Семен Константинович; в дарованной ему грамоте отмечались его заслуги в защите юных детей царя Ивана, а также Петра, в 1689 году укрывшегося в Троице-Сергиевом монастыре при известии об узурпаторских замыслах царевны Софьи. Мой дед — Иван Дмитриев, городничий города Сызрани Симбирской губернии. Отец мой — Александр Дмитриев, будучи офицером Семеновского полка, отличился в русско-шведской войне 1788–1790 годов. Мой дядя — Иван Иванович Дмитриев, поэт, министр юстиции».

Сам же Михаил Александрович Дмитриев был поэтом и чиновником с прочной репутацией ретрограда, сложившейся еще при жизни его.

Он учился в Московском благородном пансионе и в Московском университете, штудировал эстетику, изучал немецкий и латынь, совершенствовался во французском, с увлечением читал Державина и Жуковского, Флориана и Парни, Клопштока и Шиллера. В 1815 году переехавший в Москву Иван Иванович Дмитриев поселил племянника в своем доме. Через дядю Михаил Александрович знакомится с Жуковским, Вяземским, Давыдовым. В подражание «Арзамасу» вместе со своими друзьями Раичем, Писаревым, Курбатовым учреждает в конце 20-х годов «Общество любителей громкого смеха», на заседаниях которого читались пародии на литературных староверов и шутливые стихи на нелепые замашки педантов-профессоров. Он как будто шел в ногу со временем, но вскоре все изменилось.

В 1824 году Дмитриев опубликовал язвительную рецензию на действительно несколько туманные и вялые размышления П. А. Вяземского о романтизме, составившие его предисловие к «Бахчисарайскому фонтану» Пушкина. Началась полемика, с обеих сторон посыпались эпиграммы. Наконец, как рассказывает Логинов, Вяземский, которому эта перепалка надоела, «повез показывать эпиграммы Дмитриева дяде его Ивану Ивановичу, а свои от него скрыл. Дядя ужасно рассердился на племянника, так что даже перестал принимать его».

В следующем 1825 году благодаря Михаилу Александровичу Дмитриеву развернулась шумная полемика вокруг «Горя от ума» Грибоедова — отрывки из пьесы были опубликованы в альманахе «Русская Талия». Для современников литературный облик Дмитриева выяснился окончательно. Вяземский окрестил его Лжедмитриевым, как недостойного преемника дяди, Соболевский в эпиграмме-эпитафии назвал «камердинером на Парнасе», репутацию бездарного и кичливого стихотворца окончательно закрепил за ним Белинский.

Сочинительство, однако, Дмитриев не оставил, за год до смерти, в 1865 году, вышло двухтомное собрание его стихотворений. М. А. Дмитриева-поэта к тому времени уже не существовало.

Служебная карьера Дмитриева вроде бы складывалась более удачно. Начав со скромной должности надворного судьи, он дослужился до обер-прокурора московского отделения Сената, позже заведовал делами общего собрания московских департаментов Сената и носил звание камергера. Но в 1847 году он был уволен за строптивость министром юстиции графом Паниным. И в службе Дмитриев имел свою точку зрения, очень часто не совпадавшую с мнением официальных властей. «Везде правительство, — писал он в одной из своих конспиративных заметок, — установлено для народа, а у нас весь народ живет для правительства. Это такое уродство, какого не представляет история… Одно правительство имеет слово, одна казна владыка, одна казна вольна придумать себе, что к лучшему, и совершать беспрепятственно, хотя бы в ущерб интересам и частным и народным. За казну стоит власть и сила; за частного человека никто… Казна не признает никакой истины: для нее истина только то, что ей самой полезно и выгодно. И потому истина в России не существует».

М. А. Дмитриев-Мамонов (1790–1863)

В 1789 году генерал-адъютант граф Александр Матвеевич Дмитриев-Мамонов, фаворит Екатерины II, чье могущество при дворе императрицы могло сравниться, пожалуй, лишь с могуществом Потемкина, за тайную связь с фрейлиной Дарьей Щербатовой был выслан из Петербурга. Он поселился в своем имении Дубровицы неподалеку от Подольска. От брака с Дарьей Федоровной Щербатовой у него было двое детей: дочь Мария и сын Матвей. В 1801 году скончалась Дарья Федоровна, а два года спустя умер и граф Александр Матвеевич. Его сыну Матвею Александровичу исполнилось в то время 13 лет…

Воспитанием Матвея Александровича Дмитриева-Мамонова занимался его дед, а затем Матвей Александрович обучался в пансионе аббата Николя. Уже в юности дарования и таланты выделяли его среди сверстников, и казалось, его ждала блестящая карьера. Впрочем, помогали в этом и родственные связи. Когда Матвею Александровичу исполнилось 20 лет, его родственник сенатор И. И. Дмитриев, который всегда отличал молодых людей со способностями и любил давать им ход, назначил молодого графа обер-прокурором Сената. Служба Дмитриева-Мамонова шла успешно, но наряду с талантами граф очень рано обнаружил и невероятную гордость, нередко вел себя с излишней горячностью, даже дерзостью. По словам современника, «граф собой был красивый мужчина, высокий, стройный и большой щеголь. Характера он был доброго, но важного, сосредоточенного и, видно, по наследству, гордого, в особенности перед знатными».

В войну 1812 года Матвей Александрович на свои средства сформировал конный полк, в котором, кстати, служили П. А. Вяземский и В. А. Жуковский. Мамоновский полк принял участие в Бородинском сражении, а затем в боях под Тарутином и Малоярославцем. Впрочем, полководческих талантов Михаил Александрович, видимо, не имел. «Он всегда был тщеславен, — писал П. А. Вяземский, — а эти отличия перепитали гордость его. К тому же он никогда не готовился к военному делу и не имел способностей, потребных для командования полком».

Во время заграничной кампании 1813–1814 годов, когда полк находился в Германии, Мамоновские казаки подрались с австрийскими офицерами. Дело дошло до императора. Александр I взял сторону австрияков. «Полк переформирован, — писал П. А. Вяземский, — мамоновские казаки зачислены в какой-то гусарский полк. Таким образом патриотический подвиг Мамонова затерян. Жаль!»

В 1816 году Мамонов подает в отставку и поселяется в своем имении Дубровины, где живет затворником. По отданному им раз и навсегда приказу в определенные часы ему подавали чай, завтрак, обед и ужин. Граф садился за стол всегда в одиночестве. Также в определенное время ему подавали платье и белье, и все это убиралось и переменялось, когда Матвей Александрович покидал комнаты.

Граф явно не желал появляться на людях и даже имением управлял, давая распоряжения письменно. Однажды новый камердинер, наслышавшись о странностях графа, решил посмотреть на него и спрятался в столовой. Но Мамонов заметил его и страшно отколотил. Ходили слухи, что камердинер пожаловался на Дмитриева-Мамонова московскому генерал-губернатору князю Голицыну. Голицын отправил в Дубровицы своего адъютанта с письмом графу. Адъютант явился к Мамонову и вручил графу пакет, тот пробежал глазами послание Голицына, разорвал его и бросил клочки в чашу с супом. «Граф писал к Голицыну, — сообщал А. Я. Булгаков брату, — и вызвал его на пистолеты, не получая же ответа, наделал копии с письма и разослал оныя всем своим знакомым».

В июле 1825 года графа Дмитриева-Мамонова арестовали в его имении и связанного доставили в Москву. Была составлена медицинская комиссия и учреждена опека. Мамонова поместили в большом доме с портиком на Покровском бульваре вблизи Покровских казарм. «Видно, что он сумасшедший, — писал А. Я. Булгаков. — Глаза впали и худ в лице, огромные усы и бакенбарды дают ему страшный вид, говорит ужасным басом. Мне кажется, ему не выздороветь». Действительно, из-под опеки Мамонов так и не вышел, хотя прожил долго, до 73-х лет, и скончался в 1863 году. «Какое странное явление судьбы, — писал Вяземский. — Все, кажется, улыбалось ему в жизни, но со всем счастием мчали его к бездне неукротимое, неограниченное самолюбие и бедственность положения нашего. Ни частный ум его, ни ум государственный, или гений России не могли управить им: он должен был с колесницею своею разбиться о камни».

А. П. Ермолов (1777–1861)

«Лицо круглое, огненные, серые глаза, седые волосы дыбом. Голова тигра на Геркулесовом торсе. Улыбка неприятная, потому что не естественна. Когда же он задумывается и хмурится, то он становится прекрасен и разительно напоминает поэтический портрет, писанный Довом», — таким описал А. С. Пушкин в «Путешествии в Арзрум» своего современника, которого называл «самым замечательным из наших государственных деятелей» и который остался в русской истории как один из самых блестящих полководцев первой половины XIX столетия.

Алексей Петрович Ермолов родился в Москве 24 мая 1777 года в старинной небогатой дворянской семье. Поначалу он получил домашнее образование, затем окончил Благородный пансион при Московском университете и 15-ти лет начал военную службу капитаном Нежинского драгунского полка. В 17 лет Ермолов отличился в сражении с повстанческой армией Тадеуша Костюшко и по личному распоряжению Суворова был награжден Георгием 4-й степени. Он участвовал в военных кампаниях в Италии и Закавказье. В 20 лет Ермолов уже майор, в 21 год — подполковник. Но так блестяще начавшись, его карьера неожиданно прерывается. Увлечение идеями Просвещения навлекло на него гнев императора Павла I. 2 месяца отбыл Ермолов в Алексеевском равелине Петропавловской крепости и затем был отправлен в Кострому, где провел 1,5 года, продолжая изучение латыни и переводя латинских авторов.

Вступивший на престол Александр I возвращает опального офицера из ссылки и вновь принимает на службу. Ермолов принимает участие в войне 1805–1807 годов против Наполеона, сражается при Амштеттене, Кремсе, Аустерлице, при Прейсиш-Эйлау и под Фридландом — уже в чине полковника и будучи командиром 7-й артиллерийской бригады. В 1808 году он уже генерал-майор. Два раза благоволивший Ермолову Багратион представляет его к присвоению звания генерал-майора, и всякий раз Аракчеев, не слишком любивший Ермолова, выступает против.

Не менее чем храбростью отличался Ермолов язвительным остроумием. Его афоризмы и bons mots были чрезвычайно популярны в офицерской среде. «Очень остер и весьма часто до дерзости», — отзывался о Ермолове великий князь Константин Павлович. Рассказывают, что однажды на смотре роты конной артиллерии, которой командовал Ермолов, на выговор Аракчеева, что лошади в его роте «худы», он ответил: «По службе наша участь, ваше сиятельство, часто зависит от скотов».

С началом войны 1812 года Ермолов назначен начальником штаба 1-й Западной армии, и с этого времени он непосредственный участник всех более или менее крупных сражений. Он отличился при Витебске, Смоленске, Бородине, Малоярославце, Красном, Березине; в кампании 1813 года, уже командуя всей артиллерией русской армии, Ермолов сражается при Дрездене, Лейпциге, Кульме и, наконец, вступает в Париж, командуя русской и прусской гвардиями.

В 1816 году рескриптом Александра I Ермолов назначается командующим отдельным Грузинским корпусом и управляющим по гражданской части на Кавказе и Астраханской губернии и начинает воплощать свой план военной и административной деятельности на Кавказе, утвержденный императором, проявляя завидные способности не только полководца, но и государственного деятеля.

В царствование Николая I Ермолов был отстранен от должности, жил уединенно и независимо. Он поселился в своем Орловском имении, затем жил в Москве. Его популярность была настолько велика, что в Крымскую кампанию 1853 года Ермолова назначили предводителем Московского ополчения, а после кончины Ермолова в 1861 году в Петербурге на Невском проспекте во всех магазинах были выставлены его портреты.

А. П. Есаулов (ок.1800–1850-е)

Говорят, что именно для него Пушкин начал писать «Русалку», а Вельтман сочинял либретто «Летней ночи» по известной пьесе Шекспира. Анненков был уверен, что жизнь его заслуживала описания, и говорил, что «замечательным способностям его отдавали справедливость все знавшие его коротко». Однако сведений об Андрее Петровиче Есаулове (или Петрове, как значилась его фамилия по паспорту) сохранилось немного.

Побочный сын богатого дворянина Есаулова, Андрей Петрович Есаулов был музыкантом, полковым учителем и капельмейстером. Он был, по свидетельству современника, «прекрасно образован в светском смысле, с благородными наклонностями, неподкупной честности и неспособен ни на какой низкий поступок, но, к несчастию, вел не всегда трезвую жизнь». Своенравный, капризный и неуживчивый, Есаулов постоянно ссорился с начальством и переходил из полка в полк. В 30-е годы он жил в городе Ряжске Рязанской губернии, а затем и в самой Рязани, где давал уроки музыки. «Образ жизни Есаулова был странен, — вспоминал один из его учеников, — в большом зале его квартиры вся мебель состояла из стола и двух стульев, прислуги он не держал никакой, сам рубил дрова, мыл белье и готовил обед. Обычным одеянием его служил модный тогда плащ без рукавов из непромокаемой материи, под которым он незаметно носил футляр со скрипкой. Нрава был молчаливого и серьезного: к просьбам сыграть что-нибудь на скрипке, которою владел превосходно, был непреклонен, а иногда без всяких просьб, находясь в обществе, брал скрипку и играл. Соседи Есаулова по квартире передавали, что на него иногда находило, и тогда он был способен играть всю ночь напролет, не зажигая огня. Скрипка пела и говорила, как человек, в его руках». Нередко Есаулов импровизировал фантазии или вариации на русские песни: «Поиграет какую-нибудь русскую песню один раз, — говорили про него очевидцы, — а потом из этой песни, шут его знает, что начнет играть: песня — не песня, какая-то тралала».

Без места и без средств к существованию в 1833 году Есаулов явился в Москву, как-то познакомился с Павлом Воиновичем Нащокиным, который принял живейшее в нем участие: поселил Андрея Петровича у себя, специально для него устраивал квартетные вечера, а чуть позже, отправившись в Петербург крестить сына А. С. Пушкина — Александра Александровича, — взял Есаулова с собой и устроил на службу в оркестр императорских театров.

В начале марта 1834 года Пушкин из Петербурга писал Нащокину: «Андрей Петрович в ужасном положении. Он умирал с голоду и сходил с ума. Соболевский и я помогали ему деньгами скупо, увещеваниями щедро. Теперь думаю отправить его в полк капельмейстером. Он художник в душе и в привычках, то есть беспечен, нерешителен, ленив, горд и легкомыслен; предпочитает всему независимость. Но ведь и нищий независимее поденщика. Я ему ставлю в пример немецких гениев, преодолевших столько горя, чтобы добиться славы и куска хлеба».

Есаулов не только исполнял, но и сочинял музыку, хотя из написанного им сохранилось мало: романс «Расставание» на стихи Пушкина «Утешение» на слова Жуковского и некоторые другие. Более он известен как духовный композитор, ему принадлежат два хора «Свете тихий», «Ныне отпущаеши», восьмигласная «Херувимская» и другие. Кончил он жизнь свою в 50-е годы, утонув в речке Трубеже в Рязани. Хорошо и крепко сложенный, широкоплечий, Есаулов отлично плавал и прекрасно нырял на большие расстояния, что подало повод к басне, будто он был разжалованным морским офицером. Придя однажды летом купаться, видимо, не совсем трезвый, Есаулов несколько раз одетым переходил речку вброд, но вдруг пропал под водой, крикнув, что тонет. Купавшиеся тут же певчие приняли это за шутку, а когда бросились спасать, было поздно — все поиски неводом и баграми оказались тщетными.

В. А. Жуковский (1783–1852)

«Бунин был помещик Белевский. Говорят, будто жена его, приживши с ним несколько детей… оставила супружеское ложе и дала ему свободу в выборе потребностей Гименея. Какой-то приятель Бунина, участвовавший во взятии Силистрии, прислал ему оттуда, из гарема паши, одну премилую женщину, которая долго полагала, что мужчина везде имеет законное право на несколько женщин. Поэтому она в полной невинности души предалась любви к Бунину и от ложа с ним родила ему сына…», — так писал Петр Александрович Плетнев о рождении Василия Андреевича Жуковского.

Сын Афанасия Ивановича Бунина и турчанки Сальхи, отчество и фамилию Жуковский получил от бедного киевского дворянина Андрея Григорьевича Жуковского. «Не имея своего семейства, в котором бы я что-нибудь значил, — писал Василий Андреевич в своем дневнике, — я видел вокруг себя людей мне коротко знакомых, потому что я был перед ними выращен, но не видел родных, мне принадлежащих по праву».

«Он был строен и ловок, — вспоминала о Жуковском Анна Зонтаг, — большие карие глаза блистали умом из-под длинных черных ресниц; черные брови были как нарисованы на возвышенном челе; белое его личико оживлялось свежим румянцем, длинные черные волосы грациозно вились по плечам; улыбка его была приятна, выражение лица умно и добродушно; во взгляде заметна была даже в детстве какая-то мечтательность».

«Он вырастал прекрасным, милым, добрым ребенком. Все любили его без памяти. Для старших он был любимым сыном, а для младших — любимым братом. В нашем семействе было много девочек, а мальчик был только один он». Этот портрет, конечно, с годами менялся, приобретал новые краски и утрачивал прежние, но в одном оставался неизменным — мягкосердечие и открытая доброта («у него сердце на ладони», — писал Батюшков) у всех вызывали любовь и расположение, и он для многих оставался «добрым ангелом» — как отзывалась о нем Мария Протасова. За кого он только не просил, за кого только не хлопотал: Пушкин, Боратынский, Кольцов, Шевченко — перечислять можно было бы долго.

С Веселовского идет традиция рассматривать лирику Жуковского как отражение его биографии, как историю его души и прежде всего историю его любви к Маше Протасовой. Жуковский не мог жениться на ней — Екатерина Афанасьевна Протасова, мать Маши, была его сводной сестрой. Но любовь к Маше не помешала ему любить и ценить ее мужа доктора Мойера, который, в свою очередь, с благоговением относился к Василию Андреевичу. «Когда мне случится без ума грустно, — пишет Мойер в одном из писем, — то я заберусь в свою горницу и скажу громко: „Жуковский!“ — и всегда станет легче». И поэзия его обладает теми же свойствами:

Его стихов пленительная сладость

Пройдет веков завистливую даль,

И, внемля им, вздохнет о славе младость,

Утешится безмолвная печаль

И резвая задумается радость.

Эти хрестоматийные строки Пушкина — емкая характеристика. Жуковский утешает в страдании, доказывая неизбежность его в мире земном, и предупреждает веселие и радость о недолговечности и хрупкости земного счастья. Он убежден, что открывает человеку горний мир:

Кто слез на хлеб свой не ронял,

Кто близ одра, как близ могилы,

В ночи, бессонный, не рыдал, —

Тот вас не знает, вышни силы!

И здесь Жуковский весьма далек от риторики. Это его личный опыт. Он пережил и несчастную любовь, и смерть возлюбленной: Мария Мойер умерла от родов в 1823 году. Он со смирением и покорностью принимал удары судьбы, но удивителен в Жуковском не его так называемый мистицизм, а нравственный ригоризм, пафос учителя. Туман и невыразимость в стихах отнюдь не означали «тумана в голове сочинителя» (как выразился Кюхельбекер в одной из своих статей). Он «строил» себя и свою жизнь. «Надобно решиться сделать план своей жизни, план верный и постоянный», — записывает он в дневнике. И надо сказать, он вырабатывает план, стремится совершенствоваться сам и призывает к этому других: не просто утешает и помогает, но воспитывает. Воспитывает сестер Протасовых, наставляет А. П. Елагину, отечески журит Пушкина и даже, повстречав как-то в Сандуновских банях одного книгопродавца, долго уговаривает его не продавать дурных книг.

С этой точки зрения, одно из самых показательных его писем — письмо Кюхельбекеру: «По какому праву браните вы жизнь и почитаете себе позволенным с нею расстаться! — пишет Жуковский. — Составьте себе характер, составьте себе твердые правила, понятия ясные; если вы несчастны, боритесь твердо с несчастьем, не падайте — вот в чем достоинство человека! Сделать из себя кусок мертвечины… весьма легко: первый дурной слесарь даст вам на это средство, продав вам дурной пистолет… Как ваш духовный отец требую, чтоб вы покаялись и перестали находить высокое в унизительном… Вы богаты прекрасным дарованием, имеете прекрасное сердце. Это — материалы если не для счастья, то для хорошей жизни».

И, пожалуй, вполне закономерно, что именно Жуковский стал наставником великого князя Александра Николаевича — будущего императора Александра II. Да и поэтическая и переводческая деятельность его носит явно просветительский характер и подчинена вполне определенной нравственной мысли: «Не надобно думать, что поэзия только забава воображения!.. — писал он А. И. Тургеневу. — Она должна иметь влияние на душу всего народа, и она будет иметь это благотворное влияние, если поэт обратит дар свой к этой цели. Поэзия принадлежит к народному воспитанию. И дай Бог в течение жизни сделать хоть шаг к этой прекрасной цели».

Д. И. Завалишин (1804–1892)

«Ум, познания и свободный образ мыслей» находил Рылеев в Дмитрии Иринарховиче Завалишине. «Бойкая особа, но с чересчур заносчивым воображением», — отзывался о нем Александр Бестужев. «Дмитрия Иринарховича, — писал Николай Бестужев, — надобно узнать ближе, чтоб он перестал нравиться».

Личность Завалишина и его знаменитые «Записки декабриста», которые, кстати сказать, Л. Н. Толстой назвал самыми важными из всех воспоминаний декабристов, позволили Ю. М. Лотману сравнить Дмитрия Иринарховича с гоголевским Хлестаковым — уж слишком откровенное самовосхваление демонстрирует Завалишин, слишком часто его заносчивое воображение превращает рассказ в явную ложь. Однако и отличие его от Хлестакова разительно. Он придумывал и сочинял о себе и себя не от бедности, а от полноты фантазии. Он даже не был романтиком. Более точным в его определении будет гумилевское словечко — «пассионарий».

Дмитрий Иринархович Завалишин родился в семье генерал-майора, шефа Астраханского гарнизона Иринарха Ивановича Завалишина. Он получил домашнее образование, затем воспитывался в Морском кадетском корпусе, участвовал в учебном плавании по Балтийскому морю. Шестнадцати лет был определен офицером и преподавателем высшей математики и астрономии в Морской кадетский корпус. В 1822–1824 годы совершил кругосветное плавание под началом Лазарева, посетил Данию, Англию, Бразилию, Австралию, Калифорнию, Аляску. По возвращении в Россию Завалишин сочинил и подал императору Александру проект организации полумистического, полуполитического международного общества «Вселенского Ордена Восстановления», целью которого явилось бы восстановление законных властей в Европе. Главным местопребыванием Ордена Завалишин избрал Калифорнию. Ознакомившись с проектом, Александр попросил передать Завалишину, что «составление такого общества находит весьма трудным». По рекомендации адмирала Мордвинова, Завалишин принимал участие в деятельности Российско-американской компании, познакомился с Рылеевым, перед которым выставлял себя командором якобы уже организованного Вселенского Ордена Восстановления, пытаясь одновременно стать членом Северного общества. К уставу Ордена Восстановления и похвальному листу, утверждающему командорство Завалишина (и то и другое было сочинено им самим) декабристы отнеслись с большим подозрением. В Общество его так и не приняли. Тем не менее в 1826 году Завалишин был осужден на каторжные работы и отбывал каторгу в Чите и Петровском заводе. Он стал одним из самых активных участников «каторжной академии», преподавал высшую математику, астрономию, испанский язык, латынь и греческий; он сам, как свидетельствует барон Розен, «научился писать и выражаться на 13 языках. Переводил Библию с древне-еврейского и греческого, занимался исследованием Сибири и составил карту Забайкалья».

В 1839 году Завалишин вышел на поселение в Читу, женился, с увлечением занялся сельским хозяйством, разводя неизвестные в Сибири овощи и фрукты, восстановил казачью и крестьянскую школы, в которых сам учительствовал, разрабатывал проекты дальнейшего развития Восточной Сибири. В 60-е годы он отстаивал собственный проект освоения Амурского края, поссорился с администрацией и был выслан из Сибири в Европейскую Россию — беспрецедентный случай в русской истории! С 1863 года и до конца жизни Завалишин живет в Москве: обучает, организует, попечительствует, печатается в периодических изданиях. В 67 лет он женился во второй раз и имел 6 детей. Он дожил до 88 лет, пережив всех декабристов, оставив огромное мемуарное наследие — книги, десятки статей, рукописи. Жизненная энергия в нем била через край, и, не удовлетворяясь действительностью, прожитым и пережитым, он дополнял реальность мифом, разрывая тесные рамки обыденности…

М. Н. Загоскин (1789–1852)

Действительный тайный советник, действительный камергер императорского двора, директор московских театров, директор Московской оружейной палаты, член Российской академии наук, человек, известный и в свете и в литературных кругах, — Михаил Николаевич Загоскин отнюдь не казался знаменитостью, и в людях, не знавших его коротко, при первом знакомстве рождал скорее неприязнь, нежели симпатию. «Я, — писал Ф. Ф. Вигель, — не имел довольно опытности, чтобы уметь достойным образом оценить качества его души и ума: в глазах моих всякий гостинный эмабельный дурак стоял выше его». Бесцеремонность и простота в обращении М. Н. Загоскина противоречили светскому этикету и в лучшем случае вызывали недоумение, а комические черты характера не способствовали его славе литератора. «В Загоскине, — вспоминал И. С. Тургенев, в юности знавший Михаила Николаевича, — не проявлялось ничего величественного, ничего фатального, ничего такого, что действует на юное воображение; говоря правду, он был даже довольно комичен, а редкое его добродушие не могло быть надлежащим образом оценено мною: это качество не имеет значения в глазах легкомысленной молодежи. Самая фигура Загоскина, его странная, словно сплюснутая голова, четырехугольное лицо, выпученные глаза под вечными очками, близорукий и тупой взгляд, необычайные движения бровей, губ, носа, когда он удивлялся или даже просто говорил, внезапные восклицания, взмахи рук, глубокая впадина, разделявшая надвое его короткий подбородок, — все в нем мне казалось чудаковатым, неуклюжим, забавным».

М. Н. Загоскин родился в 1789 году в селе Рамзае Пензенской губернии. Отец его, Николай Михайлович Загоскин, принадлежал к старинному дворянскому роду, который происходил от татарина Шевкала Затора, выехавшего из Золотой Орды в 1472 году в Москву и получившего от Иоанна III вотчины в Новгородской области. В юности Николай Михайлович служил в Измайловском полку, был человеком страстным, жизнь вел разгульную и беспорядочную и являлся достаточно известной фигурой в кругу петербургских кутил того времени. Однако в один прекрасный день он решил покончить с прежней жизнью и посвятить себя покаянию и молитве. Он отправился в Саровскую пустынь и целый год провел в одной келье с преподобным Серафимом Саровским. Но молодость взяла свое, Загоскин оставил монастырь и вскоре женился на Наталье Михайловне Мартыновой. Первым ребенком от этого брака и был М. Н. Загоскин. Он не получил основательного образования, но в нем рано проявились страсть к чтению и сочинительский талант. Одиннадцати лет он написал рассказ под названием «Пустынник», и многие из тех, кому отец Загоскина давал читать эту вещь, не хотели верить, что она была написана Мишей, как звали будущего писателя родные и близкие знакомые. В 1802 году Загоскин отправляется в Петербург на службу по финансовому ведомству. «До 12 года, — писал Вигель, — оставался он мирным канцелярским чиновником, казалось, что он не имеет ничего общего с военным ремеслом, как вдруг любовь к отчизне вызвала его на поле брани, он вступил в Петербургское ополчение и храбро дрался под Полоцком и под Данцигом».

По возвращении из похода Загоскин знакомится с князем Шаховским, и с этого момента начинается его литературная деятельность, поначалу в качестве драматурга. Истинная слава приходит к нему с опубликованием романа «Юрий Милославский». Роман приносит деньги, чины, признание, но совершенно не изменяет его характера. Он не стеснялся ни своего плохого французского, ни сильных русских выражений, которые любил употреблять в разговоре, ни своей религиозности и был действительно человеком не от мира сего. О его рассеянности ходили многочисленные анекдоты. «Он, — вспоминал С. Т. Аксаков, — часто клал чужие вещи в карман и даже запирал их в свою шкатулку, сел один раз в карету к даме не коротко знакомой, и приказал кучеру ехать домой, тогда как муж стоял на крыльце и с удивлением смотрел на похищение своей жены» и т. д. и т. д. Но при всем этом близко знавшие М. Н. Загоскина не могли не ценить в нем веселия, добродушия, честности, замечательной открытости и естественности, которые сохранил он до конца своей жизни…

А. Е. Измайлов (1779–1831)

Среди посетителей петербургского салона Софьи Дмитриевны Пономаревой, в который захаживали Дельвиг, Боратынский, Кюхельбекер и другие, Александр Ефимович Измайлов — «дородный журналист», «толстый и неуклюжий издатель „Благонамеренного“» (таково было название его журнала), известный баснописец и любитель пародий — был, пожалуй, самым восторженным почитателем и обожателем хозяйки. Во всяком случае, в альбоме Софьи Дмитриевны его стихотворения явно преобладали. Да и сам он едва ли не преобладал. Из дома Моденова, что на Песках против Басейной, он являлся в синем долгополом сюртуке, из которого вышло бы два капота для людей обыкновенных, то есть не отличавшихся дородностью почтенного издателя, и обширные карманы которого были всегда набиты своими и чужими стихами. Измайлов любил читать свои произведения и не заставлял себя долго упрашивать при случае.

Сын бедного дворянина, семи лет записанный каптинармусом в лейб-гвардии Преображенский полк, Измайлов, проучившись какое-то время в Горном училище, был принят на статскую службу в чине губернского секретаря. В литературных кругах он стал известен после опубликования сатирического романа «Евгений, или пагубные следствия дурного воспитания и сообщества», после чего, написав еще несколько произведений в прозе, сменил жанр и, сохранив верность сатире, стал писать басни.

Басня соседствует в его творчестве с легким салонным, «домашним» стихотворением, и, когда Измайлов издавал журнал (все тот же «Благонамеренный»), подобного рода лирика, плюс шарады, загадки и прочие забавы безраздельно властвовали на его страницах. Измайлов вообще любил шутливую, ироничную поэзию и пародию считал чуть ли не образцом лирического искусства, так что однажды, когда речь об этом зашла в салоне Софьи Дмитриевны Пономаревой, Дельвиг, полагавший, что нет ничего легче, нежели спародировать что-либо, написал в подражание балладе «Сальгольмский барон» Жуковского стихотворение, естественно выставив в нем Александра Ефимовича Измайлова:

До рассвета поднявшись, извозчика взял

Александр Ефимыч с Песков

И без отдыха гнал через Лигов канал

В желтый дом, где живет Бирюков.

В черном фраке был он, был тот фрак запылен,

Какой цветом — нельзя распознать.

Оттопырен карман, в нем торчит, как чурбан,

Двадцатифунтовая тетрадь.

Первого в восторг пародия привела самого Измайлова.

Однако стоит сказать, что страсть к незатейливой развлекательной поэзии лишь отчасти выражала суть Александра Ефимовича, как и его преувеличенно пылкое (хотя и абсолютно невинное) ухаживание за Софьей Дмитриевной Пономаревой. Он был примерный семьянин, отец шестерых детей и один из самых ревностных сторонников практической филантропии. Будучи сам отнюдь не богат, он жертвовал значительные суммы, а за годы издания «Благонамеренного» (1818–1826) через посредство Измайлова бедным было роздано свыше 10 тысяч рублей.

В. А. Каратыгин (1802–1853)

Василий Андреевич Каратыгин был легендой и гордостью петербургского Александринского театра первой половины XIX века. Его отец, Андрей Васильевич, сын придворного садовника, учился в петербургской театральной школе сначала в балетном классе Канциани, а затем в классе декламации Дмитриевского. Он играл в комедиях молодых повес и щеголей и одно время был режиссером петербургской театральной труппы.

Неудивительно, что у сына его, Василия Андреевича, рано проявились склонности к драматическому искусству. Еще в юношеском возрасте он принимал участие в домашних спектаклях и поначалу играл комические роли. Его талант заметил князь Шаховской и взял юношу под свое покровительство. Вскоре Шаховской предложил ученику дебютировать на петербургской сцене, но родители воспрепятствовали этому, сказав, что Василий еще слишком молод для дебюта и не вполне развился — ему шел тогда 16-й год.

Продолжая учиться у Шаховского, Каратыгин знакомится с известнейшими театралами того времени — Грибоедовым, Жандром, Катениным. Последний предложил Каратыгину учиться у него. Тот согласился и в конце 1818 года начал заниматься с Катениным. Князь Шаховской был разгневан подобной дерзостью и никогда не мог простить актеру этого оскорбления.

На протяжении двух лет каждый день приходил Каратыгин к Катенину. Павел Александрович Катенин, поэт, переводчик Корнеля и Расина, богато одаренный разнообразными талантами и потрясавший современников знаниями в самых разнообразных областях, был не только заядлым театралом, но прекрасно знал театральное искусство и актерское мастерство. В 1814 году в Париже он имел возможность видеть игру практически всех знаменитостей французского театра того времени: Тальма, Марс, Потье, Брюне и др.

Каратыгин дебютировал на сцене Александринского театра 3 мая 1820 года в роли Фингала в одноименной трагедии Озерова. Дебют был успешным, несмотря на критику и насмешки партии Шаховского, обладавшего весомым авторитетом и большим количеством учеников. По правилам театральной администрации того времени судьба дебютанта, то есть зачисление его в театральную труппу, решалась или после первого дебюта или после трех спектаклей. От Каратыгина потребовали четвертого выступления, после чего он был принят на службу и подписал контракт на три года на условиях: жалование 2 тыс. рублей ассигнациями, казенная квартира, десять сажен дров и один бенефис в три года.

Каратыгин очень быстро добился популярности. Могучая фигура, огромный рост, великолепное телосложение и блестящая школа выделяли его среди остальных актеров, и он счастливо соперничал с знаменитым трагиком того времени Яковом Григорьевичем Брянским, учеником Шаховского. Критика восхищалась его игрой в классических трагедиях «Эдип в Афинах», «Танкред», «Пожарский». Но истинно раскрылся талант Каратыгина после представления драмы Шиллера «Разбойники», где Франца Моора исполнял Брянский, а Каратыгин играл, казалось бы, менее выгодную роль — Карла Моора. «В пьесе есть высший сценический момент, — вспоминал Панаев, — когда Карл, велев взломать двери подвала, наталкивается на отца, выходящего оттуда живым, тогда как Карл считал его давно умершим… Каратыгин чувствовал, что подобный момент надо изобразить не рутинно-пошлыми жестами или словами ужаса, а иным, более натуральным образом. Как же он поступил? Как только Карл увидел призрак, — какой-то ураган отталкивает его от отца, и ураган такой силы, что роняет Карла назад на колена и продолжает толкать его в том же положении через всю сцену, как будто человек катится по рельсам». Белинский считал, что Каратыгин в совершенстве овладел внешней формой игры, но у него не достает вдохновения, в отличие от Мочалова. Впрочем, знаменитый критик явно с предубеждением относился к Василию Андреевичу, в воспоминаниях сохранилось довольно много свидетельств бесспорно вдохновенной, даже самозабвенной игры Каратыгина.

В трагедии Николая Полевого «Уголино» Нино, которого играл Каратыгин, должен схватить за шею Гонзаго (эту роль исполнял постоянный партнер Каратыгина Максимов), чтобы кое-что у него выпытать. В одном из спектаклей Василий Андреевич так схватил бедного Гонзаго за горло, что тот посинел и начал хрипеть… Суфлер вынужден был «подсказать» Нино фразу: «Василий Андреевич, вы задушите Максимова». «В какой-то трагедии, — пишет Юрий Карлович Арнольд, — Василий Андреевич с кинжалом в руках бросается к актрисе Копыловой, та вскрикивает, падает в кресла — и в ту же минуту лиф ее платья обливается кровью… Занавес опускается, хотя акт не был еще кончен».

В 1853 году скончался Яков Брянский. На его похоронах Каратыгин простудился. Он слишком легкомысленно отнесся с своему недомоганию, продолжал играть, ему становилось все хуже и спустя некоторое время он умер. Его хоронил весь Петербург. Необозримая толпа народа стояла по обеим сторонам линий Васильевского острова, по которым в полном безмолвии, в торжественной тишине двигалась похоронная процессия.

Ф. Г. Карин (1730-е — ок.1800)

Друг поэта Ефима Кострова, поэт и переводчик Федор Григорьевич Карин в молодости служил в гвардии, славился ловкостью и остроумием, был известен как ярый поклонник Вольтера и Дидро, и привязанность свою сохранил до конца жизни. Под старость Карин не покидал колпака и костюма, в котором ходил фернейский философ.

Выйдя в отставку, Карин поселился в Москве, между Петровкою и Дмитровкою, близ церкви Рождества в Столпниках, и зажил барином, заслужив прозвище «московский сибарит». Он владел семью тысячами крестьян, и в отъезжие поля во Владимирское поместье за Кариным тянулся обоз с винами и со всеми роскошными причудами богатого помещика. У него был целый полк нарядных егерей, псарей и стрелков и большие стаи гончих и борзых собак. За борзых он плачивал по тысяче и более рублей. На охоту к нему стекались со всех сторон приятели, а пиршества на его охоте не уступали пирам древних азиатских сатрапов.

Но при этом, по свидетельству современников, Карин отличался удивительной добротой и мягкосердечием. Рассказывают, что он усыновил сирот своего однофамильца, выкупил из крепостной зависимости композитора Д. Н. Кашина. От доброты ли или от беспечности, состояние дел его сильно ухудшилось к концу жизни, и над Кариным была установлена опека.

Страстью, еще более сильной чем охота, был для Карина театр, для которого он много переводил и, в первую очередь, Расина. Расин был его кумиром, Карин жил его трагедиями и перевел «Медею» и «Ифигению», причем последнюю переводил несколько раз.

Знакомый со многими литераторами, сам Карин, может быть, трезво оценивая свой поэтический дар, сторонился литературной славы. Однажды на пиру у Княжнина князь Потемкин за бокалом шампанского обратился к Карину со стихами:

Ты Карин,

Милый Карин,

И лилеи,

Мне милее, —

на что Федор Григорьевич отвечал властителю Тавриды: цветы скоро вянут, а вот его лавры — бессмертны. Как замечает биограф Карина, «он боялся имени сочинителя, и особенно стихотворца, и для того мало вверял произведения своего пера печати. Неприступный страж красот и правил языка, он был ценитель строгий, но справедливый и весьма полезный для друзей своих, с музами знакомства ищущих».

П. А. Катенин (1792–1853)

«Многие (в том числе и я) много тебе обязаны; ты отучил меня от односторонности в литературных мнениях, а односторонность есть пагуба мысли», — писал Пушкин П. А. Катенину Грибоедов, находивший в Катенине «ум превосходный, высокие дарования, пламенную душу», признавался в одном из писем к нему: «Тебе обязан я зрелостью, объемом и даже оригинальностью дарования, если оно есть во мне». Батюшков, всегда строгий в оценке, говорил, что у «маленького Катенина» «большое дарование». Восторженно отзывались о его поэтическом таланте В. Кюхельбекер и П. Языков.

Офицер гвардейского Преображенского полка, участник походов и сражений войны 1812 года (он был при Бородине и Кульме, вместе с русской армией вступил в Париж) Павел Александрович Катенин по праву считался одним из образованнейших людей пушкинской эпохи, хотя и получил лишь домашнее образование. Он обладал абсолютной памятью, много читал, а разнообразие его талантов и дарований действительно ошеломляет. Двадцатилетним молодым человеком Катенин свободно владел французским, немецким, итальянским языками, понимал хорошо английский и немного греческий, превосходно знал историю: «…можно было положительно сказать, что не было ни одного исторического события, которого он бы не мог изложить со всеми подробностями. Это была живая энциклопедия», — вспоминал артист Петр Каратыгин. Не менее энциклопедичны были и его познания в области литературы. Практически все выдающиеся памятники французской, немецкой, английской, итальянской, испанской и классических литератур были им прочитаны в подлиннике. Более того, его знания включали философию, богословие, естествознание и даже высшую математику.

Стоит ли удивляться, что Пушкин, по словам Анненкова, пришел к Катенину и, подавая ему свою трость, сказал: «Я пришел к тебе, как Диоген к Антисфену: побей — но выучи», «Ученого учить — портить!» — отвечал Катенин.

«Он мог вести диспуты с кем угодно и о чем угодно, — писал Каратыгин, — и своей неотразимой диалектикой сбить с толку, обезоружить своего противника и доказать все, что бы ему ни хотелось доказать. Декламировать, рассказывать увлекательно, острить, спорить, опровергать, доказывать — вот сфера, в которой он не имел соперников».

«Если б согласился ты сложить разговоры твои на бумагу, то великую пользу принес бы ты русской словесности», — обращался к Катенину Пушкин в 1826 году.

Еще в 1814 году в Париже Катенин познакомился с игрой знаменитых актеров французского театра: Тальма, Марс и других и впоследствии очень много сделал для русской сцены. Помимо того, что он был великолепным чтецом и декламатором, выдающимся актером-любителем, он подготовил к сцене Каратыгина и Колосову, знаменитостей Петербургского театра, переводил пьесы, в том числе корнелевского «Сида», сочинил трагедию «Андромаха», вместе с Грибоедовым написал комедию «Студент». Вообще театр сыграл решающую роль в его судьбе…

В 1820 году блестяще начатая военная карьера Катенина прервалась, а два года спустя за шиканье в театре актрисе Азаричевой (протеже Семеновой, которой, в свою очередь, покровительствовал влиятельный князь Гагарин) Катенин, по предписанию государя, был выслан из столицы в свою деревню, в глушь, поскольку, как писал адъютант царя, «уже прежде замечен был неоднократно с невыгодной стороны». Три года провел Катенин в ссылке, потом получил разрешение вернуться в Петербург, но года через два опять уехал в деревню, уже добровольно. С конца 30-х годов его имя постепенно забывается, он ведет замкнутую жизнь в своем имении Шаёве Костромской губернии, где и умирает в 1853 году.

Катенин в последние годы жизни описан в романе Писемского «Люди сороковых годов», где он выведен в образе Коптева. Есть любопытные свидетельства о нем и других современников, в частности, Макарова. В своей книге «Мои 70-летние воспоминания» Макаров рассказывает, что среди мирных окрестных помещиков и духовенства генерал в отставке Катенин считался якобинцем и безбожником. Он любил вышучивать представителей православного духовенства и вместе со своим братом Петром нередко издевался над ними. Брат его Петр, например, напаивал их допьяна и потом припечатывал им бороды к столу сургучом. Один раз, в последние годы жизни, когда он много пил, Павел Александрович разыграл даже кощунственную пародию на «вход Господень в Иерусалим», приказав «всех крестьян расставить по дороге и, по проезде его на лошади, устилать ему путь ветками верб».

В Катенине вообще сильно сказывался вольтерианский дух, свойственный веку просвещения: «Он опоздал родиться, — писал о нем Пушкин, — и своим характером, и образом мыслей весь принадлежит 18 столетию». Может быть, потому, несмотря на свою разностороннюю одаренность, Катенин так и не сумел воплотить себя в творчестве, хотя безусловно многие произведения Катенина заслуживают внимания. Его «русские баллады» — «Ольга», «Леший», «Убийца» — не уступают балладам Жуковского, а в чем-то даже колоритнее их, стихотворение Катенина «Мир поэта» Кюхельбекер считал «одним из лучших лирических творений, какие только есть на русском языке», а аналогов катенинской поэме «Мстислав Мстиславович», в которой размер меняется 12 раз, вообще нет в русской литературе. Впрочем, ровных стихов у Катенина мало, но иногда ему удавалось писать строки удивительные по силе и выразительности, как, например, следующие стихи из поэмы «Сафо» — заключительный монолог героини перед самоубийством:

Приморье бурного Левкада!

Приветствую тебя; давно

Надежд и дум моих отрада

Твое невидимое дно.

Еще в пределах Митилины

Твой пленный брег, твои пучины

Манили взор в предвещих снах.

И несся в слух, как вызов дальний,

Сей рев глухой и погребальный

В твоих дробящихся волнах.

Ф. Ф. Кокошкин (1773–1838)

Федор Федорович Кокошкин был более любитель литературы, нежели литератор. По словам современников, право его числить себя по рангу литературы, кажется, основывалось на том, что он общался с словесниками. Впрочем, сам Кокошкин писал и стихи, и драмы, а его перевод «Мизантропа» Мольера даже имел успех. Кстати, именно из этого перевода А. С. Грибоедов, судя по всему, заимствовал словесную формулу «пойду искать по свету».

Однако более всего Федор Федорович Кокошкин прославился на театральном поприще. В 1823 году он возглавил Московский императорский театр и, надо сказать, многое сделал, находясь на этой должности. Он пригласил лучших актеров: Щепкина, Львову-Синецкую, в балет выписал из Франции Ришар и г-жу Гюллень. Он занимался воспитанием молодых актеров, заботясь о театральном училище, в котором и сам преподавал. По рассказам воспитанников, Кокошкин учил их с голоса, как учат птиц, и потому некоторые из них произносили роли нараспев, подражая учителю.

Кокошкин сам был хороший чтец и большой охотник до чтения вслух и декламации. Один из приятелей Кокошкина, Александр Иванович Писарев, говаривал даже, что Кокошкин любит и литературу как средство громко читать. Голос его отличался звучностью, интонация обдуманностью, но грешила некоторым однообразием. Особенностью его голоса была необыкновенная гибкость: так что, когда он играл на сцене, то были слышны даже его тихие стоны. Но игре Кокошкина очень вредила какая-то необыкновенная торжественность, которая ощущалась в нем постоянно, даже в обыкновенном обращении. Он был небольшого роста, с большой головой и нарумяненными щеками. Носил рыжий парик, длинные чулки в башмаках с пряжками и атласные короткие панталоны, черного, а иногда розового цвета. Он казался олицетворением важности, пафоса и самодовольства. Может быть, поэтому Иван Иванович Дмитриев в бытность свою министром юстиции предложил Кокошкину место московского губернского прокурора. Однако Кокошкин не показал стойкости на этом важном месте и не долго занимал его.

Несмотря на свою внешнюю амбициозность, принимал у себя Кокошкин запросто. В дом его на Воздвиженке против церкви Бориса и Глеба приходили артисты, литераторы, люди высшего общества. Для усвоения воспитанниками театрального училища манер хорошего тона у него давались вечера, в которых принимали участие и уже известные актеры.

«Как русский барин, — писал один из современников Федора Федоровича, — Кокошкин жил пышно, открыто, привлекая к себе хлебосольством, привязывая радушием. Старики актеры долго помнили его блистательные и очаровательные праздники, которые он давал в селе Бедрине, где великолепие природы смешивалось с роскошью вымысла, где плавучие острова Бедринского озера… оглашались игрою искусства, где простой холм над заливом переносил нас в древнюю Элладу, где звучал меч Ахиллеса и сожигался троянский флот и где тяжелый александрийский стих сменялся веселыми песнями».

Е. И. Костров (1755(?)-1796)

«Костров — кому это не известно! — был действительно человек пьяный. Вот портрет его: небольшого роста, головка маленькая, несколько курнос, волосы приглажены, тогда как все носили букли и пудрились; коленки согнуты, на ногах стоял не твердо и был вообще, что называется, рохля. Добродушен и прост чрезвычайно, безобидчив, не злопамятен, податлив на все и безответен; в нем, как говаривал мой дядя, было что-то ребяческое», — писал Михаил Александрович Дмитриев.

Ермил Иванович Костров родился в селе Синеглинье Вятской губернии в семье монастырских крестьян, учился в Вятской семинарии, Славяно-греко-латинской академии, затем в Московском университете. Первые свои стихотворения он опубликовал в 1773 году. Писал Костров оды, подражая Ломоносову, Державину, песни в духе Карамзина и сентименталистов, однако главное, чем он прославился, — переводы. Он переводил Вольтера и Арно-старшего, перевел «Превращения, или Золотой осел» Апулея (перевод этот, кстати, вплоть до XX века оставался единственным в русской литературе). Он опубликовал прозаический перевод «Песен» Оссиана, посвятив его А. В. Суворову, с которым был дружен, и, наконец, шестистопным ямбом перевел 1–6 и 7–9 песни «Илиады» Гомера.

«Он жил несколько времени у Ивана Ивановича Шувалова, — пишет Дмитриев, — тут он переводил „Илиаду“. Домашние у Шувалова обращались с ним, почти не замечая его в доме, как домашнюю кошку, к которой привыкли. Однажды дядя мой пришел к Шувалову и, не застав его дома, спросил: „Дома ли Ермил Иванович?“ Лакей отвечал: „Дома; пожалуйте сюда!“ — и привел его в задние комнаты, в девичью, где девки занимались работой, а Ермил Иванович сидел в кругу их и сшивал разные лоскутки. На столе возле лоскутков лежал греческий Гомер, разогнутый и обороченный вверх переплетом. — На вопрос: „Чем это он занимается?“ — Костров отвечал очень просто: „Да вот девчата велели что-то сшить!“ — и продолжал свою работу».

Он действительно был необыкновенно, по-детски кроток и просто не мог обидеть кого-нибудь. Приятели-литераторы подшучивали над ним, намеренно ссоря с молодым Карамзиным и доводя дело до дуэли. Костров шутки не замечал и ссору воспринимал всерьез. Карамзину вручали обнаженную шпагу, а Кострову ножны, и он с трепетом сражался, боясь пролить кровь неповинную. Никогда не нападал, а только защищался.

Он жил, казалось, не замечая своей бедности и, по крайней мере в восприятии современников, не тяготясь ею. Когда князь Потемкин пожелал видеть Кострова, то друзья его стали держать совет, во что Кострова одеть. Каждый уделил ему что-то из своего платья, кто французский кафтан, кто шелковые чулки, и, снарядив таким образом Ермила Ивановича, отправили во дворец, следуя за ним в отдалении и следя, чтобы Костров не завернул куда-нибудь и, не дай Бог, не напился. Пьянство Кострова стало легендой.

«Костров под действием своего упоения не был весел, а более жалок, — свидетельствует современник. — Иногда в этом положении, лежа на спине, обращался мыслию и словами к какой-то любезной, которой, вероятно, никогда не было; называл ее по имени и восклицал: „Где ты? — на Олимпе? — Выше! — В Эмпиреи! — Выше! — Не постигаю!“ — и умолкал».

В. П. Кочубей (1768–1834)

Он быстро делал карьеру. В конце царствования Екатерины был назначен полномочным посланником в Константинополе, при Павле получил звание вице-канцлера и возведен в графское достоинство, правда, не избежал неудовольствия и опалы своенравного властителя. Император хотел женить Кочубея на своей фаворитке княгине Лопухиной, желая избежать этой чести, Кочубей поспешил вступить в брак с Марией Васильевной Васильчиковой, уехал из Петербурга, а затем и из России и жил в Дрездене до вступления на престол Александра I.

С учреждением министерств в 1802 году, Александр назначил его министром внутренних дел. Кочубей развил бурную деятельность по организации нового ведомства, причем ближайшим сотрудником его был Сперанский, которого Кочубей заметил первый и которому дал возможность выдвинуться по службе.

В 1807 году Виктор Павлович вышел в отставку из-за разногласий с императором во взглядах на общее направление русской политики: англофил Кочубей без всякого сочувствия отнесся к сближению с Францией после Тильзитского мира. Когда дружба с Наполеоном поколебалась, Кочубей вновь вернулся на службу, вошел в Государственный Совет, был ближайшим советником государя в войну 1812 года, участвовал в решении важнейших вопросов, связанных с ведением войны, — например, о назначении Кутузова главнокомандующим, — в 1819 году был вновь назначен управляющим Министерства внутренних дел.

Усиление власти Аракчеева вынудило Кочубея выйти в отставку, однако с воцарением Николая I он снова вернулся к государственной деятельности и вскоре был назначен председателем Государственного Совета.

«О Кочубее судили различно, — писал в своих записках Андрей Михайлович Фадеев. — Все почти отдавали справедливость его неоспоримым высоким дарованиям, как государственного деятеля, но многие также указывали на его темные стороны, как человека. Говорили, что он большой эгоист, что он своекорыстен; говорили, будто он всегда продавал свое вино откупщикам, а испанскую шерсть суконным фабрикантам дороже обыкновенных цен, потому что они нуждались в его покровительстве, что он обременял подчиненных ему лиц поручениями по собственным делам и проч.»

С годами в характере Кочубея возрастали сознание своего превосходства и гордость, переходившая в надменность, что, естественно, не могло не сказываться на отношении к нему. «В неприятелях недостатка у него не было, — писал Вигель, — надменность его, хотя умеряемая вежливостью, вселяла к нему нелюбовь, которая у иных доходила до ненависти».

В. П. Кочубей

Около 1832 года

Художник К. К. Гампельн

А. И. Кошелев (1806–1883)

«Я мало встречал образованных людей с меньшей способностью к теоретическим вопросам. Иногда я даже удивлялся, как человек, несомненно очень умный в сфере практических интересов, оказывается до такой степени слабым, когда речь заходит о теоретическом предмете», — писал Борис Николаевич Чичерин об Александре Ивановиче Кошелеве. Столь искушенному в сфере отвлеченного знания человеку, каким являлся Чичерин, один из любопытнейших философов XIX века, трудно не поверить, если, конечно, под практическими интересами не подразумевать сухого утилитаризма, столь свойственного эпохе 1860-х годов. Его Кошелев был совершенно чужд. Он принадлежал к другому времени, характер его развивался в другой среде и воспитан был на совершенно иных понятиях, весьма отличных от плебейского нигилизма.

Александр Иванович Кошелев родился в старинной дворянской семье. Отец его, Иван Родионович, после смерти родителей был отдан на попечение своему дяде Мусину-Пушкину, который в ту пору был послом в Лондоне. Благодаря этому обстоятельству Иван Родионович изучил английский язык, слушал лекции в Оксфордском университете, и, когда вернулся в Россию, Потемкин взял его к себе в адъютанты. Однако вскоре, заметив расположение Екатерины II к молодому красивому офицеру, немедленно удалил Ивана Родионовича из Петербурга. Вторым браком Иван Родионович был женат на дочери французского эмигранта Дарье Николаевне Дежарден. Александр Иванович был единственным ребенком от этого брака.

Поначалу воспитанием сына занимались сами родители: Иван Родионович учил его истории, географии и русскому языку, мать — французскому, немецкому Кошелева учил дядька-немец. После смерти Ивана Родионовича Дарья Николаевна пригласила для обучения сына профессоров Московского университета Мерзлякова и Шлецера. Первый преподавал Кошелеву русскую и классическую словесность, второй — политические науки. Наибольший интерес Александр Иванович проявил к классическим языкам и еще до поступления в университет переводил Платона, Фукидида, Ксенофонта и знал наизусть в оригинале первую песнь «Илиады». «Я всегда и всем занимался страстно,» — писал он впоследствии.

Деятельная воля и врожденное чувство собственного достоинства были его отличительными чертами. Однажды приятели уговорили Кошелева выстрелить из пистолета: вместо цели он попал в потолок. Он тут же дал себе слово добиться совершенства в стрельбе и не расставался с пистолетом до тех пор, пока не стал одним из первых стрелков в Москве. Когда он служил в Министерстве иностранных дел, в его обязанности входило составление выписок из немецких газет. Но немецкие газеты ему наскучили, и тогда Кошелев выучил английский язык. Еще в университете помимо лекций он увлеченно занимался самообразованием, посещал кружок Раича, кружок «любомудров», был очень близко знаком с В. Ф. Одоевским, Д. В. Веневитиновым, И. В. Киреевским (к которому был очень сильно привязан: «Я с ним как будто похоронил половину себя», — писал он после смерти Ивана Васильевича). Позже познакомился с А. С. Хомяковым, К. Аксаковым, М. П. Погодиным.

Он не во всем разделял славянофильские теории (хотя и знаменитый «Московский сборник», и собрание сочинений И. В. Киреевского были изданы на его деньги) и действительно не испытывал серьезного интереса к философии, в отличие от молодых шеллингианцев. Но в нем, может быть, как ни в ком другом, воплотилась другая идея, отличавшая славянофилов, — идея служения государству, идея положительного делания. Не случайно Кошелев одно время даже думал организовать общество с весьма показательным названием — Общество противодействия русской лени. Сам же он был неутомим в деятельности. До 1861 года его занимала проблема освобождения крестьян, затем он служил в Министерстве финансов, а с 1863 года полностью посвятил себя земской деятельности.

Кошелев скончался в 1883 году, оставив после себя ряд работ по вопросам социологии, экономики, финансов, а также интереснейшие воспоминания, написанные с замечательной беспристрастностью и тактом.

А. А. Краевский (1810–1889)

«Выражение лица его было постоянно глубокомысленное, а густые брови несколько надвигались на большие глаза, в которых, казалось, так и сверкал ум. Наружность его была до того обманчива, что, признаюсь, в первые минуты моего знакомства с Петром Васильевичем я был также уверен, что он человек глубокомысленный и ученый… Меня вводили в заблуждение именно эти чудно сверкавшие глаза и эта густая, оттенявшая их бровь… К тому же Петр Васильевич по натуре своей принадлежал к так называемым медным лбам, которые этим лбом весьма удачно пробивают себе дорогу… И какие жалкие меры употреблял, бывало, Петр Васильевич для прикрытия своего ничтожества!.. Он заказал себе огромный стол, целое здание необыкновенного устройства с закоулками, башенками, полками, ящичками, и на верхней полке поставил бюст какого-то немецкого философа… Он видел подобный стол в кабинете какого-то литератора или ученого, в подражание этому ученому или литератору он заказал себе также какой-то необыкновенный домашний костюм, вроде того, который носили средневековые ученые и алхимики, окружил себя различными учеными книгами, которых он никогда не раскрывал, и среди такой обстановки с необыкновенною важностью принялся… исправлять грамматические ошибки в корректурных листах».

В Петре Васильевиче, герое очерка Ивана Панаева «Петербургский литературный промышленник», современники легко узнавали фигуру Андрея Александровича Краевского. И в данном случае, учитывая специфику физиологического очерка, даже нет смысла делать поправку на художественное отстранение — натуральная школа его почти не допускает. Если сопоставить этот очерк с литературными воспоминаниями Панаева, где имя Краевского встречается весьма часто, исчезнут и последние сомнения.

В воспоминаниях Панаев высказывается о Краевском в не менее ядовитом тоне. «Нельзя, впрочем, не заметить, — пишет мемуарист об ученых заслугах Краевского, — что он пытался сделать некоторые грамматические перевороты и, между прочим, дать большую самостоятельность букве Ж. Все это, однако, не привелось и вскоре забыто было самим изобретателем». Соболевский звал в это время Краевского «Краежским петербуржским журналистом».

Знакомый В. Ф. Одоевского, Плетнева, Пушкина, — который, кстати говоря, ценил деловые качества Краевского и помощь, им оказанную, при издании «Современника», — издатель одного из самых популярных журналов середины прошлого века — «Отечественных записок», — где печатались Белинский, Лермонтов, Гоголь, Валериан Майков и многие другие, и лучшей, по мнению современников, газеты этого времени «Литературных прибавлений» к «Русскому инвалиду» (впоследствии «Литературной газеты»), Андрей Александрович Краевский вошел в историю литературы прежде всего как «литературный промышленник» и эксплуататор Белинского, на котором, в частности, заработал себе капитал. Деньги и нажива, по мнению Панаева, определяли нравственный катехизис Краевского. Человек для него был лишь «машиной для приобретения денег». Несколько более мягко отзывался о Краевском Белинский. «Это, может быть, очень хороший человек, — писал он Герцену в 1846 году, т. е. в то время, когда уже решил оставить „Отечественные записки“, — но он приобретатель, следовательно, вампир, всегда готовый высосать из человека кровь и душу, потом выбросить его за окно, как выжатый лимон».

Однако в биографии «литературного промышленника» были и другие факты. В 1859 году Краевский стал одним из организаторов Литературного фонда — Общества для пособия нуждающимся литераторам и ученым, в 1866 — он в числе учредителей первого информационного агентства печати в России — Русского телеграфного агентства. По его инициативе в начале 80-х годов было основано Общество для пособия нуждающимся сценическим деятелям. Он состоял также членом комитета Общества для пособия учащимся в начальных городских училищах. С 1879 года Краевский являлся председателем комиссии по народному образованию, и под его руководством в Петербурге было основано свыше 200 начальных школ. Наконец, Краевский завещал средства для учреждения стипендий своего имени в Московском и Петербургском университетах, а основной капитал — Литературному фонду, Обществу поощрения художеств, Обществу для пособия сценическим деятелям и учащимся городских начальных училищ.

Н. В. Кукольник (1809–1868)

Сын выходца из Австрии, профессора Педагогического института Петербургского университета, Нестор Васильевич Кукольник получил образование в Нежинской гимназии высших наук, директором которой был его отец, а товарищем-одноклассником — Н. В. Гоголь. Впрочем, особенно близки они не были, а впоследствии относились друг к другу холодно. В 1831 году Кукольник поселился в Петербурге, поступил на службу в канцелярию военного министра и прослужил до 1857 года, выйдя в отставку в чине действительного статского советника.

Его литературная деятельность началась в 1833 году, когда на Петербургской сцене была поставлена его драматическая фантазия «Торквато Тассо», а популярность и слава пришли к нему год спустя, после шумного успеха его драмы «Рука Всевышнего отечество спасла». Он написал необыкновенно много, пробуя свои силы в самых разных жанрах, сочиняя романы, повести, драмы, стихотворения, выступая в качестве издателя «Художественной газеты», «Дагерротипа», «Иллюстрации», и помимо многочисленных произведений в стихах и прозе напечатал множество статей по литературе, живописи и музыке. Его собрание сочинений, вышедшее в начале 50-х годов, составило 10 томов, однако включило в себя далеко не все написанное Кукольником. «На Нестора Васильевича, — вспоминал Павел Михайлович Ковалевский, — издатель, редактор, актер могли смело полагаться, как на каменную гору: пьесу ли надо к бенефису — будет, повесть к книжке — напишет, рассказ к чтению — расскажет. Хорошо бы через 24 часа после сожжения турецкого флота патриотическую драму в 5-ти действиях, в стихах — загорится патриотическим жаром как раз на 5 действий и на стихи».

Литературная аристократия в лице Вяземского, Одоевского, Пушкина талант Кукольника не признавала. «Однажды у Плетнева, — вспоминает Никитенко, — зашла речь о Кукольнике. Пушкин, по обыкновению грызя ногти или яблоко, — не помню, сказал: „А что, ведь у Кукольника есть хорошие стихи? Говорят, что у него есть и мысли“. — Это было сказано тоном двойного аристократа: аристократа природы и положения в свете».

Однако в 30–40-е годы литературный авторитет Кукольника был очень высок, публика им восхищалась, барон Брамбеус называл его русским Шиллером, а Брюллов написал с него шиллеровски мечтательную голову. Впрочем, в грузном и обрюзглом Кукольнике, по свидетельству Ковалевского, вряд ли кто «нашел бы что-нибудь шиллеровское». «Говорил он голосом жирным, сильно напирая на о; когда смеялся, все его огромное туловище колыхалось, а небольшие глазки слезились и губы складывались в воронку, как у детей, когда они плачут».

Тем не менее к числу ближайших друзей Кукольника принадлежали Карл Брюллов и Михаил Глинка. Глинка написал музыку к драме Кукольника «Князь Холмский» и несколько романсов на его слова, в свою очередь, Кукольник принял участие в составлении либретто «Руслана и Людмилы». Весьма возможно, что одной из причин дружеской близости Глинки и Кукольника была объединявшая их любовь к музыке. Кукольник был человек музыкально одаренный, неплохо играл на фортепиано, интересовался теорией музыки, ну и кроме всего прочего обладал живым и общительным характером. «Как импровизатор, как веселый и остроумный собеседник, — пишет о Кукольнике поэт и переводчик Струговщиков, — он стоял несравненно выше себя как литератора. Прибавьте к этому его редкое добродушие, своеобразные приемы, детскую веселость, вызывавшую иногда смех до слез, представьте его в сообществе даровитого Маркевича, …цветистого, образного почти в каждом слове Карла Брюллова, — и все это без салонных стеснений, нараспашку, как любят художники, — и вы получите объяснение тесного и продолжительного сближения Глинки с Нестором Кукольником».

В. К. Кюхельбекер (1797–1846)

«Семи-восьмилетним ребенком он углублялся в рощах Авинорма (имение отца его в Эстляндии), громко и восторженно импровизируя сложные рыцарские сказки и поэмы. Отец его, встревоженный экзальтацией ребенка, старался направлять деятельность ума его на более положительные предметы и часто прерывал самые восторженные порывы сына арифметическими задачами, но наклонности к поэзии не мог в нем уничтожить. Вильгельм Карлович в зрелом возрасте вполне проявил то, что обещало его детство: он всегда предпочитал изящную, так сказать, идеальную сторону жизни — материальной», — писал о Кюхельбекере Семевский.

Сын саксонского дворянина Карла-Генриха Кюхельбекера, Вильгельм Кюхельбекер вызывал в современниках симпатию, смешанную с сочувствием, даже жалостью (заботой и опекой уж во всяком случае), которые сквозят в характеристиках Вильгельма Карловича. Дон Кихотом называл его Грибоедов, и Кюхельбекер действительно походил на рыцаря печального образа, как, впрочем, и полностью соответствовал лицейскому прозвищу Кюхля. Маркевичу он виделся «благороднейшим, добрейшим, чистейшим существом».

В нем было много трогательно-нескладного, и в характере, сочетавшем в себе необыкновенную доброту и преданность с неожиданными вспышками гнева, и во внешности: в странной, долговязой, неловкой фигуре. Однако в почти епиходовском комизме случавшихся с ним историй (начиная с неудачной попытки утопиться в лицейском пруду, до скандального финала его лекций в Париже, когда распалившийся Кюхельбекер в порыве ораторского вдохновения опрокинул с кафедры лампу и чуть не устроил пожар) было и нечто трагическое, не позволяющее легко относиться ни к его личности, ни к его жизни.

Судьба зло шутила с Кюхельбекером, как будто целенаправленно нанося удары. В 1807 году в возрасте 10 лет он тяжело заболел. После болезни навсегда остались глухота на левое ухо, какие-то странные подергивания всего тела, нервические припадки и связанная с этим невероятная вспыльчивость. Собственно говоря, участие Кюхельбекера в событиях 14 декабря и поведение его на Сенатской площади — что впоследствии самому Вильгельму Карловичу представлялось кошмарным сном — также по большей своей части объясняются его болезненно-сложной душевной организацией. Одиночное заключение, каторга окончательна подорвали его здоровье. К последним годам жизни он практически ослеп. Несчастия, которые на него обрушивала судьба, касались даже мелочей. «Сегодня в ночь меня обокрали, — записывает Кюхельбекер в дневнике 16 апреля 1841 года, — отбили замок у амбара и унесли четыре серпа, полкожи сыромяти, 13 фунтов масла и потник».

Трагическая тяжесть ощущается и в громоздких сломах слога и ритма его стихотворений, и в поэтическом мире его лирики вообще, которую иначе как серьезной и не назовешь. Символично, что одно из первых стихотворений Кюхельбекера называется не по-юношески строго и весомо — «Бессмертие есть цель жизни человеческой». Образ Дон Кихота соединялся в нем с образом библейского Иова, детская непосредственность с пережитой философией страдания. «С неделю у меня чрезвычайно живые сны, — записывает Кюхельбекер в своем дневнике. — в предпрошедшую ночь я летал или, лучше сказать, шагал по воздуху, — этот сон с разными изменениями у меня бывает довольно часто, но сегодня я видел во сне ужасы, и так живо, что вообразить нельзя. Всего мне приятнее, когда мне снятся дети: я тогда чрезвычайно счастлив и с ними становлюсь сам дитятью».

Жизнь дарила Кюхельбекеру не слишком много радости, заставляя особенно остро чувствовать смысл, скрытый для очень многих людей. «Если бы страдания, — писал Кюхельбекер, — и не имели другой пользы, а только бы приучали охотнее умирать, — и то должно бы благодарить за них Создателя».

М. А. Максимович (1804–1873)

«Он был мягкою и уступчивою личностью и сердечно благородной натурой… Никакой заносчивости и гордости. Всегда был полон готовности сделать что-либо хорошее, но вместе с тем и всегда был полон достоинства», — писал о Михаиле Александровиче один из современников.

В этом скромном, уступчивом человеке, мягкость которого, казалось, еще более подчеркивали очки (он страдал глазами и к 25 годам практически ослеп на правый глаз), соединялись поэт, ученый-естественник, историк, фольклорист. Киев и Москва, Россия и Малороссия органично сочетались в его жизни, взаимодополняя друг друга.

Михаил Александрович Максимович родился на Украине в Полтавской губернии, отец его принадлежал к старинному дворянскому роду, мать происходила из семьи Тимковских, многие из которых были известны в литературных кругах.

В 1819 году Максимович поступил в Московский университет на словесное отделение, однако спустя два года перевелся на физико-математическое и стал заниматься под руководством профессора Михаила Григорьевича Павлова ботаникой, интерес к которой определился у Максимовича еще в детстве.

Но словесности Максимович не оставил. Участник Раичевского кружка, постоянный посетитель дома Николая Полевого, знакомый В. Ф. Одоевского, Киреевских, Надеждина, Погодина, он печатал свои статьи в «Телескопе», «Московском телеграфе», альманахе «Урания», издавал уже в 30-е годы свой альманах — «Денница», писал стихи, правда, не пользовавшиеся особым успехом, собирал народные песни (в частности, в 1827 году вышел его сборник «Малороссийских песен»). Максимовича высоко ценили Орест Сомов, Гнедич, Дельвиг, Гоголь, Шевченко, Мицкевич, Пушкин.

С неменьшим уважением относились к нему в научном мире. С 1826 года Максимович преподает в Московском университете, где руководит кафедрой ботаники, заведует ботаническим садом и гербарием, издает научные труды («Список московской флоры», например). О его лекциях с восторгом отзывался Герцен, слушавший Максимовича в университете. Его даром слова восхищался граф Уваров. Кстати, именно Максимович первым ввел такие ботанические термины, как особь и сложноцветный.

В 1834 году Максимович уезжает из Москвы. Поддавшись на уговоры Гоголя, при содействии Вяземского и Жуковского, он был назначен профессором русской словесности в университет св. Владимира в Киеве. Он преподает, создает курс истории древней русской словесности, переводит «Слово о полку Игореве», пишет критические статьи о русских и украинских авторах, ведет обширнейшую переписку (круг его знакомых был просто необъятен) и не менее обширную общественную деятельность. К концу жизни он состоял членом 21 организации самого разного рода.

Этот мягкий и не обладавший сильным здоровьем человек сделал за свою жизнь невероятно много. Поэтическое вдохновение, не принесшее ему признания в поэзии, в полной мере проявилось в других занятиях, делая его, по справедливому выражению современника, «поэтом науки».

А. Ф. Мерзляков (1778–1830)

Алексей Федорович Мерзляков родился в 1778 году в семье мелкого провинциального купца и первоначальное образование получил в Пермском народном училище. Тринадцати лет он написал оду на мир с Швецией, которая попала в Петербург и обратила на себя внимание. Стихотворение было опубликовано в журнале «Российский магазин», а автор переведен в Москву, в университетскую гимназию. Дальнейшее образование Мерзляков получил в Московском университете, который закончил в 1799 году с золотой медалью и с которым была прочно связана вся его последующая жизнь до самой смерти в 1830 году.

Год от года он восходил по ступеням университетской иерархической лестницы, был кандидатом, магистром, доктором, ординарным профессором и, наконец, деканом. Читал лекции по критике и теории изящной словесности. «Он был человек несомненно даровитый, — вспоминал Дмитрий Николаевич Свербеев, — отличный знаток и любитель древних языков, верный их переводчик в стихах, несколько напыщенных, но всегда благозвучных, беспощадный критик и в этом отношении смелый нововводитель, который дерзал, к соблазну современников, посягать на славу авторитетов того времени, как, например, Сумарокова, Хераскова, и за то подвергался не раз гонению литературных консерваторов… У Мерзлякова было более таланта, чем постоянства и прилежания в труде. В его преподавании особенно хромал метод. К своим импровизированным лекциям он, кажется, никогда не готовился».

Импровизационность, порыв вообще были свойственны Мерзлякову, правда, проявлялись далеко не всегда. Угрюмый и неловкий в чужой ему обстановке светского общества, он преображался в товарищеском кругу. «Алексей Федорович острил беспрестанно, — вспоминал о нем Жихарев. — Нет человека любезнее его, когда он нараспашку». Этот же дар ощутим и в творчестве Мерзлякова. Он много переводил, писал оды на случай, но настоящим поэтом становился лишь тогда, когда ему удавалось и в лирике «быть нараспашку», — прежде всего в своих знаменитых песнях «Среди долины ровныя…», «Что же ты голубчик…», «Не липочка кудрявая…» и др. «Это был талант мощный, энергический, — писал о Мерзлякове Белинский, — какое глубокое чувство, какая неизмеримая тоска в его песнях! как живо сочувствовал он в них русскому народу и как верно выразил в их поэтических звуках лирическую сторону его жизни! Это не песенки Дельвига, это не подделки под народный такт — нет: это живое, естественное излияние чувства, где все безыскусственно и естественно». «Песни Мерзлякова дышат чувством», — замечал Александр Бестужев, их «поют от Москвы до Енисея», — писал один из критиков 30-х годов. О популярности песен Мерзлякова свидетельствует такой, например, факт. Караульные Петропавловской крепости фейерверкер Соколов и сторож Шибаев «были хуже немых, — вспоминает декабрист барон Розен, — немой хоть горлом гулит или руками и пальцами делает знаки, а эти молодцы были движущиеся истуканы… Однажды запел я „Среди долины ровныя на гладкой высоте…“, при втором куплете слышу, что мне вторит другой голос в коридоре за бревенчатой перегородкой; я узнал в нем голос моего фейерверкера… Еще раз повторил песню, и он на славу вторит ей с начала до конца. Когда он через час принес мой ужин… я поблагодарил его за пение, и он решился мне ответить… С тех пор мало-помалу начался разговор с ним».

Последние годы жизни Мерзляков провел в бедности. Он с горечью писал Жуковскому, прося заступничества и денежной помощи: «Право, брат, старею и слабею в здоровье, уже не работается так, как прежде, и, кроме того, отягчен многими должностями по университету: время у меня все отнято должностью, или частными лекциями, без которых нашему брату-бедняку обойтись неможно; а дети растут и требуют воспитания. Кто после меня издать может мои работы и будут ли они полезны для них, ничего не имеющих».

Н. С. Мордвинов (1754–1845)

Но нам ли унывать душой,

Когда еще в стране родной

Один из дивных исполинов

Екатерины славных дней

Средь сонма избранных мужей

В совете бодрствует Мордвинов, —

вопрошал К. Ф. Рылеев в оде «Гражданское мужество». Ему вторил Пушкин в послании Мордвинову 1826 года:

Под хладом старости угрюмо угасал

Единый из седых орлов Екатерины.

В крылах отяжелев, он небо забывал

И Пинда горные вершины.

В стихах к Мордвинову обращались Плетнев и Боратынский. Пушкин в письме Вяземскому в 1824 году писал, что Мордвинов «заключает в себе одном всю русскую оппозицию».

Сын адмирала Семена Ивановича Мордвинова, Николай Семенович Мордвинов был рано отдан отцом на службу во флот и в 1774 году послан для усовершенствования в морском искусстве в Англию, где пробыл 3 года. Пристрастие к Англии, в том числе к государственным ее учреждениям, Мордвинов сохранил на всю жизнь. Да и женился он на англичанке.

Он участвовал во второй турецкой войне, в 1792 году занял место председателя Черноморского адмиралтейского правления. При Павле был назначен членом Адмиралтейской коллегии и произведен в чин адмирала. Однако расцвет его деятельности пришелся на царствование Александра I. Мордвинов привлекался в эту пору к обсуждению важнейших государственных вопросов, поднимавшихся императором и его ближайшими сподвижниками. Был министром морских дел, членом Государственного совета и одним из главных помощников Сперанского. В 1823 году был избран председателем Вольного экономического общества и сохранял это звание до 1840 года.

Одаренный от природы недюжинным умом, получив блестящее образование и обладая литературными дарованиями, он явился одним из наиболее талантливых и энергичных поборников идей политического либерализма. Мнения Мордвинова, подаваемые им по различным делам в Государственный совет, в десятках и сотнях копий расходились по рукам в Петербурге и в провинции, доставляя ему громкую славу среди современников. О популярности Мордвинова говорит хотя бы тот факт, что в 1806 году он был избран московским дворянством в предводители московского ополчения, хотя в то время не был даже дворянином Московской губернии.

Ученик Адама Смита и последователь Бентама, он видел возможность серьезного улучшения экономического положения России лишь в том случае, если правительство, отказавшись от чисто фискального отношения к платежным силам народа, придет на помощь промышленности путем устройства дешевого кредита и других подобных мер и вместе с тем обеспечит законность управления и личные права каждого гражданина.

В октябре 1824 года Мордвинов единственный из членов Государственного совета поддержал выдвинутое предложение об отмене кнута и плети как средства наказания. В декабре 1825 — подал Николаю I свое мнение о бессмысленности смертной казни, а во время суда над декабристами был единственным из членов следственной комиссии, высказавшимся против смертного приговора. Это послужило поводом для стихотворного послания Пушкина:

Один, на рамена поднявши мощный труд,

Ты зорко бодрствуешь над царскою казною,

Вдовицы бедной лепт и дань сибирских руд

Равно священны пред тобою.

А. Н. Муравьев (1806–1874)

Сын генерал-майора Николая Муравьева, Андрей Муравьев родился в Москве. Мать умерла, когда ему было 3 года, и мальчика вверили попечению петербургских родственников. В 1815 году девятилетний Андрей Муравьев вернулся в Москву, где его отец возглавлял «школу колонновожатых», готовившую штабных офицеров. «14-ти лет, — вспоминал впоследствии Андрей Николаевич, — я имел наставником доброго и почтенного Раича… Он совершенно образовал меня и кончил мое домашнее воспитание. Он вселил в меня всю склонность к литературе».

В 1823 году Муравьев был зачислен юнкером в егерский полк, спустя полгода перевелся в драгунский полк и получил чин прапорщика. Он служит на Украине, в Молдавии, в августе 1825 года едет в Крым, где знакомится с Грибоедовым и беседует с ним на литературные темы. Пребывание в Крыму развивает в нем страсть к поэзии, которую с тех пор Муравьев избирает своей целью.

Взяв отпуск, в 1826 году Муравьев приезжает в Москву и довольно быстро становится известным в литературных кругах. Он посещает салон З. А. Волконской, встречается с Пушкиным, Вяземским, Боратынским, печатается в альманахе Раича «Северная лира», издает сборник своих стихотворений под заглавием «Таврида», который публика, впрочем, встретила довольно прохладно. Муравьев погружается в изучение творений Данте и Торквато Тассо. Его вообще пленяет масштабность в творчестве, и замыслы его грандиозны. Он хочет окончить «Потерянный рай» Мильтона и «Мессиаду» Клопштока монументальной поэмой собственного сочинения «Потоп», задумывает написать целый ряд трагедий на сюжеты из русской истории, усердно трудится над трагедией «Битва при Тивериаде», изображающей падение Иерусалима и изгнание крестоносцев из Палестины.

Муравьеву и самому довелось увидеть «святые места». В 1829 году он отправляется в Палестину и Египет. Итогом полугодового странствия явилась книга «Путешествие ко святым местам в 1830 году», имевшая значительный успех, в отличие от трагедии «Битва при Тивериаде», постановка которой на сцене Александринского театра закончилась полным провалом.

Муравьев оставляет поэзию и обращается к религиозной публицистике и истории православной церкви. Он служит в Святейшем синоде и в Азиатском департаменте, уверенно повышаясь в чинах. Общество, впрочем, не слишком жаловало Муравьева, называя его фискалом, ханжой, Андреем Незваным и светским архиереем. Андрей Николаевич, предавшись духовному направлению, отнюдь не чуждался рассеянной, мирской жизни. В великосветских гостиных он обыкновенно появлялся в черном жилете, с четками в левой руке, изумляя собравшихся своим колоссальным ростом.

П. А. Муханов (1799–1854)

«Рост 2 аршина 9 вершков, лицо белое, круглое, несколько рябоватое, глаза темно-карие, нос широковатый, волосы на голове и бровях темно-русые», — значится в описании примет декабриста Петра Александровича Муханова.

«Представьте себе голову льва, лежащую на плечах толстого и большого человека, — сообщал о Муханове сенатор Куракин графу Бенкендорфу, — и вы получите полное представление о личности, у которой видны только глаза, нос, совсем маленькая часть губ и едва-едва рот. Остальная часть его головы — положительно грива самого рыжего цвета. Борода его, закрывающая часть лица и окружающая всю переднюю часть шеи, ниспадает вплоть до середины груди, усы его очень густые и без преувеличения каждый длиною по меньшей мере в 4 вершка, свисают по бороде, а волосы невероятной густоты покрывают сверху его лоб, окружают всю голову и падают густыми локонами гораздо ниже плеч. Вот точный физический портрет этого человека». Таким Куракин увидел Муханова в Томске, куда тот прибыл по пути следования в Нерченские рудники — место отбывания каторжных работ.

Вечером 17 декабря московские декабристы на квартире Митькова обсуждали петербургские события. В числе собравшихся был и Муханов, большинству совершенно не знакомый. «Взошел человек, — вспоминал декабрист Якушкин, — высокий, толстый, рыжий, в изношенном адъютантском мундире без аксельбантов и вообще наружности непривлекательной. Я молчал, он также. Орлов, возвратясь, сказал: „А! Муханов, здравствуй, вы не знакомы?“ — и познакомил нас». Говоря об участниках восстания в Петербурге, с которыми Муханов был «коротко знаком», он сказал: «Это ужасно лишиться таких товарищей; во что бы то ни стало надо их выручить, надо ехать в Петербург и убить императора».

За горячность и праведный гнев Муханов и получил 15 лет каторги.

Он родился в 1799 году в родовитой дворянской семье. Прадед Петра Александровича Муханова — Ипат Калинович Муханов — был слугой и товарищем по играм юного Петра I, в качестве первого морского офицера участвовал во многих морских сражениях во время Северной войны, был шафером при венчании Петра I и Екатерины I, дослужился до чина контр-адмирала. Дядя Муханова был обер-шталмейстером русского императорского двора и ближайшим другом императрицы Марии Федоровны, другой дядя, по материнской линии, — генерал-лейтенант Николай Александрович Саблуков — был приближенным императора Павла I.

Муханов получил домашнее образование, учился в университете, затем в муравьевской школе для колонновожатых, после чего поступил на военную службу, был адъютантом генерала Голенищева-Кутузова и генерала Раевского, но при этом не чуждался гуманитарных занятий. В Петербурге он свел знакомство с Пушкиным, Дельвигом, Чаадаевым, помогал Рылееву в издании его «Дум» и поэмы «Войнаровский», сам писал бытовые очерки, статьи по военной истории и статистике, думал издавать военный журнал.

На каторге, в так называемой академии, организованной декабристами, Муханов читал лекции по истории, продолжал писать художественную прозу.

Когда его выслали на поселении в Братский острог, он занялся хлебопашеством, ездил на Падуанские пороги Ангары, ежегодно занимался обмером уровня реки, разрабатывал проект проведения обводного канала, составил чертеж плотины на Ангаре. Его гидрометрические обмеры и расчеты совпали впоследствии с расчетами инженеров при строительстве Братской ГЭС.

Ю. А. Нелединский-Мелецкий (1752–1829)

Потомок старинного дворянского рода Юрий Александрович Нелединский-Мелецкий получил прекрасное домашнее образование, год учился во Франции, в Страсбургском университете. В 1770 году он начал службу в армии, куда был записан еще в шестилетием возрасте, участвовал в русско-турецкой войне, был дипломатом и вышел в отставку в 1785 году.

Он поселился в Москве, сблизился с Херасковым, впоследствии с Карамзиным и Дмитриевым и не только принимал участие в литературных беседах, но и сам сочинял стихи, впрочем, почти не печатал их. Тем не менее современники ценили поэтический талант Нелединского-Мелецкого. Батюшков называл его «Анакреоном и Шолье нашего времени» и в стихотворении «Мои пенаты» поставил его имя рядом с Богдановичем. «По мне Дмитриев ниже Нелединского-Мелецкого», — писал А. С. Пушкин Вяземскому в 1823 году. А по словам самого князя П. А. Вяземского, песню Нелединского-Мелецкого «Выйду ль я на реченьку» пели и «красавицы высшего общества, и поселянки среди полевых трудов».

«Он имел в Москве прекрасный дом около Мясницкой, — вспоминал П. А. Вяземский. — Он давал иногда великолепные праздники и созывал на обеды молодых литераторов — Жуковского, Д. Давыдова и других. Как хозяин и собеседник, он был равно гостеприимен и любезен. Он любил Москву и так устроился в ней, что думал дожить в ней век свой. Но, выехав из нее 2 сентября 1812 года, за несколько часов до вступления французов, он в Москву более не возвращался. Он говорил, что ему было бы слишком больно возвратиться в нее и в свой дом, опозоренные присутствием неприятеля. Это были у него не одни слова, но глубокое чувство. Кстати, замечу, в этом доме была обширная зала с зеркалами во всю стену. В Вологде, куда мы с ним приютились, говорил он мне однажды, сокрушаясь, об участи Москвы: „Вижу отсюда, как французы стреляют в мое зеркало, — и прибавил, смеясь, — впрочем, признаться должно, я и сам на их месте дал бы себе эту потеху“. По окончании войны перемещен был он из московского департамента в петербургский Сенат и прожил тут до отставки своей».

Сенатор и почетный опекун, Нелединский-Мелецкий был одним из самых близких людей вдовствующей императрицы Марии Федоровны, неотлучным ее сотрудником и незаменимым участником всего ее Петербургского и Павловского обихода. Одна из дочерей его — Софья Юрьевна — девушкой была любимой фрейлиной Марии Федоровны, а замуж вышла за Федора Васильевича Самарина, который исправлял должность шталмейстера императрицы. В 1829 году, по смерти Марии Федоровны, больной Нелединский-Мелецкий, узнав, что Самарин едет на похороны императрицы, писал ему: «Как хвалю тебя! Как благодарю тебя, дорогой мой друг, Федор Васильевич, что ты едешь Ей поклониться! Хотя один из нас до прольет у гроба Ее сердечные слезы благодарности нашей! Когда будешь перед Нею, вспомни, мой друг, обо мне; я с тобой тут же буду».

21 апреля 1819 года у Софьи Юрьевны и Федора Васильевича Самариных родился сын Юрий. Рождение первого сына в семье вдвойне близкой старой государыне, было событием при ее дворе. Вместе с императором Александром Павловичем Мария Федоровна была записана восприемницей от купели маленького Юши, впоследствии Юрия Федоровича Самарина.

В. С. Огонь-Догановский (1776–1838)

А. С. Пушкин в карты играть любил, в чем, впрочем, и сам признавался:

Ни дары свободы,

Ни Феб, ни слава, ни пиры,

Не отвлекли б в минувши годы

Меня от карточной игры;

Задумчивый, всю ночь до света

Бывал готов я в эти лета

Допрашивать судьбы завет

Направо ляжет ли валет?

Уж раздавался звон обеден,

Среди разорванных колод

Дремал усталый банкомет,

А я нахмурен, бодр и бледен,

Надежды полн, закрыв глаза,

Пускал на третьего туза, —

писал он в черновых вариантах второй главы «Евгения Онегина». 1 декабря 1826 года Пушкин жаловался в письме Вяземскому: «Во Пскове, вместо того чтоб писать 7 главу Онегина, я проигрываю в штос четвертую: не забавно».

В 1826–1830 годы Пушкин проигрывал в Москве значительные суммы, преимущественно профессиональным игрокам, — в том числе и Василию Семеновичу Догановскому, — надавал векселей и сам попал в список Московских игроков. Дом же Догановского на Большой Дмитровке был хорошо известен в Москве.

2 января 1830 года начальник Первого отделения майор Бренчанинов доносил своему начальству: «Банковая игра в карты в Москве не преставала никогда; но в настоящее время, кажется, еще усилилась, и в публике не без сожаления замечают слабый в этом присмотр полиции. Между многими домами, составившими для сего промысла партии, дом Догановского есть особенное прибежище игрокам. Сказывают, что игорные дни назначены и сам хозяин мечет банк, быв с другими в компании».

Василий Семенович Огонь-Догановский, родовитый смоленский дворянин, в молодые годы недолго служил и вышел в отставку с чином 12 класса. Богатый смоленский и московский помещик, был он одно время Предводителем дворянства, умер в Париже в 1838 году 62-х лет, а похоронен в Москве, в Донском монастыре. Вполне может быть, что именно Догановский выведен в «Пиковой даме» в образе «славного Чекалинского»: «В Москве составилось общество богатых игроков, под председательством славного Чекалинского, проведшего весь век за картами и нажившего некогда миллионы, выигрывая векселя и проигрывая чистые деньги. Долговременная опытность заслужила ему доверенность товарищей, а открытый дом, славный повар, ласковость и веселость приобрели уважение публики… Он был человек лет шестидесяти, самой почтенной наружности; голова покрыта была серебряной сединою; полное и свежее лицо изображало добродушие; глаза блистали, оживленные всегдашнею улыбкою».

В. Ф. Одоевский (1803–1869)

«Он получил безупречное воспитание, и его ум из числа самых выдающихся», — писала графиня Лаваль о князе В. Ф. Одоевском, и ее слова вряд ли можно счесть преувеличением. Имя Одоевского было хорошо известно и в Москве и в Петербурге, а деятельность столь же разнообразна, как и его дарования.

Выпускник Благородного пансиона при Московском университете, страстный поклонник Шеллинга, идеи которого повлияли и на его художественное творчество, — в частности ими проникнут философский роман «Русские ночи», — Одоевский и сам пробовал свои силы в философии, был председателем Московского кружка любомудров, куда входили Д. Веневитинов, Кошелев, Титов и другие. В 1824–1825 годы вместе с Грибоедовым и Кюхельбекером он издавал альманах «Мнемозина», сотрудничал с журналами «Вестник Европы» и «Московский вестник», с пушкинским «Современником». Он писал рассказы и фантастические повести, педагогические статьи и сказки для детей. Его «Пестрые сказки Иринея Гамозейки» были чрезвычайно популярны в прошлом столетии. Знаток русской речи Владимир Даль восхищался языком сказок и находил, что некоторые из придуманных Одоевским пословиц и поговорок кажутся вышедшими из недр народа (например: «дружно не грузно, а врозь хоть брось»). Одоевский был замечательным музыкантом и исполнителем (даже сам изобрел музыкальный инструмент, который назвал эн-гармоническим клавесином) и еще более выдающимся музыковедом, автором статей и трудов по истории и теории музыки. В последние годы жизни он изучал древнюю русскую музыку и читал лекции о ней у себя на дому. С 1846 года князь Одоевский, сам страстный библиофил, был директором Румянцевского музея (библиотека которого ныне составляет основу фондов Российской государственной библиотеки). Он увлекался алхимией и естественными науками, был одним из учредителей Археологического общества и Императорского географического общества.

Стоит ли удивляться, что в 30-е годы XIX века в петербургский дом Одоевских в Мошковом переулке на углу Большой Миллионной на знаменитые «субботы» приходили люди самых разных занятий и интересов. «Это было оригинальное сборище людей разнородных, часто между собою неприязненных, но почему-либо замечательных, — вспоминал М. П. Погодин. — Все они на нейтральной почве чувствовали себя совершенно свободными и относились друг к другу без всяких стеснений. Здесь сходились веселый Пушкин и отец Иакинф (известный китаевед Иакинф Бичурин) с китайскими сузившимися глазками, толстый путешественник, тяжелый немец — барон Шиллинг, воротившийся из Сибири, и живая, миловидная графиня Ростопчина, Глинка и профессор химии Гесс, Лермонтов и неуклюжий, но многознающий археолог Сахаров…»

Последние годы жизни князь Одоевский — уже сенатор к тому времени — провел в Москве, и по-прежнему общительность, радушие и отзывчивость были его отличительными чертами. «Человек небольшого роста, — пишет А. Ф. Кони, — с проницательными и добрыми глазами на бледном продолговатом лице, с тихим голосом и приветливыми манерами, часто одетый в оригинальный широкий бархатный костюм и черную шапочку, вооруженный старомодными очками, Одоевский принимал своих посетителей в кабинете, заставленном музыкальными и физическими инструментами, ретортами, химическими приборами („у нашего немца на все свой инструмент есть“, говаривал он с улыбкой), книгами в старинных переплетах. Средства у него были очень скромные, да и теми он делился щедрою рукою с кем только мог».

«По происхождению своему князь Одоевский стоял во главе всего русского дворянства, — писал Вл. Соллогуб. — Он это знал, но в душе его не было места для кичливости — в душе его было место только для любви». Эти замечательные слова В. Соллогуба — наиболее точная характеристика князя Одоевского. Он был последним представителем одной из старейших ветвей рода Рюриковичей, происходя по прямой линии от князя черниговского Михаила Всеволодовича, замученного в Орде в 1246 году и причтенного к лику святых. А жизнь князя В. Ф. Одоевского — поразительный пример деятельной любви и служения людям. Ему принадлежал почин в устройстве детских приютов, он устраивал школы, лечебницы, общие квартиры для престарелых женщин, основал в 1846 году Общество посещения бедных, которое в разгар своей деятельности помогало 15-ти тысячам бедных семейств. Общество затем присоединили к Императорскому человеколюбивому обществу, а в 1855 году по причинам бюрократического характера Одоевский вынужден был прекратить свои действия. Великий князь Константин Николаевич, желая почтить самоотверженную деятельность князя Одоевского, хотел ходатайствовать о представлении его к награде, но князь Одоевский отклонил ходатайство: «Я не могу избавить себя от мысли, — писал он великому князю, — что, при особой мне награде, в моем лице будет соблазнительный пример человека, который принялся за дело под видом бескорыстия и сродного всякому христианину милосердия, а потом, тем или другим путем, все-таки достиг награды… Быть таким примером противно тем правилам, которых я держался в течение всей моей жизни; дозвольте мне, Ваше Императорское Высочество, вступив на шестой десяток, не изменять им…»

Д. П. Ознобишин (1804–1877)

Отец Дмитрия Петровича Ознобишина принадлежал к старинной дворянской фамилии, известной с XIV века. В бытность свою в Астрахани, где он служил директором банка, Ознобишин женился на дочери богатого грека Варваци, оказавшего важные услуги русскому флоту в Чесменском сражении и осыпанного милостями Екатерины, и, может быть, будущий интерес Дмитрия Ознобишина к востоку отчасти объясняется и его происхождением. Впрочем, родителей Ознобишин лишился еще в детском возрасте, дед взял осиротевшего внука в Петербург и передоверил его воспитание своему родственнику.

В 1819 году пятнадцатилетнего Ознобишина увезли в Москву и поместили в Университетский благородный пансион, окончив который он занял должность цензора французских повременных изданий в московском почтамте.

Литературой Ознобишин увлекся еще в годы учения в пансионе, славившемся преподаванием изящной словесности, и первые свои стихотворения опубликовал в 1820 году. Сначала он пишет, подражая Жуковскому, затем вслед за Парни, Батюшковым и молодым Пушкиным обращается к изящной эротической поэзии, переводит стихи из древнегреческой антологии. Переводы вообще удаются ему больше, нежели оригинальные стихотворения, и переводит он много.

В 1823 году Ознобишин входит в кружок Раича и берет на себя обязанности секретаря. Как и Раич, Ознобишин не разделял рьяное увлечение философией московских любомудров: Одоевского, Веневитинова, Кошелева. В противовес философичному «Московскому вестнику» Ознобишин с Раичем выпускают альманах «Северная лира», пытаясь противопоставить аналитичности любомудров поэтичность и «опоэзение» языка, говоря словами Раича. Ознобишин начинает переводить стихотворения восточных авторов, изучает персидский, арабский, санскрит, публикует статьи «О духе поэзии восточных народов», «Изображение санскритской литературы», подписываясь псевдонимом Делибюрадер, — русская транскрипция двух персидских слов, означающих «сердце брата». Увлечение ориенталистикой, однако, отнюдь не заслоняет от него западную литературу. Ознобишин переводил Байрона, Беранже, Гюго, Гейне, Лонгфелло, Кальдерона и многих других. Его знание языков действительно потрясало. Кроме трех восточных языков, он изучил древнегреческий, латинский, немецкий, французский, итальянский, испанский, шведский, в какой-то мере владел он и языками народностей Поволжья, чувашским, мордовским и татарским языками.

Уволившись со службы в 1828 году, он вел весьма непоседливый образ жизни, часто выезжал из своего имения Троицкое в Симбирск, Казань, Смоленск, Москву, Петербург, на Кавказ, исколесил многие иноземные края. Темперамент его сказывался не только в страстном изучении языков и любви к путешествиям. Он усердно помогал П. В. Киреевскому в собирании русского фольклора, был попечителем различных учебных заведений, интересовался земскими делами, публиковал статьи по вопросам землепользования, кустарной промышленности, этнографии, не оставлял и литературных занятий, правда, с 40-х годов сам писал мало и почти исключительно переводил.

А. Н. Оленин (1763–1843)

«Его чрезмерно сокращенная особа была отменно мила, в маленьком живчике можно было встретить тонкий ум, веселый нрав и доброе сердце», — писал об Алексее Николаевиче Оленине Ф. Ф. Вигель.

Алексей Николаевич Оленин происходил из знатной семьи. Отец его — Николай Яковлевич — был Касимовским уездным предводителем дворянства, мать — Анна Семеновна — принадлежала к роду князей Волконских. Когда Алексею Николаевичу минуло 10 лет, отец отвез его в Петербург к своей родственнице, княгине Екатерине Романовне Дашковой. У нее мальчик был представлен Екатерине II. Узнав, что он хочет поступить на военную службу, императрица приказала зачислить его в пажи. Семнадцати лет, в 1780 году, Оленин был отправлен «для обучения военным и словесным наукам» в Дрезденскую артиллерийскую школу, где провел пять лет. В Королевской библиотеке он прилежно изучал археологию и историю древнего мира, занимался живописью, знакомился с гравировальным искусством. Уже зная к тому времени пять языков, он выучился еще немецкому, латинскому и греческому, к которым прибавились впоследствии арабский и древнееврейский.

Вернувшись в Петербург, Оленин служил в артиллерии — ему пришлось участвовать в шведской войне и в действиях против Польши, — а досуги посвящал искусству. Он был знаком с Державиным, Дмитриевым, Батюшковым, Хемницером. По просьбе Державина иллюстрировал виньетками манускриптный экземпляр собрания стихотворений поэта, поднесенный Екатерине II, гравировал и отпечатал 17 рисунков ко второму изданию басен Хемницера, а позже нарисовал заглавный лист к изданию поэмы Пушкина «Руслан и Людмила».

A. H. Оленин

1820-е годы

Художник П. А. Оленин (?)

«Принадлежа к русской знати, — писал Ф. Ф. Вигель, — он не ожидал в праздности награды и отличья, не был знаком с одной роскошью и любезностью гостиных, но, по врожденной склонности, стал прилежать к наукам, приучать себя к труду и приобрел этим много познаний».

Действительно, трудолюбию и энергии этого человека можно было только подивиться. На протяжении своей жизни он занимал самые разные должности. Управлял монетным двором и в подробности ознакомился с делом чеканки медалей — впоследствии Оленин издал научный трактат о правилах медальерного искусства, — публиковал труды по археологии, на протяжении 32 лет был директором Императорской библиотеки в Петербурге, был — после Сперанского — Государственным секретарем, президентом Императорской академии художеств. При Оленине было положено основание картинной и античной галерей Академии, устроена «рюсткамера», или костюмная палата, для которой Оленин пожертвовал свое собрание оружия и костюмов. Оленин умел находить средства для заграничных командировок наиболее талантливых учеников Академии, при нем за границу послали Брюллова, Тона, Александра Иванова.

Живой ум, любовь к искусствам и необыкновенное радушие хозяина делали дом Алексея Николаевича Оленина особенно привлекательным. «В первой половине XIX века, — писал Жихарев, — дом Олениных был одним из центров дворянской культуры, где сходились писатели и другие деятели искусства, где вырабатывались и составлялись мнения по вопросам литературы и художества». В салоне Олениных в Петербурге и в усадьбе Приютино, в 17 верстах от Петербурга, бывало невероятное количество народу. «О количестве гостей, приезжавших в Приютино, — свидетельствует современник, — можно судить по тому, что на даче находилось 17 коров, а сливок никогда не хватало».

Сюда приезжали Державин, Озеров, Козлов, Батюшков, Вяземский, Пушкин, здесь обычно все лето проводил Крылов, здесь разыгрывал свои произведения М. И. Глинка, музицировал на клавикордах Грибоедов, импровизировал по-французски Мицкевич. Воронихин, Гальберг и Тон немало способствовали украшению самого приютинского дома, знаменитый театральный художник Гонзаго нарисовал для приютинского театра декорации и занавес и привозил обыкновенно на одобрение Алексея Николаевича свои художественные макеты оперных декораций.

А. А. Оленина (1808–1888)

Анна Алексеевна Оленина в 20–30-е годы XIX века приковывала к себе внимание поэтического и светского Петербурга. Пожалованная семнадцати лет во фрейлины к императрицам Марии Федоровне и Елизавете Алексеевне она считалась одной из блестящих красавиц николаевской эпохи. Ей посвящали свои стихотворения Пушкин и Гнедич; последний не называл ее иначе как «умная и милая Анета» и хвалил доброту ее сердца и «разума приятство». Вяземский именовал ее «довольно бойкой штучкой» и писал в одном из писем: «малютка Оленина мила и резва, как мышь».

Она росла среди художников и поэтов, русской словесностью с ней занимались Гнедич и Крылов, с гувернантками она изучала французскую, английскую и итальянскую литературы и получила от них общее образование. Основательные сведения в музыке приобрела она занимаясь с М. И. Глинкой. Голос ее был настолько хорошо поставлен, что она не раз принимала участие в благотворительных концертах, которые устраивались в Благородном собрании или в доме Энгельгардт. Во дворце и в любительских спектаклях, у друзей и в Приютино она участвовала в трио и хоровом пении.

A. A. Оленина

1839 год

Художник В. И. Гау

Она хорошо владела кистью, рисовала и лепила, любила декламировать и сочинять театральные пьесы, шарады, красиво ездила верхом, стреляла из лука, играла в кольца и изящно танцевала новые танцы, входившие тогда в моду: экосезы, английский променад, мазурку и попури.

Казалось, Оленину ждет блестящее будущее, тем более, что в претендентах на ее руку недостатка не было. За ней ухаживал Пушкин, но, хотя любовь поэта безусловно льстила Анне Алексеевне, она не была слишком им увлечена. Тем не менее брак вполне мог состояться, если бы не обстоятельства совершенно иного рода — препятствие со стороны родителей: против свадьбы была Елизавета Марковна Оленина, мать Анны Алексеевны, которая, по отзывам современников, была «образцом всех добродетелей» и далеко не благосклонно смотрела на беспутную холостую жизнь Александра Сергеевича.

По совету родственников Анна Алексеевна решила выйти замуж за Павла Дмитриевича Киселева, генерал-адъютанта, участника войны с Турцией 1828–1829 годов, по окончании ее ставшего полномочным представителем Диванов Княжеств Молдавии и Валахии. Однако и этой свадьбе не суждено было состояться.

Одно время думали, что Анна Алексеевна выйдет замуж за графа Матвея Юрьевича Виельгорского, но до сватовства дело не дошло, в последнюю минуту граф отказался от брака по не известной никому причине.

Годы шли и брали свое. В 1840 году, уже немолодой девушкой, Анна Алексеевна вышла замуж за офицера лейб-гвардии гусарского полка Федора Александровича Андро, сына французского эмигранта графа Андро де Ланжерон, и переехала в Варшаву, где муж ее получил назначение состоять при наместнике Царства Польского. В Россию она вернулась лишь после смерти мужа в 1885 году, решив покинуть Варшаву и поселиться у младшей дочери Антонины Уваровой в ее имении в Волынской губернии.

А. Ф. Орлов (1786–1861)

«О ты, который сочетал

С душою пылкой, откровенной,

Хотя и русский генерал,

Любезность, разум просвещенный», —

писал в 1819 году А. С. Пушкин, обращаясь к А. Ф. Орлову, и в конце послания восклицал:

«Питомец пламенной Беллоны,

У трона верный гражданин,

Орлов, я стану под знамены

Твоих воинственных дружин.

В шатрах, средь сечи, средь пожаров,

С мечом и с лирой боевой

Рубиться буду пред тобой

И славу петь твоих ударов».

В ту пору Пушкин всерьез подумывал перейти на военную службу, и, судя по всему, именно А. Ф. Орлов отговорил его от этого шага. Многие из друзей Пушкина, Пущин в частности, с неудовольствием смотрели на общение его с Орловым, однако интерес поэта к личности Орлова вполне объясним.

Граф, впоследствии князь Алексей Федорович Орлов был, подобно брату своему, Михаилу Федоровичу, арзамасцу и члену Союза Благоденствия, побочным сыном одного из братьев Орловых, сыгравших видную роль при восшествии на престол Екатерины II и в первые годы ее царствования. В молодые годы Орлов принимал участие во всех Наполеоновских войнах, начиная с 1805 года, был в сражениях при Аустерлице, Фридланде, Бородине (где получил семь ран), Кульме и при осаде Парижа. Позже многие говорили, что военные заслуги Орлова преувеличены. Вероятнее всего, в оценке Орлова сказалась та роль, которую он сыграл 14 декабря 1825 года. Конногвардейский полк под его командованием три раза ходил в атаку на каре мятежников. За услуги, оказанные в этот роковой день, Орлов был награжден графским титулом. Он вошел в круг наиболее близких и доверенных лиц императора Николая I и до конца пользовался его неизменным благоволением.

Он участвовал в Турецкой войне 1828–1829 годов, после заключения Адрианопольского мира был отправлен послом в Константинополь для восстановления мирных отношений с Портой. Вновь был послан в Константинополь в 1833 году, когда Россия вмешалась в турецко-египетскую распрю, и благодаря его усилиям и дипломатическому искусству был заключен союзный договор. В 1844 году, после смерти графа Бенкендорфа, возглавил III Отделение, в качестве представителя России участвовал в Парижском Конгрессе 1856 года и подписал мирный договор от имени русского правительства. По возвращении в Россию занял пост председателя Государственного Совета и Комитета министров. К реформам Александра II Орлов относился отрицательно, считая их преждевременными и опасными. В начале 1861 года он просил об увольнении его от всех должностей и вскоре скончался.

По словам Вяземского, Орлова отличали «светлый и сметливый ум, тонкость и уловчивость, сродные русской натуре и как-то дружно сливающиеся с каким-то простосердечием». «Орлов, — писал Вяземский, — знал, так сказать, наизусть царствования Александра I и Николая I; знал он коротко и великого князя Константина Павловича, при котором был некогда адъютантом. Сведения его были исторические и преимущественно анекдотические, общие, гласные, частные и подноготные, жаль, если кто из приближенных к нему не записал рассказов его. Он рассказывал мастерски и охотно, даже иногда на распашку. Ни записок, ни дневника по себе он, вероятно, не оставил: он для этого был слишком ленив и не довольно литературен».

А. А. Орлова (1785–1848)

Екатерининский вельможа и владелец Нескучного в Москве граф Алексей Григорьевич Орлов был типом русского человека могучей крепости тела, могучих силы духа и воли, но вместе с тем был доступен, радушен, доброжелателен, справедлив. «Какой рост, какая вельможная осанка, — писал о нем профессор Московского университета Страхов, — какой важный, благородный и вместе добрый, приветливый взгляд! такое-то почтение привлекал к себе любезный москвичам боярин, щедро наделенный всеми дарами: и красотой, и силой разума, и силой телесной». Про Орлова говорили, что физическая сила его была настолько велика, что он гнул подковы и свертывал узлом кочергу. Про него рассказывали, что еще в юношеские его годы только один человек в Петербурге мог одолеть его — лейбкампанец Шванич.

В 1782 году, 6-го мая, граф Алексей Григорьевич Орлов праздновал свое бракосочетание с девицею Евдокиею Николаевной Лопухиной. Почти вся Москва была свидетельницею празднества, продолжавшегося несколько дней. Красавица Лопухина отличалась добродушием, приветливостью и набожностью, не любила нарядов и никогда не надевала бриллиантов. Через три года после свадьбы она родила дочь Анну, которая весьма странно соединила в характере своем черты обоих родителей. Анна Алексеевна в девичестве всегда была героинею праздников, которые устраивал Орлов-Чесменский. Она была превосходной наездницей, грациозна и легка в танцах и, по желанию отца и для удовольствия гостей, плясала танец с шалью, с тамбурином, казачка, цыганочку, русскую и проч. При этом с детских лет она удивляла всех набожностью и, несмотря на равнодушие и даже холодность отца ее в деле веры, нимало не охладевала, так что в то время, как съехавшиеся гости наполняли дом, молодая графиня тайком убегала в церковь к вечерне.

После смерти отца, — что было настоящим ударом для Анны Алексеевны, — двадцатидвухлетняя графиня осталась одна наследницею всех богатств графа. Ее ежегодный доход достигал миллиона рублей, не считая стоимости недвижимого имущества. Естественно, что у нее было много женихов, в их числе и граф Николай Михайлович Каменский. Судя по всему, к нему единственному Анна Алексеевна испытывала глубокое чувство.

Однако браку этому не суждено было состояться. Графиня Орлова посвящает себя духовной жизни, избрав своим духовником архимандрита Фотия. «Он возбудил мое внимание, — признавалась она, — тою смелостью, тою неустрашимостью, с какою он, будучи законоучителем кадетского корпуса, молодым монахом, стал обличать господствовавшие суждения о вере. Все было против него, начиная со двора; он не побоялся этого; я пожелала узнать его и вступила с ним в переписку; письма его казались мне какими-то апостольскими посланиями, в них был особый язык, особый тон, особый дух. Узнав его ближе, я убедилась, что он лично для себя ничего не искал; он распоряжался для других моим состоянием, но себе отказывал во всем; я хотела обеспечить бедных его родных, он мне и этого не позволил».

Фотий скоропостижно скончался на руках графини Орловой в 1838 году, Анна Алексеевна пережила своего духовного наставника на 10 лет.

Н. Ф. Павлов (1803–1864)

В 1797 году граф Валериан Зубов возвратился с Кавказа после русско-персидской войны. Из похода он привез с собой молодую грузинку. Пленница попала в дом к помещику Грушецкому. 7 сентября 1803 года у нее родился сын. Мальчику при крещении дали имя Николай, а отчество и фамилию он получил от дворового человека Грушецкого Филиппа Павлова, за которого выдали замуж мать Николая.

Николай Павлов получил хорошее домашнее образование, несмотря на то, что был крепостным: обучался геометрии, иностранным языкам — французскому, немецкому, латинскому. В 1811 году, по смерти Грушецкого, был отпущен на волю и зачислен воспитанником Московского театрального училища. Его способности обратили на себя внимание, директор императорских театров Ф. Ф. Кокошкин оказывал ему покровительство, хотя, когда в доме Кокошкина собирались гости, в числе которых были Шаховской, Верстовский, Аксаков, Павлову нередко приходилось стоять за стулом кого-либо из гостей с салфеткой в руках. Но именно в доме Кокошкина Павлов проходил школу светского общения.

По окончании училища Павлов некоторое время был актером. Но театральная карьера не привлекала его. По ходатайству все того же Кокошкина он получил увольнение от театральной службы и вскоре поступил на юридический факультет Московского университета.

Он входит в литературную среду, знакомится с Одоевским, Мельгуновым, Шевыревым, сам занимается литературной деятельностью — печатает стихотворения и переводы, в частности, он перевел с французского драму Шиллера «Мария Стюарт». Когда после университета Павлов поступает на службу в Московский надворный суд, он уже имеет довольно хорошую литературную репутацию. В 1829 году Павлова избирают действительным членом Общества любителей российской словесности, он сотрудничает в журналах «Телескоп», «Московский телеграф» и «Московский вестник», однако истинная известность приходит к нему после выхода в свет авторского сборника «Три повести», который составили повести «Именины», «Аукцион» и «Ятаган».

Повести, по свидетельству Панаева, произвели фурор при своем появлении, причем привлекали они внимание и тематикой, и сюжетом, и стилем. «Это первые замечательные русские повести, ради которых можно забыть об обеде и сне», — писал А. С. Пушкин. «Недавно я с истинным наслаждением прочел „Три повести“ Павлова, — сообщал Ф. И. Тютчев в одном из писем. — Кроме художественного таланта я был особенно поражен возмужалостью, совершеннолетием русской мысли». О социальной значимости повестей писали Чаадаев, Надеждин, Гоголь. Этот необыкновенный шум привел к тому, что даже Николай I прочитал внимательно, «с карандашом в руках» произведения Павлова, впрочем, нашел в них многое, заслуживавшее осуждения и запретил перепечатывать. Действительно, злободневность произведений бросалась в глаза. В первой из повестей — «Именины», которая особенно понравилась Чаадаеву, — главный герой — крепостной крестьянин, чье социальное происхождение оказывается причиной любовной трагедии. А в третьей повести — «Ятаган», Тютчевым оцененной выше всех остальных, — в центре сюжета молодой прапорщик, разжалованный в солдаты и умерший от наказания шпицрутенами. Для полноты картины следует сказать, что А. С. Пушкин выделял вторую повесть — «Аукцион», — наименее социальную.

Видимо, и сам Павлов стоял перед выбором — развивать ли свое художественное дарование или пробовать способности и силы в деле социального служения. Он избирает компромиссный путь, но все-таки чиновник в нем побеждает литератора. В 40-е годы он становится чиновником особых поручений при московском генерал-губернаторе князе Голицыне. В ту пору он был уже женат на Каролине Карловне Яниш, известной поэтессе и, кроме того, обладательнице подмосковной деревни с 1000 душ крепостных, солидного капитала и особняка в Москве.

Павлов познакомился с Каролиной Яниш еще в 20-е годы, когда она считалась невестой Мицкевича. После женитьбы (в 1837 году) зажил на широкую ногу богатым московским барином. «Этот брак, — писал в своих воспоминаниях Б. Н. Чичерин, — был заключен не по любви, а по расчету. Сам Павлов говорил мне впоследствии, что он в жизни сделал одну гадость: женился на деньгах».

К. К. Павлова (1807–1893)

Каролине Карловне Яниш еще не исполнилось 20 лет, когда в салоне З. А. Волконской она познакомилась с Адамом Мицкевичем.

Дочь обрусевшего немца, Каролина воспитывалась дома, в совершенстве знала несколько языков, была начитана, умело рисовала, писала стихи. Ее дарования в сочетании с молодостью и природным умом пленили польского поэта. Мицкевич сделал предложение и получил согласие, однако отец Каролины воспротивился свадьбе. В 1823 году Мицкевич уехал из Москвы, оставив Каролине стихотворение на разлуку, и сам оставшись для нее не утихавшей всю жизнь болью.

Каролине Карловне было 30 лет, когда она вышла замуж за Николая Филипповича Павлова. К тому времени она имела уже прочную литературную репутацию и солидное состояние, оставленное ей в наследство дядей. По четвергам у Павловых собиралось все многочисленное литературное общество столицы. «Здесь, — вспоминает Б. Н. Чичерин, — до глубокой ночи происходили оживленные споры: Редкин с Шевыревым, Кавелин с Аксаковым, Герцен и Крюков с Хомяковым. Здесь появлялись Киреевские и молодой еще тогда Юрий Самарин. Постоянным гостем был Чаадаев, с его голой, как рука, головой, с его неукоризненными светскими манерами, с его образованным и оригинальным умом и вечной позой».

Брак не был счастлив; более того, неблагополучие и даже скандальность семейной жизни Павловых, которая закончилась разводом в 1853 году, давали повод к весьма нелестным характеристикам поэтессы, того же Б. Н. Чичерина например: «При значительной сухости сердца, — писал он о Каролине Павловой, — она имела некоторые блестящие стороны. Она была умна, замечательно образована, владела многими языками и сама обладала недюжинным литературным талантом. Собственно поэтической струны у нее не было: для этого не доставало внутреннего огня; но она отлично владела стихом, переводила превосходно, а иногда ей удавалось метко и изящно выразить мысль в поэтической форме. Но тщеславия она была непомерного, а такта у нее не было вовсе. Она любила кстати и некстати щеголять своим литературным талантом и рассказывала о впечатлении, которое она производила. Она постоянно читала вслух стихи, и свои и чужие, всегда нараспев и с каким-то диким завыванием».

Конечно, Чичерин отнюдь не беспристрастен. Помимо того что стихи Каролины Павловой печатались в русских журналах, они издавались в Германии и во Франции, их ценили Гумбольдт, Гете, который, по преданию, хранил рукопись стихотворений Павловой на своем столе. Ференц Лист сочинил музыку к одному из ее французских стихотворений. Ей посвящали стихи Боратынский, Вяземский, Языков, о ее переводах с восхищением отзывались Белинский, Киреевский, Катков, К. Аксаков, а позже ее переводческим талантом восторгался А. К. Толстой, произведения которого Каролина Павлова переводила на немецкий язык. В пору знакомства с Толстым Каролина Павлова жила за границей, ее материальное положение было если не бедственным, то весьма тяжелым, и именно благодаря ходатайству при дворе А. К. Толстого Каролине Павловой как русской поэтессе была назначена пенсия. Это случилось в 1863 году. 30 лет спустя она скончалась. По-настоящему поэтический талант этой «умной и необаятельной», по словам Ходасевича, женщины, оценят лишь в начале XX века — Брюсов, Бальмонт, Белый, Блок.

Н. А. Полевой (1796–1846)

Журнала нового издатель,

Второй он гильдии купец,

Последней гильдии писатель

И первой гильдии глупец, —

так приветствовала московская публика появление «Московского телеграфа», который начал издавать Н. А. Полевой. Сын иркутского купца, Николай Александрович, надо сказать, действительно имел посредственный литературный дар, если иметь в виду изящную словесность, но глупцом его все же назвать нельзя.

Его страсть к литературному труду проявилась очень рано. К десяти годам он выучился читать и писать, прочитывал тысячи томов всякой всячины, благо у отца его была обширная библиотека, сочинял стихи и прозу, драмы и трагедии, издавал рукописную газету «Азиатские новости» и журнал «Друг России», а также свое собственное «Путешествие по всему свету». Отец Полевого, не чуждый просвещения, снисходительно относился к увлечениям сына, но и не освобождал его от другой работы и за всякое упущение сжигал все написанное им. Такое оригинальное воспитание, видимо, давало свои плоды, и Полевой вряд ли лукавил, когда писал впоследствии: «Я сделался замечательным молодым купцом среди моих сверстников». Впрочем, дела у Полевых шли не слишком хорошо, пока отец не приобрел в Курске водочный завод, в связи с чем позже Николая Полевого язвительно называли «кабацким литератором». По поручениям отца Полевой бывает в Москве и Петербурге, мечтает о филологическом образовании, хочет поступить в университет и, осознавая недостаточность бессистемного чтения, принимается за самообразование. После целого дня работы за прилавком он просиживал ночи за изучением русской грамматики и иностранных языков (греческого, латинского, французского и немецкого), выучивал по триста вокабул в вечер. Он выписал все глаголы из Геймова словаря, переспрягал каждый отдельно и составил новые таблицы русских спряжений. Его труд не пропал даром. В 1822 году Полевой издал книгу «Новый способ спряжения русских глаголов», за которую Российская академия наградила его серебряной медалью.

Чуть раньше состоялся дебют Полевого на литературном поприще. Он печатался в «Отечественных записках», «Северном архиве», «Сыне отечества» и по смерти отца (в 1822) полностью посвятил себя литературе. В 1825 году, благодаря поддержке П. А. Вяземского и Михаила Виельгорского, он начал издавать свой журнал — «Московский телеграф». Настал звездный час Полевого. Журнал дал ему возможность проявить всю широту натуры. Это был первый энциклопедический журнал в истории русской словесности. Что только ни печаталось в нем: статьи по истории, археологии, географии, статистике, переводы Байрона, Шиллера, Гете, Гофмана, Мицкевича, произведения русских писателей, литературная критика, подробные обзоры иностранных литератур, не исключая даже китайской и арабской, и прочая и прочая. «„Московский телеграф“, — писал Бестужев, — заключает в себе все; извещает и судит обо всем, начиная от бесконечно малых в математике до петушьих гребешков в соусе или бантиков на новомодных башмачках».

Характер журнала был под стать характеру самого издателя. «Не многие из русских литераторов, — с гордостью заявлял Полевой, — писали столь много и в столь многообразных родах, как я». Действительно, он сочинял повести, издал целый ряд романов, его «Драматические сочинения» заняли четыре тома. Он напечатал шеститомную «Историю народа русского», «Историю Петра Великого», «Историю Наполеона», «Историю Суворова», «Очерки русской литературы» и бесчисленное множество мелких статей, фельетонов и рецензий. Но стремление к универсальности оборачивалось поверхностностью. Полевой демонстрировал скорее не знание, а осведомленность, да к тому же был часто слишком заносчив в своих суждениях. «„Московский телеграф“, — писал Пушкин, — враль и невежда, в эту часть входить не намерен». Порывает с Полевым и Вяземский и позже достаточно резко отзывается о нем: «Полевой у нас родоначальник литературных наездников, каких-то кондотьери, ниспровергателей законных литературных властей. Он из первых приучил публику смотреть равнодушно, а иногда и с удовольствием, как кидают грязью в имена, освященные славою и общим уважением…»

В 1834 году «Московский телеграф» был закрыт, и, хотя Полевой продолжал заниматься журналистикой, печатался в «Сыне отечества», редактировал «Северную пчелу» Булгарина, вместе с Гречем издавал «Русский вестник» в начале 40-х годов, былого авторитета он так себе и не вернул. 28 февраля 1846 года П. А. Вяземский записал в дневнике: «Отпевали Полевого в церкви Николы Морского, а похоронили на Волковом кладбище. Множество было народа. По-видимому, он пользовался популярностью. Я не подходил к гробу, но мне сказывали, что он лежал в халате и с небритою бородою, — такова была его последняя воля. Он оставил по себе жену, девять человек детей, около 60 тыс. рублей долга и ни гроша в доме…».

Г. А. Потемкин (1739–1791)

Чей труп, как на распутьи мгла,

Лежит на темном лоне нощи?

Простое рубище чресла,

Два лепта покрывают очи,

Прижаты к хладной груди персты,

Уста безмолвствуют отверсты!

Чей одр — земля; кров — воздух синь;

Чертоги — вкруг пустынны виды?

Не ты ли, Счастья, Славы сын,

Великолепный сын Тавриды?

Звезда князя Григория Александровича Потемкина клонилась к закату. Начавшаяся в 1787 году война с Турцией была далека от завершения. Еще в 70-е годы Потемкин выработал «греческий проект», предполагавший уничтожить Турцию и возложить корону нового византийского царя на одного из внуков Екатерины II. Однако кампания давалась устроителю Новороссии, покорителю Крыма и князю Таврическому с трудом. Потемкин действовал вяло и лишь после удачной защиты Кинбурна Суворовым стал более решительным и осадил Очаков… Взять его удалось только через год. Потемкин приехал в Петербург, где был принят с воодушевлением и щедро награжден, а затем вновь вернулся на военный театр.

Не участвуя в операциях Суворова и Репнина, с главною массою войск он медленно продвигался к Днестру. Осажденные им Бендеры сдались без кровопролития. В 1790 году он получил, вдобавок к прочим, титул гетмана казацких екатеринославских и черноморских войск, основался в Яссах, настороженно следя не столько за ходом военных действий, сколько за событиями, разворачивающимися в Петербурге. До него доходили дурные вести о происшедшей перемене в расположении государыни и о фаворе Зубова. 11 декабря 1790 года Суворов взял Измаил и уехал в Петербург. Было приметно, что и он шел тайно против своего фельдмаршала. Екатерина удерживала Потемкина при армии, но он рвался в столицу, понимая, что именно там решается судьба турецкой кампании. Уезжая из армии, он сказал, что нездоров и едет в Петербург дергать зубы. Однако в Петербурге Потемкин убедился, что на отставку Зубова в ближайшее время надежды нет.

Его положение оказалось шатким. Чтобы вернуть расположение Екатерины, он решился в ее честь дать небывалый праздник. Приготовления были грандиозны: со сказочной быстротой достраивался дом князя Таврического, разбивался сад, копались пруды и ставились скульптуры. Описание праздника составлял Державин. Праздник действительно получился грандиозным, но цели своей Потемкин не достиг. Екатерина отослала его обратно в армию. 24 июля Потемкин выехал в Яссы. 4 октября 1791 года из Ясс, терзаемый лихорадкой и отчаянием, он писал императрице: «Матушка! всемилостивейшая государыня! Нет более сил переносить мне мучения, одно спасение остается оставить сей город, и я велел вести себя к Николаеву. Не знаю, что будет со мною. Вернейший и благодарнейший подданный». На другой день в полдень, между Яссами и Николаевым, он велел остановить коляску «Будет теперь, некуда ехать, я умираю, выньте меня из коляски, я хочу умереть в поле», — сказал князь.

Его положили на траву, намочили голову спиртом. Зевнув раза три, он так покойно умер, как будто свеча, которая вдруг погаснет без малейшего ветра. Гусар, бывший за ним, положил на глаза его две денежки, «два лепта»…

С. П. Потемкин (1787–1858)

25 января 1830 года в частном Московском французском театре, содержимом артиллерии подпоручицей Софьей Васильевной Карцевой, родом француженкой, член дирекции и секретарь антрепренерши Берт нанес пощечину любимице публики молодой актрисе Альфред. Завсегдатаи французского театра Карцевой, желая заступиться за актрису, которую дирекция не только лишила уже назначенного бенефиса, но и уволила от службы, потребовали, чтобы бенефис был дан. В театре произошел шум и скандал, главными зачинщиками которого выступили полковник Воейков, гвардии поручик граф Потемкин, ротмистр Пашков и коллежский ассесор Сибилев, коих городские власти посадили в городской съезжий дом сроком на 8 дней. Фрондирующая Москва заволновалась. Началось настоящее паломничество к арестованным, и улицу перед съезжим домом запрудили кареты и экипажи. Все, что было в Москве недовольного администрацией и полицией, спешило засвидетельствовать свое сочувствие жертвам произвола, арест которых мало напоминал обыкновенное заключение.

Князь Вяземский, еще в 1821 году «кормившийся иногда», по его шуточному выражению, «у Потемкина птичьим молоком» и в своей «Старой записной книжке» оставивший подробный рассказ о происшествии в театре «русской барыни Карцевой», писал: «В числе временных жильцов Съезжей был и богатый граф Потемкин. Сей „великолепный“ Потемкин, если не „Тавриды“, то просто Пречистенки, на которой имел он свой дом, перенес из него в Съезжий дом всю роскошную свою обстановку. Здесь давал он нам лакомые и веселые обеды. В восьмой день заключения приехал во время обеда обер-полицмейстер Шульгин и объявил узникам, что они свободны. Все это было довольно драматически и забавно, и Замоскворецкий Съезжий дом долго не забудет своих неожиданных и необычных арестантов».

Из арестантов, пожалуй, наиболее популярным в Москве представителем высшего общества был граф Сергей Павлович Потемкин, человек умный, образованный, талантливый и симпатичный, великодушный, беспечный, отличавшийся большим хлебосольством. Он, пишет Лонгинов, «рожден был с наклонностью ко всему изящному и прекрасному. <…> Был тонкий ценитель драматического искусства, архитектуры, стихов, музыки. В доказательство его вкуса можно привести великолепный иконостас Чудова монастыря, сооруженный под главным и непосредственным его наблюдением. Врожденное изящество руководило им во всем, что бы ни предпринял он, — все, как бы каким-то волшебством, делалось роскошно, оригинально и прекрасно: меблировка ли комнат, постройка дома, устройство праздника, все равно вы узнавали во всем руку мастера… Московский Английский клуб обязан графу Потемкину теперешним своим помещением: в 1831 году он был старшиной и более всех способствовал переводу клуба в дом графини Разумовской, который был отделан по его указаниям. — Москва помнит его роскошные пиры. С графом Потемкиным умерло предание о старинном хлебосольстве, которым так прежде славились наши богачи».

Но главною страстию Потемкина был театр. Он писал о театре и для театра, перевел «Гофолию» Расина и переделал «Душеньку» Богдановича в оперное либретто. Сам когда-то был превосходным актером, а впоследствии, в течение многих лет, посещал ежедневно спектакли. Артисты все знали его, уважали его суждения и собирались к нему часто, встречая самый дружеский прием. По словам Аркадия Васильевича Кочубея, знавшего Потемкина уже много позже, когда он разорился, граф «каждый день бывал в театре и всегда — поклонником какой-нибудь актрисы. Его всегда можно было видеть в первых рядах кресел, иногда спящим, а по временам даже храпящим, — но привычкам своим он никогда не изменял».

В. Л. Пушкин(1770–1830)

Старший сын Льва Александровича Пушкина, Василий, родился 27 апреля 1770 года. Он получил отличное по тому времени образование, состоявшее в совершенном владении французским языком, в знании еще четырех языков и в поверхностном знакомстве с мировой литературой. Ни к какой практической деятельности Василий Львович не готовился: несколько лет он прослужил в Измайловском полку, вышел в отставку, женился и обосновался в родной Москве. Брак оказался неудачным. В 1802 году начался длительный бракоразводный процесс. Жена обвиняла Василия Львовича в прелюбодейской связи с вольноотпущенною девкою. Тем временем Василий Львович отправился за границу, где прожил больше года, в основном в Париже.

По возвращении он особенно усиленно взялся за литературу. Примкнул к Карамзину и Дмитриеву и стал ярым сторонником нового направления, выступая против Шишкова и шишковистов. В 1810 году он написал поэму «Опасный сосед», полную нападок на архаистов, с которой, собственно говоря, и остался в литературе. В 1811 году Василий Львович приехал из Москвы в Петербург с племянником Александром для определения его в Царскосельский лицей и с своей сожительницей Анной Николаевной Ворожейкиной, от которой имел, по осторожному выражению генеалогов, двух воспитанников, носивших фамилию Васильевых.

Во время войны 1812 года Василий Львович живет в Нижнем Новгороде, а затем возвращается в Москву. В московском пожаре погибло все его имущество, в том числе и богатейшая библиотека. Впрочем, несчастье это не слишком сильно изменило его жизнь, он остался прежним, зато изменилось отношение к нему современников: «Василий Львович, — писал барон Вигель, — почитался в некоторых московских обществах, а еще более почитал сам себя, образцом хорошего тона, любезности и щегольства. Екатерининский офицер гвардии, которая по малочисленности своей и отсутствию дисциплины могла считаться более двором, чем войском, он совсем не имел мужественного вида, <…> за важною его поступью и довольно гордым взглядом скрывались легкомыслие и добродушие. <…> он был весьма некрасив. Рыхлое, толстеющее туловище на жидких ногах, косое брюхо, кривой нос, лицо треугольником, а более всего редеющие волосы не с большим в тридцать лет его, старообразили. К тому же беззубие увлаживало разговор его, и друзья внимали ему хотя и с удовольствием, но в некотором от него отдалении. Вообще дурнота его не имела ничего отвратительного, а была только забавна. Как сверстник и сослуживец Дмитриева по гвардии и как ровесник Карамзина, шел несколько времени как будто равным с ними шагом в обществах и на Парнасе, и оба дозволяли ему называться их другом. Но вскоре первый прибрал его в руки, обратив в бессменные свои потешники. Карамзин же, глядя на него, не мог иногда не улыбнуться, но с видом тайного, необидного сожаления. <…> Главным его недостатком было удивительное его легковерие, проистекавшее, впрочем, от весьма похвальных свойств добросердечия и доверчивости к людям, никакие беспрестанно повторяемые мистификации не могли его от сей слабости излечить. Он был у нас то, что во Франции Poinsinet de Sivry, также автор, который несколько месяцев жарился перед камином, чтобы приучить себя к обещанной ему должности королевского экрана…»

В 1816 году Василия Львовича Пушкина принимали в члены общества «Арзамас», заставив перенести шутовскую церемонию, пародировавшую масонские обряды. Василий Львович с полной готовностью и видимым удовольствием проделал весь немалый церемониал, изобретенный Жуковским, и был избран старостой Арзамаса с кличкой Вот.

В последние годы он жил в Москве, окруженный шутливой опекой друзей. Создался особый стиль в разговоре о Василии Львовиче. «Третьего дня был я у больного Василия Львовича, — писал Вяземский Тургеневу. — В старину хвалился он собою, детьми, а теперь — вольным усатым лакеем, которого призвал при мне и велел ему читать по-латыни. Слушал его с торжественным вниманием и, ликуя, поглядывал на меня. Как ни упал он, а все еще золото! Этот лакей служил когда-то в аптеке. Уж не он ли подбирает Пушкину его цитаты латинские?»

В это время Василий Львович успел в достаточной степени разориться, постоянно болел подагрой и полемических стихов не писал.

9 сентября 1830 года, через три дня после смерти Василия Львовича, А. С. Пушкин писал Плетневу: «Бедный дядя Василий! Знаешь ли его последние слова? Приезжаю к нему, нахожу его в забытьи: очнувшись он узнал меня, погоревал, потом, помолчав: „Как скучны статьи Катенина!“ и более ни слова. Каково? Вот что значит умереть честным воином, на щите, le cri de guerre à la bouche»[2].

С. Е. Раич (1792–1855)

Семен Егорович Раич родился в 1792 году в селе Рай-Высокое Орловской губернии. Его отец, Егор Николаевич Амфитеатров, был священником. Десяти лет, подобно старшему брату, — впоследствии митрополиту Киевскому Филарету — Семена Егоровича поместили в духовную семинарию. По обычаю, принятому в семинариях, он избрал себе новую фамилию, судя по всему, материнскую.

Семен Егорович по характеру своему во многих отношениях был противоположностью старшего брата. Будущий митрополит Киевский, по отзывам современников, был человеком святой жизни и стал священником по душевному влечению. Он весьма неблагосклонно относился к философии и, как говорят, даже слышать не мог имен Шеллинга и Спинозы. Раич — в молодости особенно — был человеком совершенно другого склада. Впрочем, это отнюдь не касалось его нравственных качеств. Его благородство и бескорыстие отмечали практически все, кто с ним сталкивался. По словам И. С. Аксакова, Раич соединял в себе «солидность ученого с младенческим незлобием». Но духовной карьере он предпочел ученые занятия литературой и философией. Чтобы не быть священнослужителем, ему пришлось пройти медицинское освидетельствование. В результате Раич получил желанную свободу, уехал в Рузу и устроился канцеляристом в земский суд.

В 1810 году он поселился в Москве, поступил домашним учителем в семью Шереметьевых, а затем его пригласили наставником к Ф. И. Тютчеву. В качестве вольного слушателя он прослушал университетский курс по этико-политическому отделению, в 1822 году окончил еще дополнительно словесное отделение Московского университета. Тогда же появились в печати его первые литературные произведения. Он переводил Вергилия, Торквато Тассо и Ариосто, издавал альманахи «Северная лира» и «Новые Аониды», журнал «Галатея». К поэзии относился с трепетом, и она никоим образом не была для него ремеслом. По словам Тютчева, он жил в поэзии «как в царстве снов», и, как свидетельствовал другой современник, «литературу почитал средством к облагорожению души».

В 1833 году, рассказывал Раич, «под моим председательством составилось маленькое скромное литературное общество. Члены этого общества были: М. А. Дмитриев, М. П. Погодин, В. Ф. Одоевский, Ф. И. Тютчев и некоторые другие: одни из членов постоянно, другие временно посещали общество, собиравшееся у меня вечером по четвергам. Здесь читались и обсуждались по законам эстетики, которая была в ходу, сочинения и переводы с греческого, латинского, персидского, арабского, английского, итальянского, немецкого и редко французского языка». Можно сказать, что здесь, еще до появления московского кружка любомудров, впервые робко о себе заявляла философия.

Литературного признания Раич не получил, его стихи и переводы так и остались во втором ряду русской словесности, а вот его литературно-общественная и преподавательская деятельность оставили память о себе. Он преподавал словесность в университетском Благородном пансионе — имя Раича упомянуто в пансионской тетради Лермонтова, — служил в Александровском институте и других учебных заведениях Москвы и не расставался с поприщем педагога до конца своей жизни. Доходы его были так незначительны, что их едва хватало на содержание семьи. «Не много нужно было ему, — вспоминал М. П. Погодин, — при его умеренных желаниях, хотя он жил и не без нужды. Единственное излишество, которое он себе позволил в своем приюте, — это установленная им на окне Эолова арфа, к унылым звукам которой любил он прислушиваться, когда в отворенное окно играл на ней ветер».

Е. Ф. Розен (1800–1860)

Остзейский барон Егор Федорович Розен почти не знал русского языка, когда начал служить в Елизаветградском гусарском полку. Впрочем, он был человеком серьезного образования и большой начитанности. По свидетельству Юрия Арнольда, барон «имел глубоко-основательные познания в истории, в этнографии, в науке о древностях и был знаком с философскими учениями не только древнего мира, но и более новых и новейших эпох, от Декарта и Спинозы до Канта и Фихте включительно. А что касалось начитанности его в сфере европейской литературы, <…> то она была изумительна, как и память его». Он великолепно знал древние языки, а латынью владел настолько, что мог писать на ней стихи.

«Моими первыми любимейшими поэтами, — пишет Розен в своей автобиографии, — были Вергилий и Гораций; они жили со мною на берегах Дона и Волги, когда я начал служить в гусарах».

Российская глушь, отдаленные степные деревни, где часто приходилось стоять Елизаветградскому полку, несмотря на общение эстляндского барона с почтенными латинскими авторами, оказали на него сильное влияние. Участвуя в играх деревенской молодежи, слушая старинные сказки, народные песни, Розен, по собственному выражению, «неприметным образом всей душою обжился с духом национальным. Могу сказать положительно, — прибавляет он, — что в действительной жизни моей я ничего не встречал привлекательнее русской народной жизни, как мы находим ее вдали от столбовой дороги, в природном состоянии».

В 1835 году по рекомендации В. А. Жуковского барон Розен был назначен личным секретарем наследника престола — великого князя Александра Николаевича, в 1838–1839 годы барон сопровождал великого князя в его заграничном путешествии. Однако он отказался от легкой карьеры во имя любви к литературе, в 1840 году вышел в отставку, поселился в Петербурге, где и провел последние 20 лет жизни, занимаясь чтением и сочинительством.

Он печатался в «Дамском журнале» князя Шаликова, в «Московском телеграфе» Полевого, в «Отечественных записках» Краевского; писал стихи, трагедии, поэмы, повести, критические статьи. Сочинения его не имели особенного успеха, однако сам барон Розен был весьма высокого мнения о своих произведениях, в особенности ценя в себе талант драматурга. «Он, — пишет Иван Панаев, — очень наивно говаривал нараспев и с резким немецким акцентом: „Из всего немецкого репертуара, без сомнения, самая замечательная вещь, это „Ифигения“ Гете. Ее мог бы перевести только Жуковский и то только под моим руководством“. Раздраженный неуспехом на сцене своих драм и успехом Кукольника, барон Розен горячился, выходил из себя, доказывал, что он настоящий драматический поэт и что Кукольник не имеет ни малейшего понятия о драматическом искусстве…»

Из всех произведений барона Розена наибольший успех имело составленное им либретто к опере Глинки «Жизнь за царя», работу над которым передал Розену Жуковский. «Ему предстояло не мало труда, — пишет М. И. Глинка, — большая часть не только тем, но и разработки пьесы была сделана, и ему надлежало подделывать слова под музыку, требовавшую иногда самых странных размеров. Барон Розен был на это молодец: закажешь, бывало, столько-то стихов такого-то размера. 2-х, 3-х сложного и даже небывалого, — ему все равно, придешь через день, уж и готово…»

Из современников, пожалуй, лишь Пушкин снисходительно-благосклонно относился к поэтическому дарованию Розена, при этом действительно серьезно ценил познания барона в области искусства. Не случайно Пушкин думал написать теоретическое введение ко 2-му изданию «Бориса Годунова» в форме письма к Розену. «Горю нетерпением, — писал Александр Сергеевич барону, — прочитать вам предисловие к Борису; думаю для второго издания написать к вам письмо, если позволите, и в нем изложить свои мысли и правила, коими руководствовался я, сочиняя сию трагедию».

Великий князь М. П. Романов (1798–1849)

Великий князь Михаил Павлович, брат императора Николая I, рос и воспитывался под руководством сурового и требовательного генерала Ламсдорфа. Так же, как и у брата, в нем с ранних лет проявилось тяготение к военному делу, унаследованное от отца пристрастие к строевым занятиям и парадам. Его действительная служба началась в 1816 году. Впрочем, для довершения образования, в 1817–1819 годы, он совершил поездку по России и Западной Европе, причем по Италии его сопровождал знаменитый воспитатель Александра I Лагарп.

В действующей армии великий князь побывал еще в 1814 году, правда, к тому времени война завершилась и русские войска вошли в Париж. В 1828–1829 годы он участвовал в войне с турками, принимал участие в Польской кампании 1831 года, однако выдающихся военных способностей не проявил, да и не любил войны, как ни странно. Ему, в частности, приписывали знаменитый афоризм «война портит солдата». Великий князь Михаил Павлович предпочитал учения, парады и внешний блеск военного ремесла. Здесь он бывал строг и педантичен. При помощи «служебного террора» наводил порядок и дисциплину, карая малейшее формальное упущение. «К смотрам Государя и великого князя Михаила Павловича, — вспоминает граф Милютин, — готовились, как на страшный суд; все храброе воинство, от простого рядового до высшего начальника, находилось постоянно в напряженном состоянии духа, ожидая день и ночь со страхом и трепетом грозы».

О том ужасе, который внушал великий князь своим подчиненным, красноречиво свидетельствует эпизод, приведенный Григоровичем в его «Воспоминаниях». Будучи воспитанником инженерного училища, Григорович пропустил однажды на улице великого князя, не ставши перед ним во фронт. На его грозный окрик он сломя голову бросился бежать и спасся в первом попавшемся магазине. Хотя этот эпизод кончился для Григоровича сравнительно благополучно, он так подействовал на его настроение, что Григорович уговорил мать подать прошение об его увольнении из училища.

Впрочем, как характеризует в своих «Записках» великого князя граф Бутурлин, Михаил Павлович скорее старался выглядеть грозным в глазах подчиненных, «он силился казаться зверем и достиг своей цели». «Верно вполне, — пишет граф, — что великий князь был добрейшей души человек», «в нем было две личности, противоречащие одна другой».

«Великий князь Михаил Павлович, — пишет граф Сологуб, — гроза гвардии и всего, что в Петербурге носило мундир, был в семейном быту и с приближенными к себе лицами не только добр и обходителен, по даже весел до малости». Многие современники вспоминают, как особенную черту характера великого князя, его склонность к остроумным выходкам, к каламбурам и бонмо. Он умел ценить эту способность в других и сам обладал завидным комическим талантом и остроумием. «Он, — пишет П. А. Вяземский, — свободно и часто с особою живостью и меткостью выражался на русском языке и на французском, пересыпая речи свои каламбурами не только французскими, но и русскими, и часто весьма удачными. Особенно был он мастер рассказывать. Память его была неистощима. Он обладал необыкновенным даром и искусством мимики. Выражение лица его, голос, ужимки, все в рассказе его олицетворяло личность». По свидетельству Вяземского, однажды великий князь с таким искусством представил в лицах известного своими чудачествами баварского короля, что только что приехавший из Мюнхена Тютчев почувствовал себя как бы вновь перенесенным в баварскую столицу.

Е. П. Ростопчина (1812–1858)

«Она имела черты правильные и тонкие, смугловатый цвет лица, прекрасные и выразительные карие глаза, <…> рост ее был средний, стан не отличался стройностью форм. Она никогда не поражала своею красотою, но была привлекательна, симпатична и нравилась не столько своею наружностью, сколько приятностью умственных качеств. Одаренная щедро от природы поэтическим воображением, веселым остроумием, необыкновенной памятью, при обширной начитанности на пяти языках, <…> замечательным даром блестящего разговора и простосердечною прямотою характера при полном отсутствии хитрости и притворства, она естественно нравилась всем людям интеллигентным», — писал о Евдокии Ростопчиной ее брат Сергей Петрович Сушков.

Е. П. Ростопчина (в девичестве Сушкова) родилась в 1812 году в Москве, на Чистых прудах близ Покровки, в доме своего деда с материнской стороны Ивана Александровича Пашкова. Здесь и прошли ее детские годы. В 1833 году Евдокия Петровна вышла замуж за графа Андрея Федоровича Ростопчина. Она живет в Петербурге, в своем имении в Воронежской губернии вместе с семьей, путешествует за границей, а по возвращении поселяется в Москве. В те годы она — уже известная поэтесса. Ее хорошо знают и она сама коротко знакома с очень многими писателями, поэтами, музыкантами.

Она встречалась с Пушкиным: в 1831 году в Москве; спустя шесть лет, в Петербурге, он был у нее накануне дуэли с Дантесом. После смерти Пушкина Жуковский прислал ей тетрадь поэта, предназначенную для черновиков, но так и оставшуюся незаполненной. Брат Ростопчиной учился в пансионе Московского университета вместе с Лермонтовым, и, естественно, Евдокия Петровна была знакома с поэтом. В 1840–1841 году, в последний год своей жизни, Лермонтов часто бывал у нее в доме. Перед отъездом на Кавказ он написал ей в альбом стихотворение:

Я верю: под одной звездою

Мы с вами были рождены…

Во время путешествия за границей, в Италии, Ростопчина познакомилась с Гоголем и поддерживала отношения с ним вплоть до его смерти. Ей посвящали стихотворения Тютчев, Мей, Огарев. Ростопчину специально приглашает Погодин на чтение Островским своей первой пьесы — «Банкрот». К ней в дом приходили Писемский, А. Григорьев, Толстой. Она встречалась и состояла в переписке с Александром Дюма.

В ней ценили и обаятельную женщину, и талантливую поэтессу. «Она обладала редкою, замечательною легкостью сочинять стихи, — писал С. П. Сушков, — и многие из ее мелких стихотворений выливались у нее экспромтом <…> нередко случалось ей складывать в уме длинные стихи в несколько страниц, которые позднее, на досуге, она записывала быстро и без остановки, точно как бы под диктовку».

В самой легкости и непринужденности ее стиха было очень много от салонного разговора, не случайно лирику Ростопчиной современники называли светской. Уединение или семейные заботы не привлекают ее, во всяком случае, не в этом видит она свое предназначение. Блеск и шум бала занимают ее гораздо больше. В одном из своих стихотворений после идиллического описания уединенной семейной жизни (работа, воспитание детей) она восклицает:

Я женщина во всем значеньи слова,

Всем женским склонностям покорна я вполне.

Я только женщина — гордиться тем готова.

Я бал люблю!.. Отдайте балы мне.

Впрочем, искренность всегда подчинена у Ростопчиной светским приличиям, она не хочет раскрывать себя полностью, а предпочитает намекать. Муза ее несколько суха и рассудочна, хотя и непринужденна. Легкость и импровизационный дар иногда подводят ее, и она допускает в своих стихах (в большинстве своем правильных и гладких) досадные и забавные ошибки и неловкости:

Я жду тебя! Уж спущены гардины,

Свечи горят на столике резном.

Часы пробили десять с половиной,

А я стою в волненьи за окном…

К. Ф. Рылеев (1795–1826)

Все дети подполковника Федора Андреевича Рылеева и Анастасии Матвеевны Эссен умирали во младенчестве. 18 сентября 1795 года супруга Рылеева снова разрешилась от бремени. По старинному поверью, если дети в семье не живут, нужно пригласить в восприемники к новорожденному первого встречного. Когда ребенка понесли в церковь крестить, то первыми встречными оказались нищая и отставной солдат. Солдата звали Кондратий. В честь своего крестного отца и был назван маленький Рылеев.

Шести лет Рылеева отдали учиться в первый кадетский корпус в Петербурге. Он закончил его в 1814 году, отправился в действующую армию, получил чин прапорщика и в составе артиллерийской резервной бригады принял участие в заграничных походах: прошел Германию, Швейцарию, 8 дней провел в Париже. Париж он покидал преисполненный впечатлений от столицы мира и гордости за себя — несмотря на обольстительную красоту парижских красавиц, Рылеев остался незапятнанным и непреклонным.

По возвращении в Россию Рылеев со своей ротой был направлен в Острогожский уезд Воронежской губернии. Здесь он повстречался с Натальей Михайловной Тевяшевой, с которой и повенчался в 1819 году, выйдя в отставку.

В 1821 году Рылеев переехал в Петербург. Он служил в Санкт-Петербургской палате уголовного суда, активно занимался литературной деятельностью и состоял мастером масонской ложи Пламенеющей звезды. В 1823 году вступил в Северное общество декабристов.

Его стихотворения «К временщику», «Гражданское мужество», поэма «Войнаровский», знаменитые «Думы» принесли ему известность. Впрочем, не столько своими поэтическими достоинствами, сколько гражданским пафосом. Нравственный ригоризм, столь свойственный личности Рылеева, в его поэтическом творчестве проявился в полной мере. «Я не поэт, а гражданин!» — заявлял Рылеев. «Если не поэт, то пиши прозою», — отозвался на это Пушкин в одном из своих писем. Он, пожалуй, наиболее точно определил особенности рылеевских дум: «Все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест. Описание места действия, речь героя и нравоучение».

В Рылееве подкупали прежде всего нравственная щепетильность, сострадательность и пылкость характера. «Я не знавал другого человека, который обладал бы такой притягательной силой, как Рылеев, — вспоминал Никитенко. — Среднего роста, хорошо сложенный, с умным, серьезным лицом, он с первого взгляда вселял в вас как бы предчувствие того обаяния, которому вы неизбежно должны были подчиниться при более близком знакомстве. Стоило улыбке озарить его лицо, а вам самим поглубже заглянуть в его удивительные глаза, чтобы всем сердцем безвозвратно отдаться ему. В минуты сильного волнения или поэтического возбуждения глаза эти горели и точно искрились. Становилось жутко: столько в них было сосредоточенной силы и огня».

В нем действительно пылал огонь религиозного подвижника. Высший, духовный смысл он вкладывал в свою деятельность, а отнюдь не просто социально-политический. «Человек свят, когда соглашает поступки свои с делами Промысла, — писал Рылеев. — Человечество не имеет свободы воли. Усовершенствование есть цель, к которой стремится оно по предназначению Промысла; история всех народов служит тому неопровержимым доказательством».

«Он веровал, — писал о Рылееве Александр Бестужев, — что если человек действует не для себя, а на пользу ближних и убежден в правоте своего дела, то значит само провидение им руководит…»

13 июля 1826 года фейерверкер Соколов и плац-майор Подушкин вошли в камеру Рылеева. Идущий на смерть казался совершенно спокойным. Он закончил письмо к жене, отломил кусочек булки, запил водою, простился со своими тюремщиками. Благословил на все четыре стороны тех, кого оставлял здесь: жену, дочь, друзей, Россию… Потом сказал: «Я готов идти!»

Он прошел по коридору, тяжело бряцая цепями и громко обращаясь к запертым дверям тюремных камер: «Простите, простите, братья!»

М. А. Салтыков (1767–1851)

«Почетный гусь» и «природный член» общества «Арзамас», знакомый Батюшкова, Дашкова, Пушкина, тесть А. А. Дельвига, Михаил Александрович Салтыков был небезызвестным человеком начала XIX века и являл собой яркий тип екатерининского вельможи.

Салтыков происходил из древней боярской московской семьи, однако родители его по духу и мировоззрению своему целиком принадлежали веку Просвещения. Он возрос в среде, проникнутой вольтерианством, и сам с молодых ногтей пропитался этим миронастроением, которое сохранял до конца своей жизни.

Питомец Шляхетского Кадетского корпуса поры графа Ангальта, он был предан театральным и литературным интересам и сам впоследствии много писал, хотя ничего не печатал. Отдав дань военной службе, он в 1794 году был уже полковником С.-Петербургского драгунского полка и состоял при президенте Военной коллегии, своем родиче графе Салтыкове. Судьба ему улыбнулась, в это время он «попал в случай» у Екатерины и был даже помещен во дворце в комнатах фаворита Платона Зубова. Фавор его длился недолго, после смерти Екатерины Павел I уволил его со службы, и лишь при Александре звезда Салтыкова вновь засияла. Его сделали камергером, зачислили в службу, и он вошел в интимный круг друзей молодого государя, с которым был близок еще в годы павловского царствования.

Его карьера могла бы успешно развиваться и дальше, Александр, по словам Греча, предлагал ему какое-то место, но Салтыков отказался, объявив, что намерен жениться и жить в уединении. «Жажда власти, отличий и почестей, — писал Михаил Александрович Салтыков в одном из писем, — является в большинстве случаев у людей неутолимою, и они нередко упиваются ими до водянки. Я рано познал скользкость этого пути и тщательно избегал его: яд честолюбия никогда не отравлял моего сердца… Я счел бы себя счастливым даже в бедной хижине, если бы она в состоянии была обеспечить мне покойное состояние духа, мир и тишину».

Он женился на Елизавете Францевне Ришар, одной из дочерей швейцарской француженки, содержавшей известный тогда в Петербурге пансион для девиц, жил, правда, не в хижине, а в Казани, в Москве, затем переехал для воспитания дочери в Петербург, где находился не у дел и посвящал свой досуг литературе и театру. «Замечательный умом и основательным образованием, — писал о Салтыкове Свирбеев, — не бывав никогда за границей, он превосходно владел французским языком, усвоил себе всех французских классиков, публицистов и философов, сам разделял мнения энциклопедистов и, приехав в первый раз в Париж, по книгам и по планам так уже знал подробности этого города, что изумлял этим французов. Салтыков, одним словом, был типом знатного и просвещенного русского, образовавшегося на французской литературе, с тем только отличием, что он превосходно знал и русский язык».

Барон Вигель в своих воспоминаниях называет Салтыкова «человеком чрезвычайно умным, исполненным многих сведений, красивым и даже миловидным и тона самого приятного». «Он, — продолжает Вигель, — всегда имел вид спокойный, говорил тихо, умно, красиво… С величайшим хладнокровием хвалил он и порицал, разгорался же только — нежностью, когда называл Руссо, или гневом при имени Бонапарта». Впрочем, легким характером Михаил Александрович не отличался. В семейном общежитии очевидными становились совершенно иные его качества. Меланхолик, брюзга, мнительный, раздражительный, с большой дозою эгоизма и деспотизма, он приходил в дурное настроение от всякого пустяка, вымещая досаду на своих домашних. Так что тяготясь жизнью общественной, он вряд ли был счастлив и в уединении, впрочем, вряд ли были счастливы и члены его семьи.

В конце 20-х годов Салтыков переехал в Москву, жил одиноко, проводил время в Английском клубе, посещал вечера у А. П. Елагиной, Чаадаева. Он, по сути дела, доживал свой век, все вздыхая, как говорил о нем Дмитриев, «об изменении французского языка».

И. С. Сальников (умер ок. 1830)

Вовсе не обязательно быть умным, чтобы остаться в истории, иногда достаточно быть и дураком. Впрочем, дурак дураку — рознь. В Москве первой трети XIX века пользовался широкою популярностью дурак, то есть шут, Иван Савельевич Сальников, крепостной князя Хованского. Водевилист Кони даже сочинил водевиль-шутку о нем.

«Иван Савельевич Сальников, — пишет в своих „Записках“ Илья Васильевич Селиванов, — был последним могиканом или представителем того поколения шутов, которые составляли почти необходимую принадлежность всякого богатого барского дома или даже дворца в старину». «Папа был очень весел, — писал А. Я. Булгаков — знаменитый московский сплетник и впоследствии почтдиректор Москвы — своему брату К. Я. Булгакову — Петербургскому почтдиректору и не меньшему сплетнику, нежели он сам. — Был тут Иванушка, дурачок Хованских. Папа заставил его плясать и бросил под ноги хлопушки. Он прошелся по ним и, как только раздался выстрел, дурак бросился наземь, начал делать крестные знамения и кричать, как будто ему перерезали горло».

Этот непритязательный юмор весьма забавлял московских бар и вельмож. В летнее время Иван Савельевич отправлялся на гулянье под Новинским в особой одноколке, специально сделанной для него, — лошадь вся в бантах, в шорах, с перьями, а сам Савельич во французском кафтане, в чулках и башмаках, напудренный, с пучком и кошельком, в розовом венке, сидит в своем экипаже, разъезжает между рядами карет и во все горло поет: «Выйду ль я на реченьку» или «По улице мостовой шла девица за водой».

Однако, по воспоминаниям Елизаветы Петровны Яньковой, дурак Иван Савельич «был на самом деле преумный: он иногда так умно шутил, что не всякому остроумному человеку удалось бы придумать такие забавные и смешные шутки». «Он был маленького роста, — пишет о Савельиче декабрист Беляев, — плотный, совершенно лысый, походка его была очень странная, как будто он подкрадывался к чему-нибудь, вся фигура его была вполне шутовская… Он знал много французских слов и в искаженном виде перемешивал их с русскими, всегда шутовски и остро: тершись в большом свете, он понимал французский разговор, был умен и остер в своих шутках».

Савельич сумел сделаться любимцем светского общества и особенно дам. «Они так избаловали его, — пишет князь Голицын, — что без него не обходилось ни одно собрание в высшем обществе, и он позволял себе, как с мужчинами так и с дамами и даже девицами, невероятные шутовства в речах и словах… кажется, что при этих шутовствах своих он не прочь был служить и посредником в любовных делах».

Савельич был любимцем старухи Толстой, которую звал запросто Пердовной, и многих московских бар и барынь 20–40-х годов XIX века. Впрочем, фамильярности Ивана Савельича нравились не всем, были люди, которых поведение его явно раздражало и возмущало. Поэтесса Каролина Павлова в своих воспоминаниях пишет: «Иван Савельич, этот последний московский шут, был вхож во все аристократические дома. Он часто навещал графиню Строганову, которую он называл Катькой, — и она всегда принимала его, как желанного гостя. Я не могла постигнуть, почему с ним обращались так ласково и находили так забавным то, что он говорил. Мне он казался несносным, и я глядела на него с непреодолимым отвращением, неясно и безотчетно понимая жалкое ремесло этих шутов, которых деспотические вельможи прежних времен, в надменном издевании над идеею народных прав, делали карикатурой независимого человека и забавлялись такой пародией равенства, им ненавистного».

Тем не менее шутовские выходки составили Савельичу не только популярность, но и состояние. «Он занимался разноскою по домам чая, сахара, табаку и разных мелочей и продажею винограда: всякий покупал у него охотно за его прибаутки и присказки, — писал Дмитрий Александрович Ровинский. Он отличался особенным искусством по части легкого пороха и исполнял при его посредстве марши и целые пьесы, а однажды, побившись об заклад, что за одним проходом произведет известный звук сто раз сряду — он выиграл двухэтажный каменный дом».

«Ты спрашиваешь, жив ли Савельич, — писал А. Я. Булгаков брату, — жив, но более не шутит. Он разбогател своими шутками, приятели построили ему дом, всем мастеровым заплатил он шутками. Теперь торгует чаем и всякою всячиною. У нас бывает очень редко».

Н. А. Самойлов (умер 1841)

Второй сын екатерининского генерал-прокурора, капитан лейб-гвардии Преображенского полка граф Николай Александрович Самойлов в 1817 году участвовал в Персидском посольстве генерала Ермолова, затем состоял при нем адъютантом на Кавказе и жил в Тифлисе, где сблизился с Грибоедовым, а в 1821 году был назначен флигель-адъютантом при государе. По общему отзыву современников, Самойлов был щедро одарен природою во всех отношениях. При высоком росте он обладал необыкновенною красотою, ловкостью и силою; по характеру и наружности называли его русским Алкивиадом. Даже скупой на похвалы Николай Назарьевич Муравьев в 1826 году отметил в своих «Записках»: «Прибыл в Тифлис граф Самойлов, тот же отличный человек, каков был прежде, и соединяет в себе все качества нравственные и чувственные».

Приехав Москву в 1821 году, Самойлов влюбился в Александру Римскую-Корсакову, которую, по свидетельству Вяземского, воспел Пушкин в 7 главе «Евгения Онегина». Роман был бурным и коротким. Богач, красавец и кутила, Самойлов отличался мягкостью характера, в противоположность матери своей, женщине энергичной и жесткой. Она требовала от сына, чтобы он женился на знаменитой графине Юлии Павловне фон-дер Пален, фрейлине, наследнице громадного состояния графа Литта, по отзыву историка, женщине «красивой, умной, прелестной, обворожительно любезной, но и столь же легкомысленной». Воле матери Самойлов противостоять не мог.

В 1825 году он женился на Пален. Их благословляли к венцу Александр I и императрица Мария Федоровна, устроившая для молодых блестящий бал в Павловске, в Розовом павильоне. Молодые прожили вместе год и затем навсегда расстались. «Молодой граф Самойлов разлучается с женою, — сообщал К. Я. Булгаков брату. — Возвратил все приданое, едет к Ермолову в армию… Вот тебе и богатство, не делает оно счастливыми». «Весь Петербург и вся Москва наполнены разрывом Самойловых, — писал Вяземский Тургеневу и Жуковскому. — Он нашел у жены переписку ее с молодым Лафероне, отослал жену к Литте, — они ее не приняли, теперь везет он ее отцу ее Палену, и живут они в Москве в том же трактире, видаются и разыгрывают роли Adolphe et Clara; но, говорят, развязки той не будет, и муж твердо решил развестись с нею».

В 1841 году граф Самойлов умер, детей у него не было, и с ним угас род Самойловых. Графиня фон Пален надолго пережила его и еще дважды была замужем. Через три месяца после смерти мужа она вышла за итальянского певца Пери. В третьем же браке была за графом Карлом де Морнэ.

Н. Н. Сандунов (1768–1832)

«Сандунов!.. Это был человек-практик, — вспоминал Федор Лукич Морошкин о профессоре Николае Николаевиче Сандунове, — все видел и знал! От него никуда не спрячешься. Бывало, вызовет да спросит, так у всякого поджилки трясутся. Попробуй не знать у него или отвечать не дело, так он тебя в бараний рог свернет, с грязью смешает! Вот какой был человек! Голосище здоровенный, говорит — так окна дрожат… ну, просто Юпитер-громовержец… Сандунов — это просто было урожденное превосходительство!»

Николай Николаевич Сандунов, брат известного актера Силы Сандунова, происходил из благородной грузинской фамилии. Окончив курс в Московском университете, он сначала преподавал в гимназии, а затем вновь пришел в университет уже в качестве профессора и возглавил кафедру гражданского и уголовного судопроизводства. «Московский университет взял этого профессора из сената, — вспоминал Дмитрий Николаевич Свербеев, — где он был обер-секретарем и откуда старались выжить его, как доку и знатока и в то же время человека неподкупного никакими взятками, независимого характера и не слишком уклончивого перед начальством… Сам профессор не имел никакого научного образования и, вероятно, вследствие крайнего незнания науки права, вообще отвергал самую науку и при всяком удобном случае выражал к ней свое презрение. Он был человек необыкновенной остроты ума, резкий, энергичный, не подчиняющийся никаким приличиям (впрочем, до известной черты осторожного благоразумия), бесцеремонный и иногда бранчливый со студентами, которые, однако, все его любили и уважали».

Конечно, дело не в презрении к науке. Сандунов не терпел «фантасмагории и всякого пустолюбия», «широковещательных теорий», «мечтательности» и прочих абстрактных вещей. Для него важна была практика. Свою аудиторию Сандунов обратил в судебное присутственное место, распределив между слушателями должности, начиная с писца до губернаторов и обер-секретарей, а сам был председателем. Занятия состояли в разборе и решении дел, подготовленных заранее слушателями-канцеляристами. При этом он учил не одному делопроизводству, но основным началам правосудия. Не ограничиваясь проповедью этих начал в аудитории, Сандунов открыл двери своей квартиры для всех ищущих справедливого суда и стал «оракулом Москвы», помогая советом и разъяснениями.

Он безусловно был артистической натурой, и в самом характере преподавания его видна страсть к театру. И он действительно писал и переводил для театра. Ему принадлежат слезная комедия «Солдатская школа», трагедия «Игрок» и другие пьесы. При жизни Сандунова его оригинальные произведения были менее известны, чем переводы. В частности, он перевел «Разбойников» и «Коварство и любовь» Шиллера, что нисколько не мешало Сандунову на литературное творчество смотреть свысока, в особенности на поэзию. «Ты здесь не годишься, — говорил он велеречивым студентам, — шел бы ты, батенька, в стихотворцы».

Н. М. Сатин (1814–1873)

Юноша с «благородными стремлениями и полудетскими мечтаниями… это была натура Владимира Ленского, натура Веневитинова», — таким представлялся Герцену один из друзей его юности — поэт Николай Михайлович Сатин.

Потомок древней дворянской фамилии, Сатин от природы был болезненным человеком. Он рано лишился отца и рос под надзором матери, неусыпно заботившейся о здоровье и воспитании сына. В 1828 году, четырнадцати лет, он поступил в Благородный пансион при Московском университете, где в это же время учился Лермонтов, а преподавателем литературы был Раич; в 1832 году Сатин был принят в Московский университет. Здесь судьба свела его с Огаревым и Герценом. В числе других он был арестован по делу о «пении возмутительных песен», в котором главным преступником объявили поэта Соколовского, и после долгого судебного разбирательства комиссия приговорила Сатина к высылке в Симбирск. Его поэтический и нравственный облик к тому времени окончательно сформировался, и для современников образ Сатина и его поэзии был неотделим от романтической традиции.

Молодой человек «с длинными волосами а ля Шиллер и прихрамывающий а ля Байрон, — писал о нем Герцен, — Риттер (т. е. рыцарь, или Риттер аус Тамбов — рыцарь из Тамбова, как прозвали друзья Сатина. — Н.А.), юный страдалец, принес в жизнь нежную чувствительную душу, но не принес ни твердой воли, которая защищает от грубых рук толпы, ни твердого тела. Болезненный, бледный, он был похож на оранжерейное растение… Его фантазия была направлена на ложную мысль бегства от земли. Резигнация (самоотречение) составляла его поэзию. Такое направление развивается именно в больном, слабом теле, конечно, ложное, но имеющее свою беспредельно увлекательную сторону».

Болезненный и слабый Сатин прожил гораздо дольше, нежели Д. В. Веневитинов, с которым сравнивали его, и пережил многих своих современников. Казалось, что он и мог жить и творить только благодаря болезни и романтической рефлексии.

Сатин увлеченно трудился в годы Симбирской ссылки, несмотря на то, что существование его отравляла обострившаяся болезнь ног. В результате усиленных хлопот родственников ему разрешили переехать на Кавказ, где он встречался с Лермонтовым, познакомился с Белинским. В 1839 году он приехал в Москву. К началу 40-х годов — Сатин довольно известный автор. Он печатался в «Отечественных записках», перевел «Бурю» Шекспира. Это был пик его творчества.

Вскоре он уехал за границу, надеясь поправить там здоровье, решил отказаться от романтической рефлексии, переводил Байрона, Гейне, Гете. Вернувшись в Москву, общался с Огаревым, Грановским, Боткиным, Коршем. Он считался своим человеком в кругу «Современника», знался с Тургеневым, Григоровичем, Некрасовым, но сам уже практически ничего не писал. Жизнь его постепенно оскудевала, и в 1864 году он признавался в письме Огареву, что «упал физически и нравственно». Романтическую грусть сменила ипохондрия, и пустоту существования заполняла не поэзия, а карты и вино. Еще 10 лет он доживал свою жизнь — то в Москве, то в селе Старое Акшино, доставшемся ему от Огарева.

П. П. Свиньин (1787–1839)

«Павлуша был опрятный, добрый, прилежный мальчик, но имел большой порок — он не мог сказать трех слов, чтоб не солгать», — так начинается ныне мало кому известная детская сказочка А. С. Пушкина «Маленький лжец». Еще менее, чем пушкинская сказочка, известен человек, послуживший прототипом ее героя.

Павел Петрович Свиньин учился в Благородном пансионе при Московском университете, служил в Коллегии иностранных дел в качестве дипломатического чиновника. С 1811 по 1813 год состоял секретарем русского консула в Филадельфии. В Америке он издал на английском языке описание Москвы и Петербурга, сблизился с французским эмигрантом известным генералом Моро и сопровождал его при переезде в Европу, куда тот был вызван императором Александром. Возвратившись в Россию, Свиньин издал несколько книг, в которых отразились впечатления его заграничной жизни: «Взгляд на Республику Соединенных Американских областей», «Опыт живого путешествия по Северной Америке», «Ежедневные записки в Лондоне». Вернулся он убежденным англоманом, что, впрочем, не помешало ему с увлечением заняться изучением быта, нравов и истории России и даже прослыть славянофилом.

В 1818 году Свиньин предпринял издание «Отечественных записок», выходивших сначала в виде непериодических сборников, а с 1820 года как ежемесячный журнал. Большую часть журнала занимали статьи самого издателя по русской истории и географии, жизнеописания русских людей и тому подобные материалы. Кроме того Свиньин выпустил отдельными изданиями «Жизнь русского механика Кулибина», «Указатель достопримечательностей Московской оружейной палаты», «Достопримечательности Санкт-Петербурга и его окрестностей», «Картины России и быт различных ее народов», причем последнее издание было снабжено рисунками самого автора. Он, кстати, неплохо рисовал и был одним из основателей Общества поощрения русских художников.

«Отечественные записки» большого успеха у читателей не имели, в 1830 году журнал закрылся. Свиньин поселился в своем Костромском имении, но литературной деятельности не прекращал, печатался в журналах, написал два исторических романа «Шемякин суд» и «Ермак», также, правда, не принесших славы их создателю.

«Это был плохой литератор, — писал о Свиньине Кс. Полевой, — но бесценный человек, ловкостью, находчивостью, услужливостью готовый обязывать во всех мелочах. Он не мог быть, да и не почитал себя меценатом; но, имея обширные связи и бесчисленные знакомства, мог быть полезен для тех, кто нуждался в средствах в деятельности литературной или артистической. Неподдельною страстью в нем было отыскивать все замечательное русское, в том числе и русские дарования; но так как он не обладал ни достаточной образованностью, ни проницательностью для этого, то часто впадал в смешные ошибки, поощрял бездарность, наживал себе врагов в людях неблагодарных и впоследствии сделался предметом злых насмешек, отчего само покровительство его было непривлекательно».

За Свиньиным укрепилась в обществе репутация вруна и выдумщика. «Лгун» называлась басня Измайлова, в которой был выведен Свиньин и первая строка которой — «Павлуша, медный лоб» — сделалась прозвищем Свиньина. На Свиньина писал эпиграммы Вяземский, Пушкин поместил его в свое «Собранье насекомых» под прозвищем «российский жук». Поговаривали, что Свиньин послужил прообразом Хлестакова в гоголевском «Ревизоре». Ставилась под сомнение подлинность его путевых записок и этнографических статей. Однако выдумки Свиньина проистекали не из намерения кого-то обмануть, а из опрометчивости суждений, излишней доверчивости и недостаточного образования. Так, например, он решил, что Аккерман является местом ссылки римского поэта Овидия, поскольку неправильно перевел название близлежащего озерка. Лакул-Овиолуй (Овечье озеро) Свиньин связал с именем Овидия, между тем, как оно произошло от слово овио — овца.

П. Н. Свистунов (1803–1889)

Приметы: рост 2 аршина 6 вершков, «лицо белое, продолговатое, глаза серые, нос большой с маленькою горбинкою, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне шеи родимое небольшое пятнышко». Петр Николаевич Свистунов родился в 1803 году в Петербурге, в семье действительного камергера императорского двора Николая Петровича Свистунова, знатного вельможи екатерининской эпохи. Он получил блестящее образование, прекрасно играл на виолончели и фортепиано, владел в совершенстве французским языком, как «природный француз», по отзывам его товарищей. Кстати, мать Петра Николаевича, Мария Алексеевна (урожденная Ржевская), еще до замужества перешла в католичество, а три его сестры — Варвара, Глафира и Александра — вышли замуж за французов.

Двенадцати лет Петра Николаевича Свистунова отдали в знаменитый иезуитский пансион барона Шабо, затем он воспитывался в пажеском корпусе, по окончании которого в 1823 году поступил в кавалергардский полк. В это же время он стал членом петербургского филиала Южного общества, где очень скоро занял видное место. Он принимал самое деятельное участие в обсуждении разных способов введения республиканского правления. Некоторые предлагали «воспользоваться большим балом в Белой зале для истребления священных особ августейшей фамилии и тут разгласить, что установлена республика». Свистунов выполнял также роль связного между тайными декабристскими организациями.

13 декабря 1825 года, накануне восстания, он был на квартире К. Ф. Рылеева, который сообщил ему принятый на 14 декабря план действий, и отправился в Москву с письмом к генерал-майору Орлову. После подавления мятежа Свистунова арестовали, доставили в Петербург и заключили в один из казематов Петропавловской крепости. В июне 1826 года он пытался покончить жизнь самоубийством, но остался жив, был осужден по второму разряду и по конфирмации приговорен к 20 годам каторги.

Его отправили в Читинский острог, а затем перевели в Петровский завод. «Я хочу сообщить тебе некоторые подробности о нашем образе жизни, — пишет он в одном из писем, — у каждого из нас своя комната, мы имеем книги и журналы. Музыка служит для меня и занятием и отдыхом. У нас составился квартет, который хорошо сыгран. Дамы имеют три фортепиано, и мы с ними музицируем». В другом письме Свистунов описывает артель взаимопомощи, которую организовали декабристы: «У нас есть своя администрация из трех человек, которые ежегодно избираются тайным голосованием по большинству голосов… Наша маленькая республика имеет свои партии, оппозицию, ораторов и даже свои специальные комиссии».

Находясь в заключении Свистунов усиленно занимался самообразованием, изучал языки: английский, немецкий, латынь; математику, историю, политику; собирался заняться коммерцией, которую считал наиболее перспективным делом в Сибири.

По окончании срока каторжных работ Свистунов был отправлен на поселение в село Каменку, где жил до 1837 года, занимаясь огородничеством, выращивая овощи и цветы, затем переведен в Курган и, наконец, в Тобольск. Здесь его деятельная натура проявилась в полной мере и дом его привлекал всеобщее внимание: Свистунов получал все иностранные газеты и журналы, устраивал музыкальные вечера, концерты.

В 1856 году Петр Николаевич Свистунов был восстановлен в гражданских правах и ему было позволено возвратиться на родину. Первоначально он поселился в Нижнем Новгороде, затем переехал в Калужскую губернию, а с 1863 года и до самой смерти жил в Москве. В Москве встречался с Л. Н. Толстым, который тогда собирал материалы для романа «Декабристы», предоставлял последнему материалы о декабристах и их женах, да и сам публиковал мемуарные статьи о декабристском движении. Сам он называл себя «последним декабристом».

Е. С. Семенова (1786–1849)

Ее называли Екатериной Медичи или Королевой-матерью, Клитемнестрой или любимицей бессмертной Мельпомены, а иногда просто Трагедией, и это последнее имя в полной мере отражает то значение, которое имела Екатерина Семенова для русского театра начала XIX века. «Говоря об русской трагедии, говоришь о Семеновой — и, может быть, только о ней», — писал А. С. Пушкин.

Екатерина Семеновна Семенова родилась в 1786 году. Дочь крепостной крестьянки и учителя Кадетского корпуса, Семенова подростком была отдана в театральное училище и уже семнадцати лет дебютировала на сцене. Своей внешностью и игрой она сразу обратила на себя внимание. «Величественная и грациозная красавица, с античными формами, с голосом гармоническим, прямо идущим в душу, с выразительною физиономией», — такой изображает ее старинный хроникер. «Семенова прелестна, — записывает в своем дневнике Жихарев, — совершенный тип греческой красоты, при дневном свете она еще лучше, чем при лампах». «Природа наделила ее редкими сценическими средствами, — вспоминал Каратыгин, — строгий благородный профиль ее красивого лица напоминал древние камеи: прямой пропорциональный нос с небольшим горбом, каштановые волосы, темно-голубые, даже синеватые глаза, окаймленные длинными ресницами, умеренный рот, — все вместе обаятельно действовало на каждого при первом взгляде на нее. Контральтовый, гармоничный тембр ее голоса был необыкновенно симпатичен и в сильных патетических сценах глубоко проникал в душу зрителя».

Неудивительно, что ее внешние данные в сочетании с игрой (в которой обдуманность и выучка соединились с вдохновенным порывом и импровизацией, когда, по словам Зотова, «все делалось каким-то художническим инстинктом… Выходки были отчаянны, поразительны, всегда верны») производили такое глубокое впечатление.

«Проникнутая ролью, — рассказывает Булгарин, — она забывалась на сцене, и это случалось довольно часто с нею, всегда почти, когда надлежало ей выражать сильное чувство матери или оскорбленную любовь. Тогда она была уже не актриса, но настоящая мать или оскорбленная жена. В выражении лица, в голосе, в жестах, она не следовала никогда никаким правилам искусства, но увлекаясь душевными движениями, воспламенялась страстью, была точно то самое лицо в натуре, которое представляла».

Впрочем, нужно сказать, что Семенова очень внимательно относилась к актерской технике и прислушивалась к рекомендациям своих наставников — Дмитриевского, Шаховского, Плавильщикова, Гнедича. Последний оказал на нее, пожалуй, самое большое влияние. В 1808 году в Россию приехала знаменитая французская актриса Жорж. Распевная декламация француженки поразила Гнедича. «Гнедич всегда пел стихи, — вспоминал Жихарев, — потому что, переводя Гомера, он приучил свой слух к стопосложению греческого гекзаметра, чрезвычайно певучему, а сверх того это пение как нельзя более согласовывалось со свойствами его голоса, произношения, и потому, услыхав актрису Жорж, он вообразил, что разгадал тайну настоящей декламации театральной, признал ее необходимым условием успеха на сцене и захотел в этом же направлении „образовать“ Семенову».

Это подражание, казалось бы, отнюдь не должно было сопутствовать успеху русской актрисы. Но вот в 1811 году в Москве и Семенова, и Жорж играли поочередно одни и те же роли, по преимуществу в трагедиях Расина и Вольтера. Публика разделилась на две партии, но большинство считало победительницею Семенову, так что даже сама Жорж вынуждена была сказать: «Я иногда деревеню свои чувства, но м-ль Семенова блистает повсюду».

По свидетельству Вигеля, «созревший талант Семеновой изумлял и очаровывал даже тех, которые не понимали русского языка… Она заимствовала у Жорж поступь, голос и манеры, но так же, как и Жуковский, можно сказать, творила подражая». А Пушкин в своей оценке был еще более категоричен. В статье «Мои замечания о русском театре» он писал: «Одаренная талантом, красотою, чувством живым и верным, она образовалась сама собою. Семенова никогда не имела подлинника. Бездушная французская актриса Жорж и вечно восторженный Гнедич могли только ей намекнуть о тайнах искусства, которое поняла она откровением души».

Семенова оставила сцену в 1826 году в расцвете своего таланта. В 1828 году она вышла замуж за князя Ивана Алексеевича Гагарина и поселилась в Москве. В 1849 году она скончалась от тифозной горячки в Петербурге, куда приехала на время по случаю какой-то семейной тяжбы. По смерти Семеновой капитал ее, который, по словам близких ей людей, простирался до полутора миллионов рублей ассигнациями, исчез. Где он хранился, никто не мог узнать. Ни духовного завещания, ни денег, ни квитанций нигде не оказалось — все исчезло без всякого следа…

И. Н. Скобелев (1778–1849)

«Известный Скобелев, автор „Кремнева“, всем тогдашним петербургским жителям памятная фигура, с обрубленными пальцами, смышленым, помятым, морщинистым, прямо солдатским лицом и солдатскими, не совсем наивными ухватками — тертый калач, одним словом», — писал И. С. Тургенев в своих воспоминаниях.

Иван Никитич Скобелев один из колоритнейших характеров Николаевской эпохи. Происходя из однодворцев, будучи сыном солдата-сержанта, он не получил никакого, даже самого элементарного образования и до конца дней своих не мог написать ни одной фразы без грубых орфографических ошибок, хотя это нисколько не помешало ему с одной стороны — достигнуть генеральских чинов, а с другой — прославиться в литературных кругах 30–40-х годов в качестве оригинального писателя в народном духе под именем Русского Инвалида.

Он поступил на военную службу простым солдатом и с таким усердием и ревностью исполнял свои обязанности, что обратил на себя внимание начальства и в 1804 году был наконец произведен в первый офицерский чин. В 1807 году началась его боевая деятельность. Он воевал в Пруссии, участвовал в Финляндском походе 1808–1809 годов, причем в одном из сражений был сильно контужен в грудь картечью, ядром у него оторвало два пальца правой руки и раздробило третий. Он воевал в Турции и особенно отличился при взятии Силистрии и Шумлы. Во время Отечественной войны 1812 года Скобелев был адъютантом Кутузова, отличился на Бородинском поле, в боях при Тарутине, Малом Ярославце, Красном, был произведен в полковники и в этом звании принял участие в заграничном походе 1813–1814 годов. За битву под Реймсом получил Георгия 4-й степени, при взятии Монмартра он со своим полком захватил батарею с 6-ю орудиями. На родину Скобелев вернулся уже генерал-майором.

В 1831 году он принял участие в Польской кампании, но вскоре после прибытия в действующую армию был тяжело ранен. Неприятельское ядро раздробило ему левую руку, которую пришлось ампутировать. Скобелев вернулся в Петербург, в 1839 году был назначен комендантом Петропавловской крепости и оставался в этой должности вплоть до своей смерти.

В начале 30-х годов Скобелев вступил на литературное поприще. Благодаря знакомству с Н. И. Гречем, он опубликовал в «Библиотеке для чтения» небольшие рассказы из солдатской жизни, обратившие на себя внимание публики. Но особенным успехом пользовались две его пьесы — «Кремнев — русский солдат» и «Сцены в Москве в 1812 г.», поставленные в Александринском театре.

В своих литературных произведениях Скобелев отнюдь не стремился скрывать свой простонародный характер. Напротив, «он писал так, как говорил, — замечает его биограф Кубасов, — а говорил он живым простонародным языком; его речь, пересыпанная блестками чисто солдатского юмора и остроумия, шутками, прибаутками, пословицами, чисто солдатскими выражениями галантерейности, переделками собственных имен и пр., при всем том не носит характера искусственной подделки под солдатский язык».

«Одаренный бойким словом, — вспоминает о Скобелеве граф Корф, — владея живым, хотя и малограмотным пером, старик был человек, по самому происхождению своему, без всякого образования, но очень оригинальный в своих приемах и речах, блиставших типическим русским умом, хлебосол, что называется, добрый малый, и петербургская публика очень его любила. По тону своему и всей личности он принадлежал к числу тех исключительных натур, которым под предлогом свойственной солдатам откровенности и некоторой дерзости, позволяется говорить и делать многое, чего не выносили бы от других. Прикрываясь этой суровой простотою, ему нередко удавались разные добрые дела, к чему самый пост коменданта Петропавловской крепости представлял широкое поле».

Ф. Н. Слепушкин (1783–1848)

Ярославец Федор Никифорович Слепушкин, крепостной человек Екатерины Владимировны Новосильцевой, рожденной графини Орловой, в детстве был сидельцем в лавке в Москве, затем перебрался в Петербург, где с лотка продавал моченые груши. Спустя некоторое время снял лавочку в Новосаратовской немецкой колонии на Неве под Петербургом, а в 1812 году поселился в селе Рыбацком на Неве же, в 15 верстах от Петербурга. Близость ли столицы или что-либо другое повлияло на Слепушкина, но так или иначе коммерцией он не ограничился и решил заняться литературой.

В начале 1820-х годов он пробовал писать басни, подражая Крылову, и они были напечатаны в «Отечественных записках» Свиньиным, известным любителем народного творчества и творчества в народном духе. Свиньин, равно как Федор Глинка и Борис Михайлович Федоров, всячески поддерживал Слепушкина в его литературных упражнениях, и вскоре поэт-поселянин перешел к другим лирическим жанрам.

В 1825 году «Северная пчела» напечатала его стихотворение «Сельская идиллия», а год спустя вышел в свет сборник стихотворений Слепушкина под заглавием «Досуги сельского жителя», с приложением литографированного портрета автора, его биографии и с предисловием издателя — Бориса Михайловича Федорова. «Стихотворения русского крестьянина-поэта представляют необыкновенную и приятную новость в области русской словесности, — писал Федоров. — Крестьянин Слепушкин, который воспел свои полевые труды и начертал верную картину сельской жизни, по справедливости заслуживает имя русского Гезиода».

Я о мирной жизни сельской

Вам хочу сказать, друзья!

Как в тиши здесь деревенской

Добрая живет семья.

Старый дом с двумя окнами,

весь соломою покрыт;

В нем и верьх и со стенами —

Все простой имеет вид.

Тамо видел я икону!

Впереди она стоит:

Перед нею ж по закону

Свечка желтая горит.

Стол большой и весь дубовый

Не покрыт стоит ничем;

Лишь один корец кленовый

С добрым пивом был на нем! —

писал «русский Гезиод» в стихотворении «Изба».

Тем не менее внимание к себе Слепушкин привлек, да еще какое. 23 января 1826 года Российская Академия присудила поэту за его сборник среднюю золотую медаль в 50 червонцев с надписью: «Приносящему пользу российскому слову». Николай I пожаловал ему богатый, шитый золотом бархатный кафтан, а императрицы Александра и Мария Федоровны каждая — золотые часы.

«Не будет вам Бориса прежде чем не выпишете меня в Петербург, — писал Пушкин Плетневу в марте 1826 года. — Что это в самом деле? Стыдное дело. Сле — Пушкину дают и кафтан, и часы, и полу-медаль, а Пушкину полному — шиш. Так и быть: отказываюсь от фрака, штанов и даже от академического четвертака (что мне следует); по крайней мере пускай позволят мне бросить проклятое Михайловское».

Впрочем, к самому «русскому Гезиоду» Александр Сергеевич отнесся весьма благосклонно. По рекомендации Пушкина, Дельвиг поместил в «Литературной газете» стихотворение поэта-поселянина «Ярмарка», а Плетнев доставил Слепушкину экземпляр «Стихотворений Александра Пушкина». В свою очередь, Слепушкин в 1830 году, уже после того, как состоялось его личное знакомство с Александром Сергеевичем, преподнес ему издание своей сельской поэмы «Четыре времени года русского поселянина».

«Стихотворения Слепушкина получил и перечитываю все с большим и большим удивлением, — писал Пушкин Великопольскому в 1826 году. — Ваша прекрасная мысль об улучшении состояния поэта-крестьянина надеюсь не пропадет». И сам Пушкин принимал живейшее участие в выкупе поэта-крестьянина от его помещицы. Дело закончилось благополучно. Слепушкин получил вольную, записался в купцы 3-й гильдии и завел в селе Рыбацком кирпичный завод.

А. О. Смирнова-Россет (1809–1882)

«В то время расцветала в Петербурге одна девица, и все мы, более или менее, были военнопленными красавицы, кто более или менее уязвленный, но все были задеты и тронуты. Кто-то из нас прозвал смуглую, южную, черноокую красавицу Донна Соль — главной действующей личностью испанской драмы Гюго. Жуковский, который часто любит облекать поэтическую мысль выражением шуточным и удачно-пошлым, прозвал ее небесным дьяволенком… Несмотря на свое общественное положение, на светскость свою, она любила русскую поэзию и обладала тонким и верным поэтическим чувством. Она угадывала (более того, она верно понимала) и все высокое и все смешное. Изящное стихотворение Пушкина приводило ее в восторг. Переряженная и масленичная поэзия певца Курдюковой находила в ней сочувственный смех. Наша красавица умела понимать Рафаэля, но не отворачивалась от Теньера… Вообще увлекала она всех живостью своею, чуткостью впечатлений, нередко поэтическим настроением. Прибавьте к этому в противоположность какую-то южную ленивость, усталость… Она была смесь противоречий, но эти противоречия были как музыкальные разно-звучия, которые под рукой художника сливаются в какое-то странное и увлекательное созвучие. <…> Хоть не было в чулках ее ни малейшей синей петли, она могла прослыть у некоторых академиком в чепце. Сведения ее были разнообразные, чтения поучительные и серьезные, впрочем, не в ущерб романам и газетам», — такой выразительный портрет дал П. А. Вяземский одной из самых удивительных женщин XIX века Александре Осиповне Смирновой-Россет.

«Это перл всех русских женщин, каких из них мне случалось знать, прекрасных в душе», — писал о ней Н. В. Гоголь. Она в равной степени свободно чувствовала себя и в «тревоге пестрой и бесплодной большого света и двора», говоря пушкинскими словами, и в дружеском кругу знакомых писателей и поэтов, в который входили практически все известные литераторы XIX века.

Александра Осиповна была дочерью Иосифа Ивановича Россета и Надежды Ивановны Лорер. В ней смешались разнообразные национальные черты родителей: отец был итальянцем, а мать — по отцу немкой и грузинкой по матери (урожденной княжне Цициановой). В 1813 году Надежда Ивановна овдовела и вторично вышла замуж за полковника лейбгвардии конной артиллерии Арнольди. Его стараниями Александра Осиповна и была зачислена в Екатерининский институт пансионеркой на иждивение его императорского высочества Михаила Павловича.

К 1826 году, когда Россет кончила институт, она уже обратила на себя внимание императрицы Марии Федоровны, которая предложила своей младшей невестке великой княгине Елене Павловне взять Россет к своему двору. Елена Павловна наотрез отказалась, мотивируя отказ темным происхождением девушки. Этого Александра Осиповна не могла забыть Елене Павловне никогда, но в результате Россет попала в придворный штат императрицы-матери и осталась во дворце.

Двор императрицы с 1828 года находился в Павловске, где жили и Карамзины. Дом Карамзиных стал вторым домом для Александры Осиповны. Здесь она познакомилась с Жуковским, Вяземским, Хомяковым, Одоевским, здесь позднее встречалась с Лермонтовым. Современников поражали не только ее выразительная внешность, но и живой ум, огромная начитанность и разнообразие интересов. Ее увлекали античные авторы и классическая литература, история искусства, география, естествознание, археология. В конце 40-х годов она уже в зрелом возрасте начала изучать греческий язык. «Она выходила иногда в приемную комнату, где ожидали ее светские посетители, — вспоминал Вяземский, — после урока греческого языка, на котором хотела изучить восточное богослужение и святых отцов».

Неудивительно, что многие увлекались Александрой Осиповной. К ней сватался Жуковский — и получил отказ; сватались Кошелев, молодой дипломат Мальцев, и, наконец, в 1832 году Александра Осиповна вышла замуж за дипломата Н. М. Смирнова.

Брак этот не стал счастливым: слишком разными по духу были супруги, так что Александра Осиповна не избежала позднее романов и увлечений. Но, пожалуй, наиболее сильное влияние в следующий период жизни оказало на нее знакомство с Н. В. Гоголем. Он становится не только постоянным адресатом ее писем, но и доверенным лицом в личных делах, даже наставником и руководителем.

Впрочем, это влияние не было односторонним: «Она знала меня как человека, а не как писателя, — признавался Гоголь С. Т. Аксакову, — видела меня в те душевные состояния мои, в которые вы меня не видели. С ней мы были издавна как брат и сестра, и без нее Бог весть, был ли бы я в силах перенести многое трудное в моей жизни».

Смерть Гоголя стала тяжким ударом для Смирновой. «Никто не займет место Гоголя в моем сердце, — писала она после его смерти, — никогда не будет у меня такого верного, преданного друга». Действительно, новые знакомства — с Тургеневым и Толстым, в частности — были совершенно иного рода. «Обедал у Смирновой, — записывает в своем дневнике Толстой, — ничего не остается ни в уме ни в памяти».

Последние двадцать лет своей жизни Смирнова жила за границей, почти не бывая в России. Одинокая, больная, уставшая от жизни, эти годы она отдала воспоминаниям об ушедшем, своим мемуарам, ставшим замечательным памятником культурной жизни середины XIX века…

В. И. Соколовский (1808–1839)

Его судьба была странной, почти нелепой и несуразной, как и характер его.

Сын подполковника Игнатия Соколовского, Владимир Соколовский в 1821 году стал воспитанником Первого кадетского корпуса. «За неспособностью по болезни к военной службе, он был выпущен из корпуса для определения к статским делам с награждением за успехи в науках чином 12-го класса».

Он служил в Томске, Красноярске, а в 1832 году поселился в Москве. Тогда же им была написана и вышла отдельным изданием поэма «Мироздание», своеобразная поэтическая интерпретация Ветхого Завета, который вообще был главным источником вдохновения его духовной поэзии. Поэма привлекла к себе внимание. Соколовский свел знакомство с Огаревым, Герценом, Сатиным.

«Милый гуляка, поэт в жизни, веселый товарищ в веселые минуты, bon vivant, любивший покутить», как характеризовал его Герцен, Соколовский не слишком интересовался серьезной философией, а литература была для него, в первую очередь, средством заработка. Не имея никакого состояния, Соколовский вынужден был заняться литературной поденщиной, однако надежда жить на доходы от писательского труда оказалась призрачной. В 1834 году Соколовский уехал в Петербург и устроился в канцелярию военного генерал-губернатора Эссена на должность помощника секретаря. Месяц спустя судьба его вновь резко изменилась.

По доносу московская полиция арестовала группу молодых людей, подозреваемых в пении дерзких куплетов насчет императорской фамилии и вольнодумстве. Среди схваченных были Огарев, Герцен, Оболенский и другие знакомые Соколовского. После первых допросов выяснилось, что именно его и следует считать главным участником в сем деле как сочинителя возмутительной песни «Русский император»:

Русский император

Богу дух вручил,

Ему оператор

Брюхо начинил.

Плачет государство,

Плачет весь народ —

Едет к нам на царство

Костюшка-урод и т. д.

Соколовский был арестован и препровожден на следствие в Москву. В течение 9 месяцев, пока тянулось дознание, поэт сидел в остроге. «С ним очень дурно обращались, — писал Никитенко, — а один из московских полицмейстеров грозил ему часто истязаниями». Наконец, не предавая дело суду, Николай I повелел главных виновников, в том числе и Соколовского, оставить года на два в Шлиссельбурге и потом допустить к службе в отдаленных местах.

После года заключения в крепости Соколовский был выпущен по болезни на поруки родного брата. До отправления в ссылку ему дозволили остаться в столице. На некоторое время он оказался в центре внимания литературного Петербурга. Ореол мученика многих заставлял видеть в нем незаурядное поэтическое дарование. По выходе из заключения Соколовский сочинил драматическую поэму «Хеверь». «Хеверь, однако, — писал Панаев, — к удивлению нашему, произвела на всех тяжелое впечатление… Едва ли этой „Хевери“ разошлось до десяти экземпляров. Один мой знакомый, которому я наговорил Бог знает что о таланте Соколовского, взял у меня его поэму, пробежал ее и, возвращая мне, сказал:

— Знаете, теперь уже никто не будет говорить: какую ты порешь дичь или галиматью, а какую хеверь ты порешь».

«Соколовский, — продолжает Панаев, — вдруг упал с пьедестала, на который неосторожно вознесли его. Неуспех его „Хевери“ совершенно убил его дух; он совсем опустился и все чаще и чаще стал появляться в нетрезвом виде».

Тяжелая хроническая болезнь не избавила Соколовского от ссылки в Вологду, которая, конечно, не могла поправить ни душевного, ни физического его здоровья. Он пил запоем, вдобавок ко всему страдая от безнадежной любви к дочери местного помещика Макшеева. В конце 1838 года Соколовскому было разрешено, наконец, уехать лечиться на Кавказ. Но время ушло. Жить ему осталось меньше года.

Г. А. Строганов (1770–1857)

«В нем, как во многих вельможах, выросших под конец царствования Екатерины, — писала о графе Григории Александровиче Строганове Антонина Дмитриевна Блудова, — было несуществующее ныне смешение совершенно иностранного воспитания, привычек, склада ума с чисто русской чуткостью к политике, сердечной горячностью к родине и глубоким чувством достоинства России… В разговоре, в языке, в приемах это был представитель либерально-аристократической молодежи Версальского двора, в направлении политическом, в дипломатических делах это был представитель русского государя и русского народа. „Он был последний русский посол в Константинополе“, — говорили о нем славяне еще в такое время, когда сажали послов в Семибашенный замок с тем, чтобы при объявлении войны обезглавить их. А во время Крымской войны, в глубокой старости, ослепший, удалившийся от дел, он однажды встал, попросив руку у одного из гостей, чтобы проводить слепого, и вышел из собственной гостиной, сказав дерзкому иностранцу, что он не останется в одной комнате с посетителем, который осмеливается при нем сказать слово неуважительное про Россию».

Граф Григорий Александрович Строганов был сыном барона Александра Николаевича Строганова и Елизаветы Александровны (урожденной Загряжской), тетки Натальи Ивановны Гончаровой, матери Натальи Николаевны. Получив домашнее образование под руководством француза-гувернера де Мишеля, он для завершения учения был отправлен за границу вместе с своим двоюродным братом и его воспитателем Роммом, впоследствии известным деятелем французской революции. Вернувшись в Россию в 1789 году, Строганов до вступления на престол Павла I пробыл на военной службе, а затем был определен членом Берг-Коллегии с пожалованием в действительные камергеры.

С 1805 года он дипломат. Сначала в Испании, затем в Стокгольме и, наконец, в Константинополе. В 1826 году Строганов был возведен в графское достоинство, год спустя назначен членом Государственного Совета.

Блестящий аристократ и дипломат, граф Строганов отличался весьма привлекательной внешностью и пользовался большим успехом у женщин. Слава его донжуанских подвигов была настолько велика, что Байрон даже увековечил его в своей знаменитой поэме. Донна Джулия, доказывая перед ревнивым мужем безупречность своего поведения и перечисляя поклонников, называет среди них и Строганова, причем вменяет себе в особую заслугу то, что она устояла против обольщения и заставила его напрасно страдать.

Во время своего пребывания в Испании, Строганов, уже будучи женат на княжне Трубецкой, увлекся португальской графиней да-Ега, урожденной д’Альмейда, графиней д’Оейгаузен, которая последовала за ним в Россию. От нее у него была дочь — Идалия Григорьевна Обортей, вышедшая замуж за кавалергардского полковника Александра Михайловича Полетику и известная, в частности, своей невероятной ненавистью к Пушкину. Именно на квартире Идалии Полетики состоялось таинственное свидание Дантеса с Натальей Николаевной, после которого были разосланы по городу анонимные письма. Кстати, сам граф Григорий Александрович Строганов относился к семье Пушкина по-родственному и был весьма расположен к поэту.

Пушкин, по словам Николая Марковича Колмакова, «считал старика Строганова своим другом, каковым граф себя и на деле выказал впоследствии, когда Пушкин умер. Строганов взял на себя распоряжение похоронами поэта и все расходы, связанные с ними. Он был также назначен председателем опеки, учрежденной над детьми покойного поэта и над оставшимся имуществом».

С. Г. Строганов (1794–1882)

Граф Сергей Григорьевич Строганов был одной из самых замечательных фигур XIX столетия. Разнообразию деятельности его нельзя не подивиться. Пятнадцати лет от роду граф Строганов поступил в Институт инженеров путей сообщения, восемнадцатилетним юношей принимал участие в войне 1812 года, отличился на Бородинском поле. В 1828 году воевал под Шумлою и Варною, в 30-е годы был губернатором в Риге и Минске, участвовал в Севастопольской кампании во время Крымской войны, был Московским генерал-губернатором в 1859–1860 годы.

Он состоял председателем Московского общества истории и древностей российских, причем ему удалось значительно расширить деятельность Общества и добиться постоянных субсидий на издания. Под его руководством были изданы в 1849–1853 годы «Древности Российского государства», на его средства печатались труды ученых, наконец, он сам написал замечательную книгу «Дмитриевский собор во Владимире на Клязьме».

В 1859 году он основал Археологическую комиссию, председателем которой оставался до конца жизни, содействовал раскопкам на Черноморском побережье, интересовался русской нумизматикой и собрал богатейшую коллекцию русских монет. На свои средства он основал в Москве Техническую школу рисования, был главным воспитателем великих князей Николая, Александра, Владимира и Алексея Александровичей, ну и кроме того в течение 12 лет — с 1835 по 1847 год — граф Строганов был попечителем Московского учебного округа.

По общему отзыву современников, его управление было блестящею эпохою в истории Московского университета. Именно Строганов послал Грановского за границу, а Евгения Корша перевел библиотекарем в Москву. При нем вернулись из Германии посланные туда прежде Редкин, Крылов, Крюков, а затем постепенно вступили на кафедры Кавелин, Соловьев. Буслаев. «Это было едва ли не самое счастливое время Московского университета, — вспоминал Александр Николаевич Афанасьев, — по отсутствию всяких стеснений и формализма, которыми так любят щеголять в наших учебных заведениях, и низших, и высших. Граф — человек весьма почтенный, благородный, любитель русской археологии… С профессорами и студентами он всегда был учтив и вообще всегда и во всем умел держать себя с благородною гордостью хорошо образованного человека».

«В нем ярко выступала отличительная черта людей Александровского времени — горячая любовь к просвещению, — вспоминал Б. Н. Чичерин. — Самые разнообразные умственные интересы составляли его насущную пищу. Страстно преданный своему отечеству, свято сохраняя уважение к верховной власти, он никогда не стремился к почестям и презирал все жизненные мелочи. Любя тихую семейную жизнь, он высшее наслаждение находил в чтении серьезных книг и в разговорах с просвещенными людьми… Управляя Московским учебным округом, он постоянно посещал гимназии и университет, внимательно слушал самые разнородные уроки и лекции, и при том всегда без малейшего церемониала. Никто его не встречал и не провожал, и мы часто видели, как он среди толпы студентов, никем не сопровождаемый, направлялся в аудиторию, опираясь на свою палку и слегка прихрамывая на свою сломанную ноту. В аудитории он садился рядом со студентами на боковую скамейку и после лекции разговаривал о прочтенном с профессором. Вообще он церемоний терпеть не мог и в частной жизни был чрезвычайно обходителен с людьми, которых жаловал. Зато, если кто ему не нравился или если что-нибудь было не по нем, он обрывал с резкостью старого вельможи… Среди всех людей, причастных к университету, и профессоров, и студентов, он пользовался благоговейным уважением… И во все последующие годы, когда при новом царствовании началось празднование 12 января, дня основания Московского университета, все собранные на обед старые студенты всегда считали своей первой обязанностью послать телеграмму графу Сергею Григорьевичу Строганову в знак сохранившейся в их сердцах признательности за вечно памятное его управление Московским университетом».

В. Г. Тепляков (1804–1842)

«Занимательна и поучительна жизнь ваша, Виктор Григорьевич», — писал Плетнев Виктору Григорьевичу Теплякову.

Этого поэта мало кто сегодня помнит, да и современникам бросалась в глаза явная подражательность его творчества. В свое время Пушкин откликнулся сочувственной рецензией на сборник его элегий «Фракийские песни», вышедший в 1836 году, и, указывая на недостатки подражательного романтизма, отмечал силу и точность отдельных стихов:

Ты прав, божественный певец,

Века веков лишь повторенье!

Сперва — свободы обольщенье,

Гремушки славы наконец;

За славой — роскоши потоки,

Богатства с золотым ярмом,

Потом — изящные пороки,

Глухое варварство потом!..

И все же биография Теплякова занимательнее его творчества. Романтизм был не просто философией его поэзии, но жизненным кредо, и не удивительно, что в жизни поэта воплотился с гораздо большей яркостью.

Виктор Григорьевич Тепляков воспитывался в Московском благородном пансионе, где, кстати, дружил с В. Ф. Одоевским, затем поступил в Павлоградский гусарский полк.

Здесь одним из его близких друзей был знаменитый повеса, буян и бретер Петр Каверин. Благодаря Каверину Тепляков вступил в одну из масонских лож. В конце 1825 года в связи с отказом присягать Николаю I у Теплякова произвели обыск и обнаружили масонские бумаги и знаки. Тепляков был заподозрен в связях с декабристами и заключен в Петропавловскую крепость. За недолгое время заключения он получил ревматизм и болезнь горла, был переведен в военный госпиталь, а затем отправлен на покаяние в Александро-Невскую лавру. Испросив дозволение жить в теплом климате, он поселился в Херсоне, где был ограблен злоумышленниками и изранен. Николай I, которому Тепляков написал о своем безвыходном положении, простил его, вернул чины, прислал денег и повелел принять на государственную службу.

Тепляков путешествовал в качестве археолога («импровизированного антиквария», по его собственным словам) по Кавказу и Балканскому полуострову, затем уже в качестве дипломата был командирован в Константинополь, Малую Азию и Грецию. Наконец, после скитальческой, полной приключений жизни (он шел по следам сражающейся с турками русской армии, занимался поисками «антиков» в зараженных чумой районах, попадал на корабле в бурю) он возвратился в Петербург.

Он был знаком с Пушкиным, Жуковским, Вяземским, Крыловым, бывал на субботах у Жуковского, слушал «Ревизора» Гоголя, читал свои стихи, которые имели шумный успех.

В 1837 году Теплякова отправили дипломатическим курьером в Афины — начался новый период его скитаний: Египет, Палестина, Сирия. Но вскоре обострились его старые болезни — ревматизм, болезнь горла. Он страдает от ножевой раны в колене левой ноги, нанесенной ему в Херсоне грабителем.

Тепляков подал в отставку, однако вновь отправился в путешествие, уже на собственные средства. Современники не зря прозвали его Мельмотом-Скитальцем. Он едет в Италию, где за неделю выучивает итальянский язык и делает блестящий доклад о странах Востока в присутствие папы; затем отправляется в Германию, плывет по Рейну, осматривает города и старинные замки; затем в Швейцарию — на Женевское озеро, в предгорья Альп и, наконец, во Францию, в Париж.

Здесь благодаря знакомству с Александром Тургеневым он посещает самые известные литературные салоны (Сиркуров, мадам Рекамье), развлекает своими яркими рассказами о приключениях на востоке Шатобриана, Ламартина, Мицкевича, Жорж Санд.

Этот русский Чайльд-Гарольд или Мельмот-Скиталец стал живым воплощением романтизма. Он ходил прихрамывая, как Байрон или Лермонтов, и испытывал действительное, искреннее разочарование в жизни. «Я видел все, что только есть любопытного в подлунном мире, — писал Тепляков брату, — и все это мне надоело до невыразимой степени».

Он умер от апоплексического удара 2 сентября 1842 года в возрасте 38 лет и был похоронен в Париже на Монмартрском кладбище.

А. В. Тимофеев (1812–1883)

«Из всего числа поэтов, которых произвел Пушкин, г. Тимофеев едва ли не тот, чьи произведения соединяют в себе наиболее начал пушкинской поэзии… У него заметно много пушкинской фантазии, много воображения, много огня и чувства… И еще одно из блистательных качеств Пушкина — остроумие», — писал Осип Иванович Сенковский, он же барон Брамбеус, в 1837 году, и этот панегирик поэту Алексею Васильевичу Тимофееву — ныне благополучно забытому — вполне можно счесть одной из остроумных мистификаций изобретательного издателя журнала «Библиотека для чтения». Впрочем, именно в то время Алексей Тимофеев был действительно весьма известен.

Окончив гимназию и Казанский университет со званием кандидата юриспруденции, он явился в 1830 году в Петербург и поступил на службу в департамент уделов.

Службой, однако, деятельность Тимофеева не ограничилась: два года спустя он издал три поэтических сборника и прозаическую пятиактную драму «Разочарованный». И то и другое ничего кроме разочарования ему не принесло. Тимофеева осмеяли, но его литературный пыл не угас, а амбиции даже возросли.

В 1833 году Тимофеев напечатал «Послание к барону Брамбеусу», в котором между прочим взывал: «Научите меня, ради Бога, как мне сделаться известным!.. Я не имею расположения ни к какой службе. Для гражданской слишком беззаботен; для военной слишком чувствителен; для ученой — слишком мало учен; я родился быть поэтом». Как ни странно, несмотря на такое своеобразное понимание существа поэта, Сенковский не оставил без внимания этого письма и пригласил Тимофеева в «Библиотеку для чтения», где тот сделался присяжным сотрудником по отделу изящной словесности и исправно из месяца в месяц наполнял страницы журнала своей прозой и стихами.

В 1837 году Тимофеев издал трехтомное собрание сочинений под скромным названием «Опыты», хотя скромность слабо соотносится с его безудержно-романтической творческой манерой и почти самопародийным стилем вроде:

Не удивляйся, милый мой,

Что я угрюмый и немой,

Среди забав, во цвете лет,

Смотрю так холодно на свет!

Одним приемом выпил я

Всю чашу сладкого питья,

И на холодном, мутном дне

Одна лишь желчь осталась мне и т. д.

Личность свою Тимофеев строил столь же романтически вычурно: «О нем ходили странные слухи, — писал Панаев. — Живя на даче в Парголове одно лето, он вырыл, говорят, какую-то пещеру и в ней читал и писал, возбуждая к себе любопытство дачниц, которые прозвали его Парголовским пустынником. Тимофеев был высок ростом, красив и немного туповат на вид. Он говорил неестественно тихо и как-то вдохновенно закатывал глаза под лоб».

Подчеркнутый мрачный байронизм Тимофеева встречал отнюдь не только насмешки. Александр Васильевич Никитенко, познакомившийся с Тимофеевым в 1834 году и цензурировавший его книги, поначалу в своем дневнике отзывался о нем как о человеке одаренном «пламенным воображением, энергией и талантом писателя». «Он совершенно углублен в самого себя, — писал Александр Васильевич, — дышит и живет в своем мире страстями, которые служат для него источником мук и наслаждений…»

Мода на Тимофеева тем не менее прошла быстро. В 40-е годы из литературы он исчезает, поступает на службу и делает довольно успешную карьеру сначала в Уфе, а затем в Москве. На литературной арене он выступил вновь лишь в 70-е годы, издав огромную поэму «Микула Селянинович».

Писал Тимофеев очень много. Никитенко, не оставивший своего знакомства с ним, но изменивший отношение к его поэзии, писал, что творчество для него «было род какого-то животного процесса, как бы совершавшегося без его ведома и воли. Он мало учился и мало думал. Как под мельничными жерновами, у него в мозгу все превращалось в стихи».

Из всего обширного литературного наследия Алексея Васильевича Тимофеева забвения избежали лишь несколько песен, в том числе и знаменитая «Свадьба» («Нас венчали не в церкви, // Не в венцах, не с свечами»), положенная на музыку Даргомыжским и столь полюбившаяся русскому демократическому студенчеству.

В. П. Титов (1807–1891)

«Эти люди одарены убийственной памятью: все знают и все читали, и стоит их только тронуть пальцем, чтобы из них полилась их всемирная ученость», — писал Александр Сергеевич Пушкин, выводя в набросках повести «Египетские ночи» образ Вершнева, «одного из тех юношей, которые воспитывались в Московском университете, служат в московском архиве и толкуют о Гегеле», и подразумевая вполне конкретного человека.

Владимир Павлович Титов, племянник министра юстиции Дмитрия Васильевича Дашкова, принадлежал к старинному дворянскому роду, который происходил из Великого Новгорода. Предок его — Борис Иванович Титов — при Иване Грозном был воеводою в Старице, Семен Степанович Титов в царствование Алексея Михайловича служил думным разрядным дьяком, а сын последнего Григорий был комендантом в Таганроге.

Что касается Владимира Павловича Титова, то он учился в Московском благородном пансионе и в Московском университете и уже в юношеском возрасте изумлял всех необыкновенной любознательностью, начитанностью и многознанием. Помимо обязательных лекций по филологическим, философским и юридическим наукам он слушал лекции по медицине и естествознанию. Окончив курс (причем имя его попало на золотую доску), он поступил на службу в Московский архив Министерства иностранных дел, где познакомился с так называемыми «архивными юношами», составившими кружок любомудров под председательством В. Ф. Одоевского.

Довольно рано Титов начал пробовать свои силы на литературном поприще, печатался в альманахах «Мнемозина» Кюхельбекера и Одоевского, «Северная лира» Раича, «Северные цветы» Дельвига, довольно активно участвовал в журнале «Московский вестник» М. П. Погодина, публиковал статьи, переводы, рецензии. В 1827 году Титов переехал в Петербург и поступил в Азиатский департамент Министерства иностранных дел.

Он сделал блестящую карьеру: был посланником в Константинополе и Штутгарте, почетным опекуном, членом Государственного Совета, председателем Археографической комиссии, кавалером ордена Андрея Первозванного. Его эрудиция была действительно общепризнана. Как отзывался о Титове Ф. И. Тютчев, «ему как будто назначено провидением составить опись всего мира».

Впрочем, у А. С. Пушкина были свои основания говорить об «убийственной памяти» Титова. Однажды в салоне у Карамзиных Пушкин рассказал фантастическую историю про уединенный домик на Васильевском острове. Титов присутствовал при этом. Придя домой, он записал рассказ, который затем прочел Пушкину, внес правку и опубликовал в «Северных цветах» Дельвига под псевдонимом Тит Космократов.

Трилунный (Д. Ю. Струйский) (1806–1856)

Два помещика, братья Леонтий и Юрий Струйские, прижили вне брака от дворовых девушек детей. Один из них — сын Леонтия — впоследствии поэт Александр Полежаев, другой — сын Юрия — Дмитрий.

В отличие от Полежаева, Дмитрий сызмальства находился при отце и получил подобающее барскому дитяти воспитание. В 1818 году Юрий Николаевич Струйский узаконил свой брак с матерью Дмитрия, после чего пятнадцатилетний юноша поступил в Московский университет уже в качестве полноправного дворянина. По окончании университета он служил в Архиве иностранной коллегии. Спустя шесть лет, в 1827 году, появились его первые стихи, спустя два года он обрел свое поэтическое имя, опубликовав в «Галатее» перевод байроновского «Гяура» за подписью Трилунный. Происхождение этого псевдонима объясняется тем, что на щите герба его дворянского рода были изображены три луны и три месяца.

Его кумиром был Байрон — и как поэт, и как личность. Байроновские мотивы определяли лирику Трилунного, байроновское неприятие мира и меланхолия были созвучны его душе: «Я нахожу в своем сердце неисчерпаемый источник печали», — признавался он. Романтическое стремление к глобальности и всеохватности входило в его поэзию, сказывалось в жизни. Он был стремителен и порывист в своих увлечениях: то принимался за беллетристику, пробовал писать роман, повесть, то за пьесы, то за журнальные статьи, то обращался к музыке, которой он заплатил дань в качестве музыкального критика, музыканта, композитора. Поэтический хаос, отличавший поэзию Трилунного, в той же степени был свойственен и его музыкальным произведениям: «Мозг его, — вспоминал композитор Арнольд, — не в силах был вынести огромной массы не приведенных в должный порядок разнородных идей и фантазий, в которых часто являлась грандиозность воззрений, перемешанная с мелочностью».

В середине 30-х годов Струйский со свойственным ему пылом заинтересовался живописью и вышел в отставку. «Струйский был небогатый чиновник, — вспоминал князь Вяземский, — поэтическое влечение уносило его в далекие края… Он кое-как бережливостью своею сколотил из скудного жалованья небольшую сумму и отправился путешествовать в буквальном смысле этого глагола, — и едва ли не обходил он пешком всю Европу».

Опьяненный заграничными впечатлениями, Трилунный по возвращении на родину с головой окунается в литературу, музыкальную жизнь, театр, живопись. Деятельность его разнообразна, но малоуспешна, и его чрезмерная экзальтация производила странное впечатление. «Трилунный, — передает один из современников поэта, — отличался какими-то странными манерами, благодаря которым его легко можно было принять за сумасшедшего или, по крайней мере, за исступленного, за меланхолика, вообще за человека вне нормы. Движения его были часто порывисты, он являл примеры странной рассеянности в туалете своем… Вообще он казался молодым стариком».

К концу 40-х годов, как свидетельствует Арнольд, Трилунный «впал в помешательство, для лечения от которого он был вывезен своим братом Сергеем в Париж, в дом умалишенных, где и умер».

В. И. Туманский (1800–1860)

«Славным малым» называл его А. С. Пушкин и в одном из писем писал: «В Туманском много прекрасного, несмотря на некоторые мелочи характера малороссийского».

Василий Иванович Туманский происходил из родовитой дворянской семьи, и, кстати, семейство Туманских было богато литературными дарованиями. В истории русской литературы XIX века известны еще, по крайней мере, трое Туманских.

В. И. Туманский родился и провел детство в Черниговской губернии, в усадьбе деда, генерального писаря Малороссии. Получил домашнее образование, окончил Харьковскую гимназию, Петербургское петропавловское училище, познакомился с петербургскими литераторами: Дельвигом, Рылеевым, Бестужевым, Орестом Сомовым, был принят в Вольное общество любителей российской словесности и активно печатался в «Сыне отечества» и «Благонамеренном», подражая легкой поэзии Парни и Мильвуа.

В 1819 году Туманский отправился в Париж, поступил в Collège de France, где слушал лекции Араго, Кузена и др. Три года спустя вместе с Кюхельбекером Туманский возвратился в Петербург, а в 1823 году, поступив на службу в канцелярию губернатора Новороссийской губернии и наместника Бессарабии графа Воронцова, переехал в Одессу.

Туманский, Фебу и Фемиде

Полезно посвящая дни,

Дозором ездит по Тавриде

И проповедует Парни, —

писал А. С. Пушкин. «Здесь Туманский, — сообщал он брату в Петербург, — он добрый малый, да иногда врет». Довольно благосклонно относясь к поэтическому таланту Туманского, Пушкин впоследствии в «Путешествии Онегина» обличал его в неточности:

Одессу звучными стихами

Наш друг Туманский описал,

Но он пристрастными глазами

В то время на нее взирал.

Приехав, он прямым поэтом

Пошел бродить с своим лорнетом

Один над морем — и потом

Очаровательным пером

Сады одесские прославил.

Все хорошо, да дело в том,

Что степь нагая там кругом.

Впрочем, «прямым поэтом» Туманский вовсе не был. Во всяком случае «поэтическое» восприятие действительности отнюдь не заслоняло обыденную прозу весьма не поэтического быта. «Я совершенно ознакомился с Одессой, — писал он в одном из писем, — но это знакомство может быть очень вредно для меня, потому что я, более, нежели кто другой, принимаю тон и привычки места и общества, в которых живу и бываю. В Одессе — тон, вообще, дурной. Одесса соединяет всю надутость и безнравственность столиц со всеми мелкими заботами и невежественными сплетнями уездных городов».

Кстати, Пушкин не без проницательности видел в Туманском это противоречие между бытом и творчеством. «Сделай милость, — писал он Туманскому, — не забывай своего таланта, боюсь, чтоб проза жизни твоей не одолела поэзии души».

И нельзя сказать, что Туманский не прислушался к этому совету. Служба его продолжалась: он состоял переводчиком в Государственной коллегии иностранных дел, затем вторым секретарем русского посланника в Константинополе, служил в Государственном Совете и лишь в 1844 году вышел в отставку и поселился в своем имении в Полтавской губернии. Однако именно к 30–40-м годам относится лучшая часть его поэтического наследия, в целом медитативно-элегического, но в ряде стихотворений — не без тонкости и изящества. Ну вот, например, одно из них, особенно ценимое Пушкиным, «Девушка влюбленному поэту»:

Поверьте мне, — души своей

Не разгадали вы доселе:

Вам хочется любить сильней,

Чем любите вы в самом деле.

Вы очень милы, вы поэт;

Творенья ваши всем отрада;

Но я должна, хоть и не рада,

Сказать, что в вас чего-то нет.

Когда с боязнью потаенной

Встречаю вас наедине,

Без робости, непринужденно

Вы приближаетесь ко мне.

Со мной ведете ль разговоры,

Вам замечательней всего

Ошибки слога моего.

Без выраженья ваши взоры!

В словах нет чувства, только ум.

И если б в беззаботной доле

Была я памятлива боле, —

То, затвердив из модных дум

Сто раз печатанные слезы,

Желанья, сетованья, грусть, —

В стихах я знала б наизусть

Все изъясненья вашей прозы.

Простите мне язык простой:

Нет не хочу судьбы такой!

С душой, надеждою согретой,

Хочу, в дни лучшие мои,

Любимой быть я — для любви,

А не затем, чтоб быть воспетой.

Митрополит Филарет (1783–1867)

В часы забав иль праздной скуки,

Бывало, лире я моей

Вверял изнеженные звуки

Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой

Невольно звон я прерывал,

Когда твой голос величавый

Меня внезапно поражал.

Я лил потоки слез нежданных,

И ранам совести моей

Твоих речей благоуханных

Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнем душа палима

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе серафима

В священном трепете поэт.

Чаще всего именно в связи с этим стихотворением Пушкина вспоминают имя митрополита Московского Филарета, поскольку пушкинские стихи явились ответом на стихотворное послание митрополита Александру Сергеевичу:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога нам дана.

Не без воли Бога тайной

И на казнь осуждена, —

написанное, в свою очередь, в ответ на стихотворение Пушкина «Дар напрасный, дар случайный».

Пушкин был весьма далек от лести, когда писал о «чистом елее благоуханных речей» митрополита, имея в виду, конечно, не его поэтический талант, но необыкновенный дар проповедника и оратора, который почти единодушно признавали современники. По воспоминаниям А. О. Смирновой-Россет, прозой Филарета восхищались славянофилы; «владел мастерством русского языка, удачно вводя в него церковно-славянский», — писал о нем Герцен, и, несмотря на резко отрицательные отзывы некоторых мемуаристов (историка С. М. Соловьева в частности), митрополит Филарет остается одной из самых значительных и светлых фигур русской религиозной жизни XIX столетия.

Митрополит московский Филарет (в миру Василий Михайлович Дроздов) родился 26 декабря 1783 года в городе Коломне Московской губернии. Первоначальное воспитание он получил дома и в семье деда, священника Богоявленской церкви, а затем был отдан в Коломенскую семинарию, в которой учили по латинским книгам. В 1800 году он перешел в философский класс Троицкой семинарии, где докончил свое школьное обучение. Из него Филарет вынес блестящее знание древних языков (латыни, греческого, древнееврейского) и основательную стилистически-филологическую подготовку, хотя в целом к дореформенной школе, в которой господствовал дух схоластики, относился отрицательно.

В 1801 году он написал по-гречески четверостишие в честь митрополита Платона, тем обратил на себя внимание и был оставлен в семинарии преподавателем древних языков и поэзии. В это же время начинается его проповедническая деятельность. В 1808 году он принял монашество с именем Филарет и был переведен в Петербургскую духовную академию профессором философских наук.

Профессором Филарет был блестящим и вдохновенным. «Речь внятная, говорил остро, высоко и премудро, — вспоминал архимандрит Фотий, один из учеников Филарета и ярых его противников впоследствии. — Свободно делал изъяснения Священного Писания: как бы все лилось из уст его. Привлекал учеников так к слушанию себя, что когда часы кончались ему преподавать, всегда оставалось великое усердие слушать его еще более без ястия и пития. Оставлял он сильное впечатление в уме от учений своих. Всем казалось истинно приятно, совершенно его учение. Казалось, он во время оно был оратор мудрый, красноречивый, писатель искусный. Все доказывало, что он много в науках занимался».

В 1821 году Филарета, в то время уже архиепископа и члена Синода, переводят в Москву, где он и оставался до самой смерти в 1867 году. Своими речами и проповедями он снискал себе славу «московского Златоуста», но делом жизни Филарета стало участие в Библейском обществе и перевод Священного Писания на русский язык.

Работа началась в 1816 году, и сначала был переведен Новый Завет. Переводить надлежало с греческого. Правила для перевода разработал сам Филарет, он же, кстати, перевел и Евангелие от Иоанна. В переводе надлежало употреблять слова славянские, «если они ближе русских подходят к греческим, не производя в речи темноты или нестройности», или если соответственные русские «не принадлежат к чистому книжному языку». Весь Новый Завет был издан в 1820 году, и сразу же началась работа по переводу Ветхого Завета, который переводили с древнееврейского. Однако вскоре Библейское общество подверглось гонениям. Противниками его выступили Аракчеев, архимандрит Фотий и А. С. Шишков, для которого русская Библия являлась прежде всего литературной ересью. «Что ж такое русский язык отдельно от славянского?» — вопрошал он.

В 1825 году, когда уже отпечатали Пятикнижие, — издание не только не было выпущено в свет, но было арестовано и вскоре сожжено, библейское дело остановлено и Библейское общество закрыто и запрещено.

В. С. Филимонов (1787–1858)

«Веселость — природный дар. Веселым по заказу сделаться невозможно. На сценах есть комики, изо всех сил бьющиеся, чтобы рассмешить публику и, несмотря на все усилия, распространяющие на нее только уныние, потому что действительно нет ничего унылее принужденной веселости. Но неподдельная веселость — признак доброй, открытой, честной натуры, и такого рода веселость проглядывала в стихотворениях Филимонова», — писал Иван Панаев о Владимире Сергеевиче Филимонове в небольшом некрологе в 1858 году. Имя Филимонова тогда начало уже постепенно забываться, так же, как и его шутливая поэма «Дурацкий колпак», которой он прославился в пушкинскую пору и на которую сам А. С. Пушкин откликнулся стихотворным посланием. Что ж говорить о других его произведениях — их забыли еще раньше.

А написал Филимонов довольно много. Он сочинял стихотворения и басни, переводил Клопштока и Горация, издавал газету «Бабочка», был автором теоретических работ: «Рассуждение о воспитании», «Система естественного права», «Рассуждение о науках правоведения». Он увлекался древнейшей и новейшей философией, читал, делал обширные выписки и переводил сочинения Платона, Аристотеля, Монтеня, Д’Аламбера, Дидро, Мабли, Руссо, Вольтера, слыл человеком светским и ученым. «С необыкновенной любезностью светского человека, — писал о нем К. Полевой, — он соединял образованность и понятия литераторов своего времени».

И в жизни и в творчестве Филимонов стремился воплотить идеал столь любезной ему эпикурейской философии. Его светская учтивость, литературные и философские познания особенно ярко раскрывались за бутылкой хорошего вина, за медленным обедом. Неудивительно, что его литературный талант в полной мере высказался в поэме, которая так и называется «Обед».

Я славлю идеал обеда

И философию вина, —

пишет Филимонов во вступлении. Поэму действительно можно назвать энциклопедией обеда, которая современного читателя не может не поразить если не философией, то уж во всяком случае разнообразием блюд.

Веселие и беззаботность, философия наслаждения, столь настойчиво воспеваемые Филимоновым в творчестве, поначалу вполне гармонировали и с жизнью Владимира Сергеевича. Почетный член Московского университета, помещик Рязанской, Московской, Калужской и Екатеринославской губерний Владимир Сергеевич Филимонов служил в Министерстве иностранных дел, затем в Министерстве полиции, где за книгу «Система естественного права» получил бриллиантовый перстень, участвовал в кампании 1813–1814 годов, служил Новгородским вице-губернатором и Архангельским губернатором. Но в 1831 году Филимонов был заподозрен в заговоре, отстранен от должности и сослан в Нарву, где и прожил до конца своих дней, влача довольно жалкое существование.

«Бедный, слепой, под ношею больших несчастий», как свидетельствует К. Полевой, он скончался в 1858 году.

Н. И. Хмельницкий (1791–1845)

По словам людей, близко знавших Николая Ивановича Хмельницкого, это был человек очень добрый, мягкий и душевный, хотя и прикрывавший свою мягкость и добродушие маскою вежливой наружной холодности. Литература была его любимым занятием, которому он охотно посвящал свои досуги. Во время жизни в Петербурге он постоянно вращался в литературных кружках столицы, усердно посещал собрания у князя Шаховского, водил знакомство с Грибоедовым, Пушкиным, да и сам был фигурой достаточно известной. Хмельницкий сочинял рассказы, стихи, исторические пьесы, комедии, делал переводы из Мольера, писал путевые заметки, но главной его заслугой стало создание легкого, шутливого водевиля.

Выступив перед публикой в 1817 году с комедией «Говорун», он ежегодно поставлял на сцену по одной или две пьесы, которые всегда исполнялись с большим успехом и создали Хмельницкому славу лучшего водевилиста. Пушкин называл его «любимым своим поэтом» и готов был в первой главе «Евгения Онегина» посвятить Хмельницкому целую строфу.

Однако литература не заслоняла от Хмельницкого необходимость службы. С 1824 года он служил по ведомству Министерства Внутренних дел, состоя чиновником для особых поручений, а в 1829 году был назначен губернатором в Смоленск. В течение 8 с половиной лет своего управления краем Хмельницкий, как передает мемуарист, «сделал для города и губернии чуть ли не больше, чем каждый из остальных губернаторов, состоявших в этой должности по 10–15 лет». Он исходатайствовал у императора ссуду в миллион рублей на нужды города, еще носившего на себе следы наполеоновского нашествия, устроил первую в России губернскую выставку ремесленных и мануфактурных изделий, составил статистическое описание 12 городов и нескольких уездов Смоленской губернии, описание ее земледелия, торговли и ремесла, подготовил агрономическую карту. Наконец, стараниями Хмельницкого в 1831 году в Смоленске была открыта Публичная библиотека, составленная почти исключительно из одних пожертвований. Хмельницкий обратился ко всем известным московским и петербургским литераторам с просьбою о высылке их сочинений, на которую очень многие сочувственно откликнулись.

По виду столь блестящее губернаторство имело, тем не менее, для Хмельницкого трагические последствия. Своей независимой политикой он нажил многочисленных врагов. Посыпались доносы в Петербург. Хмельницкого обвиняли в том, что все при нем произведенные казенные постройки обошлись неимоверно дорого. Была назначена следственная комиссия, которая обнаружила большие хищения казенных денег со стороны строителей Смоленско-Московского шоссе. Хмельницкому вменялось в вину если и не прямое казнокрадство, то нерадение к служебным обязанностям. До окончательного расследования дела он был заключен в Петропавловскую крепость, где просидел шесть месяцев. Наконец, Николай I, прочитав дело, убедился в полной невиновности Хмельницкого, приказал немедленно освободить его и даже наградил орденом.

Из крепости Хмельницкий вышел совершенно разбитым болезнями и душевными страданиями, седым и полуослепшим. Он отправился за границу, в надежде поправить свое здоровье, но вылечиться так и не смог, возвратился в Петербург и вскоре умер.

А. Д. Чертков (1789–1858)

Александр Дмитриевич Чертков принадлежал к старинному дворянскому русскому роду, родоначальниками которого были Василий и Гаврило Чертковы, показанные в разрядах 1558 года воеводами. Дедом его по материнской линии был известный любитель книг С. И. Тевяшов. Книга и страсть к чтению определили и жизнь внука.

Черткова как-то неловко называть библиофилом и коллекционером, слишком сильно в нем сказывается влияние века Просвещения, культ книжного знания. Председатель Московского общества истории и древностей российских, археолог и нумизмат, основатель знаменитой библиотеки Александр Дмитриевич Чертков не учился ни в гимназии, ни в университете. Свои обширные познания, ставившие его в ряд образованнейших людей эпохи, он приобрел самостоятельно. «Сосредоточенный, молчаливый, — писал о нем Бартенев, — порой чудной на вид, он скромно, но постоянно и неуклонно следовал по однажды избранному пути, так что многие его знакомые, встречаясь с ним в светских кружках, вовсе не подозревали в нем многосторонней учености».

В молодости Чертков служил в лейб-гвардии конном полку, в войну 1812 года был одним из организаторов московского ополчения, участвовал в заграничных походах, сражался под Дрезденом, Лейпцигом, особенно отличился в Кульмском сражении.

С 1813 года Чертков вел тетради, куда вносил заметки о прочитанных книгах с подробными выписками, отдавая предпочтение книгам о России. «Меня, — признается он, — интересовало все, что когда-либо и на каком бы то ни было языке было писано о России». Выйдя в отставку в 1822 году, Чертков два года провел в Австрии, Швейцарии и Италии, во Флоренции сблизился с автором известной книги об отношениях Польши и России с Италией Себастьяном Чиампи. Помимо ученых занятий он вел путевой дневник, впоследствии составивший книгу «Воспоминания о Сицилии».

Война с Турцией 1828 года вновь заставила его поступить на военную службу, после чего Чертков окончательно вышел в отставку и поселился в Москве, в старинной усадьбе на Мясницкой. Деятельность его весьма разнообразна. Он составил значительный минералогический кабинет, собирал бабочек и описывал флору Острогожского уезда, в 1834 году выпустил «Описание древних русских монет» (Чертков был обладателем богатейшей нумизматической коллекции). С этого времени он почти исключительно посвятил себя изучению русской истории, русских и славянских древностей. В 40–50-е годы вышли исторические труды Черткова: «Очерк древнейшей истории протославян», «Фракийские племена, жившие в Малой Азии» и другие.

Унаследовав от отца и деда с материнской стороны значительную библиотеку, Чертков усердно пополнял ее сочинениями о России, историческими работами на всех европейских языках и славянских наречиях. После смерти Черткова библиотека была открыта для публики и, хотя была сравнительно невелика, до образования в Императорской публичной библиотеке отдела Rossica представляла единственное в России собрание книг о славянских племенах. С 1863 года при Чертковской библиотеке был основан журнал «Русский архив», издававшийся до 1873 года. Когда в 1883 году открылся Исторический музей, библиотека и нумизматическая коллекция были переданы туда.

П. И. Шаликов (1768–1852)

«Князь Шаликов был по происхождению грузинец, что обнаруживала и его физиономия: большой нос, широкие черные брови, худощавость», — писал Михаил Александрович Дмитриев.

Журнальный издатель и поэт, князь Петр Иванович Шаликов был заметной фигурой в Москве начала XIX века. Получив домашнее образование, он поступил на военную службу, участвовал в турецкой кампании, взятии Очакова, польской войне, вышел в отставку в чине премьер-майора и поселился в Москве. Он печатался в журналах, подражая Дмитриеву и Карамзину, которых избрал своими литературными учителями, позднее сам издавал журналы: «Московский зритель», «Аглая», «Дамский журнал». Он был популярен, но весьма своеобразно. Сентиментальный тон шаликовской лирики возбуждал насмешки и провоцировал эпиграммы. «Князь Шаликов, — свидетельствует Дмитриев, — был чрезвычайно известен и смешон своею нежностию, которой совсем не было в его характере; он был только сластолюбив и раздражителен, как азиатец; его сентиментальность была только прикрытием его эпикурейства. Он был странен и в одежде: летом всегда носил розовый, голубой или планшевый платок на шее. Его очень забавно описал поэт князь Вяземский:

С собачкой, с посохом, с лорнеткой

И с миртовой от мошек веткой,

На шее с розовым платком,

В кармане с парой мадригалов

И чуть звенящим кошельком,

Пустился бедный наш Вздыхалов

По свету странствовать пешком…

Его нежные бульварные похождения невообразимы! Иногда за это ему случалось попадать или в неприятные или в смешные приключения, которые не подлежат скромному описанию, но которые забавляли его современников».

Глава многочисленного семейства, отец дочерей, которых никак не удавалось выдать замуж, и неутомимый женский угодник, князь Шаликов, конечно, в первую очередь был своего рода достопримечательностью старой Москвы, неизменным атрибутом Тверского бульвара: «Мне сказывал Загоскин, — вспоминал Ф. Ф. Вигель, — что во время малолетства случалось ему с родителями гулять на Тверском бульваре. Он помнит толпу, с любопытством, в почтительном расстоянии идущую за небольшим человечком, который то шибко шел, то останавливался, вынимал бумажку и на ней что-то писал, а потом опять пускался бежать. „Вот Шаликов“, — говорили шопотом, указывая на него, — и вот минуты его вдохновения».

И все же, по крайней мере, одно сочинение князя Шаликова заслуживает внимания. В 1812 году за недостатком средств Шаликов не смог уехать из Москвы и остался в первопрестольной столице, занятой наполеоновской армией. Результатом явилась книга «Историческое известие о пребывании в Москве французов». Когда впоследствии, как свидетельствует Дмитриев, граф Ростопчин призвал князя Шаликова для объяснения: «Зачем он остался в Москве?» — «Как же мне можно было уехать! — отвечал князь Шаликов: — Ваше сиятельство объявили, что будете защищать Москву на Трех Горах, со всеми московскими дворянами; я туда и явился вооруженный; но не только не нашел там дворян, а не нашел и вашего сиятельства!» — Еще забавнее: что он к этому прибавил по-французски: «Et puis j'y suis resté par curiosité!» (И потом я остался из любопытства).

А. А. Шаховской (1777–1846)

Александр Александрович Шаховской принадлежал к старинному дворянском роду. Впрочем, род этот захирел и лишь воспоминаниями о прошлом отличался от среднего провинциального дворянства. Отец его некогда служил при польском дворе, но недолго, а затем поселился в своем смоленском поместье Беззаботах, где и родился будущий драматург 24 апреля 1777 года. Семи лет он был помещен в Московский благородный пансион, а шестнадцати лет отправился в Петербург служить в Преображенский полк, куда был записан еще в десятилетнем возрасте.

В Петербурге Шаховской оказался почти без всяких средств. Надежда на богатую и знатную родню не оправдалась, и он сошелся с теми из полковых товарищей, кого тощий кошелек заставлял искать развлечений не в разорительной великосветской жизни, а в литературе и театре. В 1795 году была поставлена на сцене первая пьеса Шаховского «Женская шутка». Она имела некоторый успех и открыла ему путь в большой свет. Здесь успех его был решительным. Веселость и остроумие молодого гвардейца и драматурга делали его желанным гостем, и он охотно принимал приглашения на обеды и ужины. Его кормили за то, что он шутил и развлекал общество. Так Шаховской познакомился с директором театров Нарышкиным, а тот пригласил его на службу в качестве члена репертуарного комитета. Это произошло в 1802 году.

В 1805 году Шаховской поставил комедию «Новый Стерн», направленную против Карамзина и сентименталистов. Начиная с этого времени его репутация драматурга упрочилась. Его пьесы не сходят со сцены, его комедия «Урок кокеткам или Липецкие воды», поставленная в 1815 году, помимо того, что содержала нападки на Жуковского, по сути дела возрождала жанр легкой комедии в стихах, оставленный со времен Княжнина и Капниста, а премьеру в 1812 году «Казака-стихотворца» можно считать датой рождения русского водевиля.

Его драматургия оказала самое серьезное влияние на Грибоедова, его талант в полной мере оценил Пушкин, который в пору Арзамасской юности собирался «лоб угрюмый Шаховского клеймить единственным стихом», а впоследствии, может быть, именно у него заимствовал фамилию для героя своего романа в стихах — в комедии Шаховского «Не любо не слушай, а лгать не мешай» персонажи неоднократно поминают некоего отсутствующего Онегина. Наконец, салон Шаховского во главе с актрисой Екатериной Ивановной Ежовой был одним из самых известных в театральном Петербурге.

«Его сожительница Ежова, — вспоминает Вигель, — каждый вечер принимала у себя актрис, танцовщиц и воспитанниц театральной школы; преимущественно последних, чтобы дать им более ловкости в обращении. Несколько пожилых и большая часть молодых людей Петербурга добивались чести быть принятыми в ее салон. Освещение его и угощение, по крайней мере чашкою чая, сопряжены были с издержками. Какими средствами вознаграждала она себя за них, мне неизвестно».

Весьма прозрачный намек Филиппа Филипповича Вигеля подтверждается и некоторыми высказываниями других современников, в частности, Грибоедова, частого посетителя этого дома, что, конечно, сказывалось на репутации князя, хотя вроде бы и соответствовало образу «колкого Шаховского». Однако существуют и другие свидетельства. «Живучи у него на даче, — пишет в своих записках Каратыгин, — и после часто бывая у него, я имел случай коротко познакомиться и с его характером и вообще с домашним его бытом. Князь был необыкновенно богомолен: ежедневно целый час он не выходил из своей молельни, где читал молитвы и акафисты и делал обычное число поклонов; так что на верхней части лба у него постоянно было темное пятно вроде мозоли. Впрочем, это гимнастическое упражнение было, вероятно, полезно при его тучности и сидячей жизни… Катенин и Грибоедов были тогда большие вольнодумцы и любили подтрунивать над князем на счет его религиозных убеждений; тут он выходил из себя, спорил до слез — и часто выбегал из комнаты, хлопнув дверью».

С. П. Шевырев (1806–1864)

В 1818 году Степан Петрович Шевырев, которому исполнилось тогда 12 лет, был отдан в Московский университетский пансион. Он окончил его 4 года спустя, его имя значилось первым в списке выпускников. В 1823 году Шевырев поступил в Московский архив Министерства иностранных дел и присоединился к архивным юношам, молодым московским литераторам, составляющим кружок любомудров — Веневитинову, братьям Киреевским, Кошелеву и др., тогда же он познакомился с М. П. Погодиным, дружбу с которым сохранил до самой смерти.

Он занимается литературой, изучает философию Шеллинга, пишет теоретические и критические статьи, в том числе и разбор 2 части «Фауста», заслуживший похвалу Гете, публикует стихотворения и переводы, в частности, прозаический перевод «Конрада Валленрода» Адама Мицкевича. В 1829 году Шевырев принял предложение княгини Зинаиды Александровны Волконской заняться воспитанием ее сына и отправился в Италию.

Шевырев принялся штудировать европейские, прежде всего итальянские, литературу и искусство, продолжал присылать свои стихотворения и заметки в русские журналы и, вернувшись в 1833 году в Россию, начал преподавать в Московском университете. Он читал начальные курсы по теории и истории поэзии, позже послужившие основой его трудов «История поэзии» и «Теория поэзии в историческом развитии у древних и новых народов», а также курс по истории русской словесности и вскоре был назначен деканом.

Нельзя сказать, чтоб Шевырев был блестящим лектором, хотя и не стоит умалять его значение: «Лекции Шевырева, — вспоминал Василий Осипович Ключевский, — производили на меня глубокое, неизгладимое впечатление, и каждая из них представлялась мне каким-то просветительским откровением, дававшим доступ в неисчерпаемые сокровища разнообразных форм и оборотов нашего великого и могучего языка». Однако в целом о лекторском таланте Шевырева большинство слушавших его высказывались весьма иронически. «Шевырев любил фразы, — писал Александр Николаевич Афанасьев, — он говорил красно, часто прибегая к метафоре, голосом немного нараспев, особенно неприятно читает он или, лучше сказать, поет стихи. Иногда он прибегал к чувствительности: вдруг среди умиленной лекции появлялись на глазах слезы, голос прерывался, и следовала фраза: „Но я, господа, так переполнен чувствами… слово немеет в моих устах…“, — и он умолкал минуты на две».

«Основа недостатков Шевырева, — вспоминает С. М. Соловьев, — заключалась в необыкновенной слабости природы, природы женщины, ребенка, в необыкновенной способности опьяняться всем, в отсутствии всякой самостоятельности. Нельзя сказать, чтобы он вначале не обнаружил и таланта, но этот талант дан был ему в черезвычайно малом количестве, как-то очень некрепко в нем держался, и он его сейчас израсходовал, запах исчез, оставив какой-то приторный выцвет. Шевырев как был слаб перед всяким сильным влиянием нравственно, так был физически слаб перед вином, и как немного охмелеет, то сейчас растает и начнет говорить о любви, о согласии, братстве и всякого рода сладостях; сначала в молодости это у него выходило иногда хорошо, так что однажды Пушкин, слушавший оратора, проповедующего довольно складно о любви, закричал: „Ах, Шевырев, зачем ты не всегда пьян!“»

Как преподаватель Шевырев сильно уступал в популярности другим профессорам Московского университета, например, Грановскому, что явно задевало его. Самолюбие его вообще сказывалось очень часто и многим современникам внушало острую антипатию.

И скромно он по убежденью

Себя считает выше всех.

И тягостен его смиренью

Один лишь ближнего успех, —

писала о нем Каролина Павлова. Славянофильские же взгляды Шевырева, — но без глубины наиболее ярких представителей славянофильства, — также не прибавляли ему популярности, а самолюбие и вспыльчивость сослужили плохую службу.

В 1857 году на заседании совета Московского художественного общества Шевырев повздорил и подрался с Бобринским как раз на почве споров о патриотизме. Кончилось это для него весьма плачевно: Бобринский повредил ему ребро, а царь уволил от должности профессора.

А. А. Шишков (1799–1832)

«С ума ты сошел, милый Шишков; ты мне писал несколько месяцев тому назад: милостивый государь, лестное ваше знакомство, честь имею, покорнейший слуга… так что я не узнал моего царскосельского товарища. Если заблагорассудишь писать ко мне, вперед прошу тебя быть со мною на старой ноге. Не то мне будет грустно. До сих пор жалею, душа моя, что мы не столкнулись с тобою на Кавказе; могли бы мы и стариной тряхнуть, и поповесничать, и в язычки постучать. Впрочем, судьба наша, кажется, одинакова и родились мы видно под единым созвездием», — писал Пушкин в 1824 году Александру Ардалионовичу Шишкову.

Александр Ардалионович Шишков, с коим Пушкин подружился еще в бытность свою в Лицее, был родным племянником Александра Семеновича Шишкова, известного адмирала и писателя, министра народного просвещения и президента Российской академии. Знавший Шишкова-младшего Константин Степанович Сербинович называет его «другом Пушкина и подражателем ему не только в стихах, но и в юношеских увлечениях, — чем дядя был очень недоволен».

Шишков воспитывался с братом своим в доме дяди-адмирала под надзором души в нем не чаявшей тетки, первой жены адмирала, Дарьи Алексеевны Шишковой. «Блистательный и очаровательный мальчик, — писал Сергей Тимофеевич Аксаков, — он много возбуждал великих надежд своим рановременным умом и яркими признаками литературного таланта». Он с детства знал несколько европейских языков, увлекался литературой и театром, а службу начал уже в 1806 году в Коллегии иностранных дел.

Несмотря на явное неудовольствие дяди, со статской службы Шишков уволился и поступил в армию. В 1815 году он участвовал в заграничном походе, будучи поручиком Кексгольмского полка, а в 1816 году был определен в Гренадерский полк, стоявший в Царском Селе. К этому времени относится знакомство Шишкова с Пушкиным и другими лицеистами. В 1817 году Шишков уже штаб-ротмистр Литовского уланского полка, в котором прослужил недолго.

Картежник и бретер, за какой-то проступок он был переведен на Кавказ под начальство генерала Ермолова. Он принимал участие во множестве дел в Чечне и Дагестане, сочинял стихи, которые составили его сборник «Восточная лира», вышедший в 1824 году, писал заметки «Перечень писем из Грузии», работал над поэмами в байроновском духе.

Поссорившись с Ермоловым, Шишков перевелся на Украину в Одесский пехотный полк, женился на дочери отставного поручика польских войск Текле Твердовской, похитив невесту у родителей. По подозрению в участии в деле декабристов был заключен в Петропавловскую крепость, однако на другой же день был освобожден.

В 1827 году Шишкова вновь судили за возмутительные стихи и перевели в пехотный Вильгельма Прусского полк. Наконец, в 1829 году «за нетрезвое поведение и произведенную ссору с отставным офицером» Шишков был вновь предан суду, под которым и находился до отставки, последовавшей «за неприличные званию офицерскому поступки».

В столицах Шишкову было жить запрещено, и он поселился в Твери. Он продолжал заниматься литературой, писал стихи и переводил. В 1828 году вышел его поэтический сборник «Опыты», а в 1831 — сборник переводов из Шиллера, Тика, Вернера и других немецких драматургов под заглавием «Избранный немецкий театр».

27 сентября 1832 года Шишков был зарезан на улице неким Черновым, когда направлялся драться с ним на дуэли за оскорбление своей жены. Смерть его наделала много шума. Пушкин принял участие в бедственном положении вдовы и дочери Шишкова Софии, хлопотал за них и устроил издание сочинений Шишкова Российскою академией.

М. С. Щепкин (1788–1863)

«Пушкин, который меня любил, приезжая в Москву, почти всегда останавливался у Нащокина, и я, как человек Нащокину знакомый, редкий день не бывал у него», — вспоминал М. С. Щепкин.

17 мая 1836 года Пушкин подарил М. С. Щепкину тетрадь для будущих записок актера и сам написал начальные строки, с тем, чтобы заставить Щепкина продолжить их. Через год скончался Пушкин, а «Записки актера Щепкина» увидели свет через год после смерти Щепкина в 1864 году.

Щепкин родился 6 ноября 1788 года в селе Красном Курской губернии Обаянского уезда в семье дворового человека, управлявшего всеми имениями своего помещика графа Волькенштейна. Ему было семь лет, когда на домашнем театре своего барина он увидел впервые оперу «Новое семейство» и так поразился зрелищем, что с этого времени стал бредить сценой. Он был отдан в народное училище в городе Суже и как-то сыграл роль слуги Розмарина в комедии Сумарокова «Вздорщица»; это окончательно утвердило Щепкина в его намерении стать актером. Шестнадцати лет Щепкин был отпущен графом Волькенштейном, получив разрешение заниматься тем, чем хочет. Лет около двадцати вел он кочевую жизнь, играл с громадным успехом в Полтаве, где при содействии князя Репнина и при его денежной помощи выкупился из крепостной зависимости. В 1823 году был принят на казенную сцену в московскую труппу на амплуа первых комиков, в 1825 году дебютировал в Петербурге, где изумил публику своею игрою, сделался общим любимцем и перезнакомился со всеми литературными корифеями.

С этого времени и до 1855 года продолжается самый блестящий период его деятельности. Роли, сыгранные Щепкиным, — Фамусова в «Горе от ума», городничего в «Ревизоре», Полония в «Гамлете» — составили эпоху в истории русского театра. По выражению Погодина, «он явился достойным помощником, дополнителем и истолкователем великих мастеров сцены, от Шекспира и Мольера до наших отечественных писателей — Фонвизина, Капниста, Грибоедова, Гоголя, Шаховского, Загоскина и Островского».

Щепкин интересовался искусством во всех его проявлениях, он любил живопись, не был чужд музыки — в детстве его учили играть на гуслях, инструмент этот часто встречался тогда и заменял маленькое фортепиано, появившееся позднее в домашней жизни провинции. У Щепкина был приятный голос и очень хороший слух, ему даже приходилось петь в операх в то время, как он выступал в театре в Полтаве. Грамоты музыкальной он не знал и разучивал свои партии с помощью музыканта, игравшего ему на скрипке. Он был замечательным чтецом и рассказчиком, остроумным собеседником. Его дружбой дорожили Гоголь, Аксаковы, Тургенев, и его дом у Спаса на Песках на Садовой собирал множество людей. Но не говоря уже о гостях, и постоянных жильцов в семье у Михаила Семеновича было не мало. «Огромная семья, — вспоминает актриса Александра Ивановна Шуберт, которая девочкой жила у Щепкина, — состоявшая из старушки матери, жены, семи детей, трех сестер (одна из них вдова с взрослой дочерью) и брата. Кроме родни у него жили: вдова актера Барсова, которому Щепкин считал себя обязанным своей сценической карьерой, — пять детей Барсова, бедная девица Татьяна Михайловна Оралова, парикмахер Пантелей Иванович… и какой-то паралитичный старичок, который имел собственную комнату и несколько лет не вставал с постели. Не помню по имени и кто он был такой. В последнее время у Михаила Семеновича имела приют Мария Степановна Мочалова-Фрациева, сестра Павла Степановича, бывшая трагическая актриса… Дом был полон жизни. За стол садились каждодневно не менее двадцати человек, постоянно бывали посторонние».

Полная, круглая, невысокая фигура Щепкина с большой головой и добродушным лицом внушала любовь и расположение. Приятные черты лица и серые с поволокой глаза были проникнуты живостью и умом. «Его все любили без ума, — писал А. И. Герцен, — дамы и студенты, пожилые люди и девочки. Его появление вносило покой, его добродушный упрек останавливал злые споры, его кроткая улыбка любящего старика заставляла улыбаться, его безграничная способность извинять других, находить облегчающие причины, — была школой гуманности».

П. М. Языков (1798–1851)

Старший брат поэта Николая Михайловича Языкова, Петр Михайлович Языков получил образование в Петербурге в Горном кадетском корпусе и предполагал посвятить себя ученой деятельности, имея специальные познания в области геологии и палеонтологии. Однако после смерти отца в 1819 году как старший из его сыновей Петр Михайлович должен был заняться доставшимися ему в наследство имениями и надолго поселился в Симбирске.

«Петра Языкова, — пишет близко знавший его Дмитрий Николаевич Свербеев, — как отличного воспитанника, в котором Министерство финансов хотело иметь дельного чиновника, причислили к департаменту, обещали ему видное штатное место, но он выпросился в отпуск в Симбирское свое имение, совсем позабыл про свою службу, и, что всего курьезнее, его служба забыла про него на целые десять лет. По приезде в Симбирск его женили, — кто и как вряд ли и сам он про то знал, — в семье генерала Ивашева, на сестре декабриста этой фамилии, девушке образованной и решительной (имеется в виду Елизавета Петровна Ивашева. — Н.А.). Будучи еще очень молодою, не помню, еще в девицах или уже замужем, ездила она повидаться с сосланным братом в самую глушь Сибири и это путешествие совершила без позволения правительства, тайком и под чужим именем. Петр Языков проснулся к жизни лишь тогда, когда поехал с истощенным болезнью братом Николаем за границу. Там, на минеральных водах, в Гаштейне, встретился он с единственным ученым нашим министром финансов, графом Канкрином, и обратил на себя внимание этого замечательного государственного человека своими основательными познаниями в горных науках. Министр выразил ему сожаление, что он не служит по этой части. Тут только Петр Языков вспомнил, что он, служа именно по этой части, находится в таком продолжительном отпуску, и озадачил министра своей беззаботностью и бездействием в отношении к нему самого Министерства финансов, к которому принадлежал горный департамент. Поездка за границу, которую он повторил, совсем переродила Петра Языкова. Из увальня и лежебока сделался он прелюбезным, презабавным человеком, холодным и насмешливым».

Возвратясь в имение, Языков решил изучать геологическую историю своего края и сделал очень много и как этнограф, и, главным образом, как геолог. К числу заслуг его относится участие в создании в 1838 году «Симбирского губернского музеума» и постоянная забота о пополнении музея нужными экспонатами. Он поддержал мысль об устройстве в Симбирске библиотеки в память Н. М. Карамзина, в которую вошла затем пожертвованная Н. М. Языковым библиотека в 2 тысячи томов. Кроме того, Петр Михайлович Языков составил карту почв Симбирской губернии и написал краткую историю ее городов.

А. С. Яковлев (1773–1817)

«Талант огромный, одаренный всеми духовными и телесными средствами, но увы, шедший по ложной дороге. Он вышел из купеческого звания, не имел никакого образования и, что хуже всего, имел сильную наклонность к веселым компаниям», — писал С. Т. Аксаков об одном из самых известных актеров Петербурга начала XIX века Алексее Семеновиче Яковлеве.

Отец Яковлева имел лавку в Гостином дворе и разорился после пожара 1771 года, который истребил все имущество Гостиного двора. Алексей Яковлев вскоре остался сиротой и был отдан под опеку купца Шапошникова. Учился в приходской школе, торговал в лавке Шапошникова, а затем завел собственную, в которой, впрочем, не столько занимался торговлей, сколько предавался чтению, чем безусловно обращал на себя внимание покупателей и просто случайных прохожих. Одним из таких оказался директор банка Николай Иванович Перепечин. Поговорив с Яковлевым и поразившись его интересу к литературе и театру, он познакомил его с знаменитым в ту пору актером Дмитриевским. Это и решило судьбу Яковлева. Вскоре состоялся его дебют в Петербургском театре. Публика восторженно приняла молодого актера. Его слава постепенно возрастала, расширявшаяся сфера действий доставляла ему множество знакомств с самыми просвещенными людьми того времени. Так, он был знаком с Гавриилом Романовичем Державиным, часто навещал его и, по воспоминаниям современников, блестяще читал его стихотворения. Но популярность имела и обратную сторону. «Тогдашние знакомства и вечеринки, — пишет биограф Яковлева, — заключались в попойках… Яковлева наперерыв звали из дома в дом, и усердное угощение было везде первой обязанностью, а как Яковлев должен был первенствовать во всех этих собраниях, то и вся честь угощения обращалась к нему». К этому прибавилась вскоре и несчастная любовь. Яковлева все чаще охватывали приступы меланхолии В 1814 году во время одного из таких приступов Яковлев попытался покончить жизнь самоубийством.

Он остался жив, но прожил после этого совсем недолго, всего лишь три года.

Естественно, что сам характер личности Яковлева заставлял по-разному относиться и к его актёрскому дарованию, и к его игре, да и просто к его человеческим качествам. «Чад похвал и вина охватил его молодую голову, — писал С. Т. Аксаков, — он счел себя за актера, за мастера, а не за ученика в искусстве. Стоило Яковлеву пустить в дело свой могучий орган — кстати или некстати, это все равно, — и театр гремел и ревел от рукоплесканий и „браво“. Стих Озерова в „Дмитрии Донском“: „Мечи булатные и стрелы каленые“, в котором слово стрелы произносилось Бог знает почему с протяжным, оглушительным треском, — приводил зрителей в неистовый восторг, от которого даже останавливался ход пьесы. Я бесился и перед этими стихами заранее выбегал в театральный коридор, чтоб пощадить свои уши от безумного крика, топанья и хлопанья. Яковлев до того забывался, что иногда являлся на сцене в нетрезвом виде. Но публика не замечала или не хотела замечать — и хлопала по обыкновению». Эти справедливые упреки Аксакова все же не вполне справедливы. Разгулом и удалью не исчерпывался ни Яковлев актер, ни Яковлев человек.

«Мы не имеем права входить в частную жизнь актера, следить за его поступками и разбирать их вне театральной залы, — писал С. П. Жихарев, долгое время близко знавший Яковлева. — Но если уж мы решились на такой подвиг, то будем разбирать его как человека всего, стараясь указывать не на одни только слабости и недостатки, без которых не родятся люди, но и на добрые качества, которые также более или менее свойственны всем людям. Еще простительно быть неосторожным в суждениях о писателях, потому что они в своих творениях имеют сильных за себя защитников перед потомством, но есть ли другая защита актеру, который сорок лет назад исчез из глаз публики, кроме справедливых о нем отголосков его современников».

Действительно, Яковлев помимо чисто внешних прекрасных данных, столь важных для актерского мастерства: высокого роста, выразительного лица, прекрасного и глубокого голоса, помимо ума и воображения был одарен еще замечательно чуткой душой, необыкновенной щедростью и имел сердце благородное и возвышенное. «Отдать последний грош нуждающемуся человеку, — писал Жихарев, — пристроить бедного сироту, похоронить на свой счет беднягу, взять на попечение подкидыша и обеспечить существование несчастного ребенка, защитить в известном обществе приятеля от клеветы в предосуждение своим выгодам, и все это стараться делать по Писанию, втайне — вот весь Яковлев!»…

А. И. Якубович (1792–1845)

Питомец Московского университетского Благородного пансиона (где имя его как отличнейшего воспитанника было занесено на золотую доску) Александр Иванович Якубович начал службу свою в лейб-гвардии Уланском полку и жил в Петербурге, принимая деятельное участие в театральных шалостях, интригах и других удальских похождениях тогдашней золотой молодежи, в кругу которой был известен как «отчаянный кутила и дуэлист».

В конце 1817 года Якубович пострадал за участие в дуэли между кавалергардом Василием Васильевичем Шереметьевым и камер-юнкером графом Александром Петровичем Завадским. Шереметьев жил с известной балериной Истоминой, за которой безнадежно ухаживал Завадский. Спустя некоторое время Шереметьев и Истомина поссорились, чем решил воспользоваться Завадский. А. С. Грибоедов привез Истомину на квартиру к Завадскому. Это оскорбило Шереметьева, который вызвал Завадского на дуэль, а Якубович послал вызов Грибоедову. Противники сошлись 12 ноября на Волковом поле. Первым стрелял Шереметьев, но пуля лишь задела сюртук Завадского. Впрочем, не оставалось никаких сомнений, что Шереметьев намеревался убить своего противника. Ответным выстрелом Завадский смертельно ранил Шереметьева в живот. «Что, Вася, репка?» — воскликнул он, произведя выстрел. В этот день Грибоедов и Якубович драться уже не могли.

Они встретились два года спустя на Кавказе, куда сослан был Якубович. Пуля Якубовича раздробила кисть правой руки Грибоедова, Грибоедов же промахнулся. После этого, кстати, враги примирились и затем были в добрых отношениях.

На Кавказе Якубович, человек пылкий и смелый, постоянно участвовал в боевых действиях с горцами, отличаясь отчаянной храбростью, о которой ходили легендарные рассказы. В одной из стычек с черкесами он был ранен пулею в лоб, почему и должен был затем всегда носить на голове черную повязку, придававшую его внешности особенно воинственный и лихой вид. «Он был высокого роста, — писал, вспоминая Якубовича в Петербурге 1825 года актер Петр Каратыгин, — смуглое лицо его имело какое-то свирепое выражение: большие черные на выкате глаза, словно налитые кровью, сросшиеся густые брови, огромные усы, коротко остриженные волосы, черная повязка на лбу придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое выражение. Когда он сардонически улыбался, белые, как слоновая кость, зубы блестели из-под усов его, и две глубокие, резкие черты появлялись на щеках — и тогда эта улыбка принимала какое-то зверское выражение. Любили мы слушать его любопытные рассказы о Кавказской жизни и молодецкой боевой удали. Эти рассказы были его коньком, запас их был у него неистощим. Он вполне мог назваться Демосфеном военного красноречия. Действительно, дар слова был у него необыкновенный, речь его лилась как быстрый поток, безостановочно, можно было подумать, что он свои рассказы прежде приготовлял и выучивал их наизусть: каждое слово было на своем месте и ни в одном он никогда не запинался».

Однако существовали и другие мнения о Якубовиче. Греч отзывался о нем как о «человеке умном и образованном, но бессовестном, подлом и зверском». «Большим хвастуном, который с перевязанным лбом морочил православный народ» называл Якубовича Михаил Пущин. Все же Якубович имел весьма высокую репутацию, в частности, и среди декабристов. «Демосфена военного красноречия» величали еще и «Дантоном новой революции», а Кюхельбекер видел в нем «пламенного любовника свободы» и человека, «исполненного чувства и благородства».

14 декабря 1825 года Якубович был на Сенатской площади, но вел себя растерянно и странно, переходя от группы восставших к Николаю и обратно. Он был осужден на каторжные работы и умер в Енисейске в 1845 году. За два года до смерти Якубович записал в календаре под 14 декабря: «Как перед Богом по совести говорю, после 19 лет лишения свободы, что в этот день 1825 года я был прав по чувству, но совершенно не знал черни и народа русского, который долго, очень долго должен быть в опеке правительства; его разврат, пороки, изуверие, невежество требуют сильной централизации правления, и одно самодержавие может управиться с этим Амоханом. Боже, прости меня! В полночь 14 декабря».

Примечания

1

Поэт нашей цивилизации (франц.).

2

С боевым кличем (франц.).

Content

Н. Д. Александров
СИЛУЭТЫ ПУШКИНСКОЙ ЭПОХИ

От автора

А. А. Алябьев (1787–1851)

В. Н. Асенкова (1817–1841)

Н. П. Архаров (1742–1815)

П. И. Бартенев (1829–1912)

К. Н. Батюшков (1787–1855)

В. Г. Бенедиктов (1807–1873)

Н. А. Бестужев (1791–1855)

Н. Я. Бичурин (о. Иоакинф) (1777–1853)

Д. Н. Блудов (1785–1864)

О. И. Бове (1784–1834)

Е. А. Боратынский (1800–1844)

Ф. И. Бруннов (1797–1895)

И. С. Брызгалов

Ф. В. Булгарин (1789–1859)

Александр Ваттемар (1790–1864)

А. Ф. Вельтман (1780–1870)

Д. В. Веневитинов (1805–1827)

Ф. Ф. Вигель (1786–1856)

М. Ю. Виельгорский (1788–1856)

З. А. Волконская (1789–1862)

П. А. Вяземский (1792–1878)

П. П. Вяземский (1820–1888)

С. Н. Глинка (1776–1847)

А. П. Глушковский (1793-ок.1870)

Д. В. Голицын (1771–1844)

Н. И. Греч (1787–1867)

Д. В. Дашков (1788–1839)

А. А. Дельвиг (1798–1831)

Дидло (1767–1837)

И. И. Дмитриев (1760–1837)

М. А. Дмитриев (1796–1866)

М. А. Дмитриев-Мамонов (1790–1863)

А. П. Ермолов (1777–1861)

А. П. Есаулов (ок.1800–1850-е)

В. А. Жуковский (1783–1852)

Д. И. Завалишин (1804–1892)

М. Н. Загоскин (1789–1852)

А. Е. Измайлов (1779–1831)

В. А. Каратыгин (1802–1853)

Ф. Г. Карин (1730-е — ок.1800)

П. А. Катенин (1792–1853)

Ф. Ф. Кокошкин (1773–1838)

Е. И. Костров (1755(?)-1796)

В. П. Кочубей (1768–1834)

А. И. Кошелев (1806–1883)

А. А. Краевский (1810–1889)

Н. В. Кукольник (1809–1868)

В. К. Кюхельбекер (1797–1846)

М. А. Максимович (1804–1873)

А. Ф. Мерзляков (1778–1830)

Н. С. Мордвинов (1754–1845)

А. Н. Муравьев (1806–1874)

П. А. Муханов (1799–1854)

Ю. А. Нелединский-Мелецкий (1752–1829)

В. С. Огонь-Догановский (1776–1838)

В. Ф. Одоевский (1803–1869)

Д. П. Ознобишин (1804–1877)

А. Н. Оленин (1763–1843)

А. А. Оленина (1808–1888)

А. Ф. Орлов (1786–1861)

А. А. Орлова (1785–1848)

Н. Ф. Павлов (1803–1864)

К. К. Павлова (1807–1893)

Н. А. Полевой (1796–1846)

Г. А. Потемкин (1739–1791)

С. П. Потемкин (1787–1858)

В. Л. Пушкин(1770–1830)

С. Е. Раич (1792–1855)

Е. Ф. Розен (1800–1860)

Великий князь М. П. Романов (1798–1849)

Е. П. Ростопчина (1812–1858)

К. Ф. Рылеев (1795–1826)

М. А. Салтыков (1767–1851)

И. С. Сальников (умер ок. 1830)

Н. А. Самойлов (умер 1841)

Н. Н. Сандунов (1768–1832)

Н. М. Сатин (1814–1873)

П. П. Свиньин (1787–1839)

П. Н. Свистунов (1803–1889)

Е. С. Семенова (1786–1849)

И. Н. Скобелев (1778–1849)

Ф. Н. Слепушкин (1783–1848)

А. О. Смирнова-Россет (1809–1882)

В. И. Соколовский (1808–1839)

Г. А. Строганов (1770–1857)

С. Г. Строганов (1794–1882)

В. Г. Тепляков (1804–1842)

А. В. Тимофеев (1812–1883)

В. П. Титов (1807–1891)

Трилунный (Д. Ю. Струйский) (1806–1856)

В. И. Туманский (1800–1860)

Митрополит Филарет (1783–1867)

В. С. Филимонов (1787–1858)

Н. И. Хмельницкий (1791–1845)

А. Д. Чертков (1789–1858)

П. И. Шаликов (1768–1852)

А. А. Шаховской (1777–1846)

С. П. Шевырев (1806–1864)

А. А. Шишков (1799–1832)

М. С. Щепкин (1788–1863)

П. М. Языков (1798–1851)

А. С. Яковлев (1773–1817)

А. И. Якубович (1792–1845)

Примечания