Луи-Адольф Тьер

История Консульства и Империи

Книга II

Империя

Том 2

© Ольга Вайнер, 2014

© «Захаров», 2014

X

Фонтенбло

Тильзитский мир вызвал во Франции всеобщую глубокую радость. С победителем Аустерлица, Йены, Фридланда перестали бояться войны; однако после Эйлау многие испытали недолгую тревогу. К тому же тайный инстинкт говорил – внятно некоторым и смутно всем, – что на этом пути, как и на всяком ином, нужно уметь вовремя остановиться, что после успехов могут прийти неудачи. Делам человеческим положен предел, который не следует переступать, и все чувствовали, что Наполеон приближается к пределу, который легко различается разумом, но отвергается чувствами.

К тому же все жаждали мира и его тихих радостей. Несомненно, Наполеон обеспечил Франции внутреннюю безопасность, и в такой степени, что почти за год его отсутствия не случилось никаких волнений. Недолгая тревога, порожденная бойней в Эйлау и зимним вздорожанием продовольствия, и робкий ропот недовольных в салонах стали единственными признаками наступавшего кризиса. Но, хотя никто уже не опасался возвращения ужасов девяносто третьего года и все чувствовали себя вполне уверенно, условием тому было, чтобы Наполеон оставался живым и перестал подставлять свою драгоценную голову ядрам; все желали насладиться, без примеси беспокойства, величайшим благоденствием, которым он одарил Францию. Те, кто был обязан ему крупными состояниями, мечтали ими воспользоваться; классы, живущие сельским хозяйством, промышленностью и торговлей, то есть почти всё население, желали, наконец, извлечь выгоду из последствий революции и открывшихся Франции обширных рынков сбыта, ибо, хоть моря и были закрыты для Франции, перед ней простирался целый континент. Да и моря, как надеялись, вследствие Тильзитских переговоров должны были вскоре открыться. Все видели, что величайшие державы континента, убедившись в совпадении интересов и бессмысленности вражды, в лице своих государей заключили друг друга в объятия и объединились, чтобы закрыть берега Европы для Англии и обернуть против нее усилия всех народов. И теперь все обольщались, что эта держава испугается в 1807 году своей изоляции, как испугалась ее в 1802-м, и согласится на мир на умеренных условиях. Казалось невозможным и предположить, что посредничество русского двора, облегчающее для ее гордости столь отвечающее ее интересам примирение, может быть отвергнуто. Все наслаждались миром на континенте, предвкушали мир на морях и были счастливы одновременно тем, что имели, и тем, на что надеялись.

Однако армия, на которую бремя войны ложилось тяжелее всего, не так жадно стремилась к миру, как остальной народ. Правда, ее главные вожди, уже повидавшие столько дальних стран и кровопролитных сражений, уже увитые славой и которых Наполеон вскоре должен был осыпать богатствами, желали, как и вся нация, насладиться тем, что приобрели. Многие старые солдаты, получившие свою долю от щедрот Наполеона, желали того же. Но молодые генералы, офицеры и солдаты, а они составляли наибольшую часть армии, только и ждали новых случаев стяжать славу и богатство. Тем не менее передышка после утомительной кампании была по сердцу и им, и можно сказать, что Тильзитский мир единодушно приветствовали и народ, и армия, и Франция, и Европа, и победители, и побежденные. За исключением Англии, против которой вновь обернулся весь континент, и Австрии, понадеявшейся было на уничтожение ее покорителя, все народы рукоплескали миру, внезапно последовавшему за величайшими военными потрясениями современности.

Наполеона ждали с нетерпением; ибо, помимо причин с неудовольствием относиться к его отлучкам, всегда вызываемых войной, всем нравилось знать, что он рядом, бдит над всеобщим покоем и старается извлечь из своего неисчерпаемого гения новые средства благополучия.

Пушечный выстрел Инвалидов, возвестивший о вступлении Наполеона во дворец Сен-Клу, отозвался во всех сердцах сигналом счастливейшего события, и сверкавшая вечером в окнах парижан и на фасадах общественных зданий иллюминация свидетельствовала о подлинной всеобщей радости.

Утром 27 июля Наполеон прибыл в замок Сен-Клу, где имел обыкновение проводить лето. К принцессам его дома, поспешившим увидеться с братом, присоединились великие сановники, министры и главные члены государственных учреждений. Уверенность и радость светились на лице императора. «Вот и обеспечен мир на континенте, – сказал он, – а вскоре мы получим и морской мир, при вольном или невольном содействии всех континентальных держав. Я имею основания полагать прочным только что заключенный мною союз с Россией. Мне хватило бы и менее мощного союзника, чтобы сдержать Европу и отнять у Англии все ресурсы. Но с таким союзником, как Россия, которого доставила мне победа, я подавлю любое сопротивление. Будем же наслаждаться нашим величием и сделаемся теперь коммерсантами и фабрикантами!» Обращаясь к своим министрам, Наполеон сказал: «Довольно я побыл генералом, с вами я теперь вновь стану премьер-министром и вернусь к великим смотрам дел, которым пора сменить великие смотры войск». Он удержал в Сен-Клу Камбасереса, пригласив его на семейный обед, и беседовал с ним о своих планах, ибо его непрестанно трудившийся пламенный ум заканчивал одно дело лишь для того, чтобы тут же начать новое.

На следующий день Наполеон занялся распоряжениями, объемлющими всю Европу, от Корфу до Кенигсберга. Он стремился как можно скорее извлечь выгоду из заключенного в Тильзите союза с Россией, купленного кровью побед и бесконечными надеждами: прежде чем время и неизбежные разочарования охладят его первоначальный пыл. Союз заключал обязательства вынудить Швецию, Данию и Португалию, то есть все прибрежные европейские государства, выступить против Англии, а также принудить к подобному решению и Австрию, надавив на нее решительно. В результате Англия, если не примет условий мира, предложенных Россией, должна была оказаться в кольце врагов от Кронштадта до Кадиса и от Кадиса до Триеста.

Уже на пути из Дрездена в Париж и на следующий же день по прибытии в Париж Наполеон отдавал распоряжения для незамедлительного осуществления этой обширной системы. Прежде всего он отправил в Санкт-Петербург посланца для продолжения обольщения Александра, начатого в Тильзите. Конечно, невозможно было найти посла более обольстительного, чем он сам. Однако нужно было подыскать кого-то, кто мог нравиться, внушать царю доверие и сглаживать все трудности, какие неизбежно возникают даже при самом искреннем союзе. Выбор требовал размышления. Но, пока не сыскался тот, кто соединит в себе все желаемые достоинства, Наполеон послал генерала Савари, об уме, храбрости, беззаветной и безграничной преданности которого мы уже говорили. Генерал подходил для любых миссий – и для войны, и для дипломатии, и для поддержания порядка, он умел проявить и гибкость, и жесткость и был способен подчинить себе мысли молодого монарха, которому уже успел понравиться. В первое время, когда важно было знать, насколько искренен Александр, умеет ли он противостоять враждебному настрою народа, который не столь быстро, как он сам, переходил от горьких воспоминаний Фридланда к иллюзиям Тильзита, – генерал Савари был способен проникнуть в ум молодого государя, припугнуть его дерзостью, а при нужде и ответить вполне военной заносчивостью на заносчивость, с какой мог столкнуться в Санкт-Петербурге. Генерал Савари обладал еще одним преимуществом, небезразличным злой гордости Наполеона. Война с Россией началась из-за смерти герцога Энгиенского, и Наполеон был не прочь послать туда человека, сыгравшего в катастрофе наибольшую роль. Так он бросал вызов русскому дворянству, враждебному Франции, не задевая государя, который в своей изменчивости позабыл о причине войны столь же скоро, как и о самой войне.

Наполеон предоставил генералу Савари обширные полномочия, без всякого официального звания, и много денег, чтобы он мог приличествующим образом устроиться в Санкт-Петербурге. Савари должен был заверить молодого императора в искренности Франции, настаивать на его скорейшем объяснении с Англией и получении результата – либо мира, либо войны, а в случае войны – на незамедлительном захвате Финляндии, каковое предприятие, при удовлетворении московских амбиций, имело бы следствием и окончательное вовлечение России в политику Франции.

Позаботившись об отношениях с Россией, Наполеон перенес внимание на другие кабинеты, призванные содействовать его системе. Он вовсе не рассчитывал на здравое поведение Швеции, которой правил тогда сумасбродный король. Хотя этой державе было вдвойне выгодно не дожидаться, когда ее принудят силой, а содействовать триумфу нейтральных стран и выгодно избавиться от русского вторжения, Наполеон тем не менее полагал, что вскоре придется применить против нее силу. Обладая армией в 420 тысяч человек и владея континентом от Рейна до Немана, это было ему нетрудно. Он распорядился немедленно приступать к захвату Шведской Померании, единственному сохранившемуся владению Швеции на германской земле. С этой целью Наполеон произвел некоторые изменения в расположении своих сил в Польше и Пруссии. Он не хотел оставлять Польшу прежде, чем учрежденное им новое Саксонское королевство утвердится в ней, и Пруссию прежде, чем будут полностью выплачены военные контрибуции – как ординарные, так и экстраординарные. Вследствие чего маршал Даву с его корпусом, польскими войсками нового призыва и большей частью драгун, получил приказ оккупировать часть Польши, назначавшуюся, в виде Великого герцогства Варшавского, королю Саксонии. Одной дивизии предписывалось расположиться в Торуне, другой в Варшаве, третьей в Познани. Так возникло первое генерал-губернаторство. Маршал Сульт с его армейским корпусом и почти всем кавалерийским резервом получил приказ оккупировать Старую Пруссию, от Прегеля до Вислы и от Вислы до Одера, с предписанием выводить войска постепенно, по мере выплаты контрибуций. Внутри этого второго генерал-губернаторства Наполеон расположил еще одно, в некотором роде исключительное, как и само место, требовавшее его присутствия, – то был Данциг. В нем размещались гренадеры Удино и дивизия Вердье, которые формировали корпус маршала Ланна и оккупировали этот богатый город и возвращенные ему, как свободному городу, территории. Дивизии Вердье не назначалось там оставаться, но гренадеры Удино получили приказ не оставлять город до полного прояснения европейских дел. Третье генерал-губернаторство, заключающее в себе Силезию, было вверено маршалу Мортье, которого Наполеон охотно размещал в провинциях, чьи богатства требовалось уберечь от военных беспорядков. Мортье оставил свой армейский корпус, распущенный в результате воссоединения поляков и саксонцев в герцогстве Варшавском, и командовал теперь пятым и шестым корпусами, оставленными Массена и Неем. (Эти двое, а также Ланн получили дозволение вернуться во Францию, чтобы отдохнуть от тягот войны.) Пятый корпус был расквартирован в окрестностях Бреслау в Верхней Силезии, шестой – в окрестностях Глогау в Нижней Силезии. Первый корпус, вверенный после ранения Бернадотта генералу Виктору, получил приказ оккупировать Берлин, следуя в своем попятном движении совместно с Императорской гвардией, которая возвращалась во Францию.

Наконец, войска, формировавшие наблюдательную армию в тылах Наполеона, были быстро выдвинуты на побережье. Итальянцы, часть баварцев, баденцы, гессенцы, две прекрасные французские дивизии Буде и Моли-тора были переведены, вместе с артиллерийским парком, послужившим для осады Данцига, к Шведской Померании. Наполеон усилил этот парк всеми орудиями и боеприпасами, какие удалось собрать благодаря теплому времени года, и расположил его напротив Штральзунда, чтобы отнять это временное пристанище у короля Швеции в том случае, если этот государь, верный своему нраву, единолично возобновит военные действия, когда все сложили оружие. Непосредственное командование этими войсками, доходившими в целом до 38 тысяч человек и снабженными множеством снаряжения, принял маршал Брюн, возглавлявший наблюдательную армию. Инженеру Шаслу, который столь искусно руководил осадой Данцига, было поручено руководить и предстоящей, возможно, осадой Штральзунда.

Бернадотт, уехавший в Гамбург поправить здоровье после ранения, получил командование войсками, назначавшимися для охраны ганзейских городов и Ганновера. Голландцы были приближены к Голландии и передвинуты на Эмс, испанцы оккупировали Гамбург. После роспуска корпуса Мортье Французская дивизия Дюпа, входившая в его состав, была направлена в ганзейские города для оказания помощи союзникам, голландцам или испанцам, в случае появления неприятеля. Неприятелем могли оказаться не кто иные, как англичане, которые уже год непрестанно давали пустые обещания послать экспедицию на континент, и теперь вполне могли, как нередко случается с теми, кто долго колеблется, начать действовать, когда время действовать миновало. К войскам Брюна, стоявшим перед Штральзундом, и войскам Бернадотта, наблюдавшим за Ганновером и Голландией, должна была при нужде присоединиться дивизия Дюпа, а затем и весь первый корпус, сосредоточенный в эту минуту вокруг Берлина. Против подобного соединения сил всякое поползновение англичан было обречено на провал.

Таким образом, если бы русское посредничество потерпело неудачу, всё было бы готово к тому, чтобы отбросить шведов из Померании в Штральзунд, из Штральзунда на остров Рюген, с острова Рюген в море, и туда же отбросить и англичан – в случае их высадки на континент. Эти меры должны были также вынудить Данию присоединиться к континентальной коалиции против Англии. Датчане столь скрупулезно соблюдали нейтралитет и вели себя столь сдержанно, что невозможно было действовать с ними так же грубо, как со шведами. Наполеон поручил Талейрану написать датскому двору, что настало время присоединиться к делу Франции, ибо Франция борется против Англии не за что иное, как за права нейтральных стран, а права нейтральных стран – жизненно важный вопрос для всех морских держав, и особенно для самых маленьких, обыкновенно более всего страдающих от британского владычества. Талейрану было приказано выказать дружелюбие и настойчивость, предложить Дании содействие прекрасных французских войск и артиллерии, способной держать на расстоянии даже наилучшим образом оснащенные английские корабли.

Напугав Англию таким соединением сил и жесткими мерами против ее торговли, Наполеон рассчитывал не без пользы содействовать русскому посредничеству. Приняв вышеуказанные военные меры, он приказал конфисковать английские товары в Лейпциге, где они обнаружились в значительном количестве. Будучи недоволен тем, как исполнялись его приказы в ганзейских городах, он приказал захватить английскую факторию в Гамбурге, конфисковать все ценности и товары, а также перехватывать на всех почтовых отделениях британскую коммерческую корреспонденцию, в результате чего было сожжено более ста тысяч писем.

Конфискованные товары Наполеон приказал продать, а выручку за них перевести в кассу военных контрибуций. Он потребовал, чтобы Ганновер, с которым он обращался без всякой пощады, поскольку тот был английской провинцией, Гессен, прусские провинции Франконии и сама Пруссия, наконец, заплатили контрибуции прежде вывода войск. К обычным контрибуциям, которые были выплачены лишь наполовину, Наполеон добавил экстраординарную контрибуцию, не такую уж непосильную и представляющую собой справедливую цену за войну, в которую его вовлекли. Договориться с Пруссией относительно способа выплаты оставшихся контрибуций он поручил Дарю, своему искусному и неподкупному представителю в финансовых делах армии, объявив, что несмотря на желание отозвать французские войска, дабы перевести их на европейское побережье, он не оставит Пруссии ни единой провинции и ни единой крепости до полной выплаты обещанных ему сумм. Таким образом он надеялся, покрыв все расходы на кампанию и соединив с контрибуциями Германии остатки контрибуций, которыми облагалась Австрия, сохранить примерно 300 миллионов.

Принимая меры для осуществления своей системы на Севере, Наполеон принимал их равным образом и на Юге. Во время Прусской кампании Испания подала ему повод к недоверию, ибо прокламация князя Мира, в которой он призвал испанское население к оружию под предлогом противостояния неизвестному врагу, могла объясняться только настоящей изменой.

Вернувшись в Париж, Наполеон перенес свое внимание на эту важнейшую часть европейского побережья, сказав себе, что в конце концов придется принять решение в отношении вырождавшейся испанской монархии, всегда готовой к измене. И хотя его мысль не знала покоя и беспрестанно перелетала с одного предмета на другой, – подобно его орлу, перелетавшему из одной столицы в другую, – он решил пока не останавливаться на этом важном вопросе, поскольку не хотел усложнять существующее положение и мешать всеобщему умиротворению, которого пламенно желал, на которое надеялся и которое, в случае его осуществления, сделало бы возрождение испанской монархии не столь насущным делом. Однако в том случае, если Англия, несмотря на свою изоляцию, захочет всё же продолжать войну, Наполеон предполагал уделить серьезное внимание положению Испании и принять в ее отношении окончательное решение. В настоящее время он собирался только добиться от нее принятия строгих мер против британской торговли и подчинения Португалии его обширным замыслам.

Помимо постоянного посла Массерано, совершенно бесполезного и исполнявшего исключительно почетную роль, Испанию в Париже представлял Искуэрдо, секретный агент князя Мира, облеченный всей полнотой его доверия. Реальные дела поручались только ему, ибо он был проницателен и знал все тайны испанского двора. Сочтя, что для предотвращения возможного гнева Наполеона двух агентов недостаточно, несчастные государи из Эскориала задумали послать к нему третьего, чрезвычайного посла, чтобы поздравить с победами и засвидетельствовать по случаю этих побед радость, которой они вовсе не ощущали. На эту пышную роль выбрали знатнейшего испанского вельможу герцога де Фриаса и попросили дозволения прислать его в Париж. Но для того чтобы обезоружить Наполеона, не требовалось столько почестей: несколько б\льшая активность против общего врага была для него, несомненно, важнее, чем самые великолепные посольства. Не желая тревожить более необходимости двор, чувствовавший свою вину, Наполеон принял герцога де Фриаса с величайшим почтением и выслушал поздравления. А затем сказал новому и старым послам, что принимает поздравления с победами и с восстановлением континентального мира, но из континентального мира следует извлечь мир морской; что этого – столь желательного для Испании и ее колоний – результата можно добиться, лишь напугав общего врага энергичными усилиями и абсолютным запрещением его торговли; что нужно содействовать Франции и с этой целью потребовать от Португалии скорейшего и всецелого присоединения к континентальной системе, не показного, а действительного изгнания англичан из Опорто и Лиссабона, немедленного объявления войны и конфискации всех британских товаров; что если Португалия на это не согласится, то Испании придется приготовить свои войска, ибо он уже приготовил свои, и Португалия будет тотчас захвачена до окончания войны, может быть, навсегда, – в зависимости от обстоятельств. Все три испанских посланника склонились перед волей Наполеона, которую обещали без промедления передать своему кабинету.

Одновременно Наполеон вызвал посла Португалии господина Лиму и уведомил его, что если в сроки, строго необходимые для того, чтобы написать в Лиссабон и получить ответ, он не получит обещания изгнать англичан, наложить запрет на их торговлю и объявить войну, то господину Лиме придется забрать паспорта и ожидать выдвижения французской армии из Байонны на Саламанку, а из Саламанки на Лиссабон; что этого требует политика великих держав для восстановления мира в Европе.

Лима обещал тотчас написать своему двору и не замедлил это сделать. Но Наполеон не удовольствовался простым объявлением своей воли и, предвидя, что таковое объявление будет действенным лишь в той мере, в какой за ним последует демонстрация силы, отдал приказ срочно собрать в Байонне корпус в двадцать пять тысяч человек, готовый возобновить против Португалии экспедицию 1801 года. Мы, конечно, помним, что несколькими месяцами ранее он задумал высвободить лагеря на побережьях, заменив их пятью резервными легионами, по шесть батальонов в каждом, организацию которых доверил пяти бывшим генералам, ставшим сенаторами. Полагая, что ближайшее возвращение Великой армии должно напугать англичан, он, еще до окончательного их формирования, не колеблясь, оголил побережье Нормандии и Бретани и приказал собрать в Байонне войска из лагерей Сен-Ло, Понтиви и Наполеон-Вандеи. Каждый из этих лагерей представлял собой настоящую дивизию, а в соединении с драгунами со сборных пунктов в Версале и Сен-Жермене, артиллерийскими подразделениями из Ренна, Тулузы и Байонны все они составляли превосходную армию численностью около 25 тысяч человек. Эта армия получила приказ без промедления сосредоточиться в Байонне. Командовать ею Наполеон назначил генерала Жюно, который знал Португалию, где прежде служил послом, и был хорошим офицером, всецело преданным своему властителю. Эти меры были приняты совершенно открыто, чтобы Испания и Португалия не заблуждались насчет того, насколько серьезны будут последствия их отказа. Одновременно были отданы приказы о том, чтобы по два батальона из каждого резервного легиона сменили на побережье удалявшиеся оттуда войска.

В том же духе Наполеон распорядился делами в Италии. Там, как и повсюду, его первой заботой было ужесточение мер против английской торговли, всё с тем же намерением сделать Лондонский кабинет более чутким к предложениям России. Королева Этрурии [Мария-Луиза] дочь государей Испании, посаженная Наполеоном на тосканский трон, правила своим государством с небрежностью женщины и испанки, выказывая весьма не много верности общему делу: англичане торговали в Ливорно так же свободно, как в собственных портах. Наполеон объединил опорные пункты армии Неаполя в папских провинциях и бдительно следил за постоянным их снабжением новобранцами и снаряжением. Он приказал принцу Евгению сформировать из них дивизию в четыре тысячи человек, направить ее через Апеннины на Пизу, неожиданно напасть на английские торговые корабли в Ливорно, захватить людей и товары, а затем объявить королеве Этрурии, что войска пришли для защиты порта от вражеских поползновений, весьма возможных после отправки испанского гарнизона с корпусом генерала Ла Романы в Ганновер. Предписав эту экспедицию, Наполеон послал приказ генералу Лемаруа направить войсковые подразделения в провинции Урбино, Мачерата и Фермо для занятия побережья, изгнания с него англичан и подготовки надежных стоянок для французских судов, которые должны были вскоре показаться в этих морях. В самом деле, Наполеон только что получил обратно залив Каттаро, Корфу и Ионические острова и решил не упускать случая захватить Сицилию и заполонить своими кораблями Средиземное море. В то же время он рекомендовал генералу Лемаруа наблюдать за настроениями в провинциях Святого престола и в случае выявления явной склонности перейти из церковного управления под власть принца Евгения не противоречить и не чинить таковой склонности никаких препятствий.

В это время ссора со Святым престолом, об истоках которой мы рассказали, опустив изложение ее повседневных подробностей, с каждой минутой разгоралась всё сильнее. Прибыв в Париж на коронацию Наполеона, папа покинул столицу Франции с великим моральным и религиозным удовлетворением и мирским неудовольствием, оттого что ему не вернули папских провинций. С тех пор, в результате постепенного расширения французского владычества в Италии, независимость папы становилась всё более формальной, и он затаил глубокое разочарование, которого не умел скрыть. Вместо того чтобы договориться с всемогущим государем, который вовсе не думал завладевать суверенитетом Рима и хотел от него только добрососедских отношений с новыми французскими государствами, основанными в Италии, папа поддавался досадным влияниям, тем более властным над его разумом, что они соответствовали его тайным чувствам. Движимый подобной склонностью, он досаждал Наполеону при всяком урегулировании дел, касающемся королевства Италии. Он притязал на сохранение в нем всех прав папства, якобы гораздо более сильных в Италии, нежели во Франции, и не соглашался на равный конкордат для обеих стран. К этому присоединялись и придирки более личного свойства. Принц Жером Бонапарт во время морских кампаний в Америке заключил брак с одной весьма красивой особой честного происхождения, но в возрасте, делавшем брак недействительным; недействительным его делало и отсутствие согласия со стороны родителей. Наполеон желал основать новое королевство Вестфалию, женив принца на германской принцессе, и отказался признавать этот брак, недействительный с точки зрения гражданских и церковных законов и противоречивший его политическим замыслам. Он обратился к Святому престолу с просьбой аннулировать брак, чему папа категорически воспротивился. Наконец, еще более открытым проявлением враждебности стало превращение города Рима в прибежище всех врагов короля Жозефа.

На пути из Тильзита в Париж Наполеон написал принцу Евгению, изложив ему свои претензии и поручив уведомить о них Ватикан, чтобы дать знать папе, что терпение императора Франции, и без того невеликое, на сей раз истощилось и что при необходимости, не посягая на духовную власть понтифика, он без колебаний лишит его мирской власти. Подобными отношениями с римским двором объясняется легкость, с какой Наполеон принял вышеупомянутые меры в отношении части побережья Адриатического моря, состоявшей в ведении Святого престола.

Тильзитский договор оговаривал возвращение Наполеону залива Каттаро, уступку Корфу и всех Ионических островов. Эти владения дополняли провинции Наполеона в Иллирии, обеспечивали господство в Адриатическом море и подступы к турецким провинциям в Европе, назначавшиеся ему в случае раздела Оттоманской империи, и давали, наконец, новое средство подчинить себе Средиземное море, где он желал господствовать безраздельно, коль скоро пришлось оставить Океан на волю англичан. Мы помним, что после заключения Пресбургского мира русские завладели фортами Каттаро, в минуту смены австрийского гарнизона французским. Дабы не позволить англичанам поступить подобным же образом, Наполеон прямо из Тильзита приказал генералу Мармону собрать под стенами Каттаро французские войска в самую минуту ухода русских. Приказ был пунктуально исполнен, и французские войска, вступив в Каттаро, прочно заняли эту важную морскую позицию.

Но Корфу и Ионические острова интересовали Наполеона еще больше, чем залив Каттаро. Он предписал своему брату Жозефу тайно, дабы не возбудить подозрений у англичан, направить в Таранто итальянский 5-й линейный и французский 6-й линейный полки, несколько артиллерийских рот, рабочих, боеприпасы, офицеров Главного штаба и генерала Бертье для командования гарнизоном и сформировать из них несколько конвоев для отправки на фелуках из Таранто на Корфу. Поскольку путь не превышал нескольких лье, двух суток должно было хватить для переправы в несколько приемов четырех тысяч человек. Передачу Ионических островов осуществлял адмирал Сенявин, командующий русскими силами на Архипелаге. Он делал это с крайним неудовольствием, ничуть не скрываемым, ибо русский флот, руководимый в основном либо английскими, либо русскими офицерами, обученными в Англии, был гораздо более враждебен к французам, чем сухопутная армия, сражавшаяся в Эйлау и Фридланде. Адмирал подчинился и сдал французским войскам охранявшиеся им прекрасные позиции. Но его неудовольствие имело двоякую причину, ибо, оставив дорогие ему Каттаро, Корфу и Ионические острова, он оказывался в Средиземном море, не имея возможности после разрыва с турками вернуться в Черное море через Дарданеллы, и был вынужден идти через Гибралтарский пролив, Ла-Манш и Зунд мимо английского флота, который, в зависимости от исхода начатых переговоров, мог пропустить его или арестовать. Угадав его затруднения, Наполеон приказал передать русским адмиралам, что в портах Средиземноморья, как итальянских и французских, так и испанских и португальских, они найдут надежные стоянки, продовольствие, боеприпасы и средства для ремонта.

Русские военно-морские силы, уведомленные и своим и французским правительствами, отошли двумя дивизиями в разных направлениях. Дивизия с гарнизоном Каттаро направилась к Венеции, где высадила русские войска, которые с величайшими почестями встретил Евгений. Дивизия с войсками с Корфу высадила их в городе Манфредония, в королевстве Неаполь, и затем, под водительством адмирала Сенявина, направилась к проливу. Адмирал, еще не принявший взглядов своего государя, не пожелал останавливаться во французских портах и портах, находившихся под французским влиянием, и надеялся добраться до северных морей прежде, чем переговоры между российским и английским дворами приведут к разрыву.

Наполеон решил не ограничиваться предосторожностями в отношении провинций Адриатики и Средиземного моря. Отправка четырехтысячного корпуса на Корфу казалась ему недостаточной. Поэтому он приказал послать туда еще французский 14-й легкий полк и несколько других подразделений, чтобы довести численность имеющихся там франко-итальянских сил до 7–8 тысяч человек, не считая некоторого количества албанцев и греков, завербованных для охраны мелких островов под началом французских офицеров. Пять тысяч человек находились на самом Корфу, и полторы тысячи – на острове Сент-Мор. На континенте пятьсот человек охраняли город Паргу. На Закинфе и Кефалонии Наполеон разместил французские подразделения для поддержки и сдерживания албанцев. Он предписал принцу Евгению и королю Жозефу при всяком благоприятном ветре отправлять из Анконы и Таранто на мелких итальянских суденышках зерно, сухари, порох, снаряды, ружья, пушки, лафеты и продолжать до тех пор, пока на Корфу не наберется всё необходимое для длительной обороны, чтобы избежать риска, как на Мальте, потерять из-за голода позицию, которую неприятель не может захватить силой.

Генерал Мармон построил в провинциях Иллирии, которыми управлял с большим умом и усердием, прекрасные дороги. Он получил приказ продолжить их до Рагузы и Каттаро, совершать разведывательные рейды до Бутринто, города на побережье Эпира, расположенного напротив Корфу, и подготовить средства для быстрой переброски туда дивизии. Наполеон приказал также просить Порту отдать ему Бутринто, чтобы свободно использовать эту позицию, откуда легко было посылать помощь на Корфу; его просьба была удовлетворена. Наконец, он потребовал и добился устройства перегрузочного пункта в Тартаре, меж Каттаро и Бутринто, дабы Мармон скорее получал уведомления о появлении неприятеля и мог прибыть с 10–12 тысячами человек – силой достаточной, чтобы дать отпор англичанам в случае их высадки.

К этим средствам Наполеон прибавил другие, которые предоставляло содействие флота. Он отправил из Тулона капитана Шоно-Дюкло с фрегатами «Помона» и «Полина» и корветом «Викторьез», чтобы начать формировать флот на Корфу. Кроме того, он приказал поставить в порту Корфу два больших брига и снарядить их местными матросами и подразделениями французских войск. Этому новому флоту из фрегатов и бригов назначалось крейсировать меж Италией и Эпиром, Корфу и другими островами, пропускать французские торговые суда и задерживать суда неприятеля.

Обращаясь к Жозефу, принцу Евгению и Мармону с этими многочисленными инструкциями, исполненными не только повелительности, всегда присущей его приказам, но и страсти, всегда обнаруживающейся, когда его приказы связывались с занимавшей его идеей, Наполеон писал им: «Эти меры касаются планов, которые вы не можете знать. Знайте только, что потеря Корфу при существующем положении станет для Империи величайшим несчастьем».

Его планы, в самом деле, были мало кому известны в Европе. Сам Талейран, переговорщик Наполеона в Тильзите, имел о них только смутное представление. Они были ведомы только Наполеону и Александру, обещавшим друг другу на берегах Немана договориться о предстоящем разделе Турецкой империи. Наполеон не торопился достичь этого результата; Александр, напротив, стремился к нему всеми силами, что составляло опасность для их союза. Но в предвидении событий Наполеон хотел быть готовым к захвату турецких провинций, находившихся у него под рукой; более того, что бы ни случилось, он желал сделаться хозяином Средиземноморья. Он полагал, что господство в этом море, кратчайшем пути между Востоком и Западом, утешит его в потере первенства на Океане. Поэтому в день подписания Тильзитского мира Наполеон решился вновь завладеть Сицилией, которую считал своей с тех пор, как захватил Неаполь для одного из своих братьев; он надеялся удержать ее либо в результате оставления ее англичанами, если русским удастся договориться о мире, либо силой оружия в случае продолжения войны. Поэтому еще с конца зимы он слал приказы министру флота для отправки эскадр в порт Тулона и подготовки великой экспедиции на Сицилию.

Приказы, исполнению которых помешали обстоятельства и недостаток средств, повторились с новой силой после подписания континентального мира. В самый день подписания мира Наполеон написал принцу Евгению, королю Жозефу, королю Луи и министру флота, что по окончании войны на континенте настало время вернуться к морю и подумать, как с выгодой воспользоваться огромной протяженностью побережий, которыми обладает Франция. Англия, несомненно, обладала преимуществом островного положения, бывшего до той поры непоколебимым основанием ее морского величия; но обладание всеми морскими побережьями от Кронштадта до Кадиса, от Кадиса до Неаполя и от Неаполя до Венеции также доставляло средство морского могущества, и средство грозное, если воспользоваться им с умением и вовремя. В Берлине, в упоении победами, Наполеон говорил, что нужно покорить море через сушу. Он по возможности осуществил эту идею, добившись в Тильзите добровольного или вынужденного союза всех континентальных держав против Англии; теперь нужно было спешить использовать этот союз, пока континентальное владычество Франции не стало для мира еще невыносимее, чем морское владычество Англии.

Двадцать два месяца миновало после роковой Трафальгарской битвы, в которой французский флот выказал высочайший героизм в величайшем поражении. Эти месяцы были употреблены на некоторую деятельность, и не без некоторой пользы. Адмирал Декре предлагал Наполеону заменить систему крупных морских сражений системой раздельных отдаленных крейсерств. Преимуществом этой системы был меньший риск для всех сразу, обретение в плавании недостающего опыта, причинение ущерба неприятельской торговле и, наконец, шанс повстречать противника, лишенного численного превосходства, ибо море своей необъятностью дает место случайностям. Подобную систему, безусловно, стояло опробовать, и она получила бы бесспорные преимущества над предыдущей, если бы численное превосходство англичан не было столь велико и если бы отдаленные владения Франции не были столь опустошены и лишены всяких ресурсов.

Согласно плану министра Декре в Бресте, Рошфоре и Кадисе были подготовлены крейсерства, назначенные к отплытию на конец 1805 года при благоприятных осенних ветрах. Дивизия из четырех фрегатов отплыла в индийские моря, дабы вредить там английской торговле и помогать продуктами каперства острову Бурбон и Иль-де-Франсу, уже не имеющим возможности жить продуктами торговли. Фрегаты добрались благополучно и в самом деле доставили островам весьма обильные ресурсы. Тридцатого октября 1805 года из Лорьяна вышел капитан Лермит с кораблем «Регюлюс», фрегатами «Кибела» и «Президент» и бригами «Сюрвейан» и «Дилижа». Он взял курс на Канарские острова и, следуя вдоль побережья Африки с севера на юг, подстерегал английские суда, занимавшиеся работорговлей, захватывал их и в результате уничтожил великое их множество, ибо английское адмиралтейство, не предвидя в этих пределах встреч с французским флотом, не приняло мер предосторожности. Проплавав декабрь, январь, февраль и март, нанеся большой ущерб англичанам и захватив у них богатую добычу, дивизия отправила «Сюрвейан» во Францию с известиями о себе, а сама предалась на волю пассатов, которые отнесли ее к берегам Америки. В апреле она подошла к бразильскому порту Сан-Сальвадор, где посчастливилось найти продовольствие и выгодно продать негров, захваченных на английских судах. После двадцати двух дней передышки дивизия снова вышла в море и крейсировала в пределах Рио-де-Жанейро, нередко подвергаясь преследованию со стороны направлявшихся в Индию английских кораблей. Затем она подошла к Антильским островам, продолжая захватывать добычу, но 19 августа была настигнута ужасающим ураганом, самым чудовищным из случившихся в этих морях за последнюю четверть века, и рассеялась. «Регюлюс», потеряв из виду фрегаты, после напрасных их поисков возвратился 3 октября 1806 года в Брест, после почти годичного плавания. Фрегат «Кибела», лишившись мачт, был отнесен к Соединенным Штатам. Фрегат «Президент» захватили.

Несмотря на происшествия, случившиеся под конец крейсерства и неизбежные при одиннадцатимесячном плавании, Франция приняла бы от фортуны подобные условия для всех крейсерств. Капитан Лермит уничтожил 26 неприятельских кораблей, захватил 570 пленников, уничтожил ценностей более чем на 5 миллионов и доставил значительные суммы, намного превзошедшие затраты на крейсерство. Работорговля у берегов Африки в тот год была разорена, и английские страховые компании яростно обрушились на адмиралтейство. Но остальные французские крейсерства были не столь удачны.

Ресурсы для организации сильной дивизии предоставлял только Брест. Из кораблей, собранных в этом большом порту, отобрали шесть, наиболее годных для долгого плавания, и 13 декабря 1805 года послали их, под командованием контр-адмирала Вильоме, в американские моря. Из шести кораблей, отбывших из Бреста, один нашел пристанище в Гаване, другой был уничтожен, еще два добрались до залива Чезапик в плачевном состоянии и без большого шанса оттуда выбраться, один спасся, а последний оказался на якорной стоянке в Конкарно, откуда его трудно было извлечь. Небольшая добыча составляла слабое возмещение за подобные неудачи.

В то же время из Лорьяна в северные моря были отправлены фрегаты «Сирена», «Реванш» и «Герьер» под командованием доблестного фламандского моряка, капитана Ледюка. Отплыв из Лорьяна в марте 1806 года, капитан Ледюк вернулся в сентябре в Сен-Мало и, не имея возможности пристать к берегу, встал на якорь в маленькой бухте Бреа. Он захватил 14 английских и одно русское судно, взял 270 пленников и уничтожил ценностей почти на три миллиона. К несчастью, он также потерял 95 человек. Его крейсерство можно было счесть выгодным, хоть и потерпевшим большой урон от ненастной погоды. Оно составило великую честь руководившему им капитану.

В сентябре 1806 года контр-адмирал Космао, так достойно сражавшийся в Трафальгаре, вышел из Тулона с кораблями «Боре» и «Аннибал», фрегатом «Урания» и катером «Сюксе», отправившись в Геную за построенным там кораблем «Женуа». Пройдя через пролив, он вернулся в Тулон, освободив это море для французской и итальянской торговли. Космао предпринимал подобное плавание еще не раз, и ему всегда удавалось уклоняться от неприятельского крейсерства.

В то же время капитан Солей, отбывший из Рошфора с четырьмя фрегатами и одним бригом, потерпел кровавое поражение. Англичане усвоили новую систему блокады: держась вдали от берега, они вынуждали блокированные французские суда выйти из порта, чтобы затем окружить их, прежде чем те успеют вернуться. Такая стратегия полностью оправдала себя в отношении капитана Солея. Тогда существовал обычай выходить в море ночью, дабы незаметно миновать неприятельские крейсерства. Поскольку державшихся в отдалении англичан не было видно, капитан Солей вышел в море вечером 24 сентября 1806 года, не повстречав их на своем пути. На следующий день он заметил их в открытом море, поднял все паруса, чтобы уйти от них, и успел пройти сотню миль. Однако 26-го его настигла эскадра сэра Сэмюэла Худа, состоявшая из семи кораблей и множества фрегатов, и в течение многих часов он вел героический бой против пяти неприятельских кораблей. За исключением «Фемиды», которой удалось спастись с двумя бригами, остальные суда дивизии были захвачены и уничтожены.

Несчастливый министр Декре, вынужденный к концу 1806 года докладывать своему господину, получавшему отовсюду счастливые известия, только о неудачах, совершенно пал духом и разочаровался в системе крейсерств так же, как в системе больших сражений. Вынужденный объяснять Наполеону неудачи как новой, так и предыдущей военной системы, он указывал на их подлинные причины, делавшие при существующем положении вещей равно опасными любые военно-морские операции. Во-первых, численное превосходство англичан было столь велико, что позволяло им блокировать французские порты силами многих крупных эскадр, сохраняя при этом множество дивизий для преследования крейсерств, едва они давали о себе знать. Во-вторых, оснащение французских кораблей весьма уступало оснащению английских; и хотя французские матросы превосходили врага доблестью, они заметно уступали ему опытностью.

Таково было положение морского флота Франции в 1807 году, когда Наполеон вернулся из долгой Северной кампании. Убежденный, что добьется мира во главе континентальных держав или победит Англию решающим перевесом объединенных сил, он был исполнен пыла. Он привык черпать в своем гении ресурсы для побед над людьми и стихиями и нисколько не разделял уныния адмирала Декре. Прежде всего, английской торговле были перекрыты еще не все пути. Через приоткрытые двери в Россию, Пруссию, Данию и ганзейские города, во враждебную Португалию, в безнадзорную Испанию, в Австрию, которую приходилось щадить, английские товары, продаваемые за низкую цену, проникали на континент. Теперь же, напротив, всякий доступ надлежало перекрыть и подготовить, таким образом, великий урон английским мануфактурам. Кроме того, теперь Наполеон был свободен приумножить судостроительные работы за счет ресурсов французского бюджета, с каждым днем становившегося всё богаче, и плодов победы, а также с помощью леса и рабочих рук со всего европейского континента. Располагая, кроме того, многочисленными высвободившимися войсками, он задумал обширную систему, постепенное развитие которой должно было настолько увеличить шансы великой экспедиции на Лондон, Ирландию или Индию, что она, возможно, стала бы успешной, если бы ее удалось скрыть от адмиралтейства, или же британское упорство в конце концов отступило бы перед ее вечной угрозой.

Наполеон был невысокого мнения о крупных морских сражениях, на которые соглашался лишь в некоторых случаях, дабы не отступать слишком явно перед неприятелем. Он был не лучшего мнения и о крейсерствах, слишком опасных ввиду недостатка надежных и снабженных обильными запасами стоянок. Соединив русские, голландские, французские, испанские, итальянские силы, располагая оснащенным флотом в Булони, Текселе, Флиссингене, Бресте, Лорьяне, Рошфоре, Кадисе, Тулоне, Генуе, Таранто и Венеции, содержа при флоте многочисленные и непобедимые войска, Наполеон хотел вынудить Англию держать перед этими портами военно-морские силы, которых не могло хватить для блокады всех портов. Неожиданно выйдя из порта, который окажется без надзора, он задумал перебросить армию в Египет, Индию или даже в Лондон, а в ожидании такого шанса – истощить людские, лесные, денежные ресурсы англичан, изнурить их постоянство и храбрость. Если бы он не изнурил себя сам в бесчисленных предприятиях, чуждых его великой цели, если бы не утомил добрую волю и терпение своих союзников, то в конце концов одержал бы над Англией верх, ибо средства его были несомненно обширны и продуманы.

Но прежде великого развертывания сил, на которое требовалось два-три года, Наполеон приказал ускорить работы на судостроительных верфях во всей Империи, чтобы испытать систему экспедиций в Средиземном море, напав на Сицилию: он всё еще хотел добавить ее к королевству Неаполитанскому, уже отданному Жозефу.

Возвестив брату Луи о скором возвращении голландской армии и о том, что после возвращения она будет поглощать часть его ресурсов, Наполеон предписал ему привести в боеготовое состояние флот Текселя и собрать в нем не менее девяти полностью снаряженных кораблей. В Антверпене и Флиссингене он уже добился удивительных результатов. Пять построенных в Антверпене 80- и 74-пушечных кораблей без происшествий спустились по Эско во Флиссинген и там оснащались. Еще три почти законченных корабля должны были довести численность эскадры в Эско до восьми кораблей. Для их снаряжения отовсюду были собраны голландские, фламандские и пикардийские моряки. Наполеон приказал спустить на воду три завершенных корабля, заложить на освободившихся верфях новые и бесконечно умножать число верфей; он хотел, чтобы Антверпен строил суда не только для Флиссингена, но и для Бреста, поскольку в Нидерланды сплавлялся по рекам германский и северный лес. Брестский лес Наполеон предполагал сохранить для ремонта эскадр, оснащавшихся в этом большом порту.

По возвращении в Париж Наполеон решил реорганизовать старую Булонскую флотилию. Он также торопил с постройкой фрегатов в Дюнкерке, Гавре, Шербуре и Сен-Мало. В Бресте, где после отплытия эскадры Вильоме оставалось двенадцать оснащенных кораблей, Наполеон приказал расснастить негодные корабли и наилучшим образом оснастить хорошие, сохранив высвободившихся матросов для новых строящихся кораблей. В Рошфоре Франция располагала прекрасной дивизией из пяти кораблей, отлично оснащенной и с превосходным командиром. Ею командовал один из тех людей, которых называют морскими волками, доблестный контр-адмирал Альман, лишившийся своих фрегатов из-за разгрома капитана Солея. Ему не терпелось выйти в море, но его по-прежнему удерживал английский флот, который уже 8–10 месяцев не выпускал из виду рейд острова Экс. Наполеон приказал спустить на воду завершенный корабль, отремонтировать еще один, годный к службе, чтобы довести численность этой дивизии до семи кораблей. Повсюду, где завершалось строительство кораблей, он приказал без промедления приступать к строительству новых. В Кадисе он располагал прекрасной дивизией из пять кораблей, остатков Трафальгара, отлично организованных и оснащенных, под командованием адмирала Розили. Он обратился к Мадридскому кабинету с настойчивыми, почти грозными требованиями добавить несколько кораблей к кораблям адмирала Розили и рекомендовал последнему быть готовым поднять якорь по первому сигналу. В Тулоне были снаряжены три корабля, два из которых принадлежали Тулону, а один Генуе. Наполеон приказал спустить на воду в Тулоне «Торговлю города Парижа» и «Робюсту», а в Генуе – «Бреслау», оснастить их, убрать негодные суда и тотчас сменить их на верфях новыми, чтобы в этом порту было шесть готовых кораблей. Наполеон послал инженеров в город Специю для изучения этой позиции, представлявшейся ему довольно удачной. Наведя справки о портах Неаполя и Кастелламаре, он предписал Жозефу приступить к строительству двух кораблей в каждом из них. Пять кораблей строилось в Венеции, и Наполеон приказал заложить на ее верфях еще три корабля и подготовить выход возрожденного венецианского флота из арсенала в Адриатическое море.

Таким образом, Наполеон мог удвоить или утроить военно-морские силы Империи менее чем через год. Кораблей, которых поначалу недоставало, чтобы меряться силами с англичанами, в скором времени должно было стать достаточно для переброски войск и уже было достаточно для новых блокад и принуждения Англии к разорительным тратам.

Ожидая завершения этих гигантских начинаний, Наполеон пожелал немедля доставить помощь колониям и в ходе той же операции собрать сорок кораблей в Средиземном море. Он приказал дивизиям Бреста, Лорьяна и Рошфора погрузить 3100 человек и множество боеприпасов, доставить 1200 из них на Мартинику, 600 на Гваделупу, 500 в Сен-Доминго, 300 в Кайенну, 100 в Сенегал и 400 на Иль-де-Франс, а по возвращении в Европу пройти через Гибралтарский пролив и прибыть в Тулон. Соединение в Тулоне всех кораблей вместе с фрегатами должно было составить сорок судов, то есть силу, способную перебросить 15–18 тысяч человек на Сицилию и всё что угодно на Ионические острова.

Адмирал Декре, с почтенной храбростью противоречивший планам Наполеона, когда их величие не соразмерялось со средствами, не преминул оспорить и этот план. Он полагал, что неблагоразумно ставить снабжение колоний в зависимость от успеха двух-трех крупных экспедиций; ибо крупные экспедиции из многих кораблей и фрегатов подвергались ради доставки нескольких сотен человек в колонии опасностям, несоразмерным важности цели. Декре считал, что лучше отправлять в колонии отдельные фрегаты, погрузив на каждый из них некоторое количество снаряжения и две-три сотни человек, ибо в случае гибели одного из них потеря будет незначительной, а другие фрегаты доберутся до цели, и колонии всегда смогут рассчитывать на получение части предназначенной им помощи. Он считал, что дивизии, которым придется проходить через пролив, подвергнутся огромной опасности, во избежание ее следует предоставить им свободу воспользоваться благоприятным ветром, чтобы пересечь пролив, при этом не усложняя их миссию плаванием к Антильским островам и возвращением в Европу. Наконец, Декре полагал, что в Средиземное море достаточно послать дивизию Кадиса, расположенную близко к цели, и, возможно, дивизию Рошфора, но что не следует уводить с Океана все силы, отправляя в Тулон дивизии Лорьяна и Бреста.

Наполеон, уступавший справедливым доводам опытных людей, принял замечания министра, следствием чего стало его решение отправить отдельные экспедиции в колонии из портов Дюнкерка, Гавра, Шербура, Нанта, Рошфора и Бордо, изобиловавших фрегатами, а в Тулон послать дивизии Рошфора и Кадиса. Вместе с Тулонской дивизией они формировали соединение в 17–18 кораблей и 7–8 фрегатов и представляли собой достаточные силы, чтобы в течение двух-трех месяцев господствовать в Средиземном море и исполнить всё задуманное относительно Сардинии, Сицилии и Ионических островов. Адмирал Альман в Рошфоре и адмирал Розили в Кадисе получили приказ при первом благоприятном случае поднять якорь и пройти через пролив, действуя так, как подскажут им опыт и обстоятельства. От испанского двора Наполеон потребовал снарядить в Кадисе несколько кораблей, снабдить провиантом, достаточным для короткой экспедиции, дивизию из Картахены и направить ее в Тулон.

Таковы были меры принятые Наполеоном во исполнение Тильзитского договора, дабы устрашить Англию огромным сосредоточением военно-морских сил и склонить ее к миру, а в случае упорства принудить Швецию, Данию, Пруссию, Португалию и Австрию закрыть порты товарам из Манчестера и Бирмингема. Но не только внешние дела привлекали внимание Наполеона. Ему не терпелось заняться управлением, финансами, общественными работами, законодательством – всем тем, что могло содействовать внутреннему благополучию Франции, которая была дорога ему не меньше его славы.

Но прежде Наполеону пришлось осуществить несколько необходимых перемен в высших военных и гражданских должностях. Главной, если не единственной причиной перемен стал Талейран. Этот искусный представитель Наполеона в Европе, который был ленив, сладострастен, никогда не спешил действовать и вообще двигаться и чьи физические немощи усиливала его вялость, подвергся жестоким испытаниям во время Прусской и Польской кампаний. Он устал от министерства иностранных дел и хотел, не отказываясь от управления этими делами, которые были его излюбленным занятием, заниматься ими не в качестве министра. Его гордость весьма пострадала, когда его не сделали великим сановником, как Камбасереса и Лебрена, и герцогство Беневентское, пожалованное ему в качестве возмещения, лишь на время приглушило его желания, не утолив их. Бесконечное отсутствие во Франции принцев императорской семьи, которые были одновременно великими сановниками и иностранными государями, предоставило случай увеличить количество великих сановников. Отсутствовавших принцев было трое: Луи Бонапарт, король Голландии и коннетабль; Евгений Богарне, вице-король Италии и государственный архиканцлер; Жозеф, король Неаполя и великий электор. Талейран внушил Наполеону, что нужно снабдить их заместителями, с титулами вице-коннетабля, великого вице-электора и вице-архиканцлера. Талейран хотел стать великим вице-электором и, предоставив министру иностранных дел вульгарную заботу получать и отправлять депеши, самому продолжать руководить основными переговорами. Во время пребывания в армии он не упускал возможности беседовать с императором на эту тему и своей настойчивостью добился обещания, которое Наполеон дал ему наперекор себе – ибо не хотел, чтобы великие сановники осуществляли активные функции, ввиду того, что они не подлежали никакой ответственности, разделяя в некотором роде неприкосновенность государя.

По возвращении в Париж, когда все получали награды за услуги, оказанные во время последней кампании, Талейран явился в Сен-Клу и в присутствии Камбасереса напомнил Наполеону о его обещании. Наполеон выказал горячее недовольство. «Не понимаю, – резко возразил он, – вашего нетерпения сделаться великим сановником и оставить должность, которая прославила вас. Вы должны знать, что великие сановники не могут быть министрами, внешние сношения не останутся за вами, и ради титула, который будет только тешить ваше тщеславие, вы потеряете выдающуюся должность, к которой весьма способны». «Я устал, – отвечал Талейран, – мне нужен отдых». «Что ж, вы станете великим сановником, но станете им не один». И Наполеон обратился к Камбасересу: «Бертье послужил мне не менее других, будет несправедливо не сделать великим сановником и его. Составьте декрет, которым Талейрану будет пожалован сан великого вице-электора, а Бертье – вице-коннетабля, и принесите его мне на подпись».

Талейран удалился, и Наполеон пространно выразил Камбасересу свое недовольство. Так Талейран покинул свой пост, с большим уроном для себя и для дел.

Декрет был подписан 14 августа 1807 года. Следовало найти замену Талейрану и Бертье на должностях министра иностранных дел и военного министра. У Наполеона был под рукой министр внутренних дел Шампаньи, человек мягкий, честный, усердный, посвященный в дипломатические обычаи благодаря своему посольству в Вене. Шампаньи и был назначен министром иностранных дел. В министерстве внутренних дел его сменил Крете, просвещенный и трудолюбивый член Государственного совета, в то время управляющий Французского банка. Новым управляющим Банка стал Жобер, другой член Государственного совета.

Возводя Бертье в сан вице-коннетабля, Наполеон не захотел, однако, лишаться его как начальника штаба Великой армии, на должности которого никто не мог с ним сравняться, и сохранил эту должность за ним. Но в военном министерстве Бертье заменили генералом Кларком, административные таланты которого выявились на посту губернатора Берлина. Генерал Гюллен, преданность и личную храбрость которого Наполеон мог оценить не единожды, сменил генерала Жюно, которому предстояло возглавить Португальскую армию, на посту губернатора Парижа.

Франция в то время понесла чувствительную потерю в лице министра по делам религии графа Порталиса, искусного юрисконсульта, талантливого и блестящего писателя, ученого соратника Наполеона в двух прекраснейших его творениях – Гражданском кодексе и Конкордате, сумевшего сохранять в отношениях с духовенством верную меру мягкости и строгости, чтимого французской Церковью и оказывавшего полезное влияние на нее и на Наполеона; человека, весьма достойного сожаления в ту минуту, когда Франция приближалась к открытому разрыву с римским двором, и столь же достойного сожаления в управлении делами Церкви, как Талейран – в управлении иностранными делами. Этот трудолюбивый человек, пораженный родом слепоты, заменял недостаток зрения чудесной памятью, и ему случалось притворяться записывающим, когда Наполеон диктовал ему, чтобы затем воспроизвести его мысли и их живое выражение по памяти. Порталис стал дорог Наполеону, который весьма о нем сожалел. В министерстве по делам религии его заменил Биго де Преамене, другой юрисконсульт и соавтор Гражданского кодекса, человек не блестящего, но трезвого ума и безупречно религиозный.

Утвердив эти назначения с Камбасересом – единственным, с кем он советовался в таких обстоятельствах, – Наполеон перенес внимание на законодательство, внутреннее управление, финансы и общественные работы.

Прежде всего он позаботился ввести в Конституцию изменение, казавшееся ему необходимым, хотя само по себе оно и было весьма несущественно: он решил упразднить Трибунат. Будучи сведен к пятидесяти членам, лишен трибуны и разделен на три отделения – законодательства, внутреннего управления и финансов, – этот корпус обсуждал на закрытых заседаниях с соответствующими отделениями Государственного совета проекты законов, предлагаемые правительством, и был лишь пустой тенью. Мы уже рассказывали, как велась эта работа. После совещаний у великого канцлера член Трибуната и член Государственного совета произносили речи перед Законодательным корпусом. Затем Законодательный корпус молча голосовал за представленные проекты, за исключением некоторых весьма редких случаев, когда дело касалось материальных выгод, по вопросам о которых только и позволяли себе члены Трибуната иметь мнение, отличное от правительственного. Так, тихо и быстро, при всеобщем одобрении решались внутренние дела.

Внешние же дела, которые было самое время смело обсудить, чтобы остановить того, чей страстный гений толкнет его вскоре в бездну, решались исключительно императором и Сенатом, в весьма неравных пропорциях, разумеется. Наполеон решал дела мира и войны еще более абсолютным образом, чем императоры Древнего Рима, султаны Константинополя и русские цари, ибо у него не было ни преторианцев, ни янычар, ни стрельцов, ни улемов, ни бояр. У него были только послушные и героические солдаты, только оплачиваемое и отстраненное от дел духовенство, только новая аристократия, которую он сам создавал, жалуя придуманные им титулы и состояния, доставленные его обширными завоеваниями. Время от времени император посвящал Сенат в тайну дипломатических переговоров, когда они приводили к войне. Сенат, с 1805 года получивший полномочия в отсутствие Законодательного корпуса вотировать по воинским наборам, платил за эту посвященность двумя-тремя воинскими призывами, за которые Наполеон, в свою очередь, платил блестящими бюллетенями, почерневшими и разорванными знаменами и мирными договорами, к несчастью, весьма непрочными. Ослепленная славой и очарованная покоем страна, находя управление внутренними делами превосходным, а управление внешними – возведенным на небывалую высоту, желала, чтобы так продолжалось и далее, и только порой, когда французской армии случалось зимовать на Висле и биться на Немане, начинала опасаться, как бы всё это величие в самом его избытке не дошло до предела.

Таковы были формы героического деспотизма, порожденного Революцией. Изменение их не имело значения, ибо суть оставалась прежней. Но можно было исправить некоторые детали в организации послушных и зависимых корпусов, и именно это собирался сделать Наполеон в отношении Трибуната, который занимал ложное и не достойное его названия положение. Хотя Законодательный корпус и не желал большего веса, нежели тот, каким уже обладал, и был совершенно не расположен пользоваться правом голоса, даже если бы его получил, он тем не менее несколько смущался своей немоты, выставлявшей его в смешном свете. Нужно было сделать простую вещь, которая не могла повредить свободе того времени, а именно, слить Трибунат с Законодательным корпусом, соединив в одном органе полномочия и людей. Это и решил сделать Наполеон, посовещавшись с Камбасересом. Он решил, что Трибунат будет упразднен, а его полномочия передадут Законодательному корпусу, которому возвратится таким образом право обсуждения; что при открытии каждой сессии Законодательного корпуса голосованием будут избираться три комиссии по семь членов в каждой, которые, подобно упраздненным комиссиям Трибуната, будут заниматься законодательством, внутренним управлением и финансами; что эти отделения на закрытых заседаниях с соответствующими отделениями Государственного совета продолжат обсуждение проектов законов, представляемых правительством. Кроме того, чтобы не менять существующий порядок вещей на предстоящей сессии, все труды которой были уже подготовлены, было решено обнародовать сенатус-консульт с новыми распоряжениями в день закрытия этой сессии.

Наполеону также не терпелось принять и другую меру, которую он считал куда более срочной, нежели упразднение Трибуната, а именно чистку магистратуры. Правительство Консульства, торопясь упрочить свое положение в минуту учреждения, набирало членов всяческих администраций в большой спешке, и уже вскоре ему пришлось изменить некоторые назначения. Изменения тем более заслуживали одобрения, что продиктованы были уже не политическими мотивами, но приобретенным знанием о достоинствах каждого. В магистратуре же ничего подобного не происходило по причине несменяемости ее членов, установленной конституцией Сийеса, и некоторые лица, выбранные в VIII году, при незнании людей, в спешке всеобщей реорганизации, стали со временем подавать постоянные поводы к возмущению. В то время как среди служащих правительства, помещенного под активный надзор, преобладала благопристойность и прилежность, магистратура нередко подавала досадные примеры обратного. Следовало это устранить, и Наполеон решил положить конец подобному беспорядку. Он спросил мнение Камбасереса, верховного судии в подобных делах, чей плодовитый и трезвый ум нашел в этом случае, как во многих других, изобретательное средство, подкрепленное прочными доводами. Конституция VIII года, объявив членов судебной системы несменяемыми, подчинила их, тем не менее, общему для всех членов правительства условию, то есть занесению в избирательные списки. Тем самым она гарантировала пожизненность и несменяемость их должности лишь условно, если они будут всю жизнь заслуживать общественное уважение. Поскольку эта предосторожность исчезла вместе с избирательными списками, нужно было, сказал Камбасерес, их заменить. Для этого он предложил две меры – одну постоянную, другую временную. Первая состояла в том, чтобы считать назначения в магистратуре окончательными и несменяемыми только по истечении пяти лет и после проверки нравственных качеств и способностей магистратов опытом. Вторая состояла в том, чтобы сформировать комиссию из десяти членов и поручить ей провести смотр всей магистратуры и выявить тех ее членов, которые выказали себя недостойными отправлять правосудие. Эта изобретательная и внушающая доверие комбинация была принята Наполеоном и обращена в сенатус-консульт, который следовало представить на утверждение Сенату.

Отдав дань конституционным и административным мерам, Наполеон уделил внимание финансам. Этой сферой он был удовлетворен как никакой другой, ибо в Казначействе царило изобилие, и порядок в нем восстановился. К хорошему состоянию финансов с прошедшего года присоединилась и легкость в обслуживании Казначейства. Мы помним, что по различным причинам состояние Казначейства вызывало большие затруднения, и это породило финансовую депрессию 1805 и 1806 годов, даже при чудесных успехах кампании, окончившейся победой в Аустерлице. Но в январе 1806-го возвращение Наполеона с победой и огромным количеством металлических денег, захваченных у Австрии, возродило доверие и доставило первую помощь, в которой была великая нужда. С 1806 года операции Казначейства облегчило новое учреждение, ставшее необходимым дополнением финансовой организации и приведшее в течение 1807 года к невиданному изобилию. Касса обслуживания, учрежденная в конце 1806 года, при отбытии Наполеона в Пруссию, при его возвращении в 1807 году была переполнена деньгами. Мольен не ограничился созданием одной служебной кассы в центре Империи, он учредил подобную ей в заальпийских департаментах. Кроме того, в Алеcсандрии была учреждена касса перечислений, в которую все счетоводы Лигурии, Пьемонта и французской Италии перечисляли поступавшие к ним средства и которая, в свою очередь, направляла их туда, где в них нуждались.

Ведя войну на Севере, Наполеон внимательно следил за развитием новых финансовых учреждений, и по возвращении в Париж, когда министры явились приветствовать в его лице счастливого покорителя континента, он горячо поблагодарил Мольена. Никогда не делая добра наполовину, Наполеон задумал довести до конца так называемое освобождение Казначейства. Новая служебная касса, посредством займа в 80 миллионов с плавающей процентной ставкой, была почти избавлена от необходимости прибегать к дисконтированию облигаций и бонов на предъявителя, кроме некоторых срочных случаев, когда она обращалась к Банку. Но Наполеон решил обеспечить свои ресурсы при помощи комбинации, которую задумал еще на биваках среди заснеженной Польши. Сумма облигаций и бонов на предъявителя, срок платежей по которым наступал в следующем году и которые нужно было тогда дисконтировать, доходила примерно до 124 миллионов. Правда, расход не покрывался приходом за год. Но Наполеон хотел по возможности закрывать расход в том же году. Согласно задуманному им в Польше плану, он захотел, чтобы облигации 1807 года, срок которых истекал в 1808 году, оставлялись на 1808 отчетный год, а облигации 1808 года, срок которых истекал в 1809 году, – на 1809 год, так чтобы каждый отчетный год располагал только теми ценными бумагами, срок погашения которых истекал в течение двенадцати месяцев. Но для этого нужно было в 1807 году доставить эквивалент 124 миллионам в ценных бумагах, относимых на последующие отчетные год<. Наполеон решил предоставить служебной кассе заем в 124 миллиона из ресурсов, которыми располагал. Перебрав различные комбинации, он решил предоставить 84 миллиона из казначейства армии, а остальные 40 миллионов – через учреждения, помещавшие свои средства в бумаги Казначейства. Располагая 84 миллионами, поступившими ей от армии, новая касса должна была действовать теперь свободнее, имея возможность просить у народа лишь 40 миллионов вместо 80, которые тот ей одалживал в 1807 году, и была избавлена в будущем от дисконтирования облигаций и бонов на предъявителя. Кроме того, Наполеон решил, что 124 миллиона облигаций и бонов на предъявителя, относимые с одного года на следующий, останутся неприкосновенными в портфеле и будут изъяты из него только в следующем году, в минуту их замещения равной суммой новых ценных бумаг.

Армейское казначейство предоставляло этот заем государственному Казначейству не на временной, а на постоянной основе, посредством одной глубокой комбинации, которая еще яснее обнаруживала, каким образом Наполеон предполагал воспользоваться плодами победы. Он предвидел, что после покрытия экстраординарных военных расходов за 1805, 1806 и 1807 годы у него останется около 300 миллионов, которые уже были частично отложены и должны были разместиться в амортизационном фонде. Из этой сокровищницы, как из чудесного источника, он предполагал извлечь не только благосостояние своих генералов, офицеров и солдат, но и процветание Империи. Прибавив к этой сумме 12–15 миллионов, которые он искусно экономил каждый год из 25 миллионов цивильного листа, а также некоторое количество земельных владений в Польше, Пруссии, Ганновере и Вестфалии, мы получим представление об огромных ресурсах, которые Наполеон приберег для обеспечения частных состояний и общественного благосостояния. Но, желая извлечь двойную пользу, он остерегался награждать генералов, офицеров и солдат денежными суммами, ибо деньги были бы вскоре растрачены теми, кого он хотел обогатить: постоянно подвергаясь смертельному риску, они желали насладиться жизнью, пока были живы. Поэтому Наполеону было достаточно, чтобы армейское казначейство богатело процентами, а не наличными деньгами. Вследствие чего он решил, что взамен 84-х миллионов, которые он переведет в служебную кассу, государство предоставит армейскому казначейству на эквивалентную сумму пятипроцентные рентные обязательства. Твердо решившись не прибегать к общественным займам, он обретал таким образом в лице армейского казначейства банкира, который давал взаймы государству по разумной цене, не вызывая ни ажиотажа, ни обесценивания.

Финансовые меры этого года Наполеон дополнил учреждением нового бухгалтерского учета методом двойной записи, который завершил введение во французские финансы восхитительной ясности, продолжающейся до наших дней.

Новая касса, породив обязанность и заинтересованность счетоводов переводить средства в Казначейство тотчас по их получении, с неизбежной небольшой отсрочкой на местное взимание, централизацию в главных городах департаментов и отправку в Париж или в места расходов, предоставила средство точно учитывать все операции, из которых складывались сборы и переводы налогов. Мольен, уже использовавший ранее при управлении фермами простые, практичные и надежные формы ведения счетов, ввел их в употребление в амортизационном фонде в бытность его директором и в служебной кассе после ее учреждения. Он начал использовать метод двойной записи, который состоял в ведении ежедневного журнала всех операций прихода и расхода, записи о которых осуществлялись тотчас по их исполнении; в извлечении из этого журнала операций, относящихся к каждому из дебиторов или кредиторов, с которыми имели дело в течение дня, и в открытии для каждого из них отдельного счета, который наглядно показывал, сколько они должны и сколько должны им; в сведении, наконец, всех отдельных счетов в единый всеобщий счет, представлявший не что иное, как ежедневный и точный анализ отношений каждого коммерсанта со всеми другими.

Следя с помощью подобных записей за деятельностью служебной кассы и счетоводов и имея возможность убедиться в точности их перечислений, Мольен задался вопросом, почему бы подобную систему учета не ввести и в самом Казначействе, сделав ее единственной и обязательной. Не осмелившись тотчас изменить всю бухгалтерию Империи, он задумал ввести вторую систему учета совместно с прежней. Он учредил счетную контору под руководством опытного бухгалтера, снабдил его счетоводами, привлеченными из различных коммерческих домов, и некоторым количеством молодых людей, принадлежавших к старым династиям финансистов. Он приказал им вести методом двойной записи учет операций с теми генеральными сборщиками, которые, не имея намерений скрывать от Казначейства правду, искали, напротив, наилучших средств быть осведомленными. Другим – избегавшим новой системы записей без дурных намерений, а лишь из-за самой ее новизны и своего невежества – прислали молодых людей из парижской конторы для обучения новой системе. Наконец, ее сделали обязательной для тех, кого подозревали в махинациях. Понадобилось совсем немного времени, чтобы узнать, что многие счетоводы являлись должниками. Едва эта это обстоятельство открылось, стало ясно, что следует менять всю систему бухгалтерии.

Наполеон, который всегда поддерживал полезные новшества, отвергая дурные, после своего возвращения непрестанно следил за ходом этого финансового эксперимента и разрешил Мольену составить декрет для введения новой системы учета во всей Империи, начиная с 1 января 1808 года. Основную часть декрета составило точное описание сделавшихся обязательными отношений каждого счетовода со служебной кассой. Все сборщики, все плательщики и получатели общественных средств были отныне обязаны вести ежедневный журнал всех операций и каждые десять дней отсылать его в Казначейство, которое, сопоставляя все эти журналы друг с другом, было теперь в состоянии точно устанавливать приход и расход средств и платить и требовать только те проценты, которые оно должно или которые должны ему.

Восхищенный этим прекрасным порядком Наполеон захотел наградить министра, который его установил и которому он весьма содействовал своим одобрением и поддержкой против его корыстных противников. Он пожаловал ему одну из величайших наград, которыми наделял своих соратников, и значительной суммой для покупки имения, в котором этот министр и проводит последние годы своей жизни.

Для того чтобы управление Францией не оставляло желать лучшего, недоставало только одного учреждения. Централизованная бухгалтерия обладала чисто административной властью. Оставалось создать более высокую судебную инстанцию, то есть судебное ведомство, которое будет выверять все счета, законно увольнять счетоводов, выкупать у государства их заложенное имущество, подтверждать точность представленных счетов и придавать их ежегодному закрытию форму верховного судебного постановления. Следовало, наконец, создать Счетную палату. Наполеон часто об этом думал и по возвращении из Тильзита осуществил эту великую идею.

Раньше во Франции счетными палатами назывались счетные суды, осуществлявшие активный надзор за счетоводами и заменявшие в некоторой степени надзор, который не могло осуществлять дурно организованное в ту пору Казначейство. Они обладали правомочиями уголовного судебного органа, преследовали взяточничество, но и сами были не защищены от изъятия некоторых дел из производства пристрастным правительством, что случалось не раз, когда дело касалось богатых счетоводов, имевших высоких покровителей. Эту изначальную модель и следовало улучшить, приспособить к учреждениям, нравам и законам новых времен. После упразднения в 1789 году счетных палат осталась только счетная комиссия, правда, независимая от Казначейства, но лишенная характера, малочисленная и оставлявшая неисполненными множество счетов. Следуя склонности к единству и сообразуясь с характером нового французского управления, централизованного во всех его частях, Наполеон захотел иметь только один Счетный суд, который будет обладать равным статусом с Государственным советом и Кассационным судом. В его функции входило каждый год судить всех генеральных сборщиков и плательщиков. Он не наделялся уголовными правомочиями, ибо это означало бы смещение юрисдикции, но ему дали право ежегодно объявлять сборщиков и плательщиков, согласно их финансовому годовому отчету, свободными от долга в отношении государства и освобождать их имущество, то есть решать вопросы залога. Счетному суду также поручалось вести журналы надзора за исполнением финансовых законов, которые ежегодно должны были вручаться главе государства через архиказначея Империи.

Создание этого учреждения было полезно еще и тем, что оно предоставило почетные и прибыльные должности наиболее выдающимся членам Трибуната, которых Наполеон стремился разместить подобающим образом. Он составил новый Счетный суд из членов Счетной комиссии, которую упразднил, и членов Трибуната, который также был упразднен. Президентами палаты были назначены бывшие члены Трибуната Жард-Панвилье и Дельпьер и бывший член Счетной комиссии Бриер де Сюржи, а генеральным прокурором – бывший член Счетной комиссии Гарнье. Оставалась важная должность первого президента. Это был повод восстановить справедливость в отношении Марбуа, освобожденного в 1806 году от должности министра Казначейства за недостаток проницательности и твердости в отношениях с «Объединенными негоциантами». Наполеон был неправ, ожидая от Марбуа этих качеств и наказав его за то, что он ими не обладал. И теперь император исправил эту несправедливость, сделав его первым президентом Счетного суда, ибо Марбуа гораздо более подходил для того, чтобы быть главным финансовым судьей, нежели деятельным и дальновидным администратором.

Позаботившись о финансах Империи, Наполеон не менее деятельно позаботился об общественно-полезных работах. Занимаясь этим предметом с Крете, министром внутренних дел, с Реньо и Монталиве, членами Государственного совета, с министрами финансов и Казначейства, он принял многочисленные решения, имевшие целью ускорить уже начатые работы и приступить к новым. Восстановление мира, предполагаемое скорейшее уменьшение общественных расходов, возможность черпать в армейском казначействе позволяли Наполеону следовать вдохновению своего созидательного гения. Были отремонтированы и поддерживались за счет Казначейства 13 400 лье дорог, образующих обширную сеть путей сообщения Империи. Наконец завершилась прокладка двух монументальных дорог через Симплон и Мон-Сени, и Наполеон приказал выделить средства на строительство дороги через Мон-Женевр. Он открыл необходимые кредиты, чтобы утроить количество рабочих бригад на прокладке дороги из Лиона к подножию Мон-Сени, удвоить их количество на дороге из Савоны в Алессандрию, связывавшей Лигурию с Пьемонтом, и утроить – на большой дороге из Майнца в Париж, которой он придавал наибольшее значение. Кроме того, Наполеон декретировал строительство не менее полезной, на его взгляд, дороги из Парижа в Везель.

Завершилось сооружение четырех мостов, еще десять мостов строились, в том числе в Роанне и Туре через Луару, в Страсбурге через Рейн, а в Авиньоне через Рону. Наполеон приказал построить мост через Сену в Севре и завершить мост через Сену в Сен-Клу – частично деревянный, мост через Скривию между Тортоной и Алессандрией и мост через Жиронду перед Бордо, который стал одним из величайших памятников Европы.

Внимание Наполеона не переставали привлекать каналы – единственное известное в то время средство сообщить сухопутным перевозкам легкость и низкую стоимость перевозок морских. Полным ходом шло строительство десяти больших каналов, которым назначалось связать меж собой все части Империи: Эско с Маасом, Маас с Рейном[1], Рейн с Соной и Роной[2], Эско с Соммой, Сомму с Уазой и Сеной[3], Сену с Соной и Роной[4], Сену с Луарой, Луару с Шером, море на севере Бретани с морем на юге. Некоторые каналы были спроектированы еще в семнадцатом и восемнадцатом столетиях, другие были задуманы самим Наполеоном. Так называемый Северный канал, который должен был соединить Эско и Маас и Маас и Рейн, задуманный Наполеоном и осуществимый для него одного, ибо канал присоединил к Франции пересекаемые им страны, был полностью спроектирован и намечен, началось строительство. Прокладка Сен-Кантена, наиболее сложная часть строительства канала, который должен был соединить Эско и Сомму и Сомму и Сену, была завершена и обещала скорое открытие навигации из Парижа в Амстердам. Уркский канал, уже почти завершенный, должен был привести в Париж воды Марны. Бургундский канал, задуманный и построенный в восемнадцатом веке, был давно заброшен. Наполеон приказал продолжить его часть от Дижона до Сен-Жан-де-Лон. Из двадцати двух шлюзов этой части канала одиннадцать были построены во время его правления. Таким образом вскоре могла стать возможной навигация из Дижона в Сону. На отрезке от Йонны до Тонера требовалось возвести восемнадцать шлюзов, шли работы по их сооружению. Но главная трудность этого строительства состояла в пересечении водораздельного хребта между бассейнами Сены и Соны. Предлагавшиеся до сих пор средства оказались недостаточны. Наполеон приказал возобновить на этой линии навигации исследования и как можно скорее приступать к работам. Ознакомившись с трудностями прокладки канала, соединяющего Рону с Рейном, который ему очень хотелось построить и который он разрешил назвать своим именем, Наполеон выделил на его строительство новые средства. Канал Бокера был завершен, и Наполеон приказал изучить расположение Южного канала, предполагая продолжить его до Бордо; возобновить работы на канале Бери, стремясь продолжить навигацию от Шера до Луары; произвести новые работы на канале Ла-Рошели и на каналах из Иль-э-Ранса, Блаве и Нанта в Брест: им назначалось пронизать во всех направлениях и сделать пригодным для навигации полуостров Бретань, а также облегчить снабжение крупных военных портов.

Наполеон справедливо полагал, что к искусственной навигации по каналам следует добавить естественную навигацию по большим и малым рекам, а для этого нужно улучшить их течение. Он приказал провести исследование восемнадцати рек, на которых, впрочем, некоторые работы были уже предприняты. Всегда последовательный в своих планах, от каналов и рек император перешел к портам. Он выделил новые средства для порта Савоны, примыкавшего к дороге из Алессандрии. Известно, какие чудеса совершались в Антверпене, в чьих обширных доках, вырытых будто по волшебству, уже стояли трехдечные корабли, принятые с верфей этого великого города: их переправляли через Эско во Флиссинген. Имея соглашение с Голландией об уступке ему Флиссингена, Наполеон приказал произвести там работы, дабы облегчить вход и выход из порта и якорную стоянку для кораблей. В Дюнкерке и Кале он выделил средства на удлинение пирсов. В Шербуре поднялся над водой большой пирс, которому назначалось формировать порт, и увенчался этот пирс батареей, которую называли батареей Наполеона.

Наконец, Наполеон подверг новому изучению систему крепостей Империи. Для их строительства он хотел выделять не менее 12 миллионов в год, распределяя их в зависимости от значения крепости, которое определил следующим порядком: Алессандрия, Майнц, Везель, Страсбург, Киль и т. д.

Занимаясь великими работами, Наполеон никогда не забывал о Париже, месте своего пребывания, центре правительства, его любимом городе, столице, олицетворявшей собой величие и моральное превосходство Франции над всеми нациями. Он поклялся покрыть столицу памятниками искусства и общественной значимости, оздоровить ее и придать ей всё мыслимое великолепие. Уже работали круглосуточно тридцать фонтанов, которые прежде давали воду лишь по нескольку часов в день. Сооружение канала Урк позволяло непрерывно подавать воду в другие старые и новые фонтаны. В это время руками многих тысяч рабочих возводились две триумфальные арки – на площади Карусель и на площади Звезды, колонна на Вандомской площади, фасад Законодательного корпуса, церковь Мадлен, тогда называвшаяся храмом Славы. Аустерлицкий мост, перекинутый через Сену при вхождении реки в город, был завершен, а Йенский мост, перекинутый через Сену при ее выходе из города, строился, и таким образом столице Империи вскоре предстояло стоять меж двух бессмертных памятников. Наполеон декретировал строительство дворца новой Биржи и приказал подыскать для него место. Вскоре должно было начаться строительство Императорской улицы, которую он хотел построить еще в 1806 году. Кроме того, Наполеон решил соорудить длинные крытые галереи на главных рынках, чтобы дать покупателям и продавцам прибежище от непогоды; возвести четыре больших скотобойни на четырех оконечностях Парижа вместо сорока сколь нездоровых, столь и опасных боен, на которых забивали скот с давних пор; реконструировать купол хлебного рынка; построить просторные склады, способные вместить многие миллионы квинталов зерна, прямо рядом с Арсеналом, у канала Сен-Мартен, в том месте, куда подходили судоходные пути. Наполеон выделил значительные суммы на снабжение Парижа продовольствием, но решил, что мало купить зерна на двадцать миллионов франков, нужно иметь место для его складирования, и именно этой мысли обязаны своим появлением зернохранилища, существующие доныне у площади Бастилии.

В результате работ по всей Империи внутренний бюджет мгновенно подскочил с 30 миллионов до 56. Резервный фонд, заложенный в бюджет в качестве ресурса, и дополнительные суммы, которые было где взять, предполагали покрытие избыточных трат, производимых в целях всеобщего общественного блага, но не превышающих разумной меры, несмотря на созидательный порыв главы государства. Между тем Наполеон хотел облегчить положение Казначейства и с этой целью задумал несколько комбинаций. Некоторые общественно-полезные сооружения – такие как Бургундский канал, канал Бери, дорога из Бордо в Лион – приносили и местную пользу, следовательно департаменты охотно могли пойти на расходы для скорейшего их завершения. Это была не напрасная надежда, ибо многие департаменты к тому времени уже добровольно расходовали средства для содействия этим работам. Но их решения носили временный характер и зависели от превратностей обсуждения на советах. Поэтому Наполеон решил представить закон, в силу которого участие департаментов в некоторых работах будет справедливо урегулировано и они будут обложены определенными суммами на определенное число лет. Департаменты Кот-д’Ор и Йонна должны были содействовать строительству Бургундского канала; департаменты Алье и Шер – строительству канала Бери; департаменты Роны, Луары, Пюи-де-Дом, Коррез, Дордонь и Жиронды – строительству дороги из Бордо в Лион. В среднем вклады государства и департамента делились поровну.

Наполеон задумал еще более развить этот род ресурсов. Три канала из вышеперечисленных – Эско – Рейн, Рейн – Рона, Рона – Сена – казались ему наиболее достойными внимания. Почти по соседству с ними находились три других, завершенных или близких к завершению и способных приносить доход уже в недалеком будущем: это были каналы Сен-Кантен, Орлеанский и Южный. Наполеон решил завершить их как можно скорее и затем продать банкирам в форме акций, которые должны были приносить 6–7 %, притом что сам он мог представить покупателя на нереализованные. Таким покупателем стало бы, разумеется, всё то же армейское казначейство. «Эти суммы, – сказал Наполеон министру внутренних дел, – вы потратите на ускорение работ на трех каналах, которые столь важны для процветания Империи. По завершении строительства я продам их тоже. Так, перекидывая с одного предприятия на другое капитал в 300–400 миллионов, растущий за счет ежегодных поступлений от государства и департаментов, мы за несколько лет изменим лик земли».

Кроме того, Наполеон придавал большое значение пресечению нищенства. Чтобы добиться его уничтожения, император хотел создать ведомственные дома, в которых нищим будут предоставлены работа и хлеб и в которых их будут удерживать силой, если обнаружат просящими милостыню в общественных местах и на больших дорогах. Он требовал, чтобы дома такого рода открыли во всех департаментах в самом скором времени.

Затем Наполеон занялся реорганизацией Банка Франции, желая превратить его в один из главных инструментов общественного благополучия. Еще в 1806 году он изменил структуру Банка и придал ему монархическую форму вместо республиканской; в результате Банк получил управляющего и трех членов генерального совета, назначаемых министром финансов. Кроме того, Наполеон пожелал, чтобы капитал Банка был соразмерен назначавшейся ему роли и чтобы вместо 45 тысяч облигаций было выпущено 90 тысяч, что довело бы капитал до 90 миллионов. Новые 45 тысяч облигаций разместили с выгодой, ибо, будучи выпущенными по 1200 франков, они продавались по 1400.

Также по требованию Наполеона Банк снизил процентную ставку по вкладам до 4 %, а процентную ставку по ценным бумагам с 6 % до 5 % и с 5 % до 4 %. Подобная мера непреложно обернулась бы прибылями на следующий год, если бы новые предприятия за пределами Империи не отвлекли капиталы, как и солдат Франции, от их наилучшего, надежнейшего и полезнейшего употребления.

Пугающее и печальное зрелище зимней кампании 1807 года в соединении с суровым временем года и отсутствием императорского двора ненадолго замедлили деловую активность, особенно в Париже. Но восстановление континентального мира и надежда на мир морской живо подтолкнули воображение, и повсюду на мануфактурах закипела работа, а торговые дома принялись строить планы продаж на всей протяженности континента. Хотя товары Великобритании продолжали проникать в Европу путями, сокрытыми от Наполеона, проникали они всё же с трудом, и с еще б\льшим трудом распространялись. Хлопковые нити и ткани, которые благодаря запретительным законам, выпущенным во Франции, изготовлялись с льготами, в большом количестве и с улучшением качества, заменяли английские товары того же рода, переправлялись через Рейн вслед за армиями и распространялись в Испании, Италии, Германии. Французские шелковые ткани, несравненные во все времена, наполняли рынки Европы, что вызывало в Лионе всеобщее удовлетворение. Французские сукна, с тех пор как испанской шерсти недоставало англичанам и было вдоволь во Франции, вытесняли английские сукна со всех ярмарок континента, ибо превосходили их не только качеством, но и красотой.

Вдобавок от запрета английских товаров выигрывала не только торговля. Саксония, самая промышленно развитая из германских провинций, уже отправляла уголь по Эльбе в Гамбург, сукно, изготовленное из прекрасной саксонской шерсти, – на рынки, прежде для нее закрытые, а металлы Эрцгебирге – повсюду, где недоставало американских металлов. Французские и германские изделия из железа также много выиграли от исчезновения английских и шведских железных изделий и совершенствовались на глазах.

Полагая, что хорошее законодательство, наряду с капиталами и рынками, доставит величайшее благо торговле, Наполеон приказал Камбасересу подготовить Торговый кодекс, каковой и был составлен. Полностью подготовленный к возвращению Наполеона, он должен был быть представлен Законодательному корпусу на ожидавшейся краткой сессии.

Настало время Наполеону пожаловать наконец своим славным солдатам обещанные награды, которые они так верно заслужили во время двух последних кампаний. Император желал основать новую аристократию, которая будет окружать трон, содействовать его защите, способствовать блеску французского общества, не вредя общественной свободе и не попирая принципов равенства, провозглашенных Французской революцией. Опыт доказал, что аристократия вовсе не вредит свободе страны, ибо английская аристократия не менее других классов способствовала свободе Великобритании.

Наполеон воспользовался славой Тильзита, чтобы исполнить давно задуманный план учреждения дворянства. Уже в 1806 году, когда он раздавал короны своим братьям, сестрам и приемному сыну, а княжества – многим своим соратникам: Понтекорво – маршалу Бернадотту, Беневент – Талейрану, Невшатель – генерал-майору Бертье, – Наполеон объявил, что позднее узаконит порядок наследования для семей, в пользу которых создавались княжества.

Вследствие чего он постановил сенатус-консультом, что пожалованные титулы, равно как и доходы, сопровождавшие эти титулы, будут передаваться по наследству по прямой мужской линии, в противоположность системе наследования, принятой в Гражданском кодексе. Кроме того, он постановил, что сановники Империи всех степеней могут передавать старшим сыновьям титул герцога, графа или барона, сообразно достоинству отца, при условии представления доказательства некоторого дохода, треть которого должна оставаться связанной с титулом, передаваемым потомству. Эти же лица имели право учреждать титулы для своих младших сыновей, однако более низкие, чем пожалованные старшим, и по-прежнему при условии выделения из состояния доли, которая станет наследуемым сопровождением этих титулов. Так было положено начало майоратам. Великие сановники: великий электор, коннетабль, великий канцлер, архиказначей, – стали титуловаться высочествами. Их старшим сыновьям полагался титул герцогов, если отец учреждал для них майорат в 200 тысяч ливров ренты. Министрам, сенаторам, государственным советникам, президентам Законодательного корпуса, архиепископам жаловался графский титул, который они могли передавать сыновьям и племянникам, при условии основания майората в 30 тысяч ливров ренты. Наконец, пожизненные президенты избирательных коллегий, первые президенты, генеральные прокуроры и епископы, а также мэры тридцати семи главных городов Империи получали баронский титул и могли передавать его старшим сыновьям, при условии основании майората в 15 тысяч ливров ренты. Рядовые члены Почетного легиона именовались кавалерами и передавали свой титул посредством майората в 3 тысячи ливров ренты.

И вновь перед Сенатом была поставлена задача придать законный характер новому императорскому волеизъявлению посредством сенатус-консульта, который совершенно недвусмысленно оговаривал, что эти титулы не предоставляют никаких особенных прав, не влекут никакого исключения из общего закона, не делают никакого изъятия из обязанностей и долга, возложенных на всех остальных граждан. Исключительным был только порядок наследования для пожалованных дворянством семей, которые приобретали новое величие ценой равного раздела.

Приняв эти постановления, Наполеон раздал своим товарищам по оружию часть сокровищ, собранных его гением. Пока не пожаловав Ланну, Массена, Даву, Бертье, Нею и другим титулы, которые он предполагал позаимствовать у великих событий своего правления, он хотел обеспечить их состояние. Наполеон подарил им земли, расположенные в Польше, Германии, Италии, с правом продать их и разместить вырученные суммы во Франции, а также наличные деньги для покупки домов и обстановки. Это были лишь первые дарения, ибо позднее они были удвоены, утроены и даже учетверены для некоторых. Маршал Ланн получил 328 тысяч франков дохода и миллион деньгами; маршал Даву – 410 тысяч франков дохода и 300 тысяч деньгами; маршал Массена – 183 тысячи франков дохода и 200 тысяч деньгами (позднее он стал одним из наиболее щедро вознагражденных); генерал-майор Бертье – 405 тысяч франков дохода и 500 тысяч деньгами; маршал Ней – 229 тысяч франков дохода и 300 тысяч деньгами; маршал Мортье – 198 тысяч франков дохода и 200 тысяч деньгами; маршал Ожеро – 172 тысяч франков дохода и 200 тысяч деньгами; маршал Сульт – 305 тысяч франков дохода и 300 тысяч деньгами; маршал Бернадотт – 291 тысячу франков дохода и 200 тысяч деньгами. Генералы Себастиани, Виктор, Рапп, Жюно, Бертран, Лемаруа, Коленкур, Савари, Мутон, Монсей, Фриан, Сент-Илер, Удино, Лористон, Гюден, Маршан, Мармон, Дюпон, Легран, Сюше, Ларибуазьер, Луазон, Релье, Нансути, Сонжи, Шаслу и другие получили по 150, 100, 80 и 50 тысяч франков дохода и почти все – по 100 тысяч франков деньгами.

Гражданские лица также получили свою долю от этих щедрот. Великий канцлер Камбасерес и архиказначей Лебрен получили по 200 тысяч франков дохода. Мольен, Фуше, Декре, Годен, Дарю получили по 40–50 тысяч франков дохода. Все они – и гражданские, и военные – были лишь предварительно пожалованы этими великолепными дарами в Польше, Вестфалии, Ганновере, что должно было заинтересовать их в поддержании величия Империи. Наполеон приберег для себя в Польше владений на 20 миллионов, в Ганновере – на 30, в Вестфалии – капитал, приносящий 5–6 миллионов дохода, помимо 30 миллионов в столице. Таким образом, ему было чем обогатить послуживших ему смельчаков и во что воплотить прекрасные слова, сказанные им многим из них: «Не грабьте; я дам вам больше, чем вы сможете взять, и то, что я дам вам, ничего не будет стоить ни вашей чести, ни народам, которых мы победили». И он был прав, ибо владения, которые он раздавал, являлись императорскими доменами в Италии и королевскими и великогерцогскими владениями в Пруссии, Ганновере, Вестфалии. Но эти домены, приобретенные победой, могли быть утрачены в результате поражения и, к счастью для тех, кого он столь щедро награждал, большинству предстояло получить другие пожалования во Франции.

Наградив генералов, Наполеон не забыл и офицеров с солдатами. Помимо задержанного жалованья он приказал выплатить всем значительные вознаграждения. В такой форме были распределены 18 миллионов, в том числе 6 миллионов среди офицеров и 12 миллионов среди солдат. Раненые получили тройную долю. Те, кому посчастливилось участвовать в четырех великих сражениях последней войны: Аустерлице, Йене, Эйлау и Фридланде, – получили вдвое больше остальных. К этим единовременным вознаграждениям прибавились постоянные дотации в 500 франков для солдат с ампутированными конечностями и дотации в 1000, 2000, 4000, 5000 и 10 000 франков для отличившихся, в званиях от младшего офицера до полковника. Для офицеров и генералов это было лишь первое вознаграждение, за которым позднее последовали другие, более значительные, помимо жалованья Почетного легиона и пенсий по отставке, законно причитающихся им по окончании военной карьеры.

Наполеон принял и другие меры – сколь мудрые, столь и гуманные. Он приказал провести несколько армейских смотров, чтобы вывести из рядов уставших и искалеченных солдат, не оказывающих более иных услуг, кроме подбадривания молодых солдат рассказами о войне. Он приказал обеспечить им пенсию и заменить новобранцами, непрестанно повторяя, что армейское казначейство достаточно богато, чтобы платить за оказанные заслуги, но государственный бюджет недостаточно богат, чтобы платить солдатам, не годным более к строевой службе. Думая о гражданских заслугах не менее, чем о военных, он потребовал и добился изменения закона о гражданских пенсиях, который после 1789 года столько раз менялся под влиянием народных прихотей, сколько раз до этой эпохи менялись награды под влиянием прихоти королевской. Учредительное собрание установило максимальный размер гражданской пенсии в 10 тысяч франков, Конвент – в 3 тысячи, Консульство – в 6 тысяч. Наполеон пожелал определить максимальный размер пенсии, назначаемой за выдающиеся заслуги, в 20 тысяч. Эту мысль, неопасную для финансов государства и полезную для развития талантов, внушила ему смерть Порталиса, оставившего после себя вдову без всякого состояния.

Церковь, как все служители государства, получила свою долю от щедрот победителя. Наполеон постановил – по предложению Камбасереса, временно управлявшего министерством по делам религии, – что количество дополнительных церквей следует довести с 24 до 30 тысяч, дабы распространить благодеяния Церкви на все части Империи. Кроме этого, заметив, что карьера священника стала менее популярной, он предоставил 2400 стипендий мелким семинариям. Наполеон хотел дать понять Церкви, что если у него с ее главой и имеются некоторые раздоры мирского свойства, в духовном отношении он по-прежнему расположен служить ей и защищать ее.

Столь много заботясь о других, император тем не менее пошел и на меру, выгодную, казалось бы, только его личной славе. Он согласился с желанием, вызванным искренней любовью одних и угодничеством других, изменить название Гражданского кодекса и назвать его Кодексом Наполеона. Несомненно, это был тот самый случай, когда титул был заслужен, ибо Кодекс был творением Наполеона в такой же мере, как победы при Аустерлице и Йене. В Аустерлице и Йене у него были солдаты, предоставившие ему свои жизни, при составлении Кодекса у него были юрисконсультанты, предоставившие ему свои знания; но именно благодаря его воле и верности суждений великий труд был доведен до завершения. И если Юстиниан, который сражался своими генералами и думал своими министрами, смог дать кодексу римского права свое имя, Наполеон тем более имел право назвать своим именем кодекс французских законов. К тому же имя великого человека защищает хорошие законы в той же мере, в какой хорошие законы защищают память о великом человеке. Одновременно Наполеон написал своим братьям и сестрам, подчиненным его влиянию, обязав их ввести в действие этот кодекс справедливости и гражданского равенства в их государствах. Он предписал принять его во всей Италии, брату Луи рекомендовал принять его в Голландии, а брату Жерому – в Вестфалии. Короля Саксонии, Великого герцога Варшавского, он призвал ввести его в действие в восстановленной Польше. Кодекс уже изучали в Германии и, несмотря на отвращение, какое эта страна должна была испытывать в то время ко всему французскому, все сердца в ней откликались на точность, ясность и последовательность Кодекса, который к тому же восстанавливал справедливость в семье и прекращал феодальную тиранию в ней. В Гамбурге принятия Гражданского кодекса потребовало само население, его ввели и в Данциге. Бремен и ганзейские города тоже объявили о скорейшем его принятии. Князь-примас во Франкфуртском княжестве и король Баварии в своем выросшем не так давно королевстве повелели изучить его, дабы внедрить в умы прежде внедрения в обиход. Великий герцог Баденский принял его в своем герцогстве.

Так Франция возмещала ущерб человечеству за пролитую во время войны кровь и несколько компенсировала зло, которое причинила нынешнему поколению, тем великим благом, которое обеспечила поколениям будущего.

Таковы были занятия Наполеона после возвращения из Тильзита, такова была Франция в его правление. Большинство принятых им решений не могли обойтись без содействия законодательной власти. Он не собирал ее уже более года, и ему не терпелось созвать Законодательный корпус. Сессию решили открыть 16 августа, на следующий день после Дня святого Наполеона. Пятнадцатое августа стало для Парижа и для всей Франции подлинным праздником. Все еще радовались наступлению мира, ибо едва миновал месяц, с тех пор как весть о его подписании дошла до Парижа. К радости от возвращения мира на континент присоединялась надежда на мир морской. Присутствие Наполеона в Париже уже произвело свое обычное действие. Всё пришло в движение, денег было в избытке. Богачи, только что созданные его рукой, строили элегантные дворцы и заказывали для их украшения пышную обстановку. Их жены пригоршнями швырялись золотом у торговцев роскошью. Возвещали о долгом пребывании двора в Фонтенбло, куда пригласили всё высшее общество Парижа и где ожидались празднества, которых была лишена зима. Живо трогала сердца и национальная слава, сообщая всеобщей радости возвышенный характер.

Шестнадцатого августа Наполеон прибыл в Законодательный корпус в окружении своих маршалов, при огромном стечении народа, и предстал перед Государственным советом, Трибунатом и членами Законодательного корпуса. Талейран, как великий вице-электор, привел к присяге вновь принятых членов Законодательного корпуса. Затем император ясным и проникновенным голосом произнес следующую речь:

«Господа представители департаментов в Законодательном корпусе, господа трибуны и члены Государственного совета!

Новые войны, новые победы, новые мирные договоры изменили политический лик Европы со времени вашей последней сессии.

Бранденбургский дом, составивший заговор против нашей независимости, правит до сих пор только благодаря искренним дружеским чувствам, внушенным мне могущественным северным императором.

На Эльбе будет править французский принц: он сумеет примирить интересы своих новых подданных со своими главными и священнейшими обязанностями.

Саксонский дом вновь обрел независимость, утраченную пятьдесят лет назад.

Народы герцогства Варшавского и города Данцига вновь обрели родину и права.

Все народы радуются безвозвратному уничтожению вредоносного влияния Англии на континент.

Франция соединилась с народами Германии законами Рейнского союза; с народами Испании, Голландии, Швейцарии и Италии – законами нашей федеративной системы. Наши новые отношения с Россией скреплены взаимным уважением обоих великих народов.

Во всем, что я сделал, я руководствовался исключительно счастьем моих народов, более дорогим мне, нежели моя собственная слава.

Я желаю мира на море. Горечь воспоминаний не повлияет на мои решения. Я не могу питать злобу к народу, ставшему игрушкой и жертвой раздирающих его партий, обманутому относительно его положения и положения его соседей.

Но какой бы исход морской войны ни был предрешен Провидением, для моих народов я всегда останусь всё тем же, и мои народы всегда будут достойны меня.

Французы, ваше поведение в то время, как ваш император был удален от вас более чем на пятьсот лье, усилило мое уважение к вам. Я ощутил гордость от того, что я первый среди вас. Вы думали обо мне все десять месяцев, что я находился вдали от вас и среди опасностей, и знаки любви, которые вы мне выказывали, постоянно возбуждали во мне самые горячие чувства. Заботы о моей безопасности трогали меня лишь в силу вашей заинтересованности в ней и ее значения для вашего будущего. Вы добрый и великий народ.

Я задумал различные меры для упрощения и усовершенствования наших учреждений.

Нация ощутила самые благоприятные последствия учреждения Почетного легиона. Я создал имперские титулы, чтобы придать новый блеск моим главным подданным, почтить выдающиеся заслуги выдающимися наградами и помешать возвращению феодальных титулов, несовместных с нашими законами.

Доклады министра финансов и министра Казначейства расскажут вам о расцвете наших финансов. Бремя поземельного налога для моих народов будет в значительной мере облегчено.

Министр внутренних дел расскажет вам о работах, начатых и завершенных. Однако гораздо важнее то, что остается сделать, ибо я хочу, чтобы в результате осуществления задуманной мной системы во всех частях Империи, даже в самых последних деревушках, возросли благоденствие граждан и стоимость земли.

Господа депутаты Законодательного корпуса, я вправе рассчитывать на вашу помощь для достижения этого великого результата».

Эта речь была выслушана с живым волнением и сопровождалась бурными рукоплесканиями. Наполеон возвратился в Тюильри в сопровождении такой же толпы, приветствуемый теми же радостными кликами.

В последующие дни были внесены законы, которые устанавливали бюджет 1807 года в 720 миллионов доходов и расходов; возвращали стране в том же 1808 году 20 миллионов поземельного налога; регулировали содействие департаментов грандиозным общественно полезным работам; учреждали Счетный суд и утверждали Торговый кодекс. На рассмотрение Сената были представлены меры, касающиеся учреждения новых титулов, чистки магистратуры, объединения Трибуната и Законодательного корпуса. По представлении законов министр внутренних дел зачитал доклад о положении дел в Империи.

Законодательный корпус без промедления приступил к работе, продолжавшейся со спокойствием и быстротой, присущими чисто формальным обсуждениям, ибо серьезный анализ предложенных законов происходил в другом месте: на совместных заседаниях Трибуната и Государственного совета. В продолжение этой короткой сессии, которая удерживала Наполеона в Париже и вынуждала откладывать отъезд в Фонтенбло, он отпраздновал бракосочетание принцессы Екатерины Вюртембергской с Жеромом. Юная принцесса, которой однажды назначалось стать примером всем супругам в невзгодах, одаренная самыми благородными достоинствами, прекрасная и величественная, гордая, как ее отец, но нежная и преданная долгу, 20 августа прибыла в замок Ренси близ Парижа, несколько взволнованная ожидавшим ее положением при дворе, блеск и могущество которого в Европе никто не отрицал, но который представляли местопребыванием грубой силы. При ней не было никого из слуг, окружавших ее с детства. Двадцать первого августа Наполеон встретил ее у подножия лестницы Тюильри. Она хотела склониться перед ним, но он заключил ее в объятия и затем представил императрице, всему двору и приглашенным в Париж депутатам нового королевства Вестфалия. На следующий день молодых супругов сочетал гражданским браком великий канцлер Камбасерес, а через день они приняли брачное благословение в часовне Тюильри от князя-примаса Карла Дальберга, привязанного к Наполеону и из благодарности прибывшего лично освятить новую германскую монархию, основанную на севере Рейнского союза, президентом которого он являлся.

Празднества по случая бракосочетания продолжались несколько дней, в течение которых Наполеон подготовил отъезд новобрачных в Вестфалию. Столицей королевства, состоявшего главным образом из земель великого герцога Гессенского, низложенного по причине его вероломства, был Кассель. Помимо курфюрстского Гессена, оно заключало Вестфалию и провинции, отрезанные от Пруссии слева от Эльбы, с крепостью Магдебург. Была еще надежда приобрести часть Ганновера. Титул королевства Вестфалии подходил ее географическому положению, протяженности и роли в Рейнском союзе. Наполеон послал туда в качестве временных регентов государственных советников Симеона, Беньо и Жоливе: для организации управления королевством и чтобы принц Жером получил по прибытии род учрежденного правительства, а после – мудрых советников, способных руководить его неопытностью. Его самого Наполеон проводил со следующими наставлениями:

«Брат мой, думаю, вы должны отправиться в Штутгарт, ибо приглашены туда королем Вюртемберга. Оттуда поезжайте в Кассель, со всей пышностью, к какой склонят вас надежды вашего народа. Созовите депутатов городов, министров всех религий и посланников существующих ныне государств, сделав так, чтобы половина их была не-дворянами, а половина дворянами; и перед собранием, таким образом составленным, примите конституцию и принесите клятву ее поддерживать, а незамедлительно после того примите присягу представителей вашего народа. Три члена регентства вручат вам страну. Они составят частный совет, который оставляйте при себе столько, сколько будет необходимо. Поначалу назначьте только половину государственных советников; этого достаточно для начала работы. Позаботьтесь о том, чтобы б\льшая их часть были недворянами, однако никто не должен заметить вашего стремления поддерживать большинство третьего сословия на всех должностях. Из этого правила следует изъять некоторые придворные должности, на которые, вследствие самой их сути, нужно призвать самые громкие имена. Но в министерствах, в советах, по возможности, в апелляционных судах и в администрации большинство должны составлять недворяне. Такое управление заденет Германию и огорчит, возможно, другой класс; но не обращайте на это внимания. Постарайтесь не допускать обсуждений и не давайте понять, что придаете значение возвышению третьего сословия.

Основной принцип – набирать талантливых людей отовсюду, где они есть. Здесь я набросал вам общие принципы управления. Генерал-майору я приказал передать вам командование французскими войсками, присутствующими в вашем королевстве. Помните, что вы француз, покровительствуйте им и следите за тем, чтобы они вели себя безупречно. Постепенно, по мере того как необходимость в них отпадет, отошлите губернаторов и комендантов. По моему мнению, торопиться вам не следует, и к жалобам городов, которые думают только о том, как отделаться от неудобств, причиненных войной, прислушивайтесь с осторожностью и сдержанностью. Помните, что в Баварии армия оставалась полгода, и этот добрый народ терпеливо перенес возложенное на него бремя. До января месяца вы должны успеть разделить ваше королевство на департаменты, поставить в них префектов и приступить к управлению. Для меня особенно важно, чтобы вы не откладывали введение в действие Кодекса Наполеона. Конституция бесповоротно вводит его с 1 января. Если вы задержитесь с его введением, это станет вопросом государственного права, ибо, если возникнут дела о наследовании, вы будете обременены тысячью рекламаций. Против него не преминут выдвинуть возражения, противопоставьте им ваше твердое волеизъявление. Пишите мне чаще…

Вы найдете ниже конституцию вашего королевства. Она заключает условия, при которых я отказываюсь от всех моих прав победителя и от приобретенных мною прав на вашу страну. Вы должны верно ей следовать. Благополучие вашего народа для меня важно не только тем, как оно повлияет на вашу и мою славу, но и с точки зрения общей европейской системы. Не слушайте тех, кто говорит, что ваш народ, привыкший к рабству, с неблагодарностью примет ваши благодеяния. Королевство Вестфалия более просвещено, чем в том вас хотят убедить, и ваш трон будет стоять прочно только благодаря доверию и любви населения. Народы Германии с нетерпением ждут, чтобы люди неблагородного происхождения, но имеющие дарования, обрели равные права на ваше уважение и должности; чтобы всякий род зависимости и промежуточных уз между государем и последним классом населения был полностью уничтожен. Отличительными чертами вашей монархии станут благодеяния Кодекса Наполеона, публичность процедур и учреждение судов присяжных; и если уж говорить до конца, то на их воздействие в развитии и упрочении монархии я рассчитываю более, чем на результаты самых великих побед. Ваш народ должен пользоваться свободой, равенством и благополучием, которые неведомы другим народам Германии, а ваше либеральное правление должно произвести тем или иным образом самые благотворные перемены в системе Рейнского союза и в могуществе вашей монархии. Такая манера править оградит вас от Пруссии надежнее, чем Эльба, крепости и покровительство Франции. Какой народ захочет вернуться под иго прусского произвола, изведав благодеяния мудрого и либерального правления? Народы Германии, Франции, Италии, Испании желают равенства и либеральных идей. Уже многие годы я организую дела Европы и успел убедиться, что ворчание привилегированных классов противоположно общему мнению. Будьте конституционным королем. Если разума и просвещения недостаточно, в вашем положении к этому обязывает правильная политика…»

Сессия Законодательного корпуса, хотя ей нужно было преобразовать в законы множество проектов, не могла быть долгой, ибо предварительные совещания сделали публичное обсуждение почти бессмысленным и чисто формальным. Ей хватило второй половины августа и первой половины сентября. По завершении работы обеим ассамблеям был представлен сенатус-консульт, упразднявший Трибунат и передававший полномочия его и его членов в Законодательный корпус. Его представление сопровождалось речью, в которой воздавалась честь трудам и заслугам упраздняемого корпуса. После всех этих пустых формальностей сессия закрылась, и последние труды императорского правительства обрели законный характер.

Двадцать второго сентября двор отбыл, наконец, в Фонтенбло, где ожидались пышные празднества в течение всей осени. Наполеону хотелось полностью воспроизвести картину нравов старого двора. Он пригласил множество иностранных принцев и французских и иностранных вельмож. Днем охотились и загоняли лесных оленей. Наполеон приказал надевать охотничьи костюмы – как мужчинам, так и дамам. Он и сам облачался в охотничий наряд, извиняя в собственных глазах это ребячество мыслью о том, что соблюдение придворного этикета при новых дворах способствует их респектабельности. Вечерами знаменитые парижские актеры представляли императору шедевры Корнеля, Расина, Мольера, ибо он удостаивал своим присутствием только великие постановки, бессмертные национальные творения. И словно в честь дальнейшего воскрешения старых нравов, Наполеон оказывал некоторым придворным дамам, известным своей красотой, знаки внимания, весьма огорчавшие Жозефину и вызывавшие в отношении его особы речи куда менее серьезные, нежели те, предметом каковых он обычно являлся.

В то время как Наполеон развлекался в Фонтенбло, занимаясь одновременно множеством дел и ожидая результата переговоров России с Англией, Тильзитские договоренности озаботили все кабинеты и вызвали естественные последствия во всем мире. Португалия, принужденная объявить о своей позиции, просила Лондон позволения подчиниться воле Наполеона, однако таким способом, чтобы как можно менее навредить британской торговле и избавить как англичан, так и самих португальцев от присутствия французской армии в Лиссабоне. Испанский двор, крайне встревоженный возможными последствиями своего изменнического поведения в прошедшем году, отправил в Париж, как мы уже знаем, помимо посла Массерано, еще и посла чрезвычайного, Фриаса, и вдобавок секретного посланника Искуэрдо. Никому из них не удалось разгадать страшную тайну будущего Испании.

Австрия горько сожалела о своем бездействии после сражения в Эйлау и была встревожена первыми признаками согласия между императорами Франции и России. Она догадалась, что союз их – столь естественный в то время, как Франция воевала с Англией на море и с Германией на суше, и столь грозный для Европы в любое время – заключен положительно, и платой за него станут, по всей вероятности, дунайские провинции. Это бы довершило несчастия, поразившие Австрию в этом веке, ибо за последние пятнадцать лет она потеряла Нидерланды, Италию, Тироль и Швабию, оказалась отброшена за Инн, за Штирийские и Юлианские Альпы, а теперь ей предстояло увидеть, как Россия водворяется в низовьях Дуная, отрезает ее от Черного моря и окружает на востоке, в то время как Франция окружает ее на западе. Поэтому австрийские представители при всех дворах были беспокойны, подозрительны, любопытны и старались всеми средствами проникнуть в тайну Тильзита. Планы нового союза безуспешно пытались разгадать повсюду. В Константинополе их выдавали за полностью раскрытые, говорили туркам, что Франция их покинула и предала России, что они должны повернуть оружие против французов, продолжать войну против русских и помириться с англичанами, которые поддержат их.

Пруссия, пораженная своим несчастьем, мало беспокоясь о тайных договоренностях Тильзита и еще менее о том, что станет на Востоке с европейским равновесием – уже нарушенным для нее на Западе. Она думала лишь о том, чтобы добиться оставления своей территории и уменьшить военные контрибуции, на нее наложенные;

ибо в том изнурении, в каком она пребывала, любая сумма, отданная Франции, отнимала у нее ресурсы для восстановления ее армии и возможности исправить однажды свои неудачи.

Россия являла собой совершенно иное зрелище. Ее государь, искавший в союзе с французами возможности роста, способные вознаградить его за последние злоключения, прилагал постоянные усилия, дабы привести к своим взглядам двор, аристократию и народ. Но поскольку Александр один поддался в Тильзите обаянию Наполеона, он не мог добиться, чтобы все так же быстро, как он сам, перешли от ярости войны к восторгам нового альянса. Он пытался убедить всех, что, завершившись сближением с Францией, события приняли наилучший оборот из возможных; что его министры, рассорив его прежде с этой державой, толкнули его на гибельный путь, с которого он свернул сколь удачно, столь и искусно; что он сам совершил только одну ошибку, поверив в силу прусской армии и лояльность Англии, но теперь он совершенно избавился от этой двойной иллюзии; что в Европе есть только две армии, достойные того, чтобы с ними считались – русская и французская; что бессмысленно сталкивать их друг с другом ради такой коварной и эгоистичной державы, как Англия, и лучше объединить силы ради мира и величия – мира, если Лондонский кабинет отречется, наконец, от своих притязаний на море, и величия, если он вынудит Европу и дальше идти по пути мучений и жертв; что в таком случае каждый должен подумать о себе и о собственных интересах, и настало время России подумать о своих. Доходя до этого пункта и не решаясь раскрыть все надежды, какие внушил ему Наполеон, и тем более признать существование секретного договора, каковой он обещал хранить в строгой тайне, Александр принимал таинственный, но довольный вид, предоставляя догадываться о том, о чем он сказать не решался, хотя и испытывал сильное искушение. Говоря, например, о Турции, он открыто объявлял, что подпишет с ней перемирие, но повременит выводить войска из дунайских провинций, тем более что такая затянувшаяся оккупация не вызовет никаких вопросов в Париже.

Полупризнания скорее возбуждали нескромное и досадное любопытство, нежели привлекали умы к идеям императора Александра. Впрочем, ему помогал Румянцев, который знал всё и который прежде служил Екатерине и унаследовал ее восточные притязания. Министр, как и его государь, твердил, что нужно набраться терпения, предоставить событиям идти своим чередом и что скоро случившийся в Тильзите политический поворот получит самое удовлетворительное объяснение.

Но к императору не всегда прислушивались и не всегда его слушались. Чуждая тайнам императорской дипломатии публика, уязвленная последними военными неудачами, выказывала весьма прискорбную недоброжелательность по отношению к французам. Вельможи, помнившие об изменчивости русской политики при Павле, начинали верить, что она станет столь же изменчивой при его сыне Александре, и опасались, как бы сближение с Францией не оказалось предвестником скорой войны с Англией, что могло поставить под угрозу их доходы, если британцы перестанут покупать их продукцию. Поэтому прибывший в Санкт-Петербург вскоре после подписания мира генерал Савари был весьма холодно встречен всеми, за исключением императора Александра и двух-трех семей, близких к государю. Прекрасно осведомленный о таком положении, Александр старался сделать пребывание генерала в Санкт-Петербурге переносимым и даже приятным, осыпал его любезностями, допускал почти каждодневно к себе, часто приглашал к столу и, опасаясь его донесений Наполеону, умолял набраться терпения, говоря, что всё изменится, когда последние впечатления изгладятся из памяти, а Франция что-нибудь сделает ради справедливых притязаний России. Савари с живой благодарностью отвечал на любезную предупредительность императора, выказывал себя довольным, вовсе не взволнованным неприятным приемом русского общества и исполненным веры в скорейшее изменение настроений. К тому же, чтобы постоять за себя, у Савари было достаточно ума, апломба и чувства необъятной национальной славы, которая позволяет французам повсюду шагать с высоко поднятой головой.

Пример императора Александра и его недвусмысленно выраженная воля открыли перед генералом Савари двери нескольких главных домов Санкт-Петербурга, но большинство знатных семей продолжали ему отказывать: властитель Александр был не властен над высшим обществом, которое испытывало совсем другое влияние. Слишком рано получив царский скипетр, государь предоставил все внешние признаки верховной власти матери, прежде времени низведенной к роли вдовствующей императрицы. Добродетельная, но надменная Мария Федоровна, утратившая со смертью Павла половину своей власти, находила утешение в нарочитой пышности императорского двора, которой пожелал окружить ее сын. Императрица-мать нежно любила сына, не вела и не терпела речей, которые могли бы его раздражить, но давала волю собственным чувствам, выказывая видимую отчужденность в отношении французов. Савари она приняла с холодной вежливостью. Тот вовсе не был задет, но постарался дать понять императору, что ни одно из этих обстоятельств от него не ускользает. Александр, не сдержавшись и опасаясь, что из-за его подчеркнутого почтения к матери адъютант Наполеона не сумеет распознать истинного властелина империи, схватил генерала за руку со словами: «Здесь нет иного государя, кроме меня. Я чту свою мать, но все покорятся мне, будьте в этом уверены! В любом случае я напомню всем, кому нужно, что такое моя власть!» Удовлетворенный тем, что довел императора до подобного признания, уколов его императорскую гордость, генерал Савари умолк, убедившись в его стремлении поддерживать новый альянс.

В самом деле, все с горячим нетерпением ждали, как поведет себя Англия. Открытый Тильзитский договор был обнародован. Все понимали, что в нем сказано не всё и что новое сближение с Францией предполагает секретные договоренности. Но из открытых статей договора стало известно, что Россия станет посредницей для Франции перед Англией, а Франция – посредницей для России перед Портой, и теперь все ожидали результатов этого двойного посредничества.

Верный своим обязательствам, император Александр, тотчас по прибытии в Санкт-Петербург, направил британскому правительству ноту с пожеланием восстановления всеобщего мира и предложением посредничества в деле сближения Франции и Англии. Британский посол в Санкт-Петербурге и министр иностранных дел в Лондоне приняли ноту с холодностью, не оставлявшей больших надежд на примирение. Новые английские министры, бывшие весьма посредственными учениками Питта, не склонялись к миру. Эти новички, которым фортуна назначила позднее незаслуженную честь пожинать плоды усилий Питта, хотели отличаться от своих предшественников, а поскольку предшественники умеряли политику Питта, они стремились зайти в ней дальше него.

Они вошли в правительство в марте и могли помочь воюющим державам в апреле, мае и июне, поскольку Данциг был сдан только 26 мая. Но хоть министры и поспешили обещать экспедиции на континент, они ничего не сделали – то ли по неспособности, то ли из-за озабоченности внутренними делами, ибо им пришлось бы тогда распускать парламент и созывать новый. Как бы то ни было, собрав флот в Даунсе и сосредоточив там для высадки многочисленные войска, англичане ограничились отправкой в Штральзунд одной дивизии. При известии о Фридландском сражении и Тильзитском мире министры похолодели от страха за свою страну и за самих себя, ибо, с жаром критикуя бездействие своих предшественников, теперь сами они рисковали услышать в свой адрес куда более справедливые упреки в бездействии в течение решающих месяцев апреля, мая и июня 1807 года. Следовало любой ценой совершить вылазку, которая поразит общественное мнение, снимет с правительства упрек в бездеятельности и, полезная или бесполезная, человечная или варварская, будет достаточно привлекательна, чтобы занять умы недовольных и напуганных.

В таком положении Англия решилась на нападение, которое было воспринято во всем мире как покушение на человечность, нападение не только гнусное, но и весьма дурно рассчитанное даже с точки зрения британских интересов. Речь идет о знаменитой экспедиции против Дании с целью силой принудить ее встать на сторону Англии. Будучи скверными подражателями Пит-та, английские министры захотели повторить победу над Копенгагеном, благодаря которой в 1801 году Англии удалось распустить коалицию нейтральных стран. Но когда министерство Аддингтона, вдохновляемое Питтом, атаковало Копенгаген в 1801 году, удар наносился ради уничтожения коалиции, в которую Дания открыто входила. Это были военные действия в ответ на другие военные действия – искусная в дерзости, жестокая по средствам, но необходимая операция.

В 1807 году, напротив, нападение на Данию, тщательно соблюдавшую нейтралитет, было не оправдано ничем. По несчастливой привычке остерегаться более Франции, нежели Англии, Дания всю свою армию выставила против Гольдштейна, рискуя скорее столкнуться с французскими войсками, как и случилось в Любеке, нежели позволить перейти свои границы. Дипломатия Дании, как и ее армия, постоянно выказывала в отношении Франции сумрачную подозрительность. Дания вовсе не проводила, как лживо утверждали английские министры, переговоров с Россией и Францией о вступлении в новую континентальную коалицию, а напротив, заявила еще раз о намерении сохранять нейтралитет, хотя Наполеон весьма решительно побуждал ее определиться с позицией в отношении Англии. Будь английские министры половчее, они предоставили бы Наполеону возможность силой принудить Данию к союзу и послали бы флот в Каттегат, дабы при приближении французов прийти на помощь Копенгагену и стать законными хозяевами датского флота, обоих Бельтов и Зунда. Только такого дружеского поведения с готовностью прийти на помощь и следовало придерживаться в отношении Дании, когда Европа, устав от ссоры Франции и Англии, склонялась к осуждению того из противников, кто усугубит бедствия войны. Противоположное поведение вручало Данию Наполеону и избавляло его от неудобства самому осуществлять ее тираническое принуждение. К тому же захват нескольких старых кораблей без экипажей стал для англичан лишь бесплодным грабежом, тем более недальновидным и гнусным, что его исполнили отвратительным способом – в результате бомбардировки мирного населения, женщин, детей и стариков.

Едва получив известие о Тильзитском мире, Сент-Джеймский кабинет, сославшись на якобы раздобытые тайными путями сведения о подчинении Дании континентальной коалиции, решил выслать в Копенгаген мощную экспедицию, чтобы завладеть датским флотом под предлогом лишения Наполеона военно-морских ресурсов Дании. Приняв такое решение, правительство без промедления отдало необходимые распоряжения. Войска и флот в Даун-се уже были готовы, оставалось поднять паруса. После неудачи у Константинополя совет адмиралтейства постановил, что всякая морская экспедиция должна предприниматься с войсками для высадки. Согласно этому решению, в Даунсе собрали 20 тысяч человек, которые вместе с отправленными в Штральзунд войсками должны были составить под стенами Копенгагена армию в 27–28 тысяч. Поскольку датские войска находились на границе с Гольдштейном, решили перебросить одну морскую дивизию на оба Бельта, чтобы перекрыть проливы и помешать ей вернуться на помощь Копенгагену, затем высадить 20 тысяч человек в окрестностях столицы, окружить ее, предъявить ультиматум и, в случае отказа сдаться, бомбардировать вплоть до полного уничтожения. План нападения, основанный на отсутствии укреплений со стороны моря и на соединении всех датских войск на суше, свидетельствовал о доброй воле Дании и недостойной злонамеренности Британского кабинета.

Вот при таких обстоятельствах дошло до Лондона предложение о российском посредничестве и переговорах о сближении с Францией. Англия слишком глубоко оказалась втянутой в ожесточенные военные действия, слишком манила ее надежда на блестящую экспедицию, чтобы она стала прислушиваться к каким бы то ни было мирным предложениям. Было решено дать России уклончивый ответ, который позволил бы, не отвергая возможности сближения в будущем, в настоящее время свободно продолжить начатое предприятие. Поэтому России отправили ноту, в которой, пародируя прежний язык Питта, говорили, что совершенно готовы к миру, но он всегда проваливается из-за недобросовестности Франции, и что, не желая после стольких бесплодных переговоров угодить в новую ловушку, хотят знать, на каких основах Россия, ставшая посредницей, имеет миссию вести переговоры. Все последующие действия Англии позволили истолковать этот уклончивый ответ в самом отрицательном смысле.

Адмирал Гамбье, командующий английским флотом, и генерал-лейтенант Каткарт, командующий десантными войсками, отплыли с несколькими дивизиями в последние дни июля. Экспедиция, отправившаяся из нескольких портов Ла-Манша, состояла из 25 линейных кораблей, 40 фрегатов и 377 транспортных судов. Она везла около 20 тысяч человек и должна была подобрать еще 7–8 тысяч человек в Штральзунде. Военный флот шел впереди транспортного, дабы окружить остров Зеландию и помешать возвращению датских войск в Копенгаген. Первого августа флот был в Каттегате, 3-го – при входе в Зунд. Прежде чем войти в Зунд адмирал Гамбье отрядил дивизию фрегатов и бригов с несколькими 74-пушечными кораблями, под командованием коммодора Китса. Ему предписывалось захватить оба Бельта и крейсировать в них, чтобы не позволить ни одному человеку перейти с суши на остров Фионию, а с Фионии на Зеландию. Флот прошел через Зунд, не встретив сопротивления, потому что Дания ни о чем не ведала, а Швеция знала всё, и встал на рейде Эльсинора, у крепости Кроненбург, хранившей молчание.

К королевскому принцу Дании, в то время регенту королевства [Фредерику VI], выслали с ультиматумом мистера Джексона, английского поверенного в делах во Франции до приезда лорда Витворта. Не найдя королевского принца в Копенгагене, Джексон отправился за ним в Гольштейн, в резиденцию, где пребывала в ту минуту королевская семья. Там он сослался на якобы существующие тайные договоренности, в силу которых Дания собиралась, по доброй воле или по принуждению, сделаться участницей континентальной коалиции против Англии; указал на необходимость принять меры предосторожности, чтобы военно-морские силы Дании и проход через Зунд не попали в распоряжение французов;

вследствие чего потребовал, от имени своего правительства, сдачи английской армии крепости Кроненбург, господствующей в Зунде, порта Копенгагена и, наконец, самого флота, пообещав возвратить всё это Дании, как только минует опасность. Джексон заверил, что Дания ничего не потеряет, так как британские войска будут вести себя в ней как союзники и друзья и оплатят всё, что будут потреблять.

«А чем вы заплатите за нашу потерянную честь, – отвечал возмущенный принц, – если мы согласимся на это позорное предложение?» На праведное негодование принца Джексон отвечал с наглой фамильярностью, что война есть война и нужно покориться необходимости, так как слабый должен уступить сильному. Принц отослал английского посланца, непреклонно объявив, что поедет в Копенгаген и выполнит свой долг принца и датского гражданина. Он действительно прибыл в столицу, объявил в прокламации о нависшей над страной опасности, обратился к населению с патриотическим призывом и распорядился принять к обороне все меры, какие позволяло время и внезапная осада Зеландии, ставшая уже столь плотной, что принц сам с величайшими трудностями пересек воды сначала Большого, а затем и Малого Бельта. К несчастью, средства обороны совершенно не отвечали потребностям Копенгагена, ибо в городе имелось от силы пять тысяч боеспособных человек – три тысячи линейных войск и две тысячи хорошо организованной милиции. К ним прибавилось гражданское ополчение, собравшее три-четыре тысячи горожан и студентов. Как в 1801 году, все старые корабли были поставлены на шпринг снаружи проливов, чтобы прикрыть город со стороны моря с помощью плавучих батарей. Флот, предмет любви и гордости датчан, тщательно укрыли в глубине доков и спешно возвели укрепления на суше, со всех сторон обставив их батареями тяжелой артиллерии, которой были весьма богаты датские арсеналы. Но если таких средств было довольно, чтобы помешать штурму, их было вовсе не достаточно при угрозе бомбардировки. Чтобы удерживать неприятеля на расстоянии, делающем бомбардировку невозможной, нужны были либо внешние укрепления, о возведении которых Дания, рассчитывая на островное положение своей столицы, никогда и не помышляла, либо линейная армия, которую она в силу своей лояльности разместила на сухопутной границе. Как бы то ни было, приняв все возможные меры, принц оставил доблестного генерала Пеймана комендантом Копенгагена, с приказом держать оборону до последнего. Сам же он покинул крепость и помчался в Гольштейн собирать рассеянную на границе армию, чтобы привести ее на помощь столице, если удастся перебраться через заливы.

В это время английский посланец вернулся на свой флот, предписал английской миссии покинуть Копенгаген и приказал адмиралу Гамбье и генералу Каткарту приступать к ужасающей расправе над городом, всё преступление которого состояло в обладании флотом, срочно потребовавшимся английским министрам для упрочения их положения в парламенте. Переговоры с датским правительством, необходимость дождаться прибытия транспортных судов, отбывших за военным флотом, и ожидание благоприятного ветра отсрочили начало операции адмирала Гамбье до 15 августа. Шестнадцатого августа он подошел к побережью несколькими лье севернее Копенгагена и высадил около 20 тысяч человек, большей частью германцев, состоявших на службе у Англии. Дивизии из Штральзунда предстояло высадиться южнее, у Кьоге.

Ободренные присутствием в обоих Бельтах дивизии легкого флота коммодора Китса, англичане спокойно приступили к своему преступному нападению. Они понимали, что даже с 30 тысячами им не удастся взять приступом крепость, в которой находилось 8–9 тысяч защитников, в том числе 5 тысяч регулярных войск и множество жителей, доблестных моряков. Они рассчитывали на средства уничтожения, которыми располагали благодаря огромному количеству тяжелой артиллерии, доставленной на кораблях. Для пущей надежности они привезли даже полковника Конгрива, который должен был впервые испытать свои грозные ракеты. Потому операция состояла не в регулярных подкопных работах, а в установке нескольких прочных и надежно защищенных зажигательных батарей. Почти все стены Копенгагена обнимало продолговатое озеро. Англичане закрепились на позиции за этим озером и начали строить зажигательные батареи, воздерживаясь от их применения до полного оснащения. Пока они трудились, с моря подошел флот, и между осажденными и осаждавшими начались весьма живые перестрелки на суше и на море. Поспешно снаряженная датская флотилия успешно защищала узкие проливы, по которым можно было приблизиться к Копенгагену, в то время как запертые в городе линейные войска предпринимали против войск генерала Каткарта частые вылазки.

Англичане ожидали прибытия второй дивизии из-под Штральзунда. Поскольку подстрекаемые ими шведы возобновили военные действия, маршал Брюн с 38-тысяч-ной армией предпринял осаду этой крепости, со всем снаряжением, вернувшимся в распоряжение французской армии после взятия Данцига и прекращения осады Кольберга, Мариенбурга и Грауденца. Маршалу Брюну помогал генерал Шаслу, столь успешно содействовавший взятию Данцига. Этот искусный офицер, располагая теперь сразу всеми средствами, которые лишь постепенно сосредоточивались перед Данцигом, решил сделать осаду Штральзунда образцом точности, стремительности и силы. Он подготовил три атаки, одна из которых, будучи направлена на озеро Книпер, могла привести к уничтожению шведского флота. Открыв траншею одновременно во всех точках, он, несмотря на огонь из крепости, за несколько дней установил и оснастил батареи и приступил к столь грозной атаке, что неприятельский генерал, хоть и располагал 15 тысячами шведов и 7–8 тысячами англичан, был вынужден выслать парламентера и 21 августа сдать Штральзунд.

Во время осады, проводившейся французами с достойными восхищения доблестью и искусством, генерал Каткарт подтянул к себе дивизию английских войск, помогавших шведам. Он высадил их в Кьоге, после чего Копенгаген оказался полностью окружен и генерал получил возможность безнаказанно уничтожить несчастный город. Нет ничего более законного, чем осада, и нет ничего более варварского, чем бомбардировка, если она не оправдана военной необходимостью. А какой необходимостью, кроме желания отнять флот и ограбить известный своим богатством арсенал, можно было оправдать чудовищную расправу, подготовленную англичанами!

Первого сентября генерал Каткарт, поставив батареей 69 орудий, в том числе 48 мортир и гаубиц, предъявил Копенгагену ультиматум. Он требовал, чтобы ему сдали порт, арсенал и флот, угрожая в случае отказа сжечь город и горячо настаивая, чтобы его избавили от необходимости употребить отвратительные его сердцу средства. Поскольку генерал Пейман отвечал отказом, вечером 2 сентября на несчастную столицу Дании обрушился ужасающий град снарядов, бомб и ракет. Продолжив эту жестокость в течение всей ночи 2 сентября и части следующего дня, английский генерал приостановил огонь, чтобы проверить, не готова ли сдаться крепость. Во многих кварталах начался пожар, погибли сотни несчастных, многие здания были объяты пламенем, всё трудоспособное население, заливавшее водой из Балтики горящие кварталы, валилось с ног от усталости. Генерал Пейман при этом душераздирающем зрелище хранил угрюмое молчание, словно ожидая, когда человеколюбие заглушит в нем голос чести.

Бесчувственные к стольким бедствиям, англичане вечером 3-го возобновили огонь, поддерживали его всю ночь и весь следующий день, за исключением одной краткой передышки, и упорствовали в своем варварстве до утра 5 сентября. Невозможно было долее подвергать население в сто тысяч человек такой расправе. Погибли почти две тысячи мужчин, женщин, детей и стариков. Полгорода было объято пламенем, красивейшие церкви разрушены, огонь добрался до арсенала. Раненый генерал Пейман, не в силах более выносить чудовищные сцены, разворачивающиеся перед его взором, уступил, наконец, перед угрозой полного уничтожения, которую повторил английский генерал, и сдал Копенгаген его варварским покорителям. Капитуляция была подписана 7 сентября. Она предоставляла англичанам крепость Кроненбург, город Копенгаген и арсенал, с возможностью оккупировать их в течение шести недель, каковой срок был сочтен необходимым, чтобы снарядить датский флот и увести его в Англию. Флот был сдан адмиралу Гамбье, с условием возвращения его при наступлении мира.

После подписания капитуляции английские солдаты вступили в Копенгаген, а моряки ринулись в арсенал. На глазах отчаявшихся жителей, лишившихся крова, и тысяч погибших и умирающих, которые помимо личного горя остро чувствовали несчастье страны, – ибо потеря датского флота каждому казалась крахом его собственного существования, – английские матросы, во множестве сошедшие на сушу, с невиданным зверством обрушились на арсенал. Ведомые ненавистью к европейским морякам и жаждой наживы, ибо английский обычай оставлял морякам б\льшую часть добычи, офицеры и матросы выказали необычайное рвение, спустив на воду все суда, способные держаться на плаву, какие только нашлись в Копенгагене. Шестнадцать линейных кораблей и два десятка бригов и фрегатов, годных к службе, за несколько дней были оснащены, снаряжены и выведены из доков. Разрушительный пыл английских моряков этим не ограничился. Они уничтожили два корабля, строившихся на верфях, и перетащили на борт английской и датской эскадр все деревянные изделия и боеприпасы, какие нашлись в арсенале, забрав даже инструменты рабочих и уничтожив всё, что не смогли унести. Затем половина английских экипажей была переведена на борт датских кораблей, и вся экспедиция, вместе с флотом побежденных, вышла из проливов. Проходя мимо Кроненбурга и других пунктов побережья, армада подобрала все английские войска и взяла курс к берегам Англии.

Невозможно выразить чувство, поразившее Европу после неслыханной акции, совершенной военным министерством Каннинга и Каслри, но не английским народом, сурово ее осудившим. Всеобщее возмущение охватило как друзей Франции, так и самых решительных ее врагов. Прежде говорили, что никто не может спать спокойно рядом с грозным завоевателем, порожденным Французской революцией. Теперь говорили, что Англия столь же тиранична на море, как Наполеон на суше, что она столь же коварна, как он жесток, и что рядом с ними обоими не будет ни безопасности, ни покоя ни для одной нации. Такие речи вели враги Франции в Берлине и Вене. Но все беспристрастные люди признали правоту Франции, желавшей объединить усилия народов против невыносимой морской деспотии Англии, которая не допускала иных флагов, кроме английских, не терпела иных товаров, кроме английских, и в итоге диктовала цены на все товары – как колониальные, так и собственного производства. Европе надлежало объединиться, чтобы противостоять Англии, отобрать у нее скипетр морей и вернуть на материк покой, которого он был лишен из-за нее вот уже пятнадцать лет.

Пожалуй, ничто не могло быть более желанно Наполеону. Теперь он мог не принуждать Данию, так как она сама бросится в его объятия, поможет ему закрыть Зунд и, что куда лучше нескольких старых посудин, доставит ему превосходных матросов для снаряжения бесчисленных судов, строившихся во Франции. Он мог двинуть русские армии на Швецию, а испанские – на Португалию; он даже мог требовать от Вены изгнания англичан с берегов Адриатики; наконец он мог требовать чего угодно от Санкт-Петербурга, ибо после случившегося в Копенгагене Александр уже не должен был встречать со стороны русского общества сопротивления своей политике. Если бы в ту минуту, воспользовавшись ошибкой Англии, Наполеон не совершил подобной же ошибки, он оказался бы в уникальном положении и обрел бы моральную силу, равную физической силе его армий. В самом деле, отрицательные стороны его системы покорения моря через сушу теперь сделались приемлемыми, ибо принуждение континентальных держав к содействию его замыслам нашло объяснение и оправдание. Если Наполеон закрывал порты морских европейских стран, вынуждая их народы обходиться без сахара и кофе и заменять эти тропические продукты дорогостоящими и далекими от совершенства европейскими подделками, и попирал всеобщие торговые интересы, то после копенгагенского преступления он получал за всё это полное и безоговорочное прощение. Но нужно было предоставить Англии возможность ошибиться и не впасть в столь же тяжкую ошибку самому, а это трудно, ибо в ходе ожесточенной борьбы одно нередко цепляется за другое и ошибки одного вскоре уравновешиваются ошибками другого или даже перевешивают их.

В то же время, несмотря на осуждение всеми честными англичанами копенгагенской экспедиции, парламент объявил, что выскажется о ней позднее, когда министры смогут сказать то, о чем вынуждены пока молчать. Однако всякая мысль о мире была оставлена навсегда. Отдавая себе отчет в досадном впечатлении, произведенном на Европу его последними варварскими акциями, Сент-Джеймский кабинет предпринял попытку восстановить доверие двух главных дворов континента – Вены и Санкт-Петербурга. В Вену Англия отправила лорда Пемброка, а в Санкт-Петербург – генерала Вильсона, с некоторыми предложениями, какие обыкновенно предпочитают передавать устно, а не письменно. Вот каковы были эти предложения.

Видимое удовлетворение императора Александра по возвращении с войны, ознаменованной, однако, одними поражениями; его полупризнания о том, что великие результаты союза с Францией вскоре дадут о себе знать;

настойчивость, с какой он стремился оккупировать Молдавию и Валахию, – всё это ясно показывало тем, кто обладал хотя бы толикой проницательности, что Франция, дабы втянуть Россию в свою политику, посулила ей большие выгоды на Востоке. Поэтому Британский кабинет без колебаний пошел на жертвы, которых требовали, похоже, обстоятельства: продолжая притворяться, что защищает целостность Оттоманской империи, он решил, что лучше самому отдать России Валахию и Молдавию, чем позволить это сделать Наполеону. Вследствие чего Вильсон, военный и дипломат, человек смелый и умный, но в то время еще незначительный, получил приказ доставить императору Александру самые соблазнительные предложения. Он не был наделен явными полномочиями, но в беседе с российским посланником Алопеусом лорд Каннинг объявил, что всему сказанному Вильсоном можно верить. Лорду Пемброку, отправленному чрезвычайным послом в Австрию, было поручено разъяснить венскому двору необходимость согласиться с Россией и покориться всем жертвам, которые может повлечь за собой такая политика. На самом деле речь шла о том, чтобы склонить Австрию примириться с переходом Молдавии и Валахии в собственность России.

Лорд Гауэр (будущий лорд Гранвиль), английский посланник в России, и присланный ему в помощь Вильсон попытались убедить русский двор, что содеянное в Копенгагене не следует считать дурным, что таким образом просто изъяли вредоносные средства у общего врага Европы; что надо радоваться, а не раздражаться;

что на Россию рассчитывают в деле убеждения Дании в правильной оценке последних событий, а флот ей вернут позднее, если она захочет примкнуть к правому делу; что, не притязая на осуждение новой политики России, в Англии уверены, что она вскоре вернется к своей прежней политике как к единственно правильной; что ее не пытаются вновь подтолкнуть к войне с Францией в ту минуту, когда она так нуждается в отдыхе и восстановлении сил; что рост ее территории и могущества будет принят даже с удовольствием, ибо есть только один род досадного роста, которому надлежит всеми средствами препятствовать, – это рост Франции; и если Россия хочет получить Молдавию и Валахию, Англия согласна, лишь бы это не стало результатом раздела турецких провинций с императором Наполеоном.

Наиболее компрометирующие слова, на которые отважились лишь при возможности в случае чего от них отказаться, были сказаны Вильсоном Румянцеву, который тотчас передал их генералу Савари. Столь поспешная просьба извинить Копенгагенскую экспедицию и поручение России оправдать Англию в глазах Дании были самой оскорбительной фамильярностью в отношении России. Император с силой ощутил это и встретил предложения Англии с величайшей надменностью. На предложение оправдать перед Копенгагеном захват датского флота он отвечал категорическим требованием объяснений по этому предмету, а от лорда Гауэра потребовал тотчас высказать, и самым определенным образом, его отношение к предложению русского правительства о посредничестве. Лорд Гауэр вышел по этому случаю из состояния привычной расслабленности и настоятельно потребовал, чтобы ему открыли тайну Тильзитских переговоров, заявив, что пока не скажут, что произошло на этой знаменитой встрече, Англия будет считать себя свободной от всяких объяснений по поводу того, что она сделала в Копенгагене. Что касается русского предложения о посредничестве, лорд Гауэр отвечал на него гордым отказом.

Таков был исход объяснений с английским посланником. Предложения Вильсона Румянцев оставил без внимания, как слова безо всякого смысла, и отослал генерала, будто не понял, что тот хотел сказать. Однако, как мы скоро увидим, он всё отлично понял.

Румянцев, бывший министр Екатерины, хранивший отсвет ее славы, наследник ее обширных притязаний, великий государственный деятель, стал в данных обстоятельствах доверенным лицом Александра и всех его мечтаний. Александр назначил его министром иностранных дел и не стал отправлять послом в Париж – хотя тот обладал всеми необходимыми для этого поста качествами, – потому что хотел сохранить его при своей особе. Молодой государь и его старый министр пылко мечтали о дунайских провинциях. Финляндия – приобретение в ближайшем времени более желательное, ибо необходимое, тогда как дунайские провинции были лишь излишеством – привлекала их в куда меньшей степени. Молдавия и Валахия вели к Константинополю, который и манил их. Они приняли бы их из любых рук, но в нетерпении своих желаний судили верно о дарителе, способном дать быстро и надолго. Наполеон в этом отношении обладал всеми предпочтениями. В самом деле, от кого, как не от Наполеона, можно было в то время получить что-либо значительное? Захват любой территории в любой части европейского континента без его согласия означал войну с ним, а война с ним, каким бы числом не велась, еще не удалась никому. Если Англия и выказала сговорчивость в отношении дунайских провинций, можно ли было надеяться, что подобные расположения выкажет и Австрия? Такой дар, сделанный наперекор Австрии, мог исходить только от человека, непрестанно побеждавшего ее вот уже пятнадцать лет, то есть от Наполеона. При виде согласия императоров Франции и России никто в Европе не осмелится восстать против того, что они решат сообща.

Потому Александру следовало настойчиво продолжать начатое в Тильзите и добиться от Наполеона, сумев ему угодить, осуществления надежд, которым он с такой готовностью поддался на берегах Немана. Цену, назначенную Наполеоном за всё, чего от него ждали, было нетрудно представить. Если война продолжится, он предпримет новые операции в Италии, Португалии и даже, возможно, в Испании. Там правили Бурбоны, составлявшие шокирующий контраст его династии, невыносимый для него. Россия ничуть не намеревалась мешать предприятиям такого рода: идеи, внедрявшиеся вслед за созданными Наполеоном новыми династиями, пока еще не угрожали власти царей. России нечего было сожалеть об усилении французского влияния, если оно облегчало продвижение московских армий к Константинополю. Потому Александру не надлежало тревожиться о том, что попытается предпринять Наполеон на юге и на западе Европы; проявив снисходительность, он имел все основания надеяться, что Наполеон позволит ему предпринять на Востоке то, что захочет он.

Потому последние события лишь укрепили решимость Александра и Румянцева следовать принятой в Тильзите политике. Поскольку посредничество оборачивалось войной, из войны следовало извлечь всё, что обещал извлечь из нее Наполеон; только, чтобы связать его еще более, нужно было быть готовым исполнить его пожелания. Он, очевидно, потребует выдворения английской и шведской миссий и нападения на Финляндию, чтобы заставить Швецию закрыть Зунд. Следовало удовлетворить его по всем этим статьям, чтобы он согласился оставить русские войска в Валахии и Молдавии.

Департаментом иностранных дел у императора Александра заведовал тогда Будберг – незначительный министр и бесстрастный, безыдейный, неприятный собеседник в разговорах о предметах, оставлявших его совершенно равнодушным. Александр освободил его от должности и вверил иностранные дела Румянцеву. Бывший с императором в Тильзите Лобанов был назначен военным министром, адмирал Чичагов – морским министром. Наконец, для посольства в Париж выбрали человека, который, казалось, должен был там понравиться. Как мы сказали, более всего Александру хотелось послать туда самого Румянцева, но он предпочел оставить его при себе. Обер-гофмаршалом Александра был Толстой, вельможа весьма ему преданный, а у него был брат, генерал Толстой, человек выдающегося ума и достоинств. Александр решил, что последний, из верности своему повелителю, не станет досаждать французам, как прежде делал Морков;

что ему приятно будет связать со своим именем политику территориального роста, что ему по вкусу придется военный двор и он сам сумеет, в свою очередь, понравиться при военном дворе и повсюду следовать за ним в его быстрых передвижениях. Впрочем, окончательное назначение графа Толстого было решено согласовать с самим Наполеоном.

Генерала Савари по-прежнему окружали в Санкт-Петербурге заботы Александра и холодная вежливость высшего русского общества. Хоть и не зная поначалу всего сказанного в Тильзите и узнав обо всем лишь из последующих сообщений Наполеона, который решил осведомить его, дабы предупредить совершение им ошибок по неведению, Савари весьма быстро разгадал тайны сердец и понял, что Россия сделает всё, чего от нее захотят, ради оставления ей одной-двух провинций не на севере, а на востоке. Тотчас после известия о Копенгагенских событиях и бурных объяснений с лордом Гауэром Александр и Румянцев призвали генерала Савари и на языке, присущем каждому из них, сообщили о решениях Санкт-Петербургского кабинета.

«Как вы знаете, – говорил Александр генералу в ходе многих и весьма долгих бесед, – наши хлопоты о мире привели к войне. Этого я ожидал; но признаюсь, не ожидал ни Копенгагенской экспедиции, ни надменности британского правительства. Я принял решение и готов исполнить свои обязательства. Скажите вашему господину, что я отошлю лорда Гауэра, если Наполеон того пожелает. Кронштадт вооружен, и если англичане захотят туда сунуться, то узнают, что иметь дело с русскими совсем не то же, что с испанцами и турками. Однако я ничего не решу, пока не прибудет курьер из Парижа, ибо мы не должны нарушить расчеты Наполеона. К тому же я хочу, чтобы мой флот вернулся в русские порты прежде разрыва. Как бы то ни было, я совершенно расположен следовать поведению, более всего подходящему вашему господину. Пусть он мне даже пришлет, если ему угодно, уже составленную ноту, и я прикажу вручить ее лорду Гауэру вместе с его паспортами. Заняться Швецией я пока не в состоянии и прошу времени на реорганизацию моих полков, весьма пострадавших в последнюю войну и сильно удаленных от Финляндии, ибо нужно время, чтобы перевести их с юга на север империи. Кроме того, на этом театре мне будет недостаточно моей армии. В мелководных северных заливах используют во множество гребные флотилии. У шведов есть такая флотилия, и весьма многочисленная; моя же еще не снаряжена, а я не хочу подвергать себя риску потерпеть поражение от столь маленького государства. Поэтому скажите вашему господину, что я нападу на Швецию, как только подготовлю свои средства, на что мне понадобятся еще декабрь и январь; но в отношении англичан я готов выказать свою позицию незамедлительно. Я даже думаю, что этим мы не ограничимся и потребуем от Австрии, чтобы она примкнула, волей или неволей, к континентальной коалиции. Для этого дела я бы тоже хотел получить составленную в Париже ноту, чтобы послать ее в Вену, ибо не бывает полуальянсов, и во всем нужно действовать в полном согласии.

Я желаю, чтобы моя близость с Наполеоном была всецелой, и для этого выбрал Толстого. Если он не подходит, пусть меня предупредят, и я вышлю другого человека, ибо хочу предупредить любые неясности. Когда мы разделены расстоянием и не можем видеться, легко может зародиться недоверие. Пусть при первом же сомнении или первом же неприятном впечатлении он мне напишет или передаст словечко через вас или же через иного доверенного человека, и всё разъяснится. Я обещаю ему полную открытость и ожидаю того же с его стороны. О, если бы мы могли видеться, как в Тильзите, каждый день, в любое время! Но теперь мы так далеки друг от друга… Однако я надеюсь вскоре его посетить. Весной я еду в Париж. Но пока нам нужно стараться договариваться через посредника и прийти, по возможности, к полному доверию. Я сам делаю что могу, но здесь у меня нет такого влияния, как у Наполеона в Париже.

Видите ли, моя страна удивлена столь резкими переменами. Она страшится бед, которых Англия может наделать в отношении ее коммерции, она сердита на вас за ваши победы. Ее интересы должны быть удовлетворены, а чувства успокоены. Присылайте к нам французских коммерсантов, закупайте у нас морское снаряжение и наши товары, а мы станем покупать парижские товары: восстановление торговли положит конец тревогам высших классов об их доходах. Но главное, помогите мне покорить всю нацию, сделав что-нибудь ради справедливых притязаний России. Ваш господин, несомненно, говорил вам о том, что произошло в Тильзите…»

Тут император выказал любопытство и беспокойство. Ему не терпелось открыться генералу Савари насчет того, что больше всего его интересовало, и в то же время он опасался проявить несдержанность, излив душу тому, кто не посвящен в суть дела. Между тем у него была новая причина искать объяснения с представителем Наполеона. Вследствие французского посредничества русские только что подписали с турками перемирие, которое оговаривало возвращение им кораблей, захваченных адмиралом Сенявиным, прекращение военных действий до весны и, наконец, вывод войск с берегов Дуная. По существу, только последнее условие и беспокоило императора Александра, но он не хотел в этом признаваться и сетовал на перемирие в целом, которое приписывал недружественному вмешательству французского посланника.

«Я и не думал о дунайских провинциях, – сказал он генералу Савари, – но ваш император, получив в Тильзите известие о падении Селима, воскликнул: Ничего не поделаешь с этими варварами! Провидение освободило меня от обязательств перед ними; так давайте договоримся за их счет!.. И я ступил на этот путь, – продолжал император Александр, – и Румянцев вместе со мною. За нами последовала нация. Финляндия, куда вы меня толкаете, – это пустыня, обладание которой не улыбается никому и которую к тому же надо отбирать у прежнего союзника, родственника, посредством рода отступничества, которое задевает национальную порядочность и доставляет поводы врагам альянса. Поэтому нужно поискать в другом месте более привлекательные причины нашей внезапной перемены. Скажите всё это императору Наполеону, убедите его, что меня гораздо менее воодушевляет желание завладеть еще одной провинцией, нежели желание сделать прочным и приятным для моей нации альянс, от которого я ожидаю великих дел…»

Генерал Савари постарался не обескуражить Александра и справедливо заметил ему, что не может еще знать, какие великие замыслы породит продолжение войны у Наполеона, но он, разумеется, сделает всё возможное, чтобы удовлетворить своего могущественного союзника. Румянцев был менее двусмыслен, чем его государь, и рассказал Савари о предложениях генерала Вильсона и о том, какое впечатление они произвели на императора Александра, о готовности государя воспользоваться случаем и доказать свою преданность Франции, пожелав только из ее рук получить то, что он мог бы получить от Англии. Румянцев как никогда горячо выказал решительное расположение открыто выступить против Англии и Швеции, а при необходимости и против самой Австрии, дабы привести эту последнюю к Тильзитской политике. Так теперь стали именовать систему взаимной терпимости, обещанную друг другу в отношении того, что каждый будет предпринимать со своей стороны. Но Румянцев добавлял, что Россия должна получить эквивалент всего, что намерена позволить, хотя бы для того, чтобы сделать новый альянс более популярным и продолжительным.

Осыпая генерала Савари всеми возможными ласками, настояниями, излияниями и даже подарками, император Александр, ничего о том не сказав, приказал своей армии не оставлять дунайских провинций под тем предлогом, что перемирие не может быть ратифицировано в настоящем виде. Он и его министр повторили, что нужно не беспокоить их по поводу турок, не требовать, чтобы русские унижались перед варварами, а заняться как можно скорее территориальным урегулированием на Востоке, обменяться доверенными послами и, главное, направить в Санкт-Петербург французских закупщиков на смену закупщикам английским. В особенности Александр просил об обучении во Франции молодых дворян, призванных служить в русском флоте, которые обычно обучались в Англии, где приобретали досадные настроения; и о закупке на французских мануфактурах ружей для замены русских ружей, которые были дурного качества; добавляя, что поскольку обеим армиям теперь назначено служить общему делу, они могут обмениваться оружием. Эти любезные слова Александр сопроводил великолепным подарком – мехами для императора Наполеона, сказав, что хочет быть его меховым поставщиком, и повторил, что отправит Толстого, как только его кандидатура будет одобрена в Париже.

Когда Савари передал Наполеону подробности разговоров с Александром, тот почувствовал одновременно удовлетворение и замешательство, ибо убедился, что может как угодно располагать российским императором и его главным министром. Однако, поразмыслив после Тильзита на холодную голову, он начал думать, что чересчур опасно позволять гигантской империи Петра Великого делать еще один шаг к Константинополю, ибо стремительность ее роста за последний век и без того ужасала мир. Себастиани писал ему из Константинополя, что русских там ненавидят; что если бы турки имели хоть малейшую надежду найти опору в лице Франции, они сами бросились бы в ее объятия; что все части империи, годные по своему положению стать французскими, сами отдадутся Франции; что для этого следует договариваться не с Россией, а с Австрией; что соглашение с Австрией будет много выгодней и проще, независимо от того, захочет ли Франция раздела или сохранения Оттоманской империи, ибо при разделе Австрия попросит меньше, удовлетворенная тем, что Россия не получит на берегах Дуная вообще ничего, а при решении сохранить империю будет столь счастлива, что Франция получит ее содействие ценой весьма малых жертв. Все эти идеи, каждая из которых имела свою внешне привлекательную сторону, теснились в голове Наполеона, и он не хотел торопиться с вынесением решения по столь важному вопросу.

Наполеон задумал удовлетворить притязания Москвы не на Востоке, куда ее горячо влекло, а на Севере, куда ее влекло весьма слабо, и отдать русским Финляндию под предлогом выдвижения ее к Швеции. Финляндия действительно имела важное значение в свете подлинных европейских интересов, ибо если захват Молдавии и Валахии весьма тревожным образом приближал Россию к Дарданеллам, то присвоение Финляндии не менее тревожным образом приближало ее к Зунду. К несчастью, в то время как она расширялась таким достойным сожаления для будущей независимости Европы образом, в ее глазах подарок этот цены почти не имел. В реальности Наполеон давал много, но мало по видимости, а ему нужно было сделать ровно противоположное, чтобы по самой низкой цене расплатиться за новый союз, которому назначалось стать основанием всех его последующих предприятий. Он хотел верить, что удовлетворит Россию Финляндией, а решение в отношении дунайских провинций решил отложить, не разрушая, однако, надежд, которые ему надлежало поддерживать.

Ему также оказалось нелегко найти для Санкт-Петербурга подходящего посла. В конце концов он выбрал обер-шталмейстера Коленкура, профессионального военного, человека правдивого, здравомыслящего, достойного, весьма способного внушить почтение молодому императору, следовать за ним повсюду и маскировать, самой своей правдивостью, некоторое плутовство миссии, которая заключалось в том, чтобы не дать в итоге того, на что позволяли надеяться. Наполеон просветил Коленкура о том, что произошло в Тильзите, признался, что при всех стараниях удовлетворить императора Александра он в то же время не намерен делать ему слишком опасные для Европы уступки, и рекомендовал ему приложить все усилия для сохранения союза, на котором предстояло теперь строить всю политику.

В то же время Наполеон написал Александру, благодаря его за подарки и предлагая ему, в свою очередь, свои (прекраснейший севрский фарфор); настаивая на его помощи в восстановлении мира путем принуждения к нему Англии; прося тотчас отослать из Санкт-Петербурга послов Англии и Швеции; предупреждая о том, что французская армия займет Данию в силу союзного договора, заключенного с Копенгагеном, и торопя с выдвижением русской армии в Швецию для закрытия Зунда с обеих сторон; возвещая о вступлении многочисленных войск на испанский полуостров с целью окончательного его закрытия для англичан; заверяя, наконец, что он непричастен к заключению перемирия с Портой, ибо не одобряет его (что означало молчаливое согласие на продолжение оккупации дунайских провинций); сообщая, что ему еще требуется поразмыслить по вопросу сохранения или раздела Оттоманской империи, столь серьезному и важному для настоящего и будущего; что он предполагает углубиться в этот вопрос с Толстым и именно в ожидании его прибытия откладывает свой отъезд в Италию, куда тем не менее спешит отправиться. Кроме того, Наполеон сообщал императору и Румянцеву, что поручил министру Декре закупить в российских портах морского снаряжения на двадцать миллионов; что французский флот готов принять на обучение молодых русских дворян; и наконец, что 50 тысяч ружей наилучшей модели выделено в распоряжение императорского правительства, которое может послать за ними туда, куда ему будет угодно указать.

К несчастью, в покушении Англии на Данию Наполеон не только увидел случай расположить к себе Европу, но и нашел в нем предлог позволить себе новые предприятия. Он захотел воспользоваться продолжением войны для завершения всех задуманных им комбинаций. Без труда различая скрытое недовольство Австрии, Наполеон пожелал с ним покончить, чтобы чувствовать себя свободнее в своих действиях. Он с чрезвычайной любезностью принял в Фонтенбло брата императора Франца герцога Вюрцбургского, переходившего из одного княжества в другое и весьма желавшего сближения Австрии с Францией, дабы не страдать более от их ссор. Наполеон имел долгое и откровенное объяснение с этим государем, полностью ободрил его насчет своих намерений в отношении венского двора, у которого не хотел ничего отнимать и которому, напротив, желал вернуть крепость Браунау, оставшуюся в руках французов после вероломства, совершенного в отношении залива Каттаро. Наполеон заявил, что, поскольку залив Каттаро ему возвращен, он более не вправе и не заинтересован сохранять за собой Браунау, важную крепость на Инне, и что он просит только о сохранении военной дороги в Истрии, предоставленной ему ранее для прохода французских войск в Далмацию. Самое большее, чего он хочет, при условии согласия Вены, это небольшого спрямления границы между королевством Италия и Австрийской империей, чтобы она проходила по тальвегу[5] Изонцо. А после этого он ничего более не потребует и расположен тщательно соблюдать букву договоров. Наполеон добавил, что в вопросах общей политики он присоединяется к России с просьбой Австрии помочь ему восстановить мир, закрыв берега Адриатики для английской торговли, ибо ужасные события в Копенгагене делают это долгом всех держав. О Турции Наполеон упомянул вскользь, не выказав склонности принимать какие-либо решения в ближайшем будущем, однако дал понять, что на Востоке ничто не должно совершаться без согласия Австрии, то есть без сохранения ее доли в том случае, если Оттоманская империя прекратит свое существование.

Эти чистосердечные разъяснения, с радостью принятые герцогом Вюрцбургским и переданные Вене, вызвали там подлинное облегчение. Как бы Австрия ни сожалела об упущенном случае встать между Наполеоном и Рейном, когда он двигался на Неман, теперь, когда случай миновал, она не желала большего, как оставаться в покое. Известие о том, что можно вернуть Браунау, ничего не теряя в Истрии, и что, помимо этого, ничего не затевается в ближайшее время на Востоке, доставило бы Венскому кабинету настоящую радость, если бы при сложившемся положении вещей он был на нее способен. Потому Австрия выказала склонность сделать всё, что захочет Наполеон в отношении Англии, поведение которой в Копенгагене было столь гнусно, что даже Австрия была готова во всеуслышание осудить ее. Вследствие чего Меттерниху, послу Австрии в Париже, были высланы полномочия для подписания конвенции по всем предметам, в каких желательно было согласие.

Договорились, что Австрии будет возвращена крепость Браунау, что границей австрийских и итальянских владений будет считаться тальвег Изонцо и что военная дорога через Истрию останется открытой для прохода французских войск в Далмацию. Содержавшая эти договоренности конвенция была подписана в Фонтенбло 10 октября. К письменным обязательствам присоединились устные обещания относительно Англии. Австрия не могла внезапно и решительно объявить войну своей старой союзнице, но обещала достичь желаемого результата, употребив формы, которые не лишат ее решения твердости. В действительности она поручила Штарембергу, своему послу в Лондоне, заявить об акции в Копенгагене как о преступлении, живо прочувствованном всеми нейтральными странами; потребовать ответа на предложения австрийского и российского дворов о посредничестве, сделанные в апреле и в июле, и уведомить, что если Англия в кратчайшие сроки не ответит на неоднократные мирные предложения, с ней будут вынуждены прервать все отношения и отозвать австрийского посла. К официальным декларациям Австрия присовокупила тайное заявление о том, что, будучи полностью изолированной на континенте, она неспособна противостоять объединившимся России и Франции и вынуждена уступить им; что Франция в настоящее время предлагает ей терпимые условия; что она решительно уже не может и не желает думать о войне, а Англии нужно, в свою очередь, подумать о мире, ибо в противном случае она вынудит своих лучших друзей расстаться с ней. Австрийский кабинет только и желал, чтобы Лондон принял его мирные предложения, и решил прервать дипломатические отношения с Англией в случае отказа.

Поскольку план Наполеона состоял в повсеместном переносе военных действий изнутри континента к его побережью, Пруссии он заявил, что охотно возобновит вывод войск, приостановленный из-за задержек с выплатой контрибуций, но нужно как можно скорее договориться о сумме и способе выплаты. Пруссия предложила прислать во Францию принца Вильгельма, и Наполеон подтвердил, что примет его с бесконечным почтением. Эта несчастная держава была столь ослаблена, что пожелала не только присоединиться к континентальной системе, но и заключить с Францией официальный оборонительный и наступательный союзный договор. Что касается Дании, она такой договор уже подписала, согласившись впустить французские войска на острова Фионию и Зеландию, чтобы они могли закрыть Зунд, перейти его по льду и вторгнуться в Швецию в ту минуту, когда русские начнут операции против Финляндии.

Понуждаемый событиями продолжать войну с Англией и вооруженный средствами всего континента, Наполеон задумал использовать их с присущей ему энергией и искусством. Еще до исхода Копенгагенской экспедиции, только узнав, что она направляется к Балтике, он отправил в Булонь адмирала Декре, чтобы тот осмотрел флотилию и выяснил, сможет ли она принять на борт армию, которую он хотел привести из Германии после уплаты Пруссией контрибуций. Декре спешно посетил Булонь, Вимрё, Амблетез, Кале, Дюнкерк и Антверпен и нашел флотилию в состоянии, увы, непригодном для погрузки многочисленной армии. Вырытый в Булони круговой порт занесло песком на два фута, порты Вимрё и Амблетеза – на три; через несколько лет эти творения гения Наполеона и упорства французских солдат могли полностью исчезнуть. Б\льшая часть судов, строившихся в спешке из сырого дерева, нуждалась в серьезном ремонте. Лишь около 300 судов из 1200–1300 были пригодны к службе, а 900 транспортных судов почти полностью вышли из строя вследствие четырехлетнего пребывания на якорной стоянке.

Голландская флотилия, частью отосланная восвояси, частью оставшаяся в Булони, пострадала меньше; но моряки были истомлены праздностью и сожалениями о более полезном применении их сил и доблести. Поэтому тотчас спустить флотилию на воду, погрузив на нее, как в 1804 году, 150 тысяч человек, было невозможно. Но через два месяца, вложив 5–6 миллионов, уничтожив пятую часть судов и отремонтировав остальные, можно было погрузить на французскую и голландскую флотилии 90 тысяч человек и 3–4 тысячи лошадей. Когда по завершении инспекции Декре вернулся в Париж, Наполеон согласился с ним в том, что экспедицию лучше разделить. Было решено отослать домой голландских моряков с их частью снаряжения, сохранить наилучшие военные суда, уничтожить остальные и отремонтировать оставшиеся, приспособив их к погрузке 60 тысяч человек. Затем предполагалось погрузить вернувшихся домой голландских матросов на флот Текселя, а французских моряков, бесполезных для флотилии, – на борт эскадры Флиссингена, обеспечив себе таким образом содействие эскадр Текселя и Флиссингена, способных перебросить 30 тысяч человек из устья Мааса к устью Темзы. Кроме того, отдельные экспедиции могли быть отправлены из Бреста и других пунктов побережья. После отдачи соответствующих распоряжений флотилия Булони, сделавшаяся более управляемой, в сочетании с эскадрами Тексе-ля, Флиссингена, Бреста, Лорьяна, Рошфора, Кадиса, Тулона, Генуи и Таранто, заняла свое место в задуманной Наполеоном обширной системе лагерей, расположенных при крупных флотских соединениях, непрестанно грозивших Великобритании и ее колониям мощной экспедицией.

Затем Наполеон отдал приказы об экспедиции на Сицилию и полном обеспечении всем необходимым Ионических островов. Своему брату Жозефу Наполеон предписал отобрать у англичан Шилу и Реджо, оставшиеся за ними после экспедиции Сент-Эфеми, и сосредоточить часть полков Неаполитанской армии вокруг Байи и Реджо, подготовив их к погрузке. Он приказал непрестанно отправлять Жозефу и принцу Евгению продовольствие, боеприпасы и новобранцев на Корфу, Кефалонию и Закинф. Наконец, дивизиям Рошфора и Кадиса Наполеон повторил приказ выйти в море и прибыть в Тулон. В Тулон же он отправил адмирала Гантома для командования флотом, которому назначалось контролировать воды Средиземного моря, завершить покорение королевства Неаполя путем захвата Сицилии и упрочить французское владычество на Ионических островах.

Занимаясь морскими позициями в Италии, Наполеон вновь поторопил Португальскую экспедицию. Номинальная численность солдат из лагерей Сен-Ло, Понтиви и Наполеона, объединенных в Байонне под командованием генерала Жюно, составляла 26 тысяч человек, действительная численность – 23 тысячи, в том числе 2 тысячи конников и 36 орудий. На соединение с ними уже выдвигалось подкрепление в 3–4 тысячи человек. Двенадцатого октября, на следующий день после подписания конвенции с Австрией, Наполеон приказал генералу Жюно перейти границу Испании, удовольствовавшись простым уведомлением Мадрида о прохождении французских войск. Он предписал ему следовать через Бургос, Вальядолид, Саламанку, Сьюдад-Родриго, Алькантару и далее – правым берегом Тахо до Лиссабона, наказав двигаться как можно быстрее. Испания обещала присоединить к французским войскам свои собственные – для содействия экспедиции и для участия в разделе добычи. Однако, не полагаясь ни на Испанию, ни на ее войска, Наполеон подготовил вторую армию на случай, если Португалия окажет некоторое сопротивление, или, что было более вероятно, если Англия пришлет к устью Тахо силы, вернувшиеся из Копенгагенской экспедиции. В каждом из пяти резервных легионов, сменивших охранявшие побережье лагеря, уже были снаряжены по два-три батальона. Наполеон приказал собрать их в Байонне, сформировать из них три дивизии и доукомплектовать двумя батальонами Парижской гвардии, четырьмя швейцарскими батальонами из Ренна, Булони и Марселя, третьим батальоном 5-го легкого из Шербура и первым батальоном 47-го линейного из Гренобля. Всем этим частям предстояло оставить расположения и к концу ноября прибыть, в сопровождении 40 орудий и нескольких сотен конников, в Байонну, где из них формировался корпус в 23–24 тысячи человек. Командование корпусом Наполеон поручил генералу Дюпону, одному из выдающихся дивизионных генералов того времени, которому назначалось вскоре сделаться маршалом.

Какой бы серьезный оборот ни приняли события в Португалии, этой второй армии для поддержки армии Жюно было достаточно. Она получила название Второго наблюдательного корпуса Жиронды, поскольку армия Жюно уже получила название Первого. Обеим армиям недоставало только кавалерии. Наполеон призвал бригаду в 1000 гусар из Компьеня, бригаду в 1200 егерей из Шартра, бригаду в 1500 драгун из Орлеана и бригаду в 1400 кирасир из Тура, что составило в целом 5000 всадников. Этих сил было вполне достаточно для гористых стран, в которых предстояло действовать обеим армиям. Хотя солдаты эти были молоды, Наполеон счел их способными противостоять британским войскам и более чем достаточными для победы над армиями южан, которых он не принимал тогда всерьез.

Итак, всё было готово к захвату Португалии помимо обещанной Испанией помощи. Лиссабонский двор прислал такой ответ, какого и ждал Наполеон и какой ему был нужен после копенгагенских событий, чтобы приступить к беспощадным действиям. Принц-регент Португалии, зять короля и королевы Испании, как и они, по семейной традиции и по личной склонности питал слабость к Англии. Уведомленный Лимой, своим послом в Париже, и Рейневалем, поверенным в делах Франции в Лиссабоне, о категорических требованиях Наполеона, принц-регент [Жуан VI] условился с британским правительством о том, какой линии поведения он станет придерживаться, чтобы избавить себя от вторжения французской армии и нанести как можно меньший урон интересам Англии. Через лорда Стрэнгфорда он договорился с Каннингом, что для видимости уступит требованию Франции исключить британский флаг и даже, если придется, притворно объявит войну Англии, но откажется принимать меры против английских негоциантов и их собственности. Дав такой ответ, принц-регент надеялся, что Франция им удовлетворится. В случае же отказа Франции, лиссабонский двор был готов скорее пойти на крайние меры, но не на борьбу с французскими войсками (он был неспособен на такое благородное отчаяние), а на бегство за море.

Династия Браганса, состарившаяся, как и соседствующая династия испанских Бурбонов, погрязшая, как и они, в невежестве, вялости и малодушии, питала отвращение и к веку, в который происходили столь пугающие революции, и к самой земле Европы, служившей их театром. В своей постыдной мизантропии она доходила до желания удалиться в Южную Америку, территорию которой разделяла с Испанией. Льстецы ее вульгарных склонностей непрестанно нахваливали ей богатства ее заморских владений, как расхваливают богачу, которого толкают к разорению, неизвестное ему имение. Они говорили, что не стоит труда защищать от притеснителей Европы скалистый и песчаный клочок португальской земли, тогда как по ту сторону Атлантики ее ждет великолепная империя, почти такая же огромная, как вся эта жалкая Европа, которую не могут поделить меж собой миллионы жадных солдат; империя, богатая золотом, серебром и алмазами, в которой можно обрести покой, не опасаясь никаких врагов. Бежать из Португалии, предоставив англичанам и французам сколько угодно поливать своей кровью ее бесплодные берега, а португальскому народу – заботу самостоятельно защищать его независимость, если он ей еще дорожит, – таковы были постыдные планы, которыми успокаивали свои страхи регент Португалии и его семья. Потому Рейневалю был дан официальный ответ, что отношения с Великобританией, хотя Португалия с трудом сможет обойтись без нее, будут разорваны, что ей будет даже объявлена война, но приказ об аресте английских негоциантов и конфискации их собственности претит порядочности принца-регента.

Наполеон был слишком проницателен, чтоб потерпеть подобную неудачу. Он слишком ясно видел, что ответ согласован с Лондоном, что изгнание англичан будет мнимым и его главная цель, таким образом, достигнута не будет. К тому же он ничего не имел против тайных, но известных ему, планов семьи Браганса удалиться в Бразилию; ибо, к несчастью, после Копенгагенской катастрофы его мысли приняли совсем другой оборот: вторжение в Португалию имело целью уже не окончательное закрытие континентального побережья, а полный захват. Поэтому Наполеон решил захватить Португалию, договорившись лишь с Испанией и даже использовав ее, дабы ее революционизировать; ибо она ему не нравилась, она стесняла и возмущала его в ее нынешнем состоянии не менее, чем неаполитанский и лиссабонский дворы, которые он уже согнал или собирался согнать с их зашатавшихся тронов. Так было положено начало величайшим ошибкам и несчастьям этого правления. Сердце сжимается при приближении к рассказу об этих мрачных событиях, ибо они стали началом несчастий не только одного из самых необыкновенных и обольстительных людей, но и Франции, увлекаемой вместе с ее героем к ужасающему падению.

Наполеон приказал Рейневалю покинуть Лиссабон, велел вручить Лиме его паспорта, предписал Жюно ускорить движение войск и не слушать никаких предложений, под тем предлогом, что он не должен вмешиваться ни в какие переговоры и единственная его миссия состоит в том, чтобы закрыть Лиссабон для англичан. Приказав безотлагательно и безостановочно двигаться на Лиссабон, Наполеон хотел захватить португальский флот и конфисковать всё имущество англичан как в Лиссабоне, так и в Опорто. В случае бегства лиссабонского двора он хотел успеть захватить как можно больше морского снаряжения и ценностей. В том случае, если двор останется в Португалии, подчинившись требованиям, захват португальского флота и имущества англичан возместят ущерб за невозможность уничтожить дом Браганса, ибо невозможно будет строго наказать покорившийся и безоружный двор.

Оставалось решить, как распорядиться Португалией в случае, если дом Браганса удалится в Америку. Единолично завладеть ею было недопустимо, даже для победителя, уже учредившего французские департаменты на По и собиравшегося вскоре учредить их на Тибре и Эльбе. Казалось более благоразумным отдать ее одному из принцев дома Бонапартов, еще ожидавшему своей короны; но это означало окончательное устройство Иберийского полуострова, без возможности каких-либо дальнейших комбинаций. Дело в том, что с некоторых пор разумом Наполеона начала овладевать одна роковая мысль. Согнав с трона неаполитанских Бурбонов, он часто думал, что однажды нужно будет обойтись точно так же и с Бурбонами испанскими, которые не были столь предприимчивы, чтоб нападать на него открыто, но были столь же враждебны в душе. Наполеон размышлял, сколь опасно оставлять в тылу Бурбонов – даже не для него самого, но для его преемников, которые в преемниках Карла IV встретят, возможно, качества, им самим не присущие. Он раздумывал обо всех низостях, порочности и коварстве мадридского двора (не несчастного Карла IV, но его преступной супруги и ее подлого фаворита), о состоянии этой державы, столь великой при Карле III, располагавшей тогда внушительными финансами и флотом, а ныне не имевшей ни денег, ни флота и оставлявшей в бездействии ресурсы, которые в других руках давно послужили бы, в соединении с ресурсами Франции, подавлению Англии. И тогда Наполеона охватывало негодование за настоящее и страх перед будущим. Он думал, что надо воспользоваться покорностью континента его замыслам, преданным содействием России, неизбежным продолжением войны, на которое обрекала Европу Англия, и той ненавистью, которую она возбудила к себе своим поведением в Дании, чтобы завершить обновление Запада, повсюду заменить Бурбонов Бонапартами, возродить благородную и великодушную испанскую нацию, уснувшую в праздности и невежестве, и вернуть ей ее могущество, а Франции – верную и полезную союзницу вместо союзницы неверной, бесполезной и неприятной.

Эти мысли были верны, справедливы и даже осуществимы, если бы он уже не предпринял на севере больше дел, чем возможно было завершить за несколько правлений, если бы он уже не взялся за учреждение Италии, Германии, Польши! Не самым простым, но самым срочным и самым полезным из всех этих дел, после учреждения Италии, было возрождение Испании. Там хватило бы сотни тысяч солдат из четырехсот тысяч, разбросанных от Рейна до Вислы, и они нашли бы себе там наилучшее применение. Но было слишком рискованно и опасно добавлять к множеству предприятий на севере новое предприятие на юге и браться за него с едва организованными войсками! Но Наполеон так не думал. Он не знал ни одной трудности, какой бы не победил от Рейна до Немана, от Океана до Адриатики, от Юлианских Альп до Мессинского пролива и берегов Иордана. Он глубоко презирал войска южан, их офицеров и полководцев, ненамного выше ставил английские войска и полагал, что покорить испанцев будет не намного труднее, чем калабрийцев. Сомнения Наполеона вызывали не материальные, а моральные трудности, ибо он никак не мог отыскать допустимый в глазах мира предлог, чтобы обойтись с Карлом IV и его женой так же, как он уже обошелся с Каролиной Неаполитанской и ее мужем. Ведь эта династия не доставляла никакого допустимого для общественного мнения Европы повода к низложению. Как бы ни были велики могущество и слава Наполеона, он не мог, не возмутив мир, однажды заявить: Карл IV – слабоумный король, которого обманывает жена и которым вертит фаворит, унижающий и разрушающий Испанию; и я, Наполеон, в силу моего гения и моей миссии, низлагаю его ради возрождения Испании. Такую манеру действия человечество не дозволит никому.

Поэтому Наполеон не мог низложить Карла IV за его глупость и слабость, за прелюбодеяние его жены, за унижение Испании. Ему требовалось найти достаточно основательную претензию, которая сообщила бы ему право вторгнуться к соседу и переменить правящую династию. Ему нужно было предательство, подобное тому, что совершила королева Неаполя, когда после подписания договора о нейтралитете атаковала французскую армию с тыла; или же бойня, как в Вероне, когда Венецианская республика перерезала французских раненых и больных, тогда как сама армия двигалась на Вену. Наполеон мог сослаться лишь на двусмысленную прокламацию, обнародованную накануне Йены и призывавшую испанскую нацию к оружию, прокламацию, которой он притворно не придал значения, хоть она и сопровождалась тайными переговорами с Англией, доказанными впоследствии, но отрицаемыми испанским двором.

Однако Наполеон ожидал, что внутренние распри, возмущавшие Эскориал, доставят ему наконец предлог для вторжения в страну в качестве освободителя, миротворца или, быть может, оскорбленного соседа. Но если у него была общая, систематическая идея касательно поставленной цели, он не определял для себя ни дня, ни способа действия. Он удовольствовался бы и простым семейным альянсом между двумя дворами, если бы тот обещал полное возрождение Испании, а в результате такого возрождения – искренний и полезный союз между двумя нациями. Потому Наполеон и не хотел принимать по поводу Португалии никакого окончательного решения, что оно связало бы его в отношении мадридского двора.

В то время при Наполеоне находился опасный советчик – опасный не по причине недостатка здравомыслия, а по причине недостатка любви к правде: то был Талейран, который, угадав тайную озабоченность Наполеона, влиял на него самым пагубным образом, беспрестанно увлекая его. Нет для державы льстеца более опасного, нежели впавший в немилость придворный, желающий вернуть благорасположение монарха. Талейран весьма не угодил Наполеону своей готовностью проститься с портфелем министра иностранных дел ради титула великого сановника и теперь старался ему снова понравиться, давая советы, поскольку Наполеон любил советоваться.

Талейран приехал в Фонтенбло. Он видел возобновление войн после событий в Копенгагене, видел, как Франция подталкивает Россию на север и на восток, чтобы иметь возможность самой устремиться на юг и на запад, видел, что португальский вопрос выходит на первый план. И хотя он не был столь гениален, чтобы судить о наилучшем устройстве Европы, он достаточно хорошо знал человеческие страсти, чтобы понять, что Наполеона переполняют смутные, но глубокие думы об Иберийском полуострове. Озаренный догадкой, Талейран перевел разговор на эту тему, и тотчас холодность Наполеона рассеялась, беседа возродилась, и если не доверие, то по крайней мере непринужденность восстановилась. Едва возвратившись с охоты или покинув женское общество, Наполеон уединялся с Талейраном и вел с ним долгие беседы – с воодушевлением, а порой с сумрачной озабоченностью – на тему, очевидно, весьма серьезную, но непонятную и даже необъяснимую, столь великими казались после Тильзита могущество, процветание и умиротворение Империи! Прохаживаясь по просторным галереям Фонтенбло, то медленно, то с быстротой, соразмерной скорости его мысли, Наполеон подвергал пытке хромого придворного, который едва поспевал за ним, умерщвляя тело, как умерщвлял и душу, льстя гибельной и пагубной страсти гения. Один только Камбасерес, впервые лишенный доверия, которым всегда пользовался, догадывался о теме этих бесед, но не осмеливался, к сожалению, ни прервать их, ни противостоять Талейрану, ибо со временем Наполеон, став с ним более повелительным, хоть и не менее дружелюбным, уже не был столь открыт советам его робкого благоразумия.

Появился в Фонтенбло и другой человек, малоизвестный, редко допускаемый к чести находиться в присутствии Наполеона, но хитрый и ловкий, насколько возможно для секретного агента: то был Искуэрдо, доверенный человек Мануэля Годоя, князя Мира, присланный в Париж, как мы говорили выше, для серьезных переговоров. Он был поверенным в делах не только Испании, но и князя Мира, к которому был весьма привязан и которым весьма высоко ценился, получая самые важные миссии. Он старался, как мог, устроить дела своей страны и своего господина, ибо был добрым испанцем, хоть и преданным фавориту. Наделенный редкой проницательностью и предчувствуя приближение решающей для Испании минуты, этот изощренный и вкрадчивый агент всеми силами старался понять то, что происходило на советах Наполеона.

Хотя мысль об операции в Португалии и пробудила аппетиты мадридского двора, там всё же не без некоторого сожаления относились к возможному отбытию дома Браганса в Бразилию, ибо сами испытывали величайшую тревогу по поводу своих американских колоний с тех пор, как Соединенные Штаты сбросили иго англичан. Учреждение в Бразилии независимого европейского государства заставляло мадридский двор опасаться новых потрясений, которые могли привести к провозглашению независимости Мексики, Перу и Ла Платы. Между тем не было никакой вероятности, чтобы Браганса, спасенные в первый раз Испанией в 1802 году, что стоило последней острова Тринидад, смогли снова спастись в 1807-м. Поэтому следовало примириться с их вольным или невольным удалением в Бразилию. Лучшим, к чему мог стремиться в таком положении мадридский двор, было приобретение Португалии. Но испанцы хорошо чувствовали, что не заслужили такой богатой награды от Наполеона, и подозревали, что покупать ее придется ценой жертв, быть может, даже согласиться на ее раздел. По этому случаю Искуэрдо было поручено добиться одной из провинций Португалии для князя Мира. Этот последний чувствовал, как с каждым днем сгущаются тучи над его головой и при дворе, и в народе, и хотел, если уж придется пасть с высот величия, низвергнуться не в бездну, а в независимое и хорошо охраняемое герцогство. В случае раздела Португалии надлежало также удовлетворить притязания королевы Этрурии, любимой дочери короля и королевы Испании, вдовы принца Пармского, матери пятилетнего короля и регентши. Заподозрив, что Наполеон в Италии не оставит владений ни Испании, ни Австрии, его просили отдать королеве Этрурии часть Португалии. Тогда Португалия, разделенная на два вассальных герцогства испанской короны, превратилась бы в испанскую провинцию.

Кроме того, ленивый и вырождающийся мадридский двор лелеял амбициозное желание обрести новый титул для прикрытия собственного ничтожества и желал, чтобы Карл IV именовался королем Испаний и императором Америк. Так мог бы быть удовлетворен каждый при этом опустившемся дворе. Фаворит получил бы герцогство, где мог бы предаваться своим гнусностям; королева – удовольствие богато одарить фаворита и любимую дочь;

а король – утеху для его глупого тщеславия.

Добиться в Фонтенбло одобрения всех этих пожеланий и поручили Искуэрдо. Доставленный им план расчленения Португалии более всего подходил целям Наполеона, разве что с некоторыми небольшими поправками. Наполеон был полон решимости очистить Италию от иностранных государей и после изгнания австрийцев стремился удалить из нее и испанцев, хоть и неопасных, но неудобных. Так что догадка о том, что он попытается вернуть себе Этрурию в обмен на часть Португалии, оказалась верной. Но он полагал чрезмерным платить королеве Этрурии за Тоскану половиной Португалии, а фавориту за его преданность – другой половиной. Утром 23 октября, не утруждаясь объяснениями с теми, кому ему надлежало лишь выразить свою волю, Наполеон продиктовал Шампаньи ноту с бесповоротным решением. Королеве Этрурии Марии-Луизе, для ее сына, он предоставлял землю на реке Дуэро с 800 тысячами населения и со столицей в Опорто. Землю эту надлежало именовать королевством Северной Лузитании. На другом конце Португалии, на юге, он предоставлял князю Мира землю с 400 тысячами населения, заключавшую провинции Алгарви и Алентежу и именуемую княжеством Алгарвским. Население двух этих маленьких государств равнялось населению Тосканы, составлявшему тогда 1200 тысяч человек. Наполеон был не настолько доволен Испанией, чтобы давать ей больше, чем у нее забирал. Середину Португалии, то есть Лиссабон, Тахо, верховья Дуэро, называемые португальской Эстремадурой, Бейра и Трасос-Монтес, заключавшие население в 2 миллиона, он оставлял себе, чтобы распорядиться ими по заключении мира. Такое временное устройство ему подходило наилучшим образом, ибо оставляло место дальнейшим комбинациям. Новые португальские княжества становились вассальными государствами испанской короны, а бедный король Карл IV именовался, согласно его желанию, королем Испаний и императором Америк и, подобно Наполеону, носил двойной титул Императорского и Королевского Величества.

Помимо этого, Наполеон требовал, чтобы Испания присоединила к французским войскам дивизию в 10 тысяч человек для захвата провинции Опорто, дивизию в 10–11 тысяч для поддержки движения французов на Лиссабон и дивизию в 6 тысяч для оккупации Алгарви. Договорились, что французскими и союзническими войсками будет командовать генерал Жюно.

Распорядившись Португалией таким образом, Наполеон получал обратно Этрурию, необходимую для обустройства Италии, швырял изрядную приманку притязаниям князя Мира, откладывал окончательное решение в отношении Иберийского полуострова и даже оставлял открытым вопрос выдворения Браганса в Америку.

Договор о временном разделе Португалии был составлен согласно записке Наполеона, продиктованной Шампаньи, и подписан Искуэрдо со стороны Испании и гофмаршалом Дюроком со стороны Франции в Фонтенбло 27 октября. Договор этот приобрел, под названием договора Фонтенбло, печальную известность, ибо стал первым актом вторжения на Иберийский полуостров.

Едва подписи были поставлены, как генералу Жюно, чьи войска, вступившие 17-го в Испанию, уже дошли до Саламанки, был отправлен приказ двигаться на Тахо через Алькантару и следовать ее правым берегом, в то время как генерал Солано будет следовать с 10 тысячами испанцев ее левым берегом. Жюно настоятельно рекомендовалось отсылать в Париж всех португальских эмиссаров, которые будут выходить ему навстречу, говоря, что у него нет полномочий вести переговоры и он получил приказ двигаться на Лиссабон как друг, если не встретит сопротивления, или как завоеватель, если сопротивление будет ему оказано.

За внимание к излияниям Наполеона об Испании Талейран получил то, чего желал, а именно род верховенства в департаменте иностранных дел. Побежденный его ловкостью, Наполеон постановил, что великий вице-электор заменит в исполнении всех обязанностей не только великого электора, который находился в Неаполе, но и государственного канцлера, который правил в Милане. Талейран оказался, таким образом, одновременно сановником и министром, к чему всегда стремился и чего никогда не хотел Наполеон. Но в эту решающую и роковую минуту благоразумие удалилось и уступило место попустительству, куда более опасному у Талейрана, чем у кого-либо иного, ибо у него оно облекалось в формы здравомыслия.

Наполеон планировал отбыть в Италию тотчас после прибытия Толстого, ибо он не посещал своей любимой страны с 1805 года. Но внезапно, в минуту отбытия, известия из Мадрида остановили его и вынудили отложить отъезд. Известия, с некоторого времени начавшие делаться всё серьезнее, были самого странного и неожиданного свойства. Они возвещали, что 27 октября, в самый день подписания договора Фонтенбло, наследный принц Астурийский был арестован в Эскориале и помещен под арест в собственных покоях; что его бумаги конфискованы, в них найдены доказательства заговора против трона и принц теперь будет подвержен уголовному преследованию. Вскоре после этого письмо от 29 октября, подписанное самим Карлом IV, уведомило Наполеона о том, что старший сын короля, совращенный злодеями, составил двойной план покушения на жизнь матери и на корону отца. Несчастный король добавлял, что подобное покушение должно быть наказано и его подстрекатели разыскиваются; но что принц, будь он автор или сообщник столь отвратительных планов, уже не может быть допущен к правлению и теперь один из его братьев, более достойный верховного титула, заменит его при отцовском дворе и на троне.

Судебное преследование наследника короны и изменение порядка наследования трона были событиями огромной важности, они неизбежно должны были взволновать Наполеона, весьма озабоченного делами Испании, и не позволяли ему более отстраняться от испанских проблем. Призыв к его дружбе и советам, возвещая об ужасном и весьма позорном семейном несчастье, если всё описанное было правдой, вынуждал его проявить пристальное внимание к происходящему и даже вмешаться, чтобы справиться с последствиями. Более того, в то же самое время пришло письмо и от принца Астурийского, который также взывал к покровительству Наполеона и хотел стать не только его протеже, но и родственником, чуть ли не приемным сыном, получив руку одной из французских принцесс. Так несчастные Бурбоны – и отец, и сын – сами призывали и почти вынуждали вмешаться в их дела грозного победителя, и без того питавшего сильное отвращение к их немощи и слишком склонного прогнать их с трона, на котором они были не только бесполезны, но и опасны для общего дела Франции и Испании.

Чтобы объяснить эти странные обстоятельства, следует оглянуться назад и узнать, что происходило в последний год при испанском дворе. Испания представляла самые уродливые формы разложения во всей Европе: вырождающийся двор, над которым властвовал наглый фаворит, узурпировавший королевскую власть благодаря страсти бесстыдной королевы; честный и благонамеренный король Карл IV, не способный, однако, ни на какой труд, кроме охоты и почитавший даром небес возможность переложить управление страной на кого-нибудь другого; его развратная, словно византийская принцесса, жена, покорная бывшему гвардейцу, ныне князю Мира, преданная ему сердцем и отдававшаяся вульгарным любовникам, которых он сам ей выбирал; пустой, легкомысленный, ленивый, невежественный, плутоватый и трусливый князь Мира, не обладавший лишь одним пороком – жестокостью, всегда подчинявший себе своего господина тем, что брал на себя труд принимать за него вялые и капризные решения, которых хватало для мизерной активности опустившегося правительства, – все они довели Испанию до неописуемого состояния. Ни финансов, ни флота, ни армии, ни политики, ни власти над готовыми взбунтоваться колониями, ни уважения со стороны возмущенной нации, ни отношений с Европой, пренебрегавшей трусливым, коварным и безвольным двором, ни даже поддержки Франции, ибо презрение заставило Наполеона считать всё дозволенным в отношении державы, дошедшей до такого падения. Такова была Испания в октябре 1807 года.

С той поры как испанская монархия оказалась запертой между Пиренеями и окружавшими ее морями и могла не опасаться ни Нидерландов, ни Италии, ее главные интересы сосредоточились в морском флоте, включая управление колониями и собственными арсеналами. В колониях не было ни солдат, ни ружей для вооружения колонистов за неимением солдат. Состоявший при Карле III из 76 кораблей и 51 фрегата, флот располагал только 33 кораблями и 20 фрегатами при Карле IV. Восемь кораблей из их числа не подлежали ремонту. Оставалось 25, в том числе пять трехдечных, хорошо построенных и весьма красивых; одиннадцать 74-пушечных, посредственных или дурных; девять 54- и 64-пушечных, большей частью обветшалых и устаревшей модели. Половина фрегатов нуждалась в срочном ремонте. Только шесть кораблей из всего этого арсенала были готовы к отплытию, но с запасом продовольствия не более чем на три месяца, неполными экипажами и настолько загрязненной подводной частью, что полноценное управление кораблями делалось невозможным. Эти шесть кораблей находились в Картахене, оснащенные и снаряженные уже три года как и поднимавшие якоря, только чтобы выйти из порта и тотчас вернуться.

Ни в Кадисе, ни в Ферроле не было ни одного корабля, способного выйти в открытое море. В Кадисе, правда, имелось шесть оснащенных кораблей, но лишенных запасов продовольствия и экипажей. Матросов было достаточно, но, поскольку им нечем было платить, их не решались нанимать и оставляли бездеятельными в портах. Немногие из тех, кого нанимали, использовались не на эскадре, а плавали на канонерских шлюпах между Альхесирасом и Кадисом для защиты каботажа. Таким образом, весь испанский флот в рабочем состоянии сводился к шести оснащенным и снаряженным кораблям в Картахене и шести оснащенным, но не снаряженным кораблям в Кадисе. Из двадцати фрегатов оснащены были лишь четыре, и еще шесть можно было оснастить. Будущее виделось столь же печальным, как настоящее, ибо во всей Испании строилось лишь два корабля, так давно поставленных на верфи, что не верилось, что когда-нибудь они будут достроены.

В Ферроле, Кадисе и Картахене недоставало дерева, железа, меди и пеньки. Великолепные арсеналы, построенные при прежних правлениях и достойные испанского величия как своими размерами, так и способностью удовлетворить все нужды могучего флота, пребывали в запустении. Порты зарастали илом. Прекрасная внутренняя гавань Картахены заполнялась песком и нечистотами. Многочисленные каналы, через которые порт Кадиса сообщался с богатыми равнинами Андалусии, зарастали тиной и обломками судов. Один из двух складов арсенала Кадиса, девять лет назад уничтоженный пожаром, так и не был восстановлен. Канатное производство в Кадисе и Картахене было некогда лучшим в Европе, теперь же не находилось и нескольких квинталов пеньки, чтобы занять рабочих. Между тем Севилья, Гренада, Валенсия настойчиво призывали закупить у них пеньку, не находившую сбыта. Буки и дубы Старой Кастилии, Бискайи, Астурии и Сьерра-де-Ронда, прекрасные сосны Андалусии, Мурсии и Каталонии, поваленные на землю, гнили за неимением транспорта для доставки к верфям, где должны были использоваться.

Однако сырья недоставало не только потому, что его не покупали, но и потому, что его продавали. Под предлогом избавления от ненужного хлама администрация порта Картахены, чтобы раздобыть денег и выплатить несколько жалований, распродала самое ценное сырье, главным образом металл. Управление Картахены, обязанное снабжать эскадру, не находило продовольствия, потому что задолжало 13 миллионов реалов поставщикам. Рабочие разбегались, не из предательства, но из нужды. В Картахене оставалось не более 700 рабочих из 5 тысяч. Одни умерли от эпидемий, опустошивших побережья Испании несколькими годами ранее, другие бежали в Гибралтар на службу к англичанам. Матросы рассеялись внутри страны и за границей. Некоторым из них задолжали плату за двадцать семь месяцев. Небольшие ресурсы, которые еще оставались, уходили на жалованье огромному Главному штабу, которого хватило бы на несколько больших флотов. Штаб включал в себя одного главного адмирала, двух адмиралов, 29 вице-адмиралов, 63 контр-адмирала, 80 капитанов кораблей, 134 капитана фрегатов, 12 интендантов, 6 казначеев, 11 комиссаров-распорядителей и 74 начальника финансовой части, которые управляли морскими силами, сведенными к 33 кораблям и 20 фрегатам; при этом оснащены и снаряжены были только 6 кораблей и 4 фрегата!

Вот до чего дошел флот одной из самых великих наций мореплавателей земного шара, нации островной, такой же, как англичане, но обладавшей куда лучшими портами, чем они, деревом, которого не было у них, сырьем всякого рода и, наконец, множеством умелых рабочих, доблестных матросов и офицеров, способных, как Гравина, на героическую смерть!

Приведенные нами факты едва ли были известны в Мадриде. Правительство знало только то, что флот находится в небрежении. Оно это знало, и даже этого хотело. Флот казался второстепенным делом нации, которой нужно было защищать Флориду, Мексику, Перу, Колумбию, Ла Плату и Филиппины! Затея бороться с Англией казалось химерической, притом что коалиция Франции и Испании располагала такими портами как Копенгаген, Тексель, Антверпен, Флиссинген, Шербур, Брест, Рошфор, Ферроль, Лиссабон, Кадис, Картахена, Тулон, Генуя, Таранто, Венеция и могла вывести из них 120 линейных кораблей! Князь Мира, который один составлял всё правительство, порой и сам недостойно насмехался над испанским флотом. Вместо того чтобы оплакивать Трафальгар, он над ним посмеялся! И всё потому, что в душе Годой ненавидел свою докучливую союзницу Францию, вечно упрекавшую его в преступном бездействии, и предпочитал Англию, которая позволяла ему надеяться – если он предаст дело морских наций – на покой, столь удобный его малодушию. Поэтому, пренебрегая морским флотом, он выказывал великую заботу о сухопутной армии, средству противостояния Франции. Князь Мира любил похвалиться своими гренадерами, драгунами и гусарами! Вот какова была, однако, его армия, предмет его любви.

Испанская армия насчитывала 58 тысяч пехотинцев и артиллеристов, примерно 15 тысяч кавалеристов, 6 тысяч королевских гвардейцев, 11 тысяч швейцарцев, 2 тысячи ирландцев и, наконец, 28 тысяч солдат провинциальных милиций, в целом – около 120 тысяч человек, представлявших не более 60 тысяч боеспособных солдат. За вычетом 14 тысяч человек, отправленных на север Германии, для экспедиции в Португалию оставалось не более 15–16 тысяч человек из тех 26 тысяч, что были обещаны договором Фонтенбло. В гарнизоне города Сеуты вместо 6 тысяч, предписанных уставом и обычаем, оставалось только 3 тысячи. В знаменитом лагере Сан-Роке перед Гибралтаром насчитывалось не более 8–9 тысяч человек. Остальная армия, рассеянная по провинциям, несла полицейскую службу, ибо в Испании тогда не существовало жандармерии. Сосредоточение армии было невозможно, поскольку 14 тысяч человек, посланные в Германию, и 16 тысяч, посылаемые в Португалию, почти полностью исчерпали свободную часть регулярных войск. К тому же все эти солдаты, дурно одетые, голодные, плохо оплачиваемые, лишенные воинского и соревновательного духа, необученные, были лишь телом без души. Как и во флоте, почти все ресурсы армии пожирал Главный штаб. В нем состояли: 1 генералиссимус, 5 капитан-генералов, 87 генерал-лейтенантов, 127 бригадных генералов, 252 бригадира и не менее двух тысяч полковников. Вот что оставалось от устрашающих орд, приводивших в трепет Европу в пятнадцатом и шестнадцатом веках!

Состояние финансов, которые вместе с сухопутными и морскими армиями составляют могущество государства, отвечало положению армий и объясняло его. Долги по срочным и годовым займам Голландии, Банку, населению, крупным фермам составляли 114 миллионов, задолженности по денежному содержанию и жалованьям – 111 миллионов, в королевских векселях (бумажные деньги, терявшие 50 %) – 1 миллиард 33 миллиона, что составляло в целом долг в 1 миллиард 258 миллионов, который можно было квалифицировать как неотложный. Промышленность, давно пришедшая в упадок, не производила более прекрасных шелков и сукон, несмотря на шелковицы Андалусии и великолепные стада овец испанской породы. Несколько фабрик хлопкового полотна в Каталонии представляли не реальную промышленность, а скорее возможность приписать испанское происхождение английской хлопчатобумажной ткани. Торговля почти полностью сводилась к подпольному обмену пиастров, чей вывоз был запрещен, на английские товары, чей ввоз был запрещен равным образом, и к ввозу (разрешенному) некоторых французских предметов роскоши. Снабжение колоний и флота, которое только и поддерживало еще остаточную активность в портах Испании, остановилось с началом войны. Сельское хозяйство, отсталое по способам ведения из-за жаркого климата и почти абсолютного недостатка воды, не менялось на протяжении веков. Народ был беден, буржуазия разорена, знать обременена долгами, и даже духовенство, хоть и богато наделенное и само по себе более многочисленное, чем армия и флот, страдало от взимания седьмой части своего имущества римским двором.

Но под этой повсеместной нищетой скрывалась сильная и гордая нация, не забывающая о былом величии, утратившая привычку к боям, но способная на самую отважную преданность; невежественная, фанатичная, ненавидящая другие нации; тем не менее осведомленная, что по другую сторону Пиренеев происходят полезные реформы и свершаются великие дела; желающая и одновременно страшащаяся просвещения из-за границы; словом, исполненная противоречий, недостатков, благородных и привлекательных качеств, тоскующая от вековой праздности, доведенная до отчаяния своим унижением, возмущенная зрелищем, при котором присутствовала!

И вот перед лицом этой нации, готовой потерять терпение, продолжал свои бесчинства несуразный фаворит, властитель лени своего государя и пороков государыни. В стране, владевшей Мексикой и Перу, не хватало наличных денег, а снедаемый смутными предчувствиями Мануэль Годой копил в своем дворце золото и серебро, ибо свободно распоряжался всеми ресурсами казначейства. Правда, слухи сильно преувеличивали его запасы, ибо поговаривали о сотнях миллионов, собранных во дворце.

Несчастный испанский народ, не желая отдавать сердце наглому фавориту, греховной королеве и глупому королю, отдал его наследнику короны, принцу Астурийскому, впоследствии Фердинанду VII, который был немногим более своих родителей достоин любви великого народа. Двадцатитрехлетний принц был вдовцом принцессы Неаполитанской, умершей, по слухам, от яда, преподнесенного ей ненавистью королевы и фаворита, что было неправдой, но почиталось за правду всей Испанией. Фердинанд верил, по недалекости ума и сердца, что лишился любимой женщины из-за преступной матери и влиявшего на нее фаворита-прелюбодея. Принц был неуклюж, слаб и лжив; но увлеченная нация, желавшая любить хотя бы одного из своих властителей и надеяться на лучшее будущее, принимала его неуклюжесть за скромность, его дикую тоску – за горе добродетельного сына, а упрямство – за твердость. Веря слухам о его противодействии князю Мира, все приписывали ему самые благородные добродетели.

В 1807 году вдруг разнеслась весть, что здоровье короля быстро клонится к упадку и конец его близок. Честный и слепой король не подозревал о низостях, бесчестивших его правление при его попустительстве. Наделенный, однако, некоторым здравомыслием, он хорошо видел несчастья вокруг себя. Он винил обстоятельства и пребывал в убеждении, что без князя Мира всё было бы еще хуже. Он был печален и болен. Считали, что близка его кончина. Не желая ему зла, нация видела в его смерти окончание унижений, принц Астурийский – окончание рабства, королева и Годой – окончание их власти. Для двух последних это значило не просто окончание узурпированной власти, а катастрофу, ибо они догадывались, что принц Астурийский будет мстить за себя. Они только и думали о том, как предупредить последствия смерти короля, которой ожидали много раньше, чем она в действительности случилась. Князь Мира уже сделался генералиссимусом всех испанских войск. Он решил (и королева с готовностью согласилась с его решением) придать себе новые полномочия, дабы постепенно сосредоточить в своих руках все королевские права и удалить Фердинанда от трона. Он хотел объявить его неспособным править страной, переложить корону на более юную голову, что сделало бы необходимым регентство, и присвоить таковое регентство самому себе, что продлило бы власть, которую он не выпускал из рук уже столько лет. Короля убедили в том, что армия благоденствует благодаря Мануэлю Годою, но флот бедствует, и ему также надобно испытать на себе влияние гения, который поддерживает испанскую монархию. Карл IV принял это предложение с радостью, какую всегда испытывал, передавая свою власть Годою, и королевским декретом пожаловал ему звание великого адмирала. К званию, которое вручало князю Мира командование всеми морскими силами, в дополнение к командованию силами сухопутными, добавили титул светлейшего высочества. Для содействия князю образовали адмиралтейский совет, состоявший из его ставленников, и, несмотря на бедственное положение государства, было решено возвести для него адмиралтейский дворец в самом прекрасном квартале Мадрида. Так, все благодеяния князя свелись к новым расходам, способным только ухудшить и без того бедственное положение флота.

Мало было отдать в руки князя Мира командование всеми войсками монархии, его захотели сделать распорядителем дворца и в некотором роде особы короля. Тому внушили, что бесчувственный сын, не питающий привязанности к родителям из-за пагубного влияния Неаполитанского дома, с каждым днем становится всё опаснее;

что любимый Мануэль должен простереть могущественную руку и над королевским жилищем, дабы охранить его от опасности. Вследствие чего князя назначили генерал-полковником королевского военного дома, и с этой минуты он распоряжался в самом дворце и командовал королевской гвардией.

Этой мерой Годой не ограничился. Он сделал своего брата испанским грандом и назначил его полковником испанской гвардии. Наконец, он набрал для самого себя гвардию из королевских карабинеров. Приняв эти меры предосторожности, он прощупал одного за другим членов Совета Кастилии, которыми хотел располагать, дабы подготовить их к перемене порядка наследования трона. Советы Кастилии и Индий умеряли абсолютную власть королей Испании, как парламенты умеряют власть королей Франции. Никакое серьезное государственное дело не решалось без учета мнения этих двух органов. Князь Мира, введя в них множество своих приверженцев, хотел быть уверенным в их содействии. Но при всей их закрепощенности члены Совета не выказали склонности согласиться на перемену порядка наследования трона. Тем не менее их продолжали тайно уговаривать, равно как и командиров полков. И тем и другим говорили, что принц Астурийский одновременно неспособен и зол и что после смерти короля небезопасно для монархии оказаться в столь неумелых и злотворных руках.

Князь Мира распространил свои интриги далеко за пределы испанского двора. Хоть он и ненавидел Францию за ее надоедливые и суровые советы, но знал, что сила за ней и что планы, с которыми он связывал свое спасение, останутся химерой без поддержки Наполеона. Потому он стремился обрести эту поддержку посредством тысячи низостей. Составив ложное представление об императорском дворе по образу и подобию испанского двора, он решил приобрести себе там сторонников и, вообразив, что Мюрат главный человек в армии и пользуется большим влиянием на Наполеона, задумал его покорить. Он завязал с ним тайную переписку, подкрепляя ее подарками, а именно посылкой великолепных лошадей. Неосторожный Мюрат, сочтя полезным, в свою очередь, завязывать отношения везде, где могли освободиться короны, поспешил не упустить возможности завести на Иберийском полуострове столь могущественного друга, как князь Мира. Португальская корона, которая должна была вскоре освободиться, занимала не последнее место в его расчетах.

Слухи о тайных интригах князя Мира с целью перемены порядка наследования трона просочились в Мадрид. Встревоженный принц Астурийский открылся своим друзьям, на которых мог, по его мнению, положиться. Главными из них были герцог де Сан-Карлос, гофмаршал дома короля, весьма честный человек; герцог дель Инфантадо, величайший испанский вельможа, пользующийся всеобщим уважением; и, наконец, каноник Эскоикис, научивший принца тому немногому, что тот знал, и в ту пору удалившийся в Толедо, где был членом архиепископского капитула. Этот просвещенный человек, весьма сведущий в литературе и несведущий в политике, нежно любящий своего ученика и любимый им, огорчился положением, до которого тот был низведен, и решился помочь ему любыми средствами. При всей своей благонамеренности он оказался чувствителен, однако, к возможной перспективе сделаться однажды другом и исповедником короля Испании.

Фердинанд тайно призвал каноника Эскоикиса в Мадрид. Когда каноник прибыл из Толедо, было решено, что у принца есть только одно средство защититься от великой опасности, ему угрожавшей, – воззвать к покровительству Наполеона и, дабы обеспечить его себе наиболее полным образом, просить его женить принца на принцессе из семьи Бонапарт. В подобном альянсе каноник Эскоикис видел два преимущества: обретение принцем всемогущего покровителя и достижение вероятной цели самого Наполеона, который был не прочь, по его мнению, связать Испанию со своей династией тесными и прочными узами. Его совет был принят Фердинандом, хоть и не пришелся ему по вкусу. Молодой принц питал в душе не лучшие испанские страсти, в частности, непримиримую ненависть к иностранцам, а особенно к Французской революции и Наполеону. Однако, доверившись канонику, он решил действовать сообразно полученному совету.

Но если князь Мира располагал средствами устанавливать с французским двором связи любого рода, то принц Астурийский, сосланный под неусыпный надзор в Эскориал, не имел никаких возможностей донести до Наполеона свои мысли и желания. Он и его окружение задумали обратиться к французскому послу Богарне.

Богарне, брат первого мужа Жозефины, заменил в 1806 году в Мадриде генерала Бернонвиля. Это был посредственный, неуклюжий и скаредный человек, совершенно не пригодный для исправляемой им должности, но всё же наделенный некоторым здравомыслием и абсолютной честностью. Со всем этим он соединял довольно смешную чванливость, внушенную ему его положением, ибо он приходился деверем своей государыне. Его заносчивость, честность и неуклюжесть никак не вязались с коварными плутнями и легкомыслием фаворита, и Богарне не питал к князю Мира ни любви, ни уважения. Он посылал Наполеону донесения сообразные тому, что чувствовал, поэтому в Мадриде его считали врагом великого адмирала и поэтому доверенные лица Фердинанда решили к нему обратиться.

Каноник Эскоикис просил представить его послу под тем предлогом, что он желал подарить ему поэму собственного сочинения о покорении Мексики. Постепенно ему удалось установить с послом Франции более тесные отношения, он полностью ему открылся и рассказал о положении принца, опасностях, ему грозивших, его стремлениях и желании получить жену из рук Наполеона. Богарне отправил в Париж таинственную депешу, в которой сообщал, что некий невинный сын, страдая от жестокого обращения отца и матери, взывает к покровительству Наполеона. Наполеон, раздраженный этой смехотворной таинственностью, приказал Богарне быть более вразумительным и ясным. Тот послушался и в тайной корреспонденции рассказал все подробности происходящего. Ему отвечали, что надобно всё выслушивать, ничего не обещать, выказывая благожелательный интерес к злоключениям принца, а на просьбу о браке отвечать, что предложение слишком туманно, чтобы приниматься всерьез, и потому не может повлечь ни согласия, ни отказа.

В июле 1807 года Фердинанд решился, наконец, передать через каноника Эскоикиса письма для посла и самого Наполеона, в которых, сетуя на свои несчастья и грозившие ему опасности, открыто просил покровительства Франции и руки одной из принцесс дома Бонапартов. Датированные 11 октября письма были отправлены лишь 20-го, когда Богарне нашел надежного курьера, и доставлены 27–28 октября, в ту самую минуту, когда до Парижа дошли и другие не менее важные известия, о которых мы сейчас расскажем.

Обратившись к Наполеону и не зная, станет ли французское вмешательство достаточно быстрым и действенным, Фердинанд пожелал принять и собственные меры предосторожности. Заручившись поддержкой друзей, он задумал совершить демарш в отношении отца, попытаться открыть ему глаза, рассказать о преступлениях князя Мира, сообщничестве королевы и если не о прелюбодеянии ее с фаворитом, то по крайней мере о ее гнусной покорности воле этого властителя королевского дома. Фердинанд собирался вручить королю записку со всеми этими откровениями, с просьбой вернуть ее после ознакомления, ибо ее обнаружение порождало угрозу его жизни. Черновик записки принадлежал руке каноника Эскоикиса. Помимо этого, на случай внезапной кончины короля, авторы плана задумали предоставить герцогу Инфантадо заранее подписанные Фердинандом полномочия, в силу которых герцог получал военное командование Мадридом и Новой Кастилией и был в состоянии, при необходимости, оказать вооруженное сопротивление князю Мира. Таковы были средства, задуманные тайным кружком принца для предупреждения подлинной или мнимой узурпации трона.

Кто-то из надзиравших за Фердинандом, то ли получив тайное признание принца, то ли нескромно заглянув в его бумаги, открыл всё королеве. Когда она узнала все подробности, Марию-Луизу охватил сильнейший гнев. Князя Мира не было в ту минуту в Эскориале, удаленном от Мадрида на двенадцать лье. Его вызвали, и он покинул свой дворец через потайную дверь, пожелав в подобных обстоятельствах не афишировать свое отсутствие в Эскориале, дабы устранить мысль, что он может быть подстрекателем готовящихся событий. Королева постаралась убедить короля, что речь идет не менее чем об обширном заговоре против его трона и жизни, что нужно действовать без промедления, не бояться огласки, ставшей даже необходимой, внезапно ворваться в покои принца и завладеть его бумагами, прежде чем он успеет их уничтожить. Слабый Карл IV, не способный сообразить, на какой путь встает в результате подобного демарша, согласился на всё, чего от него требовали, и в тот же вечер, 27 октября, день подписания договора Фонтенбло, позволил вторгнуться в жилище сына и конфисковать его бумаги.

Молодой принц, не обладавший, кроме некоторой проницательности, ни умом, ни смелостью, был потрясен и без сопротивления отдал все, что у него было. Бумаги доставили королеве, которая пожелала лично изучить их. К несчастью, среди бумаг имелись и шифр для тайной переписки, и приказ, назначавший герцога Инфантадо комендантом Новой Кастилии, с пустым местом для даты, дабы вписать ее после кончины короля. Этих последних улик королеве было довольно, чтобы вообразить самое худшее, обмануть несчастного Карла IV и обмануться самой. Она поверила, что это доказательства заговора с целью низложения ее с супругом и даже угроза их жизням. Представление этих улик бедному Карлу IV исполнило волнением и его. Он пролил слезы боли о сыне, которого еще любил, ибо был весьма удручен, обнаружив его виновность; затем возблагодарил небо, спасшее от столь великой опасности его жизнь, трон, жену и друга Мануэля. Было решено без промедления арестовать принца и его сообщников, а затем объявить министрам об открывшихся обстоятельствах и королевском решении судить виновных.

Годой был отослан в Мадрид, чтобы все думали, что он его и не покидал и непричастен к трагическим событиям в Эскориале. Король пришел к Фердинанду, потребовал у сына меч и объявил его узником в его собственных покоях. Затем были разосланы курьеры с приказами об аресте мнимых сообщников принца. Министрам и членам Совета было объявлено обо всех решениях.

После подобного скандала не было возможности скрывать печальные события, разыгравшиеся в Эскориале, от испанского народа. Королева и фаворит потребовали акта обнародования, и в стране, где таковые совершались лишь по поводу величайших событий, таких как рождение или кончина короля, объявление войны или подписание мира, всем властям был разослан королевский декрет о раскрытии заговора и аресте принца и его сообщников.

При этом дворе – где не решались ничего предпринять, не доложив прежде в Париж, где искали у Наполеона поддержки в своем несчастье, своей неспособности и своем преступлении, – невозможно было предаться столь плачевным нелепостям, не написав ему. Вследствие чего, прямо накануне обнародования упомянутого акта, несчастному Карлу IV продиктовали письмо к Наполеону, исполненное смехотворного страдания и лишенное всякого достоинства, где он сообщал о том, что сын его предал, и объявлял о своей воле переменить порядок наследования трона.

Как мы знаем, письмо от 11 октября, в котором Фердинанд просил у Наполеона покровительства и жену, тот получил лишь 28-го. А 5, 6 и 7 ноября пришли письма от посла и Карла IV, уведомлявшие о шумном скандале, потрясшем Эскориал. Теперь Наполеон был невольно принужден вмешаться в испанские дела много раньше, чем собирался и желал. С некоторых пор он думал, что опасно оставлять Бурбонов на троне, столь высоком и столь близком, что следует отказаться от мысли добиться от Испании каких-либо полезных услуг, пока она остается в руках выродившейся династии. Он не мог найти предлог, чтобы поразить рабов, простершихся у его ног и ненавидевших его, желавших его предать, уже пытавшихся однажды это сделать, а затем униженно отрекшихся от своего предательства. Однако сын, обратившийся к нему с просьбой, и отец, выдававший сына за преступника, предоставляли ему случай незамедлительно вмешаться в испанские дела. Всё еще полный тревог и сомнений в том, что он собирался предпринять, Наполеон отдал поспешные приказы, свидетельствующие о весьма перевозбужденной воле.

До сих пор предписанные им движения войск имели целью лишь Португалию. Но с этой минуты приготовления обрели размах и ускорение, уже не оставлявшие сомнений относительно их цели. Две французские армии, одна из которых уже вступила в Испанию, а другая направлялась к Байонне, насчитывали около 50 тысяч человек. В случае серьезных событий на Иберийском полуострове их было недостаточно, ибо только вторая могла быть использована в Испании. Наполеон ускорил ее движение к Байонне, приказал генералу Дюпону тотчас возглавить ее и решил собрать третью армию в 34 тысячи человек, которую назвал Корпусом наблюдения за океанским побережьем, назначив ее командующим маршала Монсея, некогда воевавшего в Испании. Корпус генерала Дюпона, или Второй корпус Жиронды, вместе с корпусом маршала Монсея, составляли 60 тысяч человек. Наконец, поскольку известия из Мадрида делались с каждым днем всё тревожнее, Наполеон приказал, как он уже делал не раз, устроить перевалочные пункты на пути из Меца, Нанси и Седана в Бордо для перевозки войск. Дабы вселить в них готовность перенести усталость, а также скрыть свою цель, он повелел сказать солдатам, что их перебрасывают на помощь их братьям в Португалии, которой угрожает высадка англичан.

Одновременно с переброской новобранцев к Испании Наполеон вывел из Германии к Рейну своих ветеранов. Страны по ту сторону Вислы были оставлены. Маршал Даву, возглавлявший первое генерал-губернаторство в Польше, на другом берегу Вислы, отошел на территорию между Вислой и Одером, заняв Торн, Варшаву и Познань и поставив кавалерию на Одере. Польша получила значительное облегчение. Маршал Сульт, возглавлявший второе генерал-губернаторство, оставил Старую Пруссию и передвинулся к прусско-шведской Померании, оставив кавалерию на острове Ногат. На правом берегу Вислы остались в Данциге гренадеры Удино. Первый корпус, перешедший под командование Виктора, остался с тяжелой кавалерией в Берлине, на берегах Эльбы. Мортье, с пятым и шестым корпусами и двумя драгунскими дивизиями, остался в Верхней и Нижней Силезии. Бернадотт, контролировавший берега Балтики после взятия Штральзунда и роспуска корпуса Брюна, занял Любек с дивизией Дюпа, Люнебург с дивизией Буде, Гамбург с испанцами, а Бремен с голландцами. Кавалерия, остававшаяся вне этих губернаторств, была отправлена в Ганновер. Баварцы, вюртембержцы, баденцы, гессенцы и итальянцы получили разрешение вернуться домой. Тяжелая осадная артиллерия, запасы одежды, башмаков, оружия, изготовленные в Польше и Германии, были отправлены в Магдебург. Двенадцать тысяч человек Императорской гвардии ускорили движение к Парижу.

Даже без поляков и саксонцев, оставшихся в Польше, баварцев, вюртембержцев, баденцев, гессенцев, итальянцев, направившихся в свои страны, но не отпущенных и готовых вернуться по первому зову, Великая армия на Севере насчитывала еще около 300 тысяч человек. В целом Наполеон располагал в то время 800 тысячами человек французских войск и не менее чем 150 тысячами союзных войск – устрашающей колоссальной силой, особенно если вспомнить, что Великая армия состояла в основном из испытанных солдат под командой опытнейших и искусных офицеров!

Придвинув старые войска к Рейну, а новые выдвинув к Пиренеям, Наполеон с жадным любопытством и нетерпением ожидал вестей из Мадрида, которые должны были, как он думал, сыпаться одна за другой ввиду такого события, как арест наследного принца короны. Не принимая никакого решения, ожидая события, наиболее сообразного его желаниям, не доверяя уму Богарне, хоть и всецело доверяя его честности, Наполеон предписал ему лишь наблюдать за всем и со всей возможной быстротой сообщать обо всем в Париж. Но события разворачивались не так стремительно, как поначалу хотелось верить.

Принц Астурийский, вовлеченный в заговор, не преступный, разумеется, вскоре доказал, что заслуживал рабства, которого хотел избежать. Запертый в одиночестве в своих покоях, терзаемый преувеличенным страхом перед жестокостью фаворита, достаточно легковерный, чтобы допускать, что фаворит и мать приказали отравить его первую жену, он вообразил, что погиб, и решил спасти свою жизнь самым трусливым из всех способов – выдачей мнимых сообщников. Сын, оказавшийся не лучше своих притеснителей, задумал пасть к ногам матери и во всем ей признаться. Правдивое признание не могло ее удовлетворить, а если бы ради угождения ей он приписал своим сообщникам предполагаемые ею преступления, это стало бы подлым предательством. Фердинанд молил мать посетить его, дабы выслушать покаянные признания и заверения в покорности. Государыня – имевшая больше ума, чем ее сын, и не желавшая примирения, вероятного следствия свидания, – послала к нему министра юстиции Кабальеро, весьма дальновидного человека, умевшего играть любую роль, но среди всех предпочитавшего ту, что могла приблизить его к победившей партии.

Фердинанд глубоко унизился перед отцовским министром и рассказал о случившемся, сведя, однако, свой рассказ к правде, в которой не было ничего преступного. Он утверждал, что хотел лишь предотвратить покушение на свои права, и добавил, что писал Наполеону и просил у него руки французской принцессы, о чем было до сих пор не известно. Самым важным в его признаниях было указание на герцогов Сан-Карлоса и Инфантадо и на каноника Эскоикиса как на подстрекателей, сбивших его с толку. Результатом его заявления был немедленный арест, совершенный с неслыханной грубостью, и заключение в Эскориал выданных им лиц. Узники с достоинством и твердостью отвечали на все задаваемые вопросы и вернули обвинение к истине, объявив, что намеревались только вывести из заблуждения Карла IV, обманутого недостойным фаворитом, избавить принца Астурийского от невыносимого притеснения и предупредить, в случае кончины короля, акт узурпации, который предвидела и которого страшилась вся Испания.

Между тем безрассудный и бессмысленный судебный процесс произвел огромное впечатление на всю Испанию. Поднялся единодушный вопль ярости и возмущения против князя Мира и королевы, которые добивались, как говорили, погибели добродетельного сына, единственной надежды нации. Существа дела никто не знал, но в нелепое обвинение принца Астурийского в намерении свергнуть отца с трона никто не верил;

народное здравомыслие подсказывало, что вменяемые в вину действия были продиктованы желанием помешать фавориту узурпировать верховную власть. Постепенно демарш Фердинанда в отношении Наполеона стал известен. Общественное мнение, сообразовавшись с тем, что сделал обожаемый наследник короны, безоглядно одобрило его. Говорили, что он сделал правильно, обратившись к великому человеку, который восстановил порядок и религию во Франции и мог бы, если бы захотел, возродить и Испанию, не заставляя ее пережить революцию. Особенно дальновидно было подумать о соединении двух домов кровными узами, ибо только такой союз мог положить конец недоверию, разделявшему еще Бурбонов и Бонапартов. Одобрив веру Фердинанда в Наполеона с изменчивостью и пылкостью страстной нации, всё население Испании тотчас единодушно возжелало, чтобы длинные колонны французских войск, направлявшиеся в Лиссабон, ненадолго заглянули в Мадрид и освободили обманутого отца и гонимого сына от притеснявшего их чудовища. Это чувство было всеобщим во всех классах населения и представляло весьма своеобразный контраст с теми чувствами, которым предстояло вскоре охватить ту же Испанию в отношении Франции и ее правителя!

Долгое время презирая Испанию и позволяя себе у нее на глазах любые скандалы, фаворит испугался, заслышав крики порицания, поднимавшиеся против него со всех сторон. Он покинул постель, в которой его удерживало мнимое недомогание, и задумал явиться в Эскориал в качестве миротворца. Ему только что объявили о подписании договора Фонтенбло, и, хотя договор еще не подлежал обнародованию, Мануэль Годой пребывал в радости, что получил достоинство суверенного князя при покровительстве Франции. Ободрившись, он счел необходимым избежать бурного кризиса и изыскать более мягкие средства добиться своей цели. Ему представилось более надежным обесчестить принца Астурийского, нежели подвергнуть его осуждению, которое возмутило бы всю Испанию и сделало бы его идолом нации. На этом пути уже был сделан первый шаг благодаря поспешному признанию принца, которого у него не просили, и выдаче сообщников, о которых никто не подозревал. И теперь Годой уговорил королеву, хоть и не без труда, предоставить прощение, о котором униженно попросит принц, признав свою вину. Он явился в покои Фердинанда, превращенные в тюрьму, и был принят не с презрением, каковое должен был встретить со стороны принца, наделенного хоть каким-нибудь достоинством, но с удовлетворением, каковое ощущает обвиняемый, чувствуя себя спасенным. Князь Мира предложил Фердинанду написать отцу и матери письма, в которых он самым униженным образом попросит прощения, после чего всё будет забыто.

После того как письма были подписаны, Карл IV обнародовал новый декрет, с объявлением прощения принцу, продолжения гонений на его сообщников и запрета на хождение первого декрета, изобличавшего принца перед испанским народом.

Однако воздействие его на общественное мнение оказалось неожиданным. Хотя все действующие лица этих событий заслуживали почти равного осуждения, испанский народ, сочтя виноватыми лишь фаворита и королеву, увидел в поведении принца только следствие притеснений, а в его заявлениях – лишь подложные либо вырванные признания, и продолжал боготворить его, приписывая ему все вообразимые добродетели и прося Наполеона простереть над Испанией могущественную длань. Тотчас Наполеон стал божеством-покровителем, единодушно призываемым со всех сторон. То был единственный случай, когда испанский народ пылко восхищался не испанским героем и взывал к иностранному вмешательству.

Наполеону сообщили как об обвинении принца Астурийского, так и о дарованном ему прощении. Он удивился обоим известиям и понял, что драма, которая в ином веке могла стать кровавой, а в нашем стала просто отталкивающей, замедлила свой ход. Хотя демарш принца Астурийского расположил к нему Наполеона, последний сомневался, стоит ли доверять его нраву, нет ли в его слабости и страстях повода видеть в нем либо немощного союзника, либо коварного врага. Поэтому решение выдать за него принцессу из дома Бонапартов, по видимости самое легкое, было не слишком надежным. Продление правления Карла IV, князя Мира и королевы также не казалось долгосрочным решением, как из-за нездоровья короля, так и из-за возмущения готовой вспыхнуть Испании. Поэтому наиболее простым решением казалась смена династии. Но по-прежнему оставалась опасность задеть чувства великой нации и в особенности чувства Европы, за неимением предлога для низвержения государей, которые, хоть и разделившись меж собой, единодушно призывали Наполеона как друга и повелителя.

Продолжая сомневаться, в то время как Испания продолжала волноваться, Наполеон решил воспользоваться недолгой передышкой, чтобы посвятить несколько дней Италии и устроить несколько больших дел, которые требовали его присутствия. К тому же в Италии он собирался повидаться с братом Люсьеном, помириться с ним и принять его дочь, которая могла стать предназначенной для Испании принцессой на тот случай, если окончательно перевесит ненасильственный план объединения домов через брачный союз. Приняв эти решения, Наполеон отдал войскам контрприказы, чтобы несколько замедлить их движение к Испании. Он отменил перевозку Корпуса наблюдения, предписав ему двигаться по тому же маршруту пешим ходом и без всякой спешки. Генералу Дюпону он приказал подготовить всё таким образом, чтобы Второй корпус Жиронды мог в конце ноября вступить в Испанию и двигаться на Вальядолид, не приближаясь более к Португалии. Своему камергеру Турнону, здравомыслие которого весьма ценил, Наполеон приказал ехать в Испанию, наблюдать за событиями, выяснить, много ли приверженцев у принца Астурийского и сохранились ли они еще у старого двора, и поручил ему доставить Карлу IV ответ на его письма. В этом ответе, исполненном любезности и великодушия, Наполеон советовал Карлу IV хранить спокойствие и снисходительность по отношению к сыну, отрицал получение от того каких-либо просьб и не пытался сеять новое семя разногласий, хоть и был более заинтересован в возмущении, нежели в умиротворении Испании.

После чего, подозревая, что вскоре ему придется перенести свое внимание в эту сторону, Наполеон 16 ноября покинул Фонтенбло в сопровождении Мюрата, министров флота и внутренних дел, господ Сганзена и Прони, управляющих важными службами, и направился в Милан, чтобы обнять там любимого сына, принца Евгения Богарне. Перед отъездом он отдал приказ о торжественной встрече Императорской гвардии, прибытие которой ожидалось в Париже. Наполеон не желал присутствовать на этом торжестве и даже хотел, чтобы о нем, если возможно, не вспоминали. Он желал, чтобы, чествуя гвардию, бывшую армейской элитой, чествовали саму армию. Поэтому, предписывая министру внутренних дел подробности церемонии, он писал: В эмблемах и надписях, которые надобно сделать по этому случаю, речь должна идти о моей гвардии, а не обо мне, и следует показать, что в лице гвардии воздается честь всей Великой армии.

Двадцать пятого ноября префект Сены и главы департаментов Парижа прибыли к заставе Ла Виллет в сопровождении великого множества народа, чтобы встретить героев Аустерлица, Йены и Фридланда, которых возглавлял маршал Бессьер. На этом месте была возведена Триумфальная арка. Знаменосцы выступили из рядов, склонили штандарты, на которые власти столицы возложили золотые венки с надписью: Великой армии от города Парижа. Затем двенадцать тысяч гвардейцев, с обветренными лицами, седобородых и даже искалеченных, прошествовали через Париж в сопровождении воодушевленной толпы, рукоплескавшей их триумфу. Обильная трапеза, накрытая на Елисейских полях, была предложена героям от имени города Парижа, который на этом братском национальном торжестве представлял всю Францию, подобно тому, как гвардия представляла всю армию. Окончание праздника омрачилось дождем: казалось, армия, не имевшая в нашем величии и наших ошибках иной доли, кроме героизма, была несчастлива. От миллиарда, обещанного Конвентом, остался только праздник, обещанный в 1806 году всей армии Аустерлица; от праздника для всей армии остался только праздник для гвардии, сорванный непогодой и лишенный присутствия Наполеона. Но слава французской армии могла обойтись и без этих пустых торжеств. История скажет, что все перемешивали ошибки с заслугами во Франции с 1789 по 1815 год, все, за исключением армии: она просто сражалась и всегда, при всех правительствах, умела хранить преданность и умирать за жизнь и величие своей страны.

XI

Аранхуэс

В то время как Наполеон, определившись относительно Испании с целью, но не со средствами, ехал в Италию, исполненный уверенности в собственном могуществе, французские армии продвигались по Иберийскому полуострову и сталкивались с первыми трудностями, поджидавшими их на этой негостеприимной земле.

Первой назначалось ступить на нее армии генерала Жюно. Ее миссия, как мы видели, состояла в овладении Португалией. Численность армии составляли 23 тысячи боеспособных солдат, которых сопровождали еще 3–4 тысячи человек подкреплений со сборных пунктов. Армия разделялась на три дивизии под командованием Делаборда, Луазона, Траво. Начальником ее Генштаба был генерал Тьебо, а главнокомандующим – доблестный Жюно, преданный адъютант Наполеона, пробывший недолгое время послом в Португалии, умный и храбрый до безрассудства офицер, единственным недостатком которого была природная горячность, которой суждено было привести его однажды к болезни рассудка. Армия состояла из новобранцев 1807 года, призванных в 1806-м, но перемешанных со старыми кадрами и достаточно обученных. Они были весьма способны проявить стойкость в бою, но, к несчастью, непривычны к тяготам походной жизни, которым, однако, и предстояло стать их главным испытанием. Наполеон, желавший скорее вступить в Лиссабон, чтобы настичь там не королевскую семью, которая его не волновала, а португальский флот и огромные богатства английских негоциантов, приказал Жюно двигаться с удвоенной быстротой и не беречь солдат от тягот и лишений, дабы прибыть вовремя.

Семнадцатого октября армия несколькими колоннами вступила в Испанию, направившись на Вальядолид через Толосу, Виторию и Бургос. Несмотря на обещания князя Мира, на дороге почти ничего не было приготовлено, и вечером пришлось спешно собрать кое-какое продовольствие, чтобы накормить изнуренные дневным переходом войска. Жилища кишели паразитами и были столь отвратительны, что французские солдаты предпочли ночевать в полях и на улицах, отказавшись от предложенного им крова. Население встречало их с естественным любопытством пылкого народа, охочего до зрелищ, каковых бездеятельное правительство не доставляло ему уже целый век. Высшие классы встречали французов приветливо, но простой народ уже выказывал в их отношении темную ненависть к иностранцам. По дороге в Саламанку зарезали нескольких отставших солдат, хотя они всюду вели себя с самой благоразумной сдержанностью.

Дойдя до Саламанки и сделав краткую остановку, армия уже успела весьма пострадать от тягот перехода и бросила позади некоторое количество отставших. Предусмотрительный начальник штаба устроил в Вальядолиде, Саламанке и в Сьюдад-Родриго сборные пункты для приема уставших и больных солдат и дальнейшего отправления их вслед за армией группами, достаточно многочисленными для самообороны.

Получив в Саламанке приказ двигаться без остановки, армия покинула город 12 ноября. Ей предстояло перейти через горную цепь, чтобы пройти из Сьюдад-Родриго в Алькантару. От Саламанки до Алькантары следовало преодолеть пятьдесят лье по бедным, гористым и лесистым местам, где встречались лишь пастухи, приводившие туда стада дважды в год. Хотя испанские власти обещали заготовить продовольствие, в Сан-Муньосе вновь не нашлось почти ничего. Войска за два дня прошли девятнадцать лье, поев лишь немного козьего мяса, которое они раздобыли, захватив встреченные в пути стада. В Сьюдад-Родриго, довольно большом городе и важной крепости, нашли весьма недружелюбного губернатора, который в качестве извинения сослался на то, что его оставили в неведении о прохождении французской армии, и который ничуть не побеспокоился исправить положение. Тем не менее удалось собрать немного продовольствия, чтобы обеспечить войскам половину рациона; организовали новый сборный пункт для приема отставших солдат, количество которых возрастало с каждым шагом, и направились к горам, чтобы перейти из долины Дуэро в долину Тахо.

Погода внезапно испортилась. Дождь и снег непрерывно сменяли друг друга. Изрытые тропы, которыми следовали колонны, исчезали прямо под ногами людей и лошадей. Обманутые полудикими проводниками, которые нередко обманывались и сами, ибо никогда не выходили за пределы своих деревень, несколько колонн заблудились и вышли к гребням горной цепи у деревни Пенья-Парда, валясь с ног от усталости и голода и покинув на дороге множество отставших. За продовольствием нужно было идти в Моралеху, по ту сторону гор, но внезапно разразилась ужасная буря. В один миг все потоки вышли из берегов, и под завывания ветра и грохот воды неопытные солдаты, почти не евшие уже несколько дней и без надежды на лучшее пристанище в ближайшие дни, оказались охвачены внезапным приступом уныния, которое наваливается на юные души, непривычные к невзгодам военной жизни.

Между тем первая колонна, добравшись к одиннадцати часам вечера до Моралехи, обнаружила там уже нашедшее пристанище подразделение и разъяснила, в каком состоянии оставила солдат на дороге. На помощь отставшим товарищам выслали наименее уставших людей. Разожгли большие костры, на вершине колокольни поместили сигнальный огонь, ударили в набат, привлекая к этому месту заблудившихся. В довершение несчастья в Моралехе также ничего не было подготовлено, запасы продовольствия отсутствовали. Измученные голодом солдаты, не считаясь более ни с чем, предались грабежу и опустошили несчастный городок, ставший жертвой невыполнения испанским правительством его обещаний. Поначалу до городка добралось не более четверти личного состава, но в течение ночи добрались все, кто не пал от усталости, не утонул в потоках и не был убит пастухами Эстремадуры. Еще нескольких коз хватило на то, чтобы если и не утолить голод солдат, но хотя бы не дать им умереть от истощения. Невозможно было останавливаться в таком месте, и на следующий день выступили к Алькантаре, где наконец вышли на берега Тахо и к границе Португалии.

Главнокомандующий Жюно прибыл туда раньше армии, дабы своими заботами исправить нерадение испанского правительства. Город предоставлял немного больше ресурсов, чем дикие горы Эстремадуры. Тем не менее ресурсы эти были незначительны и уже частично потреблены испанскими войсками генерала Карафы, которому назначалось с дивизией в 9-10 тысяч человек поддерживать движение французских войск и спускаться по левому берегу Тахо, в то время как генерал Жюно будет спускаться по правому. Удалось раздобыть нескольких быков и баранов, которых распределили между полками;

нашлось немного хлеба, чтобы дать по полрациона каждому солдату. После чего войска поставили на постой – как для воссоединения армии, так и для восстановления ее истощившихся сил. Она оставила позади себя и потеряла в лесах и потоках пятую часть личного состава, то есть 4–5 тысяч человек. Половина кавалерии осталась без лошадей, многие из которых умерли с голоду или не смогли продолжать путь, лишившись подков. Артиллерию пришлось тащить с помощью быков, а поскольку это средство вскоре исчезло, до Алькантары добралось не более шести орудий. Боеприпасы и остальное снаряжение также пришлось бросить по дороге.

Несчастный генерал Жюно оказался в крайнем затруднении. С одной стороны, его подгоняли приказы Наполеона и уверенность, что если он не придет вскоре в Лиссабон, то или португальский флот успеет уплыть со всеми богатствами Португалии, или он встретит организованное сопротивление, которое будет трудно преодолеть;

с другой стороны, перед ним простирались обрывистые отроги гор провинции Бейра, разделенные ужасающими ущельями, совершенно пустынными, лишенными всяких ресурсов и ставшими еще более опасными из-за осенних проливных дождей. К тому же французские солдаты, в спешке покинув Францию, не имели при себе снаряжения, оказались в большинстве разутыми и без ранцев и были не в состоянии ни выдержать продолжительный марш, ни победить сколь-нибудь серьезное сопротивление, если бы с таковым столкнулись. А последнего нельзя было исключить, ибо у португальцев оставалось 25 тысяч довольно неплохих солдат, весьма расположенных к обороне, ибо перспектива принадлежать Испании вовсе не содействовала дружелюбной встрече с захватчиками их земли. Нельзя было рассчитывать и на помощь испанцев, ибо вместо двадцати батальонов они прислали французам только восемь, питавших к тому же столь недобрые чувства к иностранцам, что их пришлось отослать обратно.

Перед лицом такой альтернативы – либо позволить совершиться в Лиссабоне событиям, достойным сожаления, либо подвергнуть изнуренные войска новым тяготам – генерал Жюно не колебался и осмотрительности предпочел послушание. Он принял решение продолжить стремительный марш через отроги Бейры, окаймляющие Тахо от Алькантары до Абрантеса. А потому не медля собрал некоторое количество башмаков, раздобыл нескольких быков и, для изготовления патронов, воспользовался имевшимся на месте пороховым складом и бумагой: объемистыми архивами кабальеро Алькантары. Затем Жюно разделил свою армию на две части, составив одну из пехоты двух первых дивизий, а вторую – из пехоты третьей дивизии, кавалерии, артиллерии и отставших. Первую часть он выдвинул вперед, а вторую оставил в Алькантаре с приказом выдвигаться, как только все отставшие подтянутся, восстановят силы и раздобудут транспорт. С собой он взял лишь несколько горных орудий, которые было проще тащить ввиду их небольшого калибра.

Двадцатого ноября Жюно отбыл из Алькантары и пересек границу Португалии по правому берегу Тахо, в то время как генерал Карафа переходил ее по левому. Конечно, лучше было перейти Тахо, добраться до Бадахоса и идти в Элваш по большой дороге, которой следуют обычно испанцы, через плоскую провинцию Алентежу. Но для этого нужно было спуститься до Бадахоса по всему полуострову, а затем длинным обходным путем добираться до Лиссабона. Наполеон, отдав, после изучения карты, приказ двигаться к Лиссабону кратчайшим путем, предписал следовать правым берегом Тахо, от Алькантары до Абрантеса. Такой маршрут был короче и позволял осуществить переход через Тахо при приближении к Лиссабону. Однако если бы Наполеон знал, что в Португалии придется столкнуться с проливными дождями, а из-за небрежения союзников армия прибудет в Алькантару измученной голодом и усталостью, он предпочел бы потерять несколько дней, нежели продолжать марш, который вскоре стал обреченным.

Тут-то и начали обнаруживать себя пагубные стороны политики крайностей, когда, желая действовать одновременно и на Висле, и на Тахо, и в Данциге, и в Лиссабоне, приходилось отдавать приказы издалека, использовать слабых солдат и неопытных генералов, тогда как крепкие солдаты и искусные генералы оказывались занятыми в другом месте. Бывают соратники, грешащие вялостью, бывают такие, что грешат избытком рвения. Последние встречаются реже и в целом более полезны, хотя иногда становятся опасны. Доблестный Жюно относился к последним. Поэтому он без колебаний покинул 20 ноября Алькантару, отослав, как мы сказали, часть испанских войск, показавшихся ему ненадежными, и направив другую их часть по левому берегу Тахо, а сам выдвинулся по правому. Из армии, которая в Байонне насчитывала 23 тысячи боеспособных солдат, он уводил с собой не более 15 тысяч: не потому что остальные погибли и заблудились, но потому что они были неспособны продолжать столь стремительный марш. Он выдвинулся вдоль Тахо по горным тропам, вынужденный непрестанно подниматься и спускаться, то восходя на гряду отрогов, отходящих от Бейры, то углубляясь в ущелья, их разделяющие. Две пехотные дивизии он направил на Каштелу-Бранку разными дорогами. Погода по-прежнему оставалась ужасной, дожди не прекращались, дорога была почти непроходима. На следующий день обе дивизии соединились в Каштелу-Бранку, и обе – в ужасном состоянии. Солдаты были бледны, обезображены и почти все босоноги. Остановиться значило умереть с голода, а кроме того потерять драгоценное время. Поэтому снова двинулись в путь в надежде добраться до богатого и густонаселенного Абрантеса, расположенного за пределами гористой местности, в открытом и плодородном краю. Двигались двумя колоннами. Первой колонне предстояло преодолеть четырнадцать лье и четыре-пять горных потоков. От дождя они так разбухли, что переправа через них была опасна. Солдаты становились в цепи, держась за ружья, чтобы противостоять бурному натиску вод. До Собрейра-Формозы добрались только к одиннадцати часам вечера, в состоянии подлинного отчаяния. За первый час собралось не более шестой части людей. Нашли каштаны, немного скота и поели. Вторая дивизия на пути в Пердигао, в свою очередь, претерпела жестокие страдания.

Наконец, после неслыханных лишений и тягот, 24 ноября войска добрались до Абрантеса в количестве 4–5 тысяч человек, бледных, исхудалых, с окровавленными ногами, в разорванной одежде и выведенными из строя ружьями, ибо солдаты пользовались ими как посохами, переходя через горные реки и карабкаясь в горы. Прибыть в таком виде к густонаселенному городу значило вызвать у отцов города искушение захлопнуть ворота перед войсками и защититься от них, попросту дав им умереть с голоду. Но к счастью, бессмертные победы, одержанные во всех концах света французскими ветеранами, защищали молодые войска везде, где бы они ни оказались. Слава французской армии была такова, что при ее приближении у населения возникало только одно чувство – желание предоставить ей как можно скорее то, в чем она нуждалась. Узнав французских солдат поближе, их переставали ненавидеть, не переставая опасаться, и предоставляли им по доброй воле то, что в первый день предлагали из страха.

Главнокомандующий пришел в Абрантес прежде своей армии, чтобы заранее подготовить помощь, какой требовало ее печальное состояние. Жители предоставили всё, чего он хотел. В изобилии собрали скот и хлеб, и, впервые после отбытия из Саламанки, то есть за двенадцать дней, солдаты получили полный рацион. Для них раздобыли прекрасное вино, обувь, одежду и транспорт и даже выслали назад повозки, чтобы подобрать отставших и больных. Молодые солдаты, столь чувствительные ко всем ощущениям, быстро оправились и за два дня перешли от самого мрачного отчаяния к роду довольства и уверенности в завтрашнем дне.

Жюно приказал починить оружие и сформировал из отборных рот колонну в четыре тысячи человек, которая была в состоянии продолжать движение на Лиссабон. Предупредив своей стремительностью сопротивление, могущее стать непреодолимым в горах Бейры, он пожинал первые плоды своих усилий. Но Жюно хотел вовремя прибыть в Лиссабон, чтобы успеть перехватать всех, кто попытается ускользнуть из столицы. Этого второго успеха достичь было почти невозможно.

Лиссабон в эту минуту был охвачен невероятным смятением. Узнав о движении французской армии на Вальядолид, принц-регент уступил всем требованиям Наполеона, объявил войну Великобритании, издал указ о конфискации имущества англичан, дав тем не менее торговцам время увезти и продать всё самое ценное. Наконец, чтобы остановить французскую армию, он отправил навстречу Жюно посланцев, которые, к несчастью, искали его на дорогах, где его не было. Посол Англии лорд Стрэнгфорд, забрав паспорта, удалился на борт английского флота, который без промедления приступил к блокаде Тахо.

Неожиданное появление французской армии на дороге из Алькантары в Абрантес, где ее движение не мог замедлить ни один из высланных эмиссаров, породило в душе принца Жуана несказанный ужас, разделяемый всеми его родственниками и советниками. И тогда мысль о бегстве возобладала над всеми другими. Зная о происходящем, лорд Стрэнгфорд поспешил вернуться в Лиссабон с известиями из Парижа, полученными через Лондон и возвещавшими о решении Наполеона сместить с трона дом Браганса. Эти вести и присутствие посла окончательно предрешили отъезд королевской семьи в Бразилию. Предполагая, что придется, возможно, закрывать Тахо от англичан, худо-бедно снарядили остатки португальского флота, то есть один 80-пушечный корабль, семь 74-пушечных, три фрегата и три брига. Когда 27 ноября весть о вступлении Жюно в Абрантес, откуда он за три марша мог дойти до Лиссабона, достигла столицы, королевскую семью и часть аристократии, со всем ценным, что они могли взять с собой, погрузили на корабли. Все могли видеть, как в непогоду, под проливным дождем, принцы, принцессы, королева-мать, почти все придворные, множество знатных семейств, мужчины, женщины, дети, слуги в суматохе грузились на эскадру и на два десятка больших судов, предназначенных для торговли с Бразилией. Обстановка королевских дворцов и богатейших домов Лиссабона, содержимое государственных касс, деньги, которые уже некоторое время собирал принц-регент и которые сумели раздобыть семьи беженцев, – всё валялось в грязи на набережных Тахо, на глазах потрясенного народа, испытывавшего попеременно то сочувствие при виде столь мучительного зрелища, то раздражение при виде столь трусливого бегства, оставлявшего его без правительства и без защиты. Днем 27-го тридцать шесть военных и торговых судов, выстроившись вокруг флагманского корабля среди Тахо, широкой перед Лиссабоном, как морской залив, стали ждать благоприятного ветра, в то время как население в триста тысяч душ взирало на них с болью, гневом, любопытством и ужасом. В устье Тахо крейсировал английский флот, чтобы встретить эмигрантов и защитить их при необходимости своей артиллерией.

Так прошел весь день, ибо ветер не позволял выйти из Тахо. Тревога царила на португальском флоте, ибо если бы хоть одно французское подразделение, добравшись до Лиссабона, бросилось к Беленской башне, Тахо оказалась бы запертой.

В это время генерал Жюно, не переводя духу, вел своих несчастных солдат к стенам Лиссабона. Два дня, 26 и 27 ноября, он простоял перед Зезере, чьи воды поднялись за несколько часов от двенадцати футов до пятнадцати. Он переправился через реку с несколькими тысячами человек на лодках, доставленных ему за хорошие деньги речниками. Весь следующий день Жюно двигался на Сантарен через затопленные берега Тахо, где солдатам приходилось шагать по колено в воде, затем он дошел до Сакавена и получил там известия из Лиссабона. Жюно узнал, что королевская семья со всем двором погрузилась на корабли и собирается увести с собой нагруженный богатствами португальский флот. Надежды прибыть вовремя не осталось, однако следовало предупредить мятеж, подавить который было невозможно силами нескольких тысяч измученных солдат без единой пушки. Тридцатого утром генерал Жюно без колебаний покинул Сакавен с колонной в полторы тысячи гренадеров и немногих португальских всадников, встреченных им по пути, которых он вынудил следовать за собой. Жюно вошел в Лиссабон в 8 утра и был встречен комиссией правительства, которой принц-регент сдал королевство, и французским эмигрантом Новионом, которому было поручено поддержание порядка (он справлялся с этой задачей, проявляя немалый ум и энергию). Генерал Жюно нашел столицу спокойной, скорбящей о присутствии иностранцев, но покорной и настолько возмущенной бегством двора, что на тех, кто занял его место, сердились даже меньше. Прождав под парусами весь день 27-го и часть 28-го, португальский флот благодаря перемене ветра пересек, наконец, вечером Тахо и был встречен приветственными залпами английского флота. Адмирал Сидней Смит выделил мощную дивизию для сопровождения беглой монархии в Америку, где ей предстояло начать с Бразилии освобождение всех португальских и испанских колоний, ибо Французской революции дано было переменить облик как Старого, так и Нового Света и троны Иберийского полуострова, низвергнутые ею в Океан, своим падением произвели волну, докатившуюся до другого берега Атлантики.

Таким образом, генерал Жюно не выполнил, несмотря на все усилия, одну часть плана, но зато сумел без единого выстрела завладеть важнейшими позициями европейского побережья и предупредить сопротивление, чем и был вознагражден за свое упорство. Теперь ему предстояло водвориться в Лиссабоне, подтянуть армию, предоставить ей отдых, снабдить всем необходимым и вернуть ей внушительный вид, который она утратила за время этого незабываемого марша.

К концу дня в Лиссабон прибыла часть первой дивизии. Жюно завладел фортами и доминирующими позициями Лиссабона, расположенного на холмистых берегах широко разлившихся вод Тахо. Он расположил войска посреди враждебного населения в триста тысяч человек наиболее подходящим для их безопасности образом. Прочно устроив первые прибывшие подразделения, Жюно занялся подтягиванием остальных частей армии. Многие солдаты утонули и были убиты, некоторые умерли от усталости. Но потери эти, хоть и весьма достойные сожаления, были не столь велики, как можно было заключить из небольшого количества людей, добравшихся до Лиссабона в первый день. Составленные позднее списки засвидетельствовали, что количество умерших и заблудившихся не превышало 1700 человек. Оставались 21–22 тысячи солдат, уже набравшихся опыта в ходе кампании, за которыми следовали еще 3–4 тысячи. Отставшие солдаты объединялись в отряды для защиты от нападений крестьян и кормились как могли, тем, что находили в лесах. Добравшись до Абрантеса, они погрузились на лодки, которые и доставили их по Тахо в Лиссабон. Сильно задержавшаяся артиллерия также была погружена на лодки и таким образом быстро прибыла к месту общего сбора. Кавалерия прибыла без лошадей.

Однако Португалия могла предоставить армии всё, чего ей недоставало. В Лиссабоне имелся великолепный арсенал, служивший равным образом для снаряжения сухопутных и морских армий, в котором трудились три тысячи весьма искусных рабочих, только и мечтавших продолжать зарабатывать на жизнь, – даже работая на французов. Жюно использовал их для ремонта и починки армейского снаряжения и для изготовления лафетов многочисленной имевшейся в Лиссабоне артиллерии, которую надлежало поставить в батареи против англичан.

Португальская армия численностью 25 тысяч человек располагалась неподалеку от столицы, ожидая решения своей участи. Большинство ее солдат Жюно отправил в увольнение, так что осталось не более 6 тысяч человек. Он забрал всех лошадей кавалерии и снарядил французскую конницу, а затем распорядился подобным же образом и артиллерией. Через несколько дней его воссоединившаяся армия, вновь снаряженная и одетая во всё новое, отдохнув от тягот походной жизни, предстала в наилучшем виде. Генерал Жюно расположил первую дивизию и половину второй в Лиссабоне, другую половину второй дивизии – перед Абрантесом; а третью – на обратной стороне гор, у подножия которых располагается Лиссабон, от Пениши до Коимбры. Кавалерию во главе с генералом Келлерманом он отправил в долину Алентежу, чтобы повсюду обеспечить присутствие французов. В Сетубале Жюно расположил сопровождавших его испанцев генерала Карафы и устроил хорошо охраняемую дорогу через Лейрию, Коимбру, Альмейду, Саламанку и Байонну. Испанский генерал Таранко с 7–8 тысячами человек занимал Опорто, а генерал Солано с 3–4 тысячами – Алгарви.

В то время как французская армия занимала Португалию, Наполеон, располагавший при входе на Иберийский полуостров еще двумя армиями, приказал Дюпону, командующему Вторым корпусом Жиронды, выдвинуть одну из его дивизий на Виторию, под предлогом оказания помощи генералу Жюно против англичан. Еще прежде выступления этой дивизии подкрепление в 3–4 тысячи человек, которому назначалось влиться в армию Португалии, уже выступило на Саламанку. Вошло в обыкновение считать испанскую границу упраздненной разграничительной линией, а саму Испанию – открытой дорогой, которой пользовались, даже не предупреждая монарха. Первая дивизия генерала Дюпона, в самом деле, успела прибыть в Виторию прежде, чем Богарне уведомил об этом движении мадридский двор. Князь Мира сам с видимой тревогой заговорил об этом с послом, принеся по этому поводу извинения за недостаток приготовлений на дороге, пройденной генералом Жюно, и объяснив подобное нерадение важными заботами, возникшими вследствие судебного процесса.

Из-за этого-то процесса и несмотря на дарованное принцу Астурийскому прощение, волнение в Испании продолжало нарастать – как при дворе, так и в народе. Принц Астурийский, которого должны были обесчестить его гнусная покорность и трусливая выдача друзей, напротив, был обожаем народом, предпочитающим извинить ему двусмысленность поведения, вменив ее в вину его врагам. Предложение о браке с французской принцессой, адресованное Фердинандом Наполеону, обратило взоры нации и самого принца к высокому покровителю, который в ту минуту вершил судьбы мира. Французские войска, вступившие на испанскую территорию, вместе с теми, что скапливались между Бордо и Байонной, намного превышали силы, необходимые для оккупации Португалии, и подтверждали мнение, что этот могущественный покровитель подумывает о вмешательстве в дела Испании. Всей нации хотелось верить, что оно будет отвечать ее пожеланиям, что фаворит будет низвергнут, королева сослана в монастырь, Карл IV – в охотничий домик, а корона вручена Фердинанду VII, соединившемуся с французской принцессой.

Напрасно наиболее сведущие люди говорили, что для низвержения ненавистного фаворита не понадобилось бы столько солдат, что и одного кивка всемогущего Императора Французов хватило бы, чтобы отправить его в небытие, что скопление войск, вероятно, есть орудие куда более значительного решения прогнать Бурбонов со всех тронов Европы; напрасно проницательные люди указывали на это – их никто не слушал, потому что их слова противоречили страсти, владевшей всеми сердцами.

Однако королеве и фавориту страх открыл глаза на опасность их положения. Оба чувствовали, – и королева с большей ясностью, чем ее любовник, – какое презрение они внушают великому властелину Европы, до какой степени их трусливая бездарность ниже его великих замыслов. Хотя Наполеон подписал договор Фонтенбло, признав Мануэля Годоя правящим князем Алгарви, оба не чувствовали себя спокойно. Ведь Жюно уже полностью завладел управлением Португалией, не исключая и провинций, занятых испанскими войсками, а Наполеон требовал отложить обнародование договора Фонтенбло. Но к чему тайны, когда Португалия уже во власти союзных войск, а дом Браганса отбыл за океан, оставив пустующий трон? К этим тревожным вопросам прибавлялись письма от Искуэрдо, который не скрывал начинавшие терзать его страхи. Правда, страхи эти основывались не на фактах, ибо Наполеон никому не говорил о своих замыслах относительно Испании, да и не мог говорить, так как и сам не был уверен в том, что собирается предпринять. Однако проницательные люди угадывали его роковую склонность повсюду заменять семью Бурбонов его собственной, склонность, завладевшую его душой до такой степени, что она заставила его забыть всякую осторожность. Молчание Наполеона, не прекращавшего вести слишком явные приготовления, особенно поразило Искуэрдо, человека весьма искусного в разоблачении того, что хотели от него скрыть. Он непрестанно писал князю Мира, что, несмотря на отбытие Наполеона в Италию и отсутствие каких-либо слухов и разговоров среди его министров и доверенных лиц, во всем, что он видел, крылась некая весьма тревожная тайна.

Князь Мира и королева были чрезвычайно обеспокоены. На публике королева выказывала удвоенную привязанность к князю Мира, находя удовольствие в подобном вызове целомудрию присутствующих и отвращению врагов. Двор опустел, все честные люди оставили его. Когда королевская семья показывалась из садов Эскориала, народ хранил молчание, делая исключение только для принца Астурийского, которого бурно приветствовал, так что королева приказала полиции запретить всякие возгласы.

Каждый вечер князь Мира отправлялся к Тудо[6] изливать муки своей души, весьма страдающей, хоть и легкомысленной. Страх преследовал и его, и этих интересовавшихся его участью женщин столь отличного от него положения. Страх побуждал их принимать меры предосторожности того рода, какие принимают на Востоке против фортуны или тирании. У князя Мира копили золото и драгоценные камни, разбирали великолепные уборы, извлекая из них бриллианты, которые свозили к нему вместе со значительными суммами наличных денег. Всякий мог видеть, как по ночам груженые мулы отправлялись от его жилища в Кадис и Ферроль. Народ, по обыкновению, всё преувеличивал и безмерно раздувал: поговаривали о том, что князь Мира собрал пятьсот миллионов наличных денег и отправил их несколькими караванами в неизвестных направлениях. Эти фантастические рассказы, в соединении с известием о бегстве дома Бра-ганса, порождали повсюду слухи о том, что князь Мира собирается увезти королевскую семью в Мексику, чтобы продлить по ту сторону моря власть, срок которой истекал в Европе. Предположение это, распространившись с невероятной быстротой, ввергло в негодование всех испанцев. Мысль о том, что испанская королевская семья, подобно королевской семье Португалии, пустится в трусливое бегство, увезя пленником обожаемого принца и оставив Наполеону пустующий трон, их возмущала, и это опасение удваивало, если это было еще возможно, ненависть народа к фавориту. С каждой неделей слухи о том, что богатства короны тайно вывозятся в Кадис, а князь Мира готов увезти королевскую семью в Севилью, звучали всё громче, возмущали умы и развязывали языки.

И какими бы ложными ни бывали обычно слухи, ходящие среди взволнованного населения, на сей раз они были не лишены основания. Пораженный примером дома Браганса, отчаявшийся князь Мира стал мечтать об Америке как о пристанище, куда можно отправиться за покоем, безопасностью и продлением власти. Он открылся королеве, которой его планы понравились, и, дабы склонить к ним и короля, начал пугать его замыслами Наполеона. Сказав ему более того, чем знал сам, Годой представил Карлу IV план бегства в Америку как наиболее надежное решение, наиболее выгодное даже для самой Испании. Сопротивляться армиям Наполеона, по его словам, было невозможно. Можно было бороться, но чтобы в итоге пасть перед тем, кого напрасно пыталась победить вся Европа, и в этой борьбе потерять не только Испанию, но и великолепную Вест-Индию, которая в тысячу раз прекраснее, чем европейские земли дома Бурбонов. Заморские провинции, уже зараженные мятежным духом вследствие восстания английских колоний и только и мечтавшие объявить о своей независимости, воспользуются войной, которая поглотит все силы метрополии, чтобы скинуть ее иго, и таким образом, помимо Испании, будут потеряны и Мексика, и Перу, и Колумбия, и Ла Плата, и Филиппины. Однако при бегстве в колонии можно будет удержать их самим присутствием правящего дома и образовать независимую империю. Если Наполеон, всё более ненавистный Европе по мере роста своего могущества, в конце концов падет, можно будет вернуться в Старый Свет, обретя уверенность в преданности американских провинций и избежав, с помощью простого путешествия, всеобщего потрясения всех государств. Если же, напротив, тиран умрет на узурпированном им троне, упрочив положение своей династии, в Новом Свете появится помолодевшая империя, которая позволит забыть обо всем, что оставлено в Европе.

Однако эти идеи, единственно здравые из всех, что когда-либо задумывал фаворит, приводили Карла IV в полное расстройство. Он, конечно, не думал о вооруженном сопротивлении. Но отъезд из Эскориала в Кадис, погрузка на корабль, путешествие через океан, прощание навсегда с охотой в Эль-Пардо внушали ему не меньший ужас. Он предпочитал отмахиваться от столь зловещих предвидений и броситься в объятия, как он говорил, своего великодушного друга Наполеона. Следует добавить, к чести этого доброго и несчастного государя, что, несмотря на свою недалекость, он чувствовал величие Наполеона, восхищался его подвигами и, если бы был способен хоть на какие-то усилия, охотно помог бы ему победить Англию. Потому тем, кто говорил ему о заокеанском пристанище, Карл IV отвечал, что нужно стараться угадать намерения Наполеона и сообразоваться с ними, ибо они не могут быть дурными по сути; что принц Астурийский в конце концов не так уж плохо придумал, попросив руки принцессы дома Бонапартов; что это средство упрочит союз двух династий; что невозможно, чтобы Наполеон, выдав за Фердинанда одну из своих приемных дочерей, захотел лишить ее трона. Впервые в жизни, быть может, несчастный король, чей разум пробудился под давлением обстоятельств, задумал собственную мысль и выказал к ней приверженность. Он пожелал, чтобы сделанное не по форме предложение Фердинанда было повторено в должной форме от имени испанской короны, с приличествующей торжественностью и необходимыми для переговоров полномочиями. Если Наполеон согласится, он будет связан обязательствами с домом Бурбонов; если откажется, станет ясно, что следует подумать об убежище за океаном.

Не было ничего более неприятного для королевы и фаворита, чем мысль о таком браке, ибо Фердинанд, став супругом французской принцессы, стал бы всемогущим, а падение фаворита и уничтожение влияния королевы стали бы неизбежны. Но отказаться повторить предложение Фердинанда от имени короны значило признать, что он ошибся не только по форме, но и по существу; значило дать понять Наполеону, что союз с ним нежелателен; значило лишиться как надежного способа прояснить намерения французского императора, так и аргументов, необходимых, чтобы заставить Карла IV одобрить план бегства в Америку. Все эти доводы и привели королеву и фаворита к мысли всё же просить руки французской принцессы. Вследствие чего Карлу IV предложили написать Наполеону самое сердечное письмо с просьбой соединить наследника испанской короны с принцессой дома Бонапартов. Этим предложением не ограничились. Во втором письме, приложенном к первому, от Наполеона требовали незамедлительного выполнения договора Фонтенбло, его обнародования и вступления всех участников раздела португальских провинций во владение доставшимися им наделами. Обнародование договора Фонтенбло стало бы мощным средством предохраниться от подлинных или мнимых планов вторжения.

Письмам испанского короля предстояло проделать долгий путь: Наполеон находился тогда в Италии и с присущей ему стремительностью следовал из одного города в другой. Путь из Мадрида в Париж занимал не менее семи дней, из Парижа в Милан не менее пяти; если же Наполеон был в ту минуту в отъезде, в Венеции или в Пальманове, депеши из Испании не могли дойти до него скорее чем за 14–15 дней. Столько же времени требовалось на доставление ответов, и эти проволочки совершенно устраивали Наполеона, которому хотелось замедлить течение времени, настолько трудно ему было принять решение относительно Испании.

Отбыв 16 ноября из Парижа, Наполеон 21-го прибыл в Милан, посетив по пути несколько городов. Он даже застал врасплох Евгения Богарне, который не успел выйти ему навстречу. Показавшись наутро после приезда в Миланском соборе, чтобы прослушать Te Deum, после полудня – во дворце Монцы, где навестил вице-королеву, вечером – в театре Ла Скала, чтобы показаться итальянцам, он в промежутках беседовал с чиновниками, заведовавшими важнейшими службами. В течение 23, 24 и 25 ноября он уладил великое множество дел и отдал массу приказов.

Постановив бюджет королевства Италии, уделив серьезное внимание итальянской армии, созвав ко времени своего возвращения в Милан, то есть к 10 декабря, коллегии ученых (Dotti), владельцев (Possidenti) и торговцев (Commercianti), он отбыл в Венецию через Брешию, Верону и Падую. По дороге он забрал с собой короля и королеву Баварских, на чьей дочери женился Евгений; сестру Элизу, принцессу Луккскую и в скором будущем правительницу Тосканы; наконец, брата Жозефа, которого не видел с тех пор, как назначил его королем Неаполя, и которого нежно любил, несмотря на множество упреков в вялой манере правления. В Фузине, маленьком порту, где садятся на суда, чтобы плыть в Венецию, власти и население ожидали Наполеона в богато разукрашенных гондолах, чтобы доставить в жилище бывшей королевы морей. Бесчисленные гондолы, сверкавшие тысячью красок, сопровождали баркасы, которые перевозили, вместе с властелином мира, вице-короля и вице-королеву Италии, короля и королеву Баварии, принцессу Луккскую, короля Неаполя, великого герцога Бергского, принца Невшательского и большинство генералов бывшей армии Италии.

Проведя некоторое время на приемах, Наполеон потратил следующие дни на осмотр общественных заведений, верфей, арсенала и каналов, сопровождаемый повсюду Декре, Прони и Сганзеном. Закончив осмотр, он издал декрет в двенадцати главах, объемлющий все нужды возрожденной Венеции. Эти декретом, в частности, восстанавливались некоторые налоги, отмененные после падения республики, но оправданные длительным опытом, не обременительные и необходимые для того, чтобы поддержать существование города, ибо Венеция, как и Голландия, есть скорее творение рук человеческих, нежели природы.

Обеспечив средства, Наполеон подумал об их использовании. Прежде всего, он организовал управление, которому вменялось в обязанности заниматься содержанием каналов и углублением лагун; издал указ о сооружении большого канала для вывода судов из арсенала в пролив Маламокко и дока для 74-пушечных кораблей, а также об организации гидравлических работ на реке Бренте, отводящей воды в лагуны, и на других путях, которыми они попадают в Адриатику. Кроме того, он учредил свободный порт для беспошлинного ввоза товаров. Наполеон позаботился также об общественном здоровье, повелев перенести кладбища от церквей на специально выделенный для этой цели остров[7]; не забыл и об увеселениях для народа, отремонтировав и осветив площадь Святого Марка, извечный предмет гордости венецианцев; он обеспечил, наконец, пристойное существование моряков, реорганизовав старые благотворительные заведения.

Осыпав Венецию всеми этими благодеяниями, Наполеон отбыл во Фриуль, чтобы осмотреть укрепления Пальмановы и Озоппо, возведением которых не переставал руководить издалека и которые считал, вместе с Мантуей и Алессандрией, залогом обладания Италией. Озоппо и Пальманова на Изонцо, Пескьера и Мантуя на Минчио, Алессандрия на Танаро были в его глазах эшелонами почти непреодолимой обороны против германцев.

Затем он прибыл через Леньяно в Мантую, где должен был увидеться с братом Люсьеном, чтобы попытаться помириться с ним, чего горячо желал, но только на некоторых условиях. Его камердинер Меневаль[8] ночью сходил за Люсьеном в гостиницу и привел его во дворец, который занимал Наполеон. Люсьен, вместо того чтобы броситься в объятия брата, приступил к нему с гордостью, впрочем весьма извинительной (ибо из двух братьев был тем, кто не обладал никакой властью), но переходящей, возможно, пределы того, чего требовало достоинство. Свидание прошло мучительно и бурно, но не без полезного результата. Наполеон всё еще относил к числу возможных комбинаций в Испании союз французской принцессы с Фердинандом. Именно тогда он и получил письмо от короля Карла IV с повторным предложением о брачном союзе; и хотя сам склонялся к более радикальному решению, в то же время не исключал и такой род компромисса. Потому он просил Люсьена отдать ему дочь от первого брака, чтобы воспитать ее при императрице-матери, внушить свои взгляды и послать затем в Испанию для возрождения династии Бурбонов. Если бы он не решился доверить ей эту роль, у него было довольно и других тронов, более или менее высоких, на которые он мог возвести ее посредством брачного альянса. Наполеон был расположен пожаловать Люсьену титул французского принца, даже сделать его королем Португалии, где он оказался бы рядом с дочерью, но при условии расторжения его второго брака, с возмещением супруге ущерба посредством титула и богатого надела. Такое устройство дел было возможно, но Наполеон требовал его слишком властно и получил раздраженный отказ. Братья расстались в волнении и досаде, однако без ссоры, ибо часть того, что желал Наполеон, – отправка в Париж дочери Люсьена – осуществилась несколько дней спустя. На следующий же день Наполеон отбыл в Милан, куда возвратился 15 декабря.

В Милане его ожидали депеши, пришедшие из Испании и со всех концов Империи, и ему надлежало принять немало решений. Письма агентов с Иберийского полуострова и письма Карла IV с предложением о браке с французской принцессой вручили ему по дороге. Решение столь важных вопросов было для него невозможно в том состоянии ума, в котором он пребывал в это время. Наполеон не хотел брать на себя никаких обязательств, ибо еще ничего не решил, хоть и склонялся, как мы уже сказали, к решению низложить Бурбонов. Он приказал Шампаньи написать в Мадрид о том, что он получил письма короля Карла IV и оценил их важность, но, будучи всецело поглощен делами Италии, не может заняться делами Испании с тем вниманием, какого они достойны, и подобающим образом ответит тотчас по возвращении в Париж в скором времени. Он настаивал на том, чтобы договор Фонтенбло оставался еще некоторое время тайным, а послу Богарне, не считаясь с его мнениями и суждениями, адресовал ничего не значащие, но определенные в одном пункте ответы, запретив выказывать какое-либо предпочтение партиям, разделявшим испанский двор, и давать понять, в какую сторону склоняется двор французский.

Между тем, всецело предавшись делам Италии, Наполеон вовсе не забывал об Испании. Напротив, он отдал новые военные приказы, стремясь постепенно нарастить свои силы по обе стороны Пиренеев, чтобы вне зависимости от окончательного решения ему осталось бы лишь выразить свою волю, когда она у него появится. Помимо армии Жюно, необходимой в Португалии, он подготовил, как мы видели, еще корпуса Дюпона и Монсея и полагал, что этого недостаточно. Он считал, что эти два корпуса, будучи направленными по дороге из Бургоса и Вальядолида под предлогом прохода в Португалию и имея возможность движением влево передвинуться на Мадрид, будут сдерживать столицу и обе Кастилии. Но Наварра, Арагон, Каталония, провинции столь важные и сами по себе, и своим духом, и местоположением, и находящимися в них крепостями, казались ему подлежащими оккупации если и не тотчас выдвинутыми туда силами, то по крайней мере силами, готовыми вступить в них в любой момент.

Поэтому Наполеон хотел располагать еще двумя готовыми дивизиями, одна из которых, разместившись у Сен-Жан-Пье-де-Пора, могла бы под каким-нибудь предлогом выступить на Памплону, а другая, собранная в Перпиньяне, могла бы равным образом войти в Барселону и завладеть как городом, так и фортами, его контролирующими. Завладев Памплоной и фортами Барселоны, Наполеон получал два прочных опорных пункта для движения армий на Мадрид. А пока ему было достаточно держать их сосредоточенными на границе. Армия генерала Жюно, набранная из бывшего Булонского лагеря, оставила пять запасных батальонов, из которых он мог сформировать дивизию в 3–4 тысячи человек, достаточную для оккупации Памплоны и сдерживания Наварры.

Швейцарский батальон, расквартированный по соседству, мог довести их количество до шести. Наполеон приказал немедленно воссоединить их в Сен-Жан-Пье-де-Поре под командованием генерала Мутона и добавить к ним роту пешей артиллерии. Перпиньянскую же дивизию он набрал в Италии. Возвращение войск союзников в их страны уже позволяло располагать частью итальянских полков, размещенных вблизи Франции. Наполеон предписал трем итальянским батальонам из Турина и одному из Генуи направляться в Авиньон. Прекрасный неаполитанский полк, который Жозеф отправил к нему для приучения к боевой жизни, уже находился близ Гренобля. Ему также был отправлен приказ двигаться к Авиньону. Туда же были направлены четыре ломбардских и неаполитанских эскадрона, насчитывавших 600–700 всадников, и несколько артиллерийских рот. Французский полк из крепости Браунау, возвращенной австрийцам, переходил Альпы, возвращаясь в Италию. Ему было предписано следовать на юг Франции. Наконец, в Пьемонте имелись сборные пункты пяти егерских и четырех кирасирских полков, отправленных прошлой зимой из Италии в Польшу. Как все армейские сборные пункты, они были весьма обильно снабжены людьми и лошадьми. Наполеон набрал из них еще две прекрасных кавалерийских бригады, сформировавшие под командованием генерала Бессьера дивизию в 1200 всадников. Присоединив к этим войскам несколько французских и швейцарских батальонов из Прованса, можно было собрать в Перпиньяне корпус в 10–12 тысяч человек.

Предписав эти диспозиции войскам, остававшимся по эту сторону Пиренеев, Наполеон распорядился о новом движении войск, уже их перешедших. Генералу Дюпону, одна дивизия которого выдвинулась к Витории, он приказал воссоединить все три дивизии между Бургосом и Вальядолидом в первые дни января, с видимым направлением на Саламанку и Сьюдад-Родриго, то есть на Лиссабон, но при этом наблюдая за мостом через Дуэро на Мадридской дороге, дабы быть готовыми завладеть им при первой необходимости. Маршалу Монсею было предписано занять позиции, оставляемые Дюпоном, и выдвинуть одну из его дивизий к Витории. Эти движения не могли чрезмерно усилить подозрений испанского двора, ибо производились по Лиссабонской дороге. Однако чтобы придать им еще более естественный вид, Наполеон велел Богарне направить испанскому двору уведомления самого тревожного свойства о скоплении английских сил в Гибралтаре, скоплении совершенно реальном, ибо незадолго до того стало известно, что британское правительство почти полностью вывело войска с Сицилии и намеревается послать в Португалию войска, вернувшиеся из Копенгагена. Наполеон настоятельно просил испанский двор позаботиться об охране Сеуты, Кадиса, лагеря Сан-Роке и Балеарских островов, этими полезными указаниями добавив правдоподобия предлогам, на которые ссылался при введении в Испанию новых французских войск.

Наполеон спешил покончить с делами Италии, чтобы вернуться в Париж, откуда мог пристальнее следить за предметом своей постоянной озабоченности. Однако решение по одному из тех вопросов, которые ему было бы удобнее решать в Париже, нежели в Милане, он не захотел откладывать ни на день. Вопрос этот относился к постановлениям британского правительства от 11 ноября касательно навигации нейтральных стран. Обнаружив, что доведенная до крайности система запретов вредит Англии более, чем Франции, Сент-Джеймский кабинет задумал доставить облегчение всеобщей торговле, принудив суда всех стран заходить в Великобританию и, более того, платить ей дань. Вследствие чего было постановлено, что судно любой страны, не находящейся в состоянии войны с Великобританией, хотя и зависящей в той или иной степени от Франции, может свободно заходить в порты Соединенного Королевства и его колоний и затем отправляться куда угодно при условии уплаты 25 %-ной таможенной пошлины. И напротив, всякое судно, не заходившее в порты Великобритании и имеющее на свои товары сертификаты, выданные французскими агентами, подлежит конфискации и объявляется трофеем. Таким способом торговые суда любой страны принуждались (в той мере, в какой были выполнимы законы на морских просторах) либо заходить в английские порты для уплаты пошлины, либо плыть в Англию за продовольствием и другими товарами английского производства. Вся торговля должна была проходить через английские порты, всякий товар должен был либо происходить из Англии, либо быть оплачен там пошлиной. Благодаря этим предписаниям англичане получали надежное средство отправлять во Францию свои колониальные товары, происхождение которых нельзя было проследить. В действительности они заманивали к себе суда нейтральных стран, нагружали их сахаром и кофе, затем сопровождали к французским или голландским портам с фальшивыми документами, выдававшими английские товары за товары нейтральных стран, прибывшие прямо из Америки.

Узнав в Милане об этом решении, Наполеон сначала написал в Париж, потребовав доклада у министра финансов и начальника таможен. Однако, не дожидаясь их ответа, он 17 декабря издал декрет, известный под названием Миланского, еще более суровый, чем все предыдущие.

Если в Берлинском декрете Наполеон ограничился недопущением в порты Империи любого судна, заходившего в Англию, на сей раз он пошел дальше и объявил военной добычей всякое судно, которое заходило в Англию или в ее колонии и подчинялось ее требованию уплаты пошлины. Подзаконными актами он установил суровые наказания для капитанов и матросов, уличенных в подложных декларациях. Миланского декрета было довольно, чтобы полностью перекрыть сообщения, которые Англия хотела открыть к своей выгоде. Но преимущество покупалось ценой насилия, которое неминуемо должно было вскоре утомить Францию и ее союзников не менее, чем саму Англию.

За исключением этого недолго отвлечения, Наполеон отдавал всё свое время управлению королевством Италия. К концу декабря в Милане собрались коллегии владельцев, торговцев и ученых, чтобы заслушать сообщение о многих важных актах. Первым из них Наполеон официально усыновлял принца Евгения Богарне. Вторым – уточнял последствия усыновления, подтверждая передачу короны Италии принцу Евгению и ограничивая ею его право наследования, что исключало для него возможность однажды наследовать корону Франции. Итальянцы любили принца, ибо никогда еще не жили при столь мягком и просвещенном правительстве, наслаждаясь в последние два года спокойствием и миром и отдыхая от ужасов войны. Но поскольку в настоящее время корона Италии оставалась присоединенной к короне Франции, а Евгений Богарне был лишь ее заранее назначенным наследником в достоинстве вице-короля, Наполеон пожелал, чтобы он именовался принцем Венецианским, каковой титул назначалось отныне носить всем наследникам королевства Италии. Он также учредил титул принцессы Болоньи для Жозефины, дочери Евгения от его брака с принцессой Августой Баварской. Наконец, в знак благоволения к герцогу Мельци, бывшему вице-президенту Итальянской республики, он пожаловал ему титул герцога Лоди, в честь одной из блестящих побед в первых кампаниях.

Покончив с этими делами, Наполеон отбыл в Пьемонт, осмотрел крепость Алессандрии, поблагодарил генерала Шаслу, руководившего ее строительством, и отправился в Турин, где пожаловал новые привилегии этим недавно обретенным французским провинциям. Он приказал построить для связи Лигурии с Пьемонтом канал, который соединил бы По со Средиземным морем, и улучшить навигацию из Алессандрии по Танаро, чтобы лодки могли достичь По в любое время года. Кроме того, Наполеон приказал спрямить в нескольких местах большую дорогу из Алессандрии в Савону и связать ее с Туринской дорогой. Он решил открыть большую дорогу из Мон-Женевра, которая в соединении с дорогой Мон-Сени должна была довершить сообщение Франции с Пьемонтом через Приморские Альпы. Он также постановил построить каменный мост через По в Турине, деревянный мост через Сезию в Верчелли, деревянный мост через Бормиду меж Алессандрией и Тортоной и еще три деревянных моста меньшей значимости через горные потоки, протекающие меж Турином и Верчелли.

Наполеон покинул Турин и прибыл в Париж вечером 1 января 1808 года. Возвращению императора в столицу Империи суждено было ознаменоваться важнейшими решениями его правления. В самом деле, настало время определиться касательно Испании, ибо невозможно было более откладывать ответ Карлу IV, а также касательно римского двора, отношения с которым с каждым днем ухудшались. Таким образом, Наполеону предстояло столкнуться с двумя старейшими и наиболее грозными осколками старого режима: испанскими Бурбонами и папством.

Желая заменить на всех тронах Бурбонов Бонапартами, влекомый к этой цели семейным чувством и реформаторским гением, нетерпимым к выродившимся монархиям, бесполезным или вредоносным, Наполеон колебался в отношении Испании между тремя разными решениями. Во-первых, представлялось возможным привязать к себе Испанию посредством низвержения фаворита и брака принца Астурийского с французской принцессой – без каких-либо требований, способных оскорбить гордость испанцев; во-вторых, можно было предложить брачный альянс и низвержение фаворита, принудив при этом Испанию к территориальным жертвам, которые обеспечивали Франции берега Эбро, побережье Каталонии и совместное пользование испанскими колониями; наконец, Наполеон мог прибегнуть к крайним мерам, то есть низложить Бурбонов и навязать испанцам новую династию, не требуя от них ни уступок территорий, ни торговых привилегий и удовольствовавшись, в качестве единственного результата, прочным соединением судеб Испании с судьбами Франции.

Ни одно из этих решений не было хорошим, но далеко не все они были одинаково плохи.

Предложить Фердинанду французскую принцессу, добавить к этой милости низвержение фаворита, не заставив платить за такое двойное удовольствие никакой жертвой, значило исполнить радостью всю испанскую нацию, приобрести на некоторое время ее абсолютную преданность и опереться на ее энергичную поддержку против любого министра, который будет недоволен французской политикой. Но Фердинанд, обладавший всеми недостатками испанского характера без единого его достоинства, в скором времени стал бы таким же врагом Франции, как Мануэль Годой, события вернулись бы в привычное русло, и невежество, нерадение, ненависть к любым улучшениям и зависть к иностранному превосходству стали бы вновь основными чертами испанского правительства и при новом режиме. Правда, у трона находилась бы французская принцесса, но ей пришлось бы обладать редкой настойчивостью для сопротивления столь противоположным тенденциям, и сама ее настойчивость, возможно, сделала бы ее ненавистной испанцам. К тому же столь богато одаренные природой принцессы появляются не часто, а те, что находились тогда в распоряжении Наполеона, не блистали яркими достоинствами, сколь необходимыми для их роли, столь и опасными для них самих.

Второй план, состоявший в требовании низвержения фаворита, уступки Португалии провинций Эбро и открытия для французов испанских колоний, был лишь ухудшенным вариантом первого. Обладание провинциями Эбро представляло преимущество скорее мнимое, нежели действительное, ибо по причине близкого соседства там более всего недолюбливали французов. Кроме того, испанцев возмутило бы подобное расчленение их территории, и в результате их радость по поводу брака Фердинанда с французской принцессой и низвержения фаворита была бы настолько отравлена, что породила бы неблагодарность с первого же дня. Сам Лиссабон потерял бы в их глазах всякую притягательность, если бы пришлось платить за него Сарагосой и Барселоной. Открытие французам испанских колоний и в самом деле являлось серьезным преимуществом, но его было нетрудно добиться и без возбуждения озлобленности. Таким образом, второй план не сулил привязать Испанию к Франции даже ненадолго, обрекая французов, напротив, на их вечную ненависть.

Третий план, к которому неодолимым образом и склонялся Наполеон, состоял в низложении Бурбонов и окончательном соединении Франции и Испании посредством установления единой династии. Этот план имел целью возрождение Испании, притом что у нее ничего не отнимали, а напротив давали ей Португалию, удаляли фаворита и проводили внутренние реформы, – словом, возрождали политику Людовика XIV, в которой не было ничего слишком великого для человека, превзошедшего всё известное величие. Следует заметить, что политика Людовика XIV была для Франции политикой естественной. Объединение в едином духе и в единых целях всего Запада, то есть Франции и Апеннинского и Иберийского полуостровов, противопоставление их могущества на суше коалиции северных дворов, а их могущества на море – притязаниям Англии, – вот что могло бы стать безусловно подлинным и законным притязанием Наполеона, совершенно оправданным правилами здравой политики, пусть бы она и не удалась.

Но за расточительностью, безумными тратами, всегда следует наказание – в невозможности позволить себе траты необходимые. Поставив перед собой на Севере столь огромную и выходящую за пределы подлинных интересов Франции задачу, а именно: учреждение французской Германии (к великому неудовольствию германских народов) и попытка восстановления Польши (наперекор Австрии и Пруссии), Наполеон не мог не испытывать недостаток финансовых ресурсов для исполнения более глубоких политических замыслов. В самом деле, он был вынужден в одно и то же время держать триста тысяч человек между Одером и Вислой, чтобы обеспечить покорность Германии и союз с Россией, и сто двадцать тысяч человек в Италии, чтобы лишить Австрию и мысли перейти через Альпы. Теперь ему требовалось еще 100–200 тысяч человек для сдерживания Испании и вытеснения из нее англичан, намеревавшихся обрести в ней надежное и удобное пристанище, ибо им нужно было лишь пересечь Гасконский залив, чтобы добраться до нее. Все эти армии в Германии, Италии и Испании представляли собой массу в 800–900 тысяч человек и требовали постоянного расширения внимания, усилий и командования, на что Франции и даже его гению могло в конце концов не хватить сил и средств.

Всё происходящее уже было разительным тому подтверждением, ибо, чтобы раздобыть войска, не ослабив Великую армию и не оголив Германию и Италию, Наполеону пришлось идти на множество ухищрений и не удалось найти никого, кроме новобранцев под командованием офицеров, вызванных со сборных пунктов или возвращенных из отставки. Недостаток ресурсов отягчался и другим обстоятельством. Покорность испанского двора, хоть и смешанная с множеством тайных измен и бесплодная вследствие немощи испанской администрации, имела все внешние признаки абсолютнейшей преданности. Поэтому Наполеон не мог предъявить двору Эскориала ни единой правдоподобной претензии, и диктаторский акт низложения Карла IV, противный простой справедливости и неприемлемый для масс, мог вызвать мятеж гордой и завистливой нации, питавшей пламенную ненависть к чужакам. Для ее сдерживания нужны были совсем иные силы, нежели те, которые был в состоянии собрать Наполеон. Его попытка осуществить свои замыслы с недостаточными ресурсами могла стать началом его поражений.

Для успеха этого предприятия имелось еще одно необходимое условие, а именно сохранение тесного альянса, который Наполеон заключил в Тильзите. Поэтому, как бы ни досадно было проявлять снисходительность к притязаниям императора Александра, следовало принять соответствующее решение и предупредить рассеяние французских сил, любой ценой купив содействие великой Северной империи, – словом, расплатиться Молдавией и Валахией за возможность безнаказанно низложить испанских Бурбонов.

Наконец, даже при соединении всех этих условий для Испании и Франции оставалась еще одна серьезная опасность: возможная и даже вероятная потеря богатых испанских колоний. Пример Соединенных Штатов породил в них склонность к независимости, каковую склонность только усиливало постыдное нерадение метрополии, оставлявшей их беззащитными. Поэтому следовало опасаться, как бы навязывание новой династии не доставило колониям искомый предлог для мятежа, средствами для которого их с радостью снабдило бы английское покровительство. В таком весьма вероятном случае Испания будет разорена, пока не откроет для себя новых источников процветания, а Франция добьется лишь обогащения английской торговли.

Таковы были три плана, из которых приходилось выбирать Наполеону. Лучше всего было последовать первому плану, что довело бы радость нации до упоения, и просить лишь открытия колоний и, быть может, оставления Балеарских островов или Филиппин, не приносивших Испании никакой выгоды. Благодарность испанцев могла быть непродолжительной, но сохранилась бы достаточно долго для искреннего их содействия Наполеону в последний период морской войны против англичан.

Но этот план, единственно разумный, ибо он не требовал новых предприятий от уже перегруженной Империи, не встречал ни малейшего одобрения ни у Наполеона, тайным желаниям которого противоречил, ни у Талейрана, которому недоставало смелости поддержать его, хоть он и начал уже страшиться последствий избранной политики. Теперь осмотрительность возобладала над желанием угодить, Талейран колебался и пытался найти компромисс, чтобы увести Наполеона с рокового пути, на который сам его и толкнул. Но тот постоянно и неуклонно возвращался к мысли об изгнании Бурбонов с их последнего трона в Европе и желал воспользоваться минутой безграничного могущества на континенте, наступившей после копенгагенских событий, пока он был молод, победоносен и ему повиновалась и служила фортуна. После завершения задуманной им системы великим ударом по испанской династии наступит покой – для него, для армии, Франции и Запада, ослепленных его славой и довольных установленным порядком и произведенными реформами.

Однако в январе 1808 года, даже после процесса Эскориала, Наполеон еще не принял бесповоротного решения и возвращался порой к мысли о соединении двух домов в брачном альянсе, когда некий семейный инцидент сделал эту комбинацию практически неосуществимой. Наполеон призвал в Париж дочь Люсьена от первого брака [Шарлотту], чтобы удалить ее от ссор родителей. К несчастью, воспитанной в изгнании девушке нередко доводилось слышать горькие сетования на всемогущую семью, делившую троны Европы и не вспоминавшую о далеком безвестном брате, и она прибыла в Париж совсем не с теми чувствами, которых от нее ожидали. Живя при императрице-матери, окружившей ее своими заботами, она между тем находила ее суровой, а своих теток – невнимательными, что не сближало ее с теми, кого ее научили скорее опасаться, нежели любить. В своих письмах к итальянской родне Шарлотта изливала все обуревавшие ее неприятные чувства. Наполеон, предполагавший отправить ее в Испанию, хотел знать, принесет ли она туда и приверженность его политике, и велел за ней тщательно присматривать и читать ее переписку. Едва она приехала в Париж, как письма, в которых излагались малоприятные для императорской семьи слухи о бабке, тетках и дяде Наполеоне, были конфискованы и переданы Наполеону. Он тотчас призвал в Тюильри мать, братьев и сестер и зачитал перехваченные письма в семейном собрании. Позабавившись гневом свидетелей этой сцены, которым в этих письмах всем одинаково досталось, он оставил иронию и перешел к холодной суровости, потребовав в двадцать четыре часа отослать юную племянницу обратно в Италию. Вот почему дом Бонапартов не располагал ныне принцессой для Испании: недавно принятая в императорскую семью мадемуазель Ташер таковой не являлась. Наполеон недавно удочерил эту юную особу, племянницу императрицы Жозефины, и отправил ее в Германию, чтобы выдать замуж за наследника княжеского дома Аренбергов. Замыслив соединить свою кровь с кровью Бурбонов, он хотел бы, чтобы это была его собственная кровь, а не кровь его жены, как бы он ни был к ней привязан.

Но даже без этого происшествия Наполеон, вероятно, предпочел бы в итоге наиболее радикальное решение, то есть низложение Бурбонов. В любом случае, у него более не было выбора. Но он по-прежнему испытывал сильнейшие затруднения, отыскивая веский повод для низложения. Разделения при дворе, скандальные страсти королевы и фаворита, их ненависть к наследнику короны и его ненависть к ним, нетерпение готовой взорваться нации – все эти нараставшие с каждым часом страсти могли привести к внезапному взрыву и породить желанный повод. Кроме того, нетрудно было заметить, что постепенный ввод французских войск в Испанию весьма способствовал возбуждению умов, внушая одним надежды, другим страхи, и ожидания всем, и мог в конце концов спровоцировать развязку. К тому же вся эта совокупность причин могла породить и весьма устраивающий Наполеона результат, а именно бегство королевской семьи Испании по примеру королевской семьи Португалии. Бегство Бурбонов совершенно подходило Наполеону, ибо оставляло свободным трон, который испанская нация, возможно, в своем негодовании пожаловала бы ему и сама. С этой минуты новая эмиграция европейской династии в Америку стала тем самым решением, которое выбрал Наполеон как наименее одиозное и наименее возмутительное для цивилизованного общества. Верным способом добиться нужного результата было наращивание количества французских войск в Испании, при окутывании своих намерений всё более глубокой тайной. Именно так он и стал действовать.

На первое письмо Карла IV, где тот просил руки французской принцессы для Фердинанда и обнародования договора Фонтенбло, Наполеон отвечал, что весьма польщен желанием королевской семьи Испании соединиться с его домом, но хочет знать, возвращена ли принцу Астурийскому милость его августейших родителей, ибо ему не хотелось бы породниться с обесчестившим себя сыном. На второе письмо он отвечал, что дела в Португалии еще недостаточно продвинулись, чтобы можно было дробить управление ею и в особенности разделять военное командование, ввиду готовившейся высадки англичан; что следует поостеречься преждевременно волновать население раскрытием ожидающей его участи; и что по всем этим причинам следует еще некоторое время избегать обнародования договора Фонтенбло. Вручить эти столь двусмысленные письма – безо всяких объяснений – было поручено служащему французской миссии Ванделю.

К нагнетанию таинственности Наполеон добавил новое наращивание сил. Он усилил дивизию Западных Пиренеев, присоединив к ней четвертые батальоны пяти резервных легионов, организация которых в эту минуту уже завершилась. Эти 3 тысячи человек, в соединении с 3–4 тысячами, уже направленными через Сен-Жан-Пье-де-Пор на Памплону, должны были сформировать дивизию в 6–7 тысяч, достаточную для оккупации крепости и надзора за Арагоном. Командование ею было вверено генералу Мерлю. Наполеон увеличил и дивизию Восточных Пиренеев, состоявшую из итальянцев, присоединив к ней временные батальоны из французских сборных пунктов, размещенных меж Алессандрией и Турином и переполненных уже обученными новобранцами. Эта новая французская дивизия насчитывала 5 тысяч человек и, в соединении с итальянской дивизией в 6–7 тысяч, которой командовал генерал Лекки, формировала совершенно достаточный для Каталонии корпус, вверенный командованию генерала Дюэма.

Общий пехотный резерв Наполеон организовал в Орлеане, соединив под командованием генерала Вердье временные батальоны со сборных пунктов, еще не поставлявших подразделений для Испании. Общий кавалерийский резерв был организован в Пуатье, из четырех временных кавалерийских полков со сборных пунктов, представлявших всадников всех родов: кирасиров, драгун, гусар и егерей, – под командованием генерала кавалерии Лассаля. В Булонском лагере, гарнизоне Парижа и лагерях Бретани Наполеон расположил десять старых полков, взятых из Великой армии. Наконец, он тайно направил в Бордо несколько пехотных, кавалерийских и артиллерийских подразделений Императорской гвардии, подозревая, что в скором времени ему придется самому ехать в Испанию, чтобы привести дело к желаемой развязке. При численности корпуса Дюпона в 25 тысяч, корпуса Монсея в 32 тысячи, дивизии Западных Пиренеев в 6–7 тысяч, корпуса Восточных Пиренеев в 11–12 тысяч, резервов Орлеана и Пуатье в 10 тысяч и войск гвардии в 2–3 тысячи человек общая численность направленных в Испанию войск составляла около 80 тысяч (без учета Португальской армии, вместе с которой численность солдат, предназначенных для Иберийского полуострова, превышала 100 тысяч человек). Но они были столь молоды и непривычны к военным тяготам, что следовало ожидать большой разницы между их номинальной численностью и численностью действительно боеспособных сил. К тому же четверть действующего состава в январе 1808 года еще только двигалась к полуострову. Желая ускорить развязку, Наполеон приказал войскам осуществить решительное движение на Мадрид.

Большая дорога, ведущая к столице, раздваивается на широте Бургоса. Одно из ответвлений пересекает королевство Леон через Вальядолид и Сеговию и ведет к Мадриду через Эскориал. Другое пересекает Старую Кастилию через Аранду и приводит в Мадрид. Корпуса Дюпона и Монсея, находясь в Вальядолиде и между Виторией и Бургосом (то есть до развилки), еще не сделали решающего шага, который обнаружил бы их намерение двигаться на Мадрид. Наполеон приказал Дюпону направить одну из его дивизией на Сеговию, а Монсею – одну из его дивизий на Аранду, под предлогом поиска продовольствия. С этой минуты движение на Мадрид стало явным. Но вступление французских войск в Каталонию и Наварру для оккупации Барселоны и Памплоны еще яснее указывало, что подлинной целью движений был вовсе не Лиссабон. Дабы представить хотя бы наполовину правдоподобное объяснение, Наполеон повелел послу Богарне объявить испанскому двору о своем намерении совершить двойное движение войск на Кадис через Каталонию, Эстремадуру и Андалусию. Целью экспедиции якобы была защита французского флота, стоявшего на якоре в Кадисе.

Наполеон находил слишком выгодным наличие сборных пунктов, постоянно переполненных новобранцами, проходившими обучение за 12–15 месяцев до начала их использования в деле, чтобы отказаться от системы заблаговременного воинского призыва, особенно в ту минуту, когда он намеревался сформировать на европейском побережье многочисленные лагеря рядом с флотами. Вследствие чего, потребовав ранее, еще весной 1807 года, провести призыв за 1808 год, теперь, зимой 1808-го, он собирался потребовать проведения призыва за 1809-ый. К тому же это предоставляло ему случай выступить в Сенате с правдоподобным объяснением огромного сосредоточения войск у подножия Пиренеев.

Сенат собрался 21 января, чтобы заслушать доклад о переговорах с Португалией и принятом и даже исполненном решении о захвате вотчины дома Браганса. Призыв 1808 года, говорил Реньо де Сен-Жан д’Анжели, автор представленного в Сенате доклада, ознаменовался подписанием в Тильзите континентального мира, призыв 1809 года ознаменуется заключением мира морского. К сожалению, никому пока не было известно, где будет подписан этот мир. Для смягчения эффекта преждевременных призывов было вновь повторено обещание использовать досрочно призываемых новобранцев только в сборных пунктах. Другой доклад возвещал о присоединении к Империи, во исполнение предшествующих договоров, Киля, Касселя, Везеля и Флиссингена: Киля и Касселя как необходимых дополнений к крепостям Страсбурга и Майнца; Везеля как важнейшего пункта в нижнем течении Рейна; Флиссингена как порта для судостроительных верфей Антверпена. Последний доклад должен был подтверждать бескорыстие Франции, которая не сохраняла за собой завоеванных стран – Австрии, Германии, Пруссии, Польши, – довольствуясь столь незначительными приобретениями, как Киль, Кассель, Везель и Флиссинген. Наполеон хотел, чтобы новое королевство Вестфалия не считалось приращением территории Империи, ибо было отдано независимому государю, но рассматривалось как расширение федеративной системы Французской империи.

Хороши или дурны были изложенные блестящим и величественным языком доводы, содержание которых принадлежало Наполеону, а стиль – Реньо, но сенаторы приняли их, почтительно склонив головы, и единодушно проголосовали за призыв 1809 года.

Новый контингент в 80 тысяч должен был довести численность французских войск, рассредоточенных на Висле, Одере, берегах Балтики, в Альпах, на По, Эче, Изонцо, на берегах Иллирии и Калабрии, а также на Эбро и Тахо, почти до 900 тысяч человек. С добавлением 100 тысяч союзников получалось более одного миллиона человек, три четверти которых составляли опытные ветераны, равные по меньшей мере солдатам Цезаря и ведомые человеком, который превосходил римского полководца военным гением.

Именно в эту эпоху у Наполеона зародилась идея превращения французских полков в легионы, подобные римским. Обычно на границе оставлялся батальон, называемый батальоном депо, в котором под началом офицеров, наименее способных к активной службе, собирали людей ослабевших, выздоравливающих или еще не обученных, предоставляя им место для отдыха и обучения и содействуя таким образом постоянному пополнению боевых батальонов. С глубоким искусством используя подобную структуру, Наполеон сумел создать те армии, которые, выходя с Рейна, Эча или Вольтурно, сражались и побеждали на Висле и Немане. Постоянная забота о сборных пунктах была скрытой причиной его побед не в меньшей степени, чем военный гений. Этому искусству Наполеона приходилось усложняться, а вниманию – расширяться, по мере того как сборные пункты, размещенные, к примеру, на По или Рейне, отправляли одни подразделения в армии Пруссии и Польши, а другие – в армии Испании, Португалии и Иллирии. Следить за ста шестнадцатью французскими пехотными полками, восьмьюдесятью кавалерийскими полками, из которых формировалось значительное количество временных корпусов, а также за Императорской гвардией, швейцарцами, поляками, итальянцами, ирландцами, германскими и испанскими союзниками, каждым полком и его подразделениями в разных странах, руководить их формированием, обучением и размещением, чтобы обеспечить наилучшее применение всякого и предупредить дезорганизацию, – всё это требовало удвоенного внимания, иногда непосильного даже для самого неутомимого из всех гениев.

Поэтому Наполеон задумал создать вместо ста двадцати полков шестьдесят легионов, каждый из которых должен был включать восемь боевых батальонов под командованием одного бригадного генерала, двух полковников и одного майора, поставлять батальоны в Польшу, Италию и Испанию и иметь единый сборный пункт. Но это значило исказить сам принцип полка, главное в котором – физическая сила командира батальона и моральная сила полковника, и заменить его совершенно произвольным формированием. Тем не менее эта концепция была столь дорога Наполеону, что с тех пор он никогда не переставал обдумывать ее, даже в изгнании. Однако в то время он ограничился компромиссным решением, которое только увеличивало состав полка и уменьшало общую численность корпусов. Декретом, окончательно подписанным 18 февраля, Наполеон постановил, что все пехотные полки будут формироваться из пяти батальонов, в том числе четырех боевых и одного сборного; каждый батальон – из шести рот: гренадерской, вольтижерской и четырех стрелковых. Сборный батальон состоял только из четырех рот, а отборные роты формировались только на войне. Согласно этому декрету, каждая рота состояла из 130 человек, полк – из 3970 человек, в том числе 108 офицеров и 3862 младших офицеров и солдат. Полковник и четыре командира батальонов командовали боевыми батальонами, а в сборном пункте оставался майор. При такой организации, уже превышавшей привычные пропорции, полк со сборным пунктом на Рейне, мог, к примеру, иметь два боевых батальона в Великой армии – один на побережье Нормандии, другой в Испании. Полк со сборным пунктом в Пьемонте мог иметь два боевых батальона в Далмации – один в Ломбардии, другой в Каталонии.

Таким образом, каждый корпус принимал участие во всех родах войн одновременно: когда военные действия прекращались на Севере, можно было позаботиться о предоставлении отдыха всем, кто служил в Польше, а в Испанию направить тех, кто не участвовал в последних кампаниях, или тех, у кого были силы и желание участвовать в нескольких кампаниях кряду. Но такая организация полков, представлявшая, возможно, некоторые преимущества для Наполеона и для Империи, есть своеобразное свидетельство политики крайностей. В то время как расширение военных кампаний Наполеона ослабляло его армию, рассредоточивая ее, оно ослабляло и полк как основу ее организации, расширяя его сверх меры и уменьшая родственный дух братьев по оружию, слишком удаленных друг от друга. Военный корпус есть единое целое, обладающее естественными пропорциями и собственной архитектурой, которые легко деформировать вследствие чрезмерного его разрастания.

Впрочем, многие распоряжения этого декрета обнаруживали благородные и мужественные чувства задумавшего его великого человека. Полковой орел, предмет почитания, любви и преданности солдат, ибо он олицетворял их честь, должен был находиться там, где будет находиться наибольшее количество батальонов, и вверялся знаменосцу, который получал звание, ранг и плату лейтенанта и должен был иметь не менее десяти лет выслуги (или участвовать в кампаниях Ульма, Аустерлица, Йены и Фридланда). За ним шли, в качестве второго и третьего знаменосцев, два старых солдата в звании сержанта и с жалованьем главного сержанта, которые участвовали в великих сражениях и не имели возможности продвинуться по причине неграмотности. То был достойный способ использования и вознаграждения доблестных солдат. Всё в государстве испытывало влияние гения Наполеона и носило печать его великой души.

Опьяненный собственным могуществом, считая всё дозволенным, с тех пор как Англия позволила себе всё, поскольку полагала войну на континенте завершенной, и приняв продолжение морской войны за отсрочку, полезную для завершения его замыслов, Наполеон решил сокрушить все препятствия, противостоявшие его воле. Отдав приказы, ведущие к включению Иберийского полуострова в его империю, Наполеон отдал подобные же приказы касательно Апеннинского полуострова, с целью покончить с суверенностью и стеснявшего его в центре Италии папы, и бросавших ему вызов из самого сердца Сицилии неаполитанских Бурбонов.

Отказ после коронации вернуть папские провинции Святому престолу и покорение Неаполитанского королевства, что окончательно сделало Римское государство анклавом Французской империи, постепенно привели к накоплению недовольства Пия VII и превратили его обычную мягкость в продолжительное и порой бурное раздражение против Наполеона, которого он между тем любил. Утрата княжеств Беневент и Понтекорво, отданных Талейрану и маршалу Бернадотту, оккупация Анконы и непрестанные прохождения французских войск довершили неудовольствие и отчаяние святейшего отца. Потому он не желал удовлетворять никакие просьбы Франции, отвергал одни по благовидным причинам, другие по неблаговидным, которым даже не старался придать вид таковых.

Сначала Пий VII отказался расторгнуть первый брак принца Жерома, свершившийся без каких-либо формальностей, и согласился лишь закрыть глаза на провозглашение его недействительным французскими церковными властями. Он отказался признать Жозефа королем Неаполя, принял в Риме непокорных неаполитанских кардиналов и предоставил в предместьях столицы убежище разбойникам, которые убивали французов. Он оставил при себе консула низложенного короля Неаполитанского, заявив, что король, удалившийся на Сицилию, оставался государем по крайней мере этого острова и мог, следственно, иметь представительство в Риме. Папа не согласился изгнать англичан с территории Римского государства, заявив, что он независимый монарх и как таковой может быть в состоянии мира или войны с кем угодно, добавляя, что в качестве главы христианского мира не может вступать в войну ни с какими христианскими государствами, даже не католическими. Он тянул с назначением епископов, требовал приезда итальянских епископов в Рим, оспаривал действие французского Конкордата в итальянских Лигурии и Пьемонте, ставших французскими, и действие итальянского Конкордата в венецианских провинциях, последними присоединенных к королевству Италии. Наконец, папа не принимал никаких учреждений новой германской Церкви, а по любому предмету ссылался на естественные трудности, им порождаемые, или произвольно создавал трудности несуществующие. Так Наполеон пожинал плоды своего пренебрежения в отношении римского двора, который мог наилучшим образом расположить к себе посредством незатруднительных территориальных жертв;

ибо, не трогая королевств Ломбардии и Неаполя, он обладал также Пармой, Пьяченцей и Тосканой, которые вполне могли пополнить владения Святого престола.

Оставив всяческие предосторожности, Наполеон приказал генералу Лемаруа оккупировать Урбино, Анкону и Мачерату на Адриатическом побережье; и тогда Святой престол, папа и кардиналы, опасаясь, что эти провинции в итоге ожидает участь бывшей Папской области, задумали было заключить с Наполеоном следующее соглашение:

Папа, независимый государь своих владений, провозглашенный таковым, получивший гарантию независимости от Франции, предлагает заключить с ней альянс и всякий раз, как она будет в состоянии войны, изгонять ее врагов с территории Римского государства;

Французские войска могут оккупировать Анкону, Чивитавеккью, Остию, но будут содержаться французским правительством;

Папа обязуется привести в рабочее состояние и углубить заиленный порт Анконы;

Он готов признать короля Жозефа, отослать консула короля Фердинанда, убийц французов и неаполитанских кардиналов, отказавшихся принести присягу, и отказаться от своего древнего права инвеституры[9] на корону Неаполя;

Он соглашается распространить Конкордат Италии на все провинции, составляющие королевство Италия, и Конкордат Франции – на все провинции Италии, превращенные во французские провинции;

Он без промедления назначит французских и итальянских епископов и не будет требовать от них приезда в Рим;

Он назначит полномочных послов для заключения германского конкордата;

Наконец, дабы убедить Наполеона в расположении Священной коллегии и соразмерить влияние Франции протяженности ее территории, папа доведет количество французских кардиналов в общей численности кардиналов до трети.

Соглашение было почти заключено, когда папа, поддавшись неблагоприятным внушениям и задетый двумя статьями: той, которая обязывала Святой престол закрыть свою территорию для врагов Франции (что было неизбежно при географическом положении Римского государства), и той, которая увеличивала количество французских кардиналов (что способствовало мирному решению всех вопросов в будущем), – решительно отказался дать свое согласие.

Тогда, не слушая более никаких возражений, Наполеон приказал вернуть паспорта кардиналу Байану и начать вторжение в Римское государство. Как и с Испанией, в душе он пришел к окончательному решению: оставить папу в Ватикане с богатым доходом и исключительно духовной властью и лишить его мирского суверенитета в Центральной Италии. Однако, готовясь через два-три месяца, то есть незадолго до праздника Пасхи, иметь дело с испанцами, Наполеон не хотел давать фанатичному народу не только политического, но и религиозного повода к возмущению. Поэтому он задумал пока оккупировать только Рим и провинции на побережье Средиземного моря, подобно тому как приказывал ранее оккупировать провинции на Адриатическом побережье. Генерал-губернатору Тосканы было велено собрать 2500 человек в Перудже, генералу Лемаруа – направить столько же людей на Фолиньо, генералу Миолису – возглавить эти две бригады, выдвинуться на Рим, подобрать по пути колонну в 3 тысячи человек, отправленную Жозефом из Террачины, и вступить с этими 8 тысячами солдат в столицу христианского мира. Генерал Миолис должен был мирно или силой занять замок Святого Ангела, принять командование папскими войсками, оставить папу в Ватикане с почетной гвардией, не вмешиваться в управление и заявить лишь, что пришел занять Рим на довольно продолжительное время в чисто военных целях и для удаления от Римского государства врагов Франции. Он должен был завладеть только полицией и использовать ее, чтобы изгнать всех разбойников, превративших Рим в свое логово, выслать неаполитанских кардиналов в Неаполь и изъять из государственных касс необходимые средства для содержания французских войск.

Знаменитый Миолис, старый солдат Республики, соединявший с несгибаемым характером ум, образование, высочайшую честность и навык ведения переговоров с итальянскими принцами, как никто другой подходил для выполнения этой трудной миссии при сохранении должного уважения к главе христианского мира. Наполеон назначил ему значительное содержание, приказав держать большой дом и приучать римлян видеть подлинного главу правительства во французском генерале, водворившемся в замке Святого Ангела, а не в понтифике, оставленном в Ватикане.

Вторжение в Португалию привлекло к Гибралтару английские войска из Алессандрии и с Сицилии. На Сицилии, для сохранения этого осколка короны, осталось в распоряжении их несчастной жертвы, королевы Каролины, не более 7–8 тысяч англичан. Представился удобный случай подготовить экспедицию против этого острова и воспользоваться соединением французских флотов в Средиземном море для ее перевозки. Наполеон приказал адмиралу Розили, командующему французским флотом Кадиса, и адмиралу Альману, командующему прекрасной дивизией Рошфора, поднять якорь при первой благоприятной возможности и присоединиться к Тулонской дивизии. Он добился, чтобы такой же приказ был отдан и испанской дивизии Картахены под командованием адмирала Вальдеса. В случае если все эти присоединения осуществятся благополучно, Наполеон предполагал получить в Тулоне более двадцати кораблей под командованием адмирала Гантома. С присоединением одной только эскадры Рошфора, наиболее вероятным и наиболее желательным, он имел бы достаточно кораблей для перевозки армии на Сицилию и снабжения Корфу, второй и не менее важной цели экспедиции. Поэтому он приказал адмиралу Гантому собрать в Тулоне корабли и погрузить на них значительное количество припасов всякого рода, таких как зерно, сухари, порох, снаряды, лафеты, орудия, дабы доставить этот груз на Корфу, каков бы ни был успех операции против Сицилии.

Наполеон предписал Жозефу собрать в Байи 8–9 тысяч человек в полном вооружении и в Шиле, напротив маяка Капо Ферро, еще 7–8 тысяч, с множеством фелюг и лодок, годных для переправы через узкий пролив, отделяющий Сицилию от Калабрии. Он хотел, чтобы всё было готово к прибытию адмирала Гантома, который смог бы погрузить 8–9 тысяч из Байи и перевезти их за двадцать четыре часа к северу от маяка, куда подойдут и 7–8 тысяч человек, собранные в Шиле. Эти 15–16 тысяч должны были захватить маяк, вооружить его артиллерией, вооружить равным образом форт Шилы и, завладев этими двумя пунктами, запирающими пролив, сделаться его хозяевами. При достижении такого результата ни один английский солдат не осмелился бы более оставаться на Сицилии.

Но это смелое предприятие предполагало, что неоднократно повторявшиеся приказы Наполеона относительно Шилы и Реджо, двух пунктов, которыми англичане еще владели на побережье Калабрии, будут выполнены. Наполеон не раз выказывал Жозефу свое негодование из-за того, что при армии более чем в 40 тысяч человек тот терпит присутствие англичан на материковой Италии. «Это позор, – писал император брату, – что англичане еще могут противостоять нам на суше. Я не хочу, чтобы вы мне писали прежде, чем этот позор будет исправлен;

а если этого вскоре не случится, я пошлю одного из своих генералов заменить вас в командовании армией в Неаполе».

Задетый этими упреками, Жозеф поручил генералу Ренье атаковать в Шиле и Реджо англичан, столь оскорблявших взор Наполеона. Англичане всё еще сопротивлялись, чем Наполеон был весьма разгневан. Но поскольку его гнев из-за мягкотелости брата ничего не менял в положении вещей, решили изменить план экспедиции: невозможно было завладеть проливом, пока французам не принадлежал берег Калабрии. Адмиралу Гантому было приказано вначале отправляться на Корфу, чтобы доставить туда военные припасы, а затем уже вернуться в пролив, подойти к Реджо, который вероятно будет захвачен ко времени его появления, взять там на борт 12 тысяч человек и перевезти их по проливу к югу от Капо Ферро. Еще одной причиной для подобных действий стало и время года: плавая по проливу, адмирал находил убежище от буйных ветров, дующих зимой с северо-запада и делающих опасным приближение к северному берегу Сицилии.

Получив эти распоряжения, адмирал Гантом пребывал в готовности выдвинуться при первом появлении одной из дивизий, ожидаемых из Картахены, Кадиса или Рошфора. Адмирал Розили также был весьма расположен выйти из Кадиса, где его удерживали уже более двух лет. Но сделать это ему было труднее, чем кому бы то ни было, – по причине близости Гибралтара. Море между берегом Испании и берегом Африки было усеяно мелкими сторожевыми судами английского флота, который держался в открытом море, дабы соблазнить адмирала Розили выйти из порта. Едва французы поднимали паруса, как тотчас появлялась вся армия неприятеля. Адмирал Розили с шестью кораблями и двумя-тремя фрегатами не мог бросить вызов пятнадцати кораблям и множеству фрегатов неприятеля, не подвергнув себя риску нового разгрома. Поэтому, хоть он и получил приказ выйти в море в сентябре 1807 года, ему не удавалось его исполнить и в феврале 1808-го.

Контр-адмирал Альман, храбрейший морской офицер Франции и мореплаватель, был столь же плотно заблокирован в Рошфоре. Но если бы ему, с его превосходными экипажами и отличными кораблями, удалось бы выйти в открытый океан в результате отважной вылазки, он имел немало шансов ускользнуть от англичан. Благоприятствуемый непогодой, Альман поднял паруса 17 января 1808 года, вышел в море, оставшись незамеченным, углубился в Гасконский залив, благополучно обогнул мыс Ортегаль, обошел вокруг всей Испании, оказался ввиду сближения берегов Европы и Африки и темной ночью при ужасном западном ветре смело устремился в пролив. Говорят, что удача покровительствует храбрецам; по крайней мере, на этот раз она так и поступила, и через несколько часов адмирал Альман со всей своей дивизией оказался на просторах Средиземного моря. Третьего февраля он показался в виду Тулона и дал сигнал к отплытию адмиралу Гантому, чтобы совместно с ним двинуться к цели, намеченной Наполеоном. Радость доблестного моряка из-за того, что он столь счастливо совершил опасный переход, была безмерной.

Адмирал Гантом имел приказ отплыть при первом же присоединении, которое увеличит его силы. Присоединив к пяти кораблям Тулона пять кораблей Рошфора, он мог ничего не опасаться в Средиземном море. С двумя превосходными помощниками, контр-адмиралами Альманом и Космао, он располагал двумя трехдечными кораблями, одним 80-пушечником, семью 74-пушечниками, двумя фрегатами, двумя корветами и двумя большими флейтами[10] – в целом шестнадцатью судами. Погрузив на все суда огромные запасы, которые ему предстояло доставить на Корфу, Гантом поднял якорь 10 февраля, взяв курс на Ионические острова, откуда должен был затем вернуться в Сицилийский пролив, чтобы перевезти французскую армию из Реджо в Катанию. Итак, 19 февраля он поднял паруса и вышел в море, не заметив ни одного неприятельского судна.

В то время как начиналось это долгое двухмесячное плавание, события в Испании следовали своим печальным ходом. Письма Наполеона в ответ на предложение о браке и обнародовании договора Фонтенбло, написанные 10 января и отправленные 20-го, прибыли только 27–28 января и были вручены 1 февраля. Они оказались не таковы, чтобы успокоить испанский двор. К довершению несчастья заканчивался и процесс Эскориала, с чрезвычайным шумом и к полному смятению его зачинщиков.

Несмотря на все старания объявить друзей принца Астурийского сообщниками несуществующего преступления, их невиновность, поддержанная общественным мнением, спасла их. Маркиз Айербе, граф Оргас и герцоги Сан-Карлос и Инфантадо вели себя с великолепным достоинством. Каноник Эскоикис, возбужденный опасностью, стремлением до конца сыграть свою роль, любовью к своему королевскому воспитаннику и негодованием честного человека, выказал почти вызывающую твердость. Храбрость бедного безоружного священника, не имевшего иной поддержки против всемогущего двора, кроме поддержки общественного мнения, привела в смятение обвинителей и вдохновила всеобщий интерес, ибо, хотя процесс и был тайным, его подробности ежедневно становились известны и передавались из уст в уста. Поскольку судьи начинали колебаться, к ним прислали подкрепление из преданных магистратов. Прокурор придерживался полученного им приказа требовать смертной казни для обвиняемых. Двор, всеми способами уговаривая судей, на которых, как он полагал, можно было рассчитывать, требовал, чтобы они поддержали прокурора – не для того, чтобы исполнить смертный приговор, но чтобы дать королю возможность проявить милосердие.

Таков и был план двора: добиться вынесения смертного приговора и не требовать его исполнения. Один из судей, родственник министра юстиции дон Эудженио Кабальеро, пораженный смертельный недугом, не захотел умереть, не высказав мнения, достойного великого магистрата. Он просил своих коллег, заседавших в суде, прийти в его дом и провести заседание у его смертного одра. Когда они собрались, дон Эудженио заявил, что невозможно судить сообщников подлинного или мнимого преступления при отсутствии главного его зачинщика, то есть принца Астурийского, а по законам королевства принц может быть призван к ответу и выслушан только собранием кортесов. Он добавил, что во многом преступление это кажется ему надуманным, что представленные улики ничтожны или лишены законного характера, так как существуют в копиях, а не в оригиналах; что неизвестное лицо, свидетельствовавшее в пользу преступления, должно, по испанскому закону, явиться лично и принести присягу; что за отсутствием главного обвиняемого, доказательств, свидетелей, при том что известно о покушении, вменяемом в вину принцу, любимцу народа, и всеми уважаемым деятелям, честные судьи обязаны отказаться от вынесения приговора и просить монарха прекратить столь скандальный процесс.

Едва высказался этот доблестный гражданин абсолютной монархии, при которой, какой бы абсолютной она ни была, всё же существуют законы и пропитанные духом закона суды, как его коллеги с патриотическим воодушевлением присоединились к его голосу.

Узнав о таком постановлении суда, публика преисполнилась радости, а двор погрузился в уныние. Бедного Карла IV убедили, что за отсутствием приговора судей, он должен произнести приговор сам, и вынудили его издать королевский декрет, которым герцоги Сан-Карлос и Инфантадо, маркиз Айербе и граф Оргас высылались из столицы и лишались достоинств, званий и наград. С ненавистным двору каноником Эскоикисом обошлись наиболее сурово. У него отняли все его церковные доходы и обрекли окончить дни в монастыре Тардон.

Похороны храброго судьи дона Эудженио Кабальеро, столь благородно исполнившего свой долг, превратились в своего рода триумф. Религиозные конгрегации боролись за честь бесплатно похоронить магистрата, столь достойно окончившего свою карьеру, и все уважаемые люди Мадрида сопровождали его в последний путь. Все радовались спасению жизней осужденных, особенно после преувеличенных страхов, внушенных процессом.

В то время как симпатии восторженной нации окружали тех, кто выступил против двора, сам двор был исполнен ужаса и ярости. Ему больше неоткуда было ждать поддержки. Испанский народ выказывал к нему непримиримую ненависть, с той небольшой разницей в пользу короля, что его не ненавидели, а презирали. Что до грозного Императора Французов, которому двор поочередно то льстил, то изменял, тот скрылся вдруг за непроницаемой завесой и хранил пугающее молчание. Французские армии, направленные поначалу в Португалию, теперь приближались к Мадриду, под предлогом движения на Кадис и Гибралтар. Отказ обнародовать договор Фонтенбло, содержавший уступку суверенного княжества Годою и гарантию территориальной целостности владений Испанского дома, предвещал нечто ужасное. Мысль о бегстве в Америку по примеру дома Бра-ганса всё чаще посещала заправил двора. Но нужно было убедить короля, страшившегося тягот переезда не менее, чем ужасов войны; нужно было уговорить принцев крови, дона Антонио – брата Карла IV, Фердинанда – его сына и наследника, равно как и более молодых инфантов, потому что довольно было кому-нибудь проболтаться, чтобы вся нация восстала против такого плана. Князь Мира, дабы скрыть приготовления в Ферроле и Кадисе, пустил слух, что собирается лично, в качестве великого адмирала, провести инспекцию портов и начнет ее с портов юга.

Но до бегства, которое даже для Годоя и королевы было крайним выходом, еще следовало дожить, а прежде нужно было всеми средствами попытаться вырвать у Наполеона секрет его намерений и смягчить, если возможно, его грозную волю. Дней через десять после окончания процесса Эскориала, 5 февраля, Карла IV заставили написать еще одно письмо, с целью просить его объясниться, тронуть его сердце, даже воззвать к его чести. В письме Карл IV признавался, что приближение французских войск вселяет в него тревогу, напоминал Наполеону обо всем, что он для него сделал, обо всех свидетельствах преданности, о принесении в жертву испанского флота, об отправке войск в далекие страны. А взамен просил у французского императора откровенного и честного заявления о его намерениях. Бедный король не знал, что преданный альянс, за который он ратовал, замешан на тысяче мелких тайных предательств. Не ведая о том, он с совершенной искренностью вопрошал Наполеона под диктовку тех, кто знал, думал и хотел за него.

Вслед за письмом к Наполеону отправились самые срочные письма для Искуэрдо. Его умоляли любой ценой разузнать точные намерения Франции; попытаться изменить их любыми жертвами, если эти намерения окажутся враждебными; или же, по крайней мере, дать о них знать, дабы можно было противостоять им или избежать их последствий. Ему открыли необходимый кредит, на случай если золото поможет преуспеть в подобной миссии.

Депеши, о которых идет речь, прибыли в Париж в середине февраля. Наполеон уклонился от просьбы выдать за Фердинанда французскую принцессу, притворившись, будто не знает, получил ли принц прощение от родителей. Не имея более возможности ссылаться на сомнения в этом вопросе и прямо вопрошаемый о намерениях, он понял, что настал день развязки, что, приняв решение низложить Бурбонов, нужно выбрать наконец и средство этого достичь, не слишком возмутив общественное мнение Испании, Франции и Европы. Такое средство подсказала ему своим бегством семья Браганса, на нем он и остановился: это значило вынудить испанский двор сесть в Кадисе на корабль и отправиться в Новый Свет. И тогда будет проще простого предстать перед покинутой нацией и объявить, что вместо выродившейся трусливой династии, бросившей трон и народ, ей дают новую, миролюбиво-реформаторскую династию, которая несет в Испанию благодеяния Французской революции без ее бедствий и участие в великих свершениях Франции без тех ужасных войн, которые ей пришлось выдержать. Такое решение было естественным, наименее предосудительным и являлось следствием малодушия выродившихся семейств, правивших на юге Европы. К тому же с каждым днем оно становилось всё более вероятным, ибо при каждом новом приступе ужаса, потрясавшем испанский двор, в столице начинали ходить слухи о скором удалении его в Америку. Чтобы довести ужас до предела, достаточно было решительно выдвинуть французские войска к Мадриду, продолжая хранить угрожающее молчание относительно их назначения. Наполеон решил подготовить всё таким образом, чтобы вызвать неминуемую катастрофу в марте. Стояла середина февраля; до середины марта – для последних приготовлений – оставалось полмесяца.

Прежде чем вызвать желаемую развязку в Мадриде, Наполеону нужно было принять решение по вопросу не менее важному, чем испанский, – по вопросу Востока, ибо в эту минуту первый оказывался тесно связанным со вторым. Было бы крайне неосмотрительно вмешаться в дела Испании при недовольстве России. Как ни привычна была Европа к новым зрелищам, как ни была она подготовлена к скорому концу испанских Бурбонов, от предвидения всё же далеко до реальности, и падение одного из старейших тронов мира должно было причинить глубокое волнение и перенести осуждение Англии, вызванное преступлением в Копенгагене, на голову Наполеона. Накануне совершения столь дерзостного акта было бы в высшей степени неосторожно не убедиться в твердом согласии России. На самом деле одним из величайших неудобств испанского предприятия было то, что оно неизбежно влекло жертвы на Востоке, и, как мы увидим позже, одной из наиболее достойных сожаления ошибок Наполеона в данных обстоятельствах стало то, что он не сумел пойти на эти жертвы.

Генерала Савари сменил в Санкт-Петербурге Колен-кур, и почти в то же время прибыл в Париж посол России Толстой. Александр рассказал ему о беседах с Наполеоном в Тильзите, потому что ему самому было приятно вспоминать о них. Однако после этого весьма искаженного пересказа Толстой решил, что всё уже сказано, жертва принесена и он едет в Париж только для того, чтобы подписать раздел Турции и приобретение если не Константинополя и Дарданелл, то по меньшей мере равнин Дуная до Балкан. В дороге он остановился у несчастных государей Пруссии, лишившихся части своих земель и почти всех доходов в результате продолжавшейся оккупации их провинций. Толстой полагал, что захват восточных провинций увеличивает славу России, а оставление прусских провинций затрагивает ее честь, и прибыл в Париж с двойной озабоченностью – добиться части Турецкой империи и вывода войск из Пруссии. Следует добавить, что он был обидчив, раздражителен, подозрителен и чрезмерно кичился славой русских войск.

Наполеон намеревался оказать Толстому самый любезный прием и заставить его полюбить Париж, чтобы посланник содействовал своими донесениями поддержанию альянса. Однако тот быстро ему наскучил, выказав крайнюю резкость и несговорчивость по вопросам вывода войск из Пруссии и приобретения дунайских провинций. Не в силах выносить настойчивость нового посла, Наполеон сказал ему, что если после вывода войск из Старой Пруссии и части Померании он продолжает оккупировать Бранденбург и Силезию, то только потому, что ему отказываются платить военную контрибуцию; что он только и мечтает вывести войска, как только ему заплатят; что к тому же, если он и остается в Пруссии дольше предусмотренного срока, то русские в свою очередь остаются без видимых причин в дунайских провинциях, а Молдавия и Валахия стоят Силезии. Не сказав этого в точности, Наполеон, по мнению предубежденного ума, каковым являлся Толстой, как бы поставил вывод войск из Силезии в зависимость от вывода войск из Молдавии и Валахии и почти связал приобретение последних русскими с приобретением Силезии французами. Характеру Толстого пришлось уступить надменности Наполеона, но русский посланник ощутил горячую досаду; и поскольку обычно ищут общества тех, кто более всего симпатизирует испытываемым чувствам, он начал посещать немногочисленных упрямцев из старой французской аристократии, которые речами мстили за удаление их от императорского двора.

Отношения в Санкт-Петербурге между Коленкуром и императором Александром развивались лучше; но так же, как и его посол, император не скрывал своего огорчения. С Коленкуром он был любезен, а в душе обижен, ибо не видел осуществления данных ему обещаний. Донесения Толстого крайне огорчали его, о чем он и сообщил Коленкуру. Он проявил к французскому послу большое уважение, принял с великими почестями, до которых, как он видел, тот был жаден, и затем, заговорив об интересах России, разразился горькими жалобами. Он никогда не слышал, сказал Александр, чтобы участь Силезии увязывалась с участью Молдавии и Валахии. Он договаривался с императором Наполеоном о возврате части прусских земель, необходимом и обязательном для чести России. Он удовольствовался бы этим возвратом и удалился бы в свою империю, довольный тем, что избавил своих несчастливых союзников от некоторых следствий войны, если бы император Наполеон, пожелав привлечь его в свою систему, не заговорил с ним сам о возможном приобретении Молдавии и Валахии. Вступив на этот путь, он сделал всё, чего желал Наполеон: объявил войну Англии, несмотря на урон для русской торговли, и решился на войну со Швецией, несмотря на родственные связи с ее монархом. И теперь, когда он и все в империи ожидали получить награду за такую преданность иностранной политике, вдруг из Парижа приходит известие, что следует отказаться от законнейших надежд! Царь не мог опомниться от удивления и утешиться в своем горе. Увязывание судьбы Силезии с судьбой Молдавии и Валахии делало для него долгом чести отказаться от всего. Он не мог платить землями несчастного друга за приобретения на Дунае.

Он не добавлял, что ему только позволили надеяться на дунайские провинции, но не обещали их, и что если русская нация, обманутая придворными слухами, приняла надежду за твердое обязательство, он должен винить в этом себя, свою несдержанность и даже слабость, ибо сумел подчинить себе свое окружение, лишь пообещав ему то, чего не мог исполнить. Было очевидно, что если не прийти ему на помощь и не дать того, на что он неосторожно позволил надеяться, Александр будет жестоко обижен и в душе его затаится глубокая рана, вечно кровоточащая, а значит, вскоре могут воспоследовать новые войны.

Коленкур, отнеся досадные донесения из Парижа на счет недоразумения и мрачной подозрительности Толстого, сумел вернуть некоторое спокойствие душе императора Александра. Тот в конце концов рассердился на самого Толстого и на его неуклюжесть и объявил Колен-куру, что если обнаружит, что Толстой, как некогда Морков, вновь пытается рассорить два двора, то преподаст разительный урок тем, кто берется ему мешать вместо того, чтобы старательно служить. Император Александр оказался весьма чувствительным к чудесным подаркам из севрского фарфора, присланным в Санкт-Петербург, уступке пятидесяти тысяч ружей и приему русских кадетов во французский флот. Но ничто не трогало это сердце, полное единственной страсти, кроме предмета самой этой страсти. Дунайские провинции или ничего – вот что было написано на его лице и в его душе.

Коленкур объявил Наполеону, что российский двор, хоть и глубоко обиженный, воевать не станет, но если ему не предоставить того, что он, по праву или без оного, льстит себя надеждой получить, на него более рассчитывать нельзя.

Возвратившись из Санкт-Петербурга, генерал Савари подкрепил донесения Коленкура своими свидетельствами с множеством подробностей и утвердил Наполеона в мысли, что он может всецело привязать к себе императора Александра и удержать его для всех своих планов, какими бы они ни были, посредством уступки на Востоке. Решившись в середине февраля покончить с испанскими Бурбонами, Наполеон больше не колебался и решился заплатить берегами Дуная за новую державу на берегах Эбро и Тахо, которую, как он считал, он вскоре обретет.

Несомненно, это было наилучшее решение, какое он мог принять: ибо хоть и было весьма досадно собственноручно подвести русских к Константинополю, или, по крайней мере, приблизить к цели их извечных притязаний, нужно было проявить последовательность и принять условия, на которых это предприятие стало бы возможным. Следовало отдать одну-две провинции на Дунае, чтобы обрести право свергнуть с трона Испании одну из старейших династий Европы и возобновить по ту сторону Пиренеев политику Людовика XIV. К тому же, если отдать русским Молдавию и Валахию без Болгарии, то есть остановить их на берегах Дуная, а австрийцам в то же время дать Боснию, Сербию и Болгарию, поставив их у русских на пути, зло не казалось таким уж большим. Прекрасной компенсацией для Франции стали бы Албания и Морея, и вынужденная уступка русским оказалась бы не слишком высокой ценой за альянс с ними. Каждодневные речи императора Александра и Румянцева не оставляли никаких сомнений в их согласии на такие условия.

Между тем Наполеон, то ли пожелав занять воображение Александра, то ли пытаясь скрыть вынужденную жертву внутри огромного переустройства, то ли задумав извлечь из обстоятельств полное приобретение берегов Средиземноморья, не счел должным ограничиться оставлением Молдавии и Валахии, которое всё бы устроило, и согласился рассмотреть роковой вопрос полного раздела Оттоманской империи. Он написал Александру письмо, в котором объявлял о намерении приступить к вопросу раздела Восточной империи, всесторонне рассмотреть его и решить окончательно; он выражал также желание допустить к разделу Австрию и ставил основным условием этого раздела, каким бы он ни был – частичным или полным, – гигантскую экспедицию в Индию, через Азиатский континент, осуществленную французской, австрийской и русской армиями. Письмо Наполеона было вручено Александру Коленкуром. Царь был уже уведомлен о благоприятных переменах в Париже, принял посла Франции с великой радостью и тотчас, с нескрываемым волнением, прочел при нем письмо Наполеона. «Великий человек! – восклицал он непрестанно. – Великий человек! Он возвратился к идеям Тильзита! Когда я прошу его предоставить что-нибудь для удовлетворения гордости русской нации, я прошу о том не из честолюбия, а потому что хочу, чтобы моя нация настолько же полно предалась его великим планам, как и я сам. Ваш господин, – добавлял он, – хочет заинтересовать Австрию разделом Турецкой империи, и он прав. Это мудрая мысль, я охотно к ней присоединяюсь. Теперь нам нужно договориться о распределении территорий, которые мы собираемся отнять у турецких варваров. Обсудите этот предмет с Румянцевым. Однако не следует скрывать, что окончательное обсуждение должно состояться лишь непосредственно между мной и Наполеоном. Нужно начать с всестороннего изучения предмета. Как только наши идеи созреют, я покину Санкт-Петербург и отправлюсь навстречу вашему императору так далеко, как он пожелает. Хотел бы я приехать в Париж, но не могу. Мы можем встретиться в Веймаре, у моих родственников. Однако и там нам будут досаждать. В Эрфурте мы были бы совершенно свободны. Предложите это место вашему государю, и как только прибудет его ответ, я тотчас отправлюсь туда».

Старый Румянцев выказал не меньше пылкости. После невероятных свидетельств удовлетворения и преданности Франции он наконец приступил к трудному вопросу раздела. И тогда, следует сказать, начались большие затруднения. Хотя и Румянцев, и Коленкур были снабжены инструкциями и знали, что следует говорить о предмете, который их соединил, ни один из них не хотел произнести первого слова. Наиболее изголодавшийся должен был заговорить первым, и он заговорил. Он заговорил на этой встрече и на многих других, совершенно свободно и с дерзостью неслыханного честолюбия.

Представились два плана: частичного раздела, оставлявшего туркам часть их европейской территории от Балкан до Босфора и, следовательно, оба пролива и Константинополь, а также все азиатские провинции; и полного раздела, не оставлявшего туркам никаких европейских территорий и отнимавшего все азиатские провинции на побережье Средиземного моря.

Первый план соответствовал тому, который и обсуждался обоими императорами в Тильзите. Он представлял мало трудностей. Франция получала все приморские провинции, Албанию, Морею, Кандию. Россия приобретала Молдавию и Валахию, образующие левый берег Дуная, Болгарию, формирующую его правый берег, и останавливалась, таким образом, у Балкан. Австрия, в утешение за водворение русских в устье Дуная, получала в полную собственность Боснию, а Сербию отдавали одному из эрцгерцогов. В этой системе турки сохраняли основную часть своих европейских провинций, то есть юг Балкан, оба пролива, Константинополь и все азиатские владения. У них забирали только провинции, которыми они не могли более править: Молдавию и Валахию, которым уже нужно было уступить род независимости; Сербию, которая пыталась освободиться силой оружия; Эпир, который более принадлежал Али, паше [его столицы] Янины, нежели Порте; Грецию, которая уже выказывала склонность скорее бросить вызов своим бывшим покорителям, нежели выносить их иго. Распределение этих провинций между участниками раздела производилось согласно географии. При этом Франция получала, правда, великолепные морские позиции. В то же время, помимо приближения русских к Константинополю, Франция давала России и Австрии провинции, смежные с их территориями, а себе брала те, которые могли за ней остаться, только если бы она и далее продолжала разрастаться.

Второй план был своего рода потрясением цивилизованного мира. Оттоманская империя должна была полностью исчезнуть как из Европы, так и из Азии. Русские, согласно второму плану, переходили через Балканы и занимали их южный склон, то есть бывшую Фракию до проливов, получали Константинополь – предмет своих вожделений – и часть побережья Азии, что обеспечивало обладание проливами. Австрия получала, помимо Боснии и Сербии, еще и Македонию до самого моря, за исключением Салоник. Франция, сохраняя свою прежнюю долю – Албанию, Фессалию до Салоник, Морею, Кандию, – получала также все острова Архипелага, Кипр, Сирию, Египет. Турки, оттесненные вглубь Малой Азии и к Евфрату, были свободны поддерживать там культ своего Корана, который привел их к потере европейских владений и трех четвертей азиатских.

В этом химерическом мировом разделе был, между тем, один пункт, по которому не могли договориться и спорили так, будто все эти планы должны были осуществиться в самое ближайшее время. Русские хотели Константинополь как символ Восточной империи; они хотели Босфор и Дарданеллы как ключи от моря. Коленкур, разделяя чувства Наполеона, который вздрагивал от гордости и испуга, когда его просили уступить Константинополь властителям Севера, категорически отказывался и предлагал превратить Константинополь и оба пролива в своего рода нейтральное государство, род ганзейского города, наподобие Гамбурга и Бремена. Когда русский министр, настаивая, требовал Константинополь, как будто дорожил лишь Святой Софией, Коленкур уступал, при условии согласия своего господина, но требовал для Франции Дарданеллы – для прохода в Сирию и Египет, что повело бы французские батальоны по пути древних крестоносцев. Но русские, получая Святую Софию, не хотели оставлять французам Дарданеллы. Из-за Дарданелл они отказывались даже от Константинополя и объявляли, что предпочтут первый частичный раздел, который оставлял туркам юг Балкан и Константинополь. Довольствуясь в этом случае обширными равнинами Дуная до Балкан, они соглашались отложить остальные приобретения и предпочитали оставить ключи от Черного моря в руках турок, нежели передать их французам.

После долгого обсуждения русский министр и французский посол лишь укрепились в своих идеях. Только встреча двух государей могла положить конец разногласиям. Было решено направить Наполеону оба плана с просьбой прислать свои мнения и предложение о встрече. Для такой встречи предполагалось выбрать место, весьма близкое к Франции, например, Эрфурт. Но писать подобные вещи дорого стоило даже тем, кто дерзал о них говорить. Коленкур, осознавая их химеричность, предпочел предоставить заботу письменного изложения Румянцеву. Тот согласился взяться за эту задачу и составил записку, черновик которой был полностью написан его рукой и которую Коленкур должен был передать непосредственно Наполеону. Тем не менее, решившись написать, он не решился ее подписать. Для придания ей аутентичности, император Александр объявил Коленкуру в беседе, что записка полностью им одобрена и должна быть принята, хоть и без подписи, как подлинное выражение мысли русского двора.

Однако мало было обсудить при встрече планы раздела Турецкой империи. Наполеон полагал, что для удовлетворения русских требуется что-то более существенное, что-то, что потребовало бы наименьших жертв от него, но глубоко затронуло их, а именно покорение Финляндии. Он приказал Коленкуру настоятельно потребовать начала экспедиции против Швеции – по причине, о которой мы только что сказали, а также потому, что желал бесповоротно вовлечь Россию в свою систему. Вступив в войну со шведами, она не смогла бы не вступить в войну и с англичанами, перейдя от простого объявления войны к действительным военным действиям. Русские, казалось, не торопились выступать, но, непрестанно побуждаемые Коленкуром, в конце концов вошли в Финляндию в феврале, в то самое время, когда обсуждался план раздела, о котором мы рассказали.

Несмотря на все усилия, Александр не смог собрать на границе Финляндии более 25 тысяч человек. Командование ими он доверил генерал Буксгевдену, тому самому, который выказал свою некомпетентность в Аустерлице и еще более разительным образом – в войне со Швецией. Ему дали превосходные войска и хороших помощников, а именно героического и неутомимого Багратиона, который по окончании одной войны захотел поучаствовать в другой. Наполеон торопил их начать зимой, в морозы, дабы они могли без труда пересекать по льду озера, которыми усеяна Финляндия. Этот край защищал доблестный шведский офицер генерал Клингспорр, с 15 тысячами человек крепких регулярных войск и 4–5 тысячами ополченцев. Если бы шведское правительство, проявив больше внимания к полученным предупреждениям, приняло меры предосторожности и направило туда все свои силы, оно смогло бы с преимуществом побороться за эту ценную провинцию. Но Швеция оставила там слишком мало войск, и притом войск слишком неподготовленных, чтобы они могли оказать действенное сопротивление. Русские, в свою очередь, атаковали в соответствии с весьма дурно задуманным планом, который свидетельствовал о глубочайшей некомпетентности их главнокомандующего.

От Выборга до Або и от Або до Улеаборга Финляндия образует треугольник, две стороны которого омываются Финским и Ботническим заливами, а третья сторона образует русскую границу. Здравый смысл подсказывал, что действовать нужно со стороны русской границы, то есть через Савонию, потому что это была самая короткая и наименее защищенная линия. Шведы располагались на побережье Финского и Ботнического заливов и были рассредоточены в портах. Если бы вместо того, чтобы двигаться вдоль побережья, отбивая его у шведов, русские выдвинули колонну в 15 тысяч человек между Выборгом и Улеаборгом, послав к побережью другую колонну в 10 тысяч человек, чтобы по мере отхода шведов занимать его и блокировать крепости, они прибыли бы к Улеаборгу раньше шведов и захватили бы не только Финляндию, но и самого генерала Клингспорра с его маленькой армией. Но они двигались вдоль побережья тремя колоннами под командованием генералов Горчакова, Тучкова и Багратиона, тесня перед собой шведов, которые защищались с такой же силой, с какой их атаковали. В то время как две колонны двигались на Тавастехус, левая колонна, дойдя до Свеаборга, предприняла блокаду этой крупной морской крепости, которая состояла из нескольких укрепленных островов и которую оборонял старый адмирал Кронстедт с 7 тысячами человек. Центральная и правая колонны двинулись от Тавастехуса к Або, пройдя вдоль Финского залива. Генерал Багратион был оставлен в Або, а генерал Тучков выдвинулся к Ботническому заливу. Одна слабая колонна была направлена на главную линию, идущую от Выборга до Улеаборга. Захватив, но не покорив страну, русские предприняли осаду крепостей побережья, в том числе и Свеаборга, чрезвычайно облегчаемую морозом.

Почти месяц понадобился на этот поход, который был лишь началом войны с Финляндией, месяц, употребленный русскими дипломатами на обсуждение раздела Востока. Узнав о вторжении, шведский король позволил себе поступок, который уже был не в ходу даже в Турции: он приказал арестовать русского посла Алопеуса, вместо того чтобы ограничиться его высылкой, что возбудило негодование всего дипломатического корпуса, присутствовавшего в Стокгольме. Александр с достоинством ответил на этот странный поступок: он с бесконечными знаками почтения отпустил Стединга, посла Швеции в Санкт-Петербурге, уважаемого всеми старика, но отомстил иначе и более искусно. Воспользовавшись случаем, он провозгласил присоединение Финляндии к Российской империи. Это завоевание стало единственным результатом великих планов Тильзита, но и его одного хватило для оправдания политики, которой следовал в ту минуту император Александр: оно доказало, что Россия может побеждать лишь при содействии Франции.

Несмотря на показное пренебрежение русских к завоеванию Финляндии, сам факт, казавшийся свершившимся, хотя оставалось пролить еще немало крови, произвел в Санкт-Петербурге глубокое впечатление. Было отмечено, что тогда как на службе у Англии терпели лишь поражения, после нескольких месяцев дружбы с Францией приобрели важную провинцию, правда, невозделанную и малонаселенную, но замечательно расположенную; начали надеяться, что политика французского альянса сможет стать весьма плодотворной. Император и его министр сияли. Их обычные оппоненты Чарторижский и Новосильцев выказывали уже меньше пренебрежения и горечи в своей критике. Столичное общество засвидетельствовало свое удовлетворение Коленкуру новыми знаками уважения, адресованными не только его особе, но и его правительству.

Узнав о вторжении в Этрурию и Португалию и о движении войск к Риму и Мадриду, император и Румянцев не усомнились, что причины этих движений весьма серьезны, но говорили о них со странным легкомыслием и без видимой озабоченности. Коленкур, в точности сообщавший своему господину о настроениях русского двора, доложил об этом Наполеону с присущей ему правдивостью. Излагая пожелания России, он выражал уверенность, что в настоящем она вполне удовлетворена и можно заставить ее пожить некоторое время надеждами.

Наполеон же полагал, что его согласие на открытое обсуждение раздела Турецкой империи и вторжение в Финляндию предоставят воображению русской нации и ее государя достаточно пищи на многие месяцы и что в этот промежуток времени он сможет приступить к осуществлению своих планов на Западе.

Мы уже знаем, каковы были эти планы. Они состояли в постепенном запугивании испанского двора с целью принудить его к бегству по примеру дома Браганса. Войска были готовы. Генерал Дюпон с 25 тысячами человек находился на дороге Вальядолида, а одна из его дивизий в Сеговии направилась на Мадрид. Маршал Монсей с 30 тысячами находился между Бургосом и Арандой, прямо на пути к Мадриду. Генерал Дюэм с 7–8 тысячами человек двигался на Барселону. Дивизия в три тысячи человек двигалась через Сен-Жан-Пье-де-Пор на Памплону. Другая дивизия, состоявшая из четвертых батальонов пяти резервных легионов, должна была подкрепить первую. Пехотный резерв составлялся в Орлеане, кавалерийский – в Пуатье. Эти силы включали примерно 80 тысяч молодых солдат, никогда не бывавших в бою, но исполненных боевого духа, воодушевлявшего в те времена французские войска.

Армии требовался главнокомандующий. И Наполеон выбрал для столь важной политической миссии весьма нескромного главнокомандующего, но поставил его в положение, делавшее всякую нескромность невозможной. Главнокомандующим стал Мюрат, по-прежнему недовольный тем, что он всего лишь великий герцог, и сгоравший от нетерпения стать где-нибудь королем. Он принимал участие в итальянской, австрийской, прусской и польской кампаниях и способствовал возведению тронов в Неаполе, Флоренции, Милане, Гааге, Касселе и Варшаве, но не получил ни одного из этих тронов для себя. Более всего сожалея о польском троне, теперь он был жаден до любой войны, которая предоставила бы ему новые шансы на царствование. Иберийский полуостров, где опустел португальский трон и зашатался трон испанский, стал для него страной грез, как некогда Мексика и Перу – для испанских авантюристов. И если нужно было ускорить падение несчастного Карла IV каким-нибудь окольным и неблаговидным способом, Мюрат в его стремлении к трону, при всей его доброте и великодушии, был на это готов. Можно было опасаться даже слишком большого усердия с его стороны. В то же время, будучи умнее и сообразительнее, чем о нем обыкновенно судили (последующие обстоятельства докажут это), он был способен, при большой заинтересованности, стать даже скромным и сдержанным. Отправить Мюрата в Испанию значило пригласить его на праздник. Но поскольку Наполеон хотел напугать правящий дом отправкой многочисленных войск в сочетании с абсолютным молчанием относительно своих намерений, он использовал своего зятя согласно принятому плану. Держа его при себе в Италии и в Париже, он не говорил ему ни слова о своих намерениях в Испании.

Двадцатого февраля, увидевшись с Мюратом днем и ничего не сказав о назначаемой ему миссии, Наполеон поручил военному министру отправить его ночью в Байонну, чтобы принять там командование войсками, вступающими в Испанию. Ему следовало прибыть туда 26-го и получить инструкции на месте. Инструкции были следующими: взять на себя верховное командование корпусами Жиронды и Океанского побережья, дивизией Восточных Пиренеев, дивизией Западных Пиренеев и всеми войсками, которые позднее вступят в Испанию;

прибыть в первые дни марта в Бургос, где будут ждать подразделения Императорской гвардии; устроить свой генеральный штаб в корпусе маршала Монсея, то есть в самом Бургосе; выдвигаться с этим корпусом на Мадрид через Аранду и Сомосьерру, направить туда же корпус Дюпона; завладеть к 15 марта обоими переходами через Гвадарраму; собрать шестьсот тысяч рационов, уже приготовленных в Байонне, чтобы войска были обеспечены запасом продовольствия на две недели на случай форсированного марша; ждать для всяких последующих движений приказов из Парижа; без промедления занять цитадель Памплоны, форты Барселоны, крепость Сан-Себастьян; представить испанским командирам в качестве причины оккупации обычное на войне правило обеспечивать свои тылы при движении вперед даже в дружественной стране; держать все войска сосредоточенными, как обычно делается при приближении к неприятелю;

следить за тем, чтобы жалованье выплачивалось наличностью, чтобы солдаты, имея деньги, не испытывали искушения грабить; не искать и не принимать сообщения с испанским двором, не получив на то ясного приказа; не отвечать ни на какие письма князя Мира; при расспросах, если невозможно промолчать в ответ, говорить, что французские войска вступают в Испанию в целях, известных одному Наполеону и, разумеется, выгодных делу Испании и Франции; туманно произносить слова «Кадис» и «Гибралтар», не утверждая ничего положительно;

баскским провинциям объявить, что их привилегии будут соблюдены, что бы ни случилось; обнародовать, по прибытии в Бургос, дежурный приказ, вменяющий войскам строжайшую дисциплину и братские отношения с великодушным испанским народом, другом и союзником французского народа; ко всем этим выражениям дружбы не примешивать ничьего имени, не упоминая ни короля Карла IV, ни его правительства в какой бы то ни было форме.

Таково было краткое содержание инструкций, отправленных Мюрату 20 февраля и подтвержденных и развитых последующими приказами. Генерал Бельяр был приставлен к нему в качестве начальника Главного штаба, генерал Груши – в качестве командующего кавалерией. Генералу Ларибуазьеру было поручено командовать артиллерией.

К инструкциям относительно вступающих в Испанию корпусов были добавлены другие, касательно армии Португалии. Наполеон хотел, чтобы предприятие, за которое Испании придется заплатить своей династией, ей ничего не стоило. Но он не был столь же щепетилен в отношении Португалии, к которой разрешил относиться как к завоеванной союзнице Англии. Оценив богатство этой страны сообразно богатству ее колоний, а не самой метрополии, он предписал Жюно наложить на нее контрибуцию в сто миллионов и с крайней суровостью подавлять всякие попытки мятежа. Он приказал распустить португальскую армию и отправить во Францию всех, кто не сможет быть отправлен в увольнение; особо тщательно следить за испанскими дивизиями, которые содействовали вторжению в Португалию, и оттянуть их как можно дальше от границ с Испанией. Наибольшую часть сил ему надлежало расположить в Лиссабоне, а две небольшие французские дивизии по 4–5 тысяч человек в каждой – в Альмейде, для сдерживания испанских войск генерала Таранко, занимавшего Опорто, и в Бадахосе, чтобы при необходимости выдвинуться на Андалусию. Следовало хранить этот приказ в строгой тайне, а если станет известно о каком-либо столкновении между испанцами и французами, распространить среди португальцев слух, что причиной столкновения было не что иное, как сама Португалия, которой испанцы хотели завладеть, в чем им было отказано.

Этих военных распоряжений было недостаточно, чтобы полностью достичь цели, которую ставил себе Наполеон. В то время как его войска должны были таинственным образом двигаться на Мадрид, говоря ободряющие слова лишь испанскому народу и ни единого слова правящему дому, он привел в действие и свою дипломатию. Богарне непрестанно требовал у Парижа инструкций на случай катастрофы, которая казалась неминуемой. Ему было предписано сохранять абсолютный нейтралитет в отношении мятежных группировок, разделявших Испанию, не выказывая интереса ни к одной из них; на расспросы о намерениях Императора Французов отвечать, что он весьма недоволен, но не говорить чем; о движениях французских войск намекать, что они направляются, вероятно, в Гибралтар и Кадис, ибо англичане подтягивают к этим пунктам крупные силы.

Наполеон применил и более надежное средство, чтобы исполнить ужаса несчастный испанский двор. Искуэрдо по-прежнему находился в Париже. Видя, что невозможно добиться обнародования договора Фонтенбло, он заключил, что Франция хочет другого, что раздел Португалии был лишь временным соглашением ради немедленной уступки Тосканы и что задумывается низложение самой испанской династии. Со своей обычной проницательностью он полностью предвидел цель, к которой стремился французский император. Внезапно Наполеон приказал обращаться с Искуэрдо с крайней суровостью, будто не хотел более иметь ничего общего со столь слабым, немощным и неискренним двором; словом, он хотел побудить посланника уехать в Мадрид, дабы принести туда переполнявший его ужас. Гофмаршал Дюрок получил приказ написать Искуэрдо о возвращении его в Мадрид. Искуэрдо покинул Париж в тот же день.

Наполеону нужно было ответить на письмо Карла IV от 5 февраля, в котором тот просил Наполеона ободрить его в его намерениях и объяснить движения французских войск, приближавшихся к Мадриду. В этом письме Карл IV уже не говорил о бракосочетании сына с племянницей Наполеона, видя, что тот притворяется, будто забыл о предложении. Как человек, ищущий ссоры, Наполеон, вместо того чтобы рассеять тревоги Карла IV, посетовал на его молчание по поводу бракосочетания, пример какового молчания сам и подал. Ответ его, датированный 25 февраля, был весьма краток и сух.

Это новое письмо, которое означало отказ ободрить несчастного Карла IV и должно было, напротив, исполнить его страха, доставил камергер императора Турнон, который уже бывал в Мадрид с подобной миссией и соединял с великой преданностью здравомыслие и любовь к истине. Он получил инструкцию проследить за маршем и поведением французских войск и настроениями испанского народа в их отношении, понаблюдать также за тем, что происходит в Эскориале и затем вернуться в Бургос к 15 марта, чтобы дожидаться там прибытия императора. Наполеон рассчитал, что его приказы, отданные с 20 по 25 февраля, возымеют свои последствия к середине марта и что к этому времени ему лично следует прибыть в Бургос, чтобы извлечь из событий желаемый результат.

Имелись все основания считать, что и без того искушаемый примером дома Браганса испанский двор, увидев движение французской армии на Мадрид, притом что Богарне ничего не будет говорить, потому что ничего не знает, а Искуэрдо будет говорить много, потому что сильно боится, оставит колебания и убежит в Кадис. Наполеон придумал новую комбинацию, еще более хитроумную, нежели все те, о которых мы говорили. В Кадисе имелась прекрасная французская дивизия, способная контролировать его порт и рейд. Наполеон решил использовать ее для удержания Бурбонов при попытке сесть на корабль, заставив их перед тем из страха перебраться из Аранхуэса в Кадис и арестовать в самом Кадисе, прежде чем они под эскортом англичан возьмут курс на Веракрус. Вследствие чего он отправил адмиралу Розили шифрованную депешу со срочным приказом занять на рейде Кадиса такую позицию, с которой будет возможно перехватить любое судно и остановить беглую королевскую семью, если она захочет подражать безумию, говорилось в депеше, лиссабонского двора.

Мюрат в полной мере исполнил приказы Наполеона, прибыв в Байонну 26 февраля, как предписывали ему инструкции. Отъезд оказался столь внезапным, что он не взял с собой ни офицеров Главного штаба, ни лошадей для личного использования. С Мюратом отправились лишь адъютанты, которые должны сопровождать офицера его звания – маршала, великого герцога и императорского принца одновременно. Он разослал их во всех направлениях, чтобы узнать расположение и размещение корпусов, наладить с ними сообщение и подтянуть к себе. Таинственность инструкций Наполеона ранила его тщеславие, но он столь ясно угадывал цель, и цель ему так нравилась, что он не просил большего и принялся за дело, пунктуально исполняя волеизъявления своего господина.

В Байонне царила неразбериха: прибывавшим войскам, состоявшим из новобранцев и недавно организованным, недоставало как всего самого необходимого, так и опыта, который может заменить всё.

Мюрат, обладавший острым умом и наученный командованию великими уроками и постоянными выговорами Наполеона, провел в Байонне несколько дней, чтобы навести там хоть какой-то порядок, разобраться, что исполнено, а что запаздывает, и уведомить об этом императора, дабы тот исправил необходимое. Затем Мюрат отбыл в Виторию. Он пересек границу 10 марта и в тот же день прибыл в Толосу. Если и существовал главнокомандующий, который мог понравиться испанцам своим милым лицом, воинственным видом, открытыми и совершенно южными манерами, то это был, конечно, Мюрат. Он был создан, чтобы нравиться и внушать почтение, и бесспорно, именно он, из всех французских принцев, лучше всего подходил для того, чтобы подняться на трон Испании. Позднее мы увидим, какой большой ошибкой было предпочесть ему другого.

Население баскских провинций встретило Мюрата с великими проявлениями радости. Этот превосходный народ, самый прекрасный, пылкий, храбрый и трудолюбивый из всех, что населяют Иберийский полуостров, не был похож на остальных испанцев. Баски не разделяли ни их национальных предрассудков, ни ненависти к иностранцам. Живя между равнинами Гаскони и Кастилии, в гористом краю, разговаривая на особенном языке, промышляя незаконной торговлей и с Францией, и с Испанией благодаря обширным привилегиям, которым он был обязан труднодоступности гор и своей доблести, этот народ представлял своего рода нейтральную страну, своего рода Швейцарию, расположенную между Францией и Испанией. Французские войска были превосходно приняты; они соблюдали строгую дисциплину, платили за всё, что брали, и, потребляя местные продукты, были для страны скорее выгодой, чем бременем.

Ничуть не хуже встречали Мюрата в Витории, столице Алавы, третьей из баскских провинций, в которой испанский дух ощущается уже более отчетливо. Мюрат въехал в нее 11-го числа в карете епископа, который поспешил ему навстречу со всеми местными властями. Население теснилось у городских ворот, приветствуя генерала, ставшего принцем и вскоре призванного стать королем. Французские солдаты, хоть и более многочисленные в Испании, чем нужно было для войны с Португалией, еще не дали ни одного повода для жалоб. Если в их появлении и предполагали политическое намерение, то считали его направленным против двора – сколь ненавистного, столь и презираемого. Поэтому не было причины сопротивляться ни любопытству, которое они возбуждали, ни надеждам, которые они порождали. Власти, получившие из Мадрида приказ подготовить продовольствие, дабы предупредить всякое недовольство, собрали весьма обильные припасы. На заявление Мюрата, что все поставки армии будут оплачены Францией, власти отвечали с кастильской гордостью: они принимают французов как союзников и друзей, а испанское гостеприимство не нуждается в оплате.

Из Витории Мюрат направился в Бургос, где должна была разместиться его штаб-квартира. Оставляя Виторию, покидают гористую разнообразную и радующую взор пиренейскую Швейцарию и вступают в настоящую Испанию. В Бургосе, столице Старой Кастилии, Мюрата встречали всё еще хорошо, то есть с любопытством и надеждой. В ту минуту никто еще не думал о сопротивлении; от французов ждали лишь добра, и с их стороны также, не считая нескольких случайных стычек между крестьянами и французскими новобранцами, опьяненными испанским вином и возбужденными красотой женщин, в отношении населения царила сердечность. Конечно, некоторые наиболее дальновидные испанцы понимали, что это необыкновенное скопление войск предвещает нечто иное, нежели низложение князя Мира, ибо при царивших в стране настроениях достаточно было лишь одного слова Наполеона, чтобы отстранить Годоя от власти. Но всем хотелось верить и надеяться лишь на падение фаворита; все думали только об этой единственной цели. Всеобщее заблуждение довершали ловко пущенные слухи об экспедиции на Гибралтар.

Едва Мюрат вступил в Испанию, как ему доставили сразу два письма от его друга князя Мира, с поздравлениями и с расспросами. Он легко преодолел желание ответить на них, поостерегшись укреплять связи со столь непопулярным персонажем и еще более опасаясь не угодить Наполеону. Оба письма остались без ответа. Впрочем, князь Мира был не единственным, кто пытался расспросить Мюрата. Гражданские, военные и церковные власти, спешившие навстречу ему с приветствиями, старались всячески развязать его природную болтливость. Он испытывал крайнюю досаду из-за того, что оказался среди всей этой суматохи без иных инструкций, кроме военных. Поэтому, едва прибыв в Испанию, он тотчас написал Наполеону о состоянии войск, об их бедственном положении, болезнях, а также о радушном приеме испанцев, о непопулярности князя Мира и энтузиазме испанцев в отношении Наполеона, о легкости осуществления в Испании всего чего угодно, и о собственных затруднениях, вызванных неосведомленностью перед лицом готовящихся событий. «Я полагал, Сир, – писал он Наполеону, – что заслужил Ваше доверие после стольких лет преданной службы и должен знать, будучи облечен ответственностью командовать Вашими войсками, для каких целей они будут использованы. Умоляю Вас, – добавлял он, – дайте мне инструкции».

Наполеон, чьей целью было запугивание двора молчанием при дружелюбном ободрении населения, дабы прибыть в Мадрид без боя и мирно завладеть пустым троном, ощутил нетерпеливую досаду при чтении писем Мюрата, наполненных настойчивыми расспросами. «Когда я вам предписываю, – ответил он, – выдвигать войска, держать дивизии сосредоточенными и избегать боев, обильно снабжать войска, чтобы удерживать от беспорядков, избегать всяческих столкновений, не принимать участия в распрях испанского двора и пересылать мне все вопросы, с которыми он будет к вам обращаться, – разве это не инструкции? Остальное вас не касается, и если я ничего вам не говорю, значит вы ничего не должны знать».

К этому выговору Наполеон добавил приказы, которых требовали обстоятельства. Он предписал набрать из его гвардии молодых младших офицеров, достаточно умелых и участвовавших в кампаниях 1806 и 1807 годов, чтобы назначить их офицерами в полки, где в них имеется недостаток; без промедления подвергнуть лечению всех больных чесоткой; поставить войска лагерем, как только пройдут холода; отправить бригаду из четвертых батальонов резервных легионов на соединение с бригадой генерала д’Арманьяка, которой уже было поручено оккупировать Памплону; завладеть цитаделью Памплоны, вооружить ее, оставить в ней тысячу человек, а затем расположить всю дивизию Восточных Пиренеев между Виторией и Бургосом, дабы прикрыть тылы армии.

Кроме того, Наполеон распорядился насчет движения на Мадрид. Он приказал Мюрату до 20 марта перебросить через Гвадарраму корпус маршала Монсея из Сомосьерры и корпус генерала Дюпона из Сеговии, 22–23 марта быть под стенами Мадрида; потребовать передышки для войск перед продолжением движения на Кадис. Если городские ворота закроются перед ними, следовало войти в Мадрид силой, но только после того, как будет сделано всё для предупреждения столкновения. Ко всем этим предписаниям присоединялись прежние рекомендации хранить молчание о политике, снабжать войска всем необходимым и даже задержать движение на день-другой, если снабжение и средства транспорта окажутся недостаточными.

Мюрату пришлось смириться с тем, что он больше ничего не узнает, и он постарался верно исполнить приказы Наполеона, уверенный, впрочем, что вся эта таинственность скрывает лишь то, чего он и желает, то есть низложение испанских Бурбонов и освобождение одного из прекраснейших тронов мира.

Оккупация крепостей, о которой император отдавал неоднократные приказы, осуществилась. Этот внезапный захват, свершившийся в последние дни февраля и первые дни марта, произвел на Испанию самое досадное впечатление. Проницательные умы, уже подмечавшие, что для захвата Португалии, к тому же уже покоренной, и низложения опостылевшего нации фаворита не было нужды в таком количестве войск, начали находить подтверждения своим наблюдениям и встречать больше понимания. В местностях, где были произведены эти операции, сопровождавшиеся б\льшим или меньшим насилием, едва не дошло до рукопашных боев с французскими войсками. Буржуазия, менее враждебно, чем народ, настроенная к иностранцам, более расположенная к переменам и в меньшей степени обработанная духовенством, прельщалась надеждами на падение фаворита и возрождение Испании с помощью Франции и теперь была безутешна. Народ выказал первое недовольство, которое вскоре удалось подавить с помощью твердости, проявленной французскими солдатами и офицерами.

Обострению уныния буржуазии и ревнивого гнева народа послужили еще два обстоятельства: первым, и наиболее опасным, была контрибуция в сто миллионов, наложенная на португальцев; вторым, менее известным публике, стало бракосочетание мадемуазель Ташер с князем Аренбергским. В первом случае все задавались вопросом, какое же бремя падет на Испанию, если на нее наложат контрибуцию, соразмерную той, которой обременили Португалию, а бракосочетание мадемуазель Ташер с князем Аренбергским привело в отчаяние всех, кто рассчитывал на будущий союз французской принцессы с Фердинандом. Оставалось признать единственным намерением Наполеона только низложение Бурбонов. Буржуазия, а особенно знать, возможно, и приспособились бы к перемене династии, которая обещала им возрождение Испании, не принуждая пройти через жестокие испытания Французской революции; но духовенство, и особенно монахи, видевшие во французах опасных врагов своему существованию, с гневом отвергали эту идею и легко могли воздействовать на фанатичный народ, жаждавший движения и беспорядков. Духовенство, поддерживая связь со всеми уголками Испании через епархии и монастыри, обладало мощным средством с невероятной быстротой распространить по всей стране выгодные ему настроения. Между тем эти первые настроения были лишь предвестниками той ненависти, которой суждено было вскоре вспыхнуть. В эту минуту испанцев более всего занимал двор, при котором бесчеловечная мать и ненавистный фаворит, властвуя над слабым королем, угнетали обожаемого молодого принца. Все взгляды устремлялись к Мадриду и к Аранхуэсу, и именно туда призывали французов, чтобы свершить желанную революцию.

Впрочем, минута катастрофы близилась. Двадцать пятого февраля Наполеон принудил Искуэрдо выехать из Парижа и послал Турнона с новым, ничего не значащим, а потому весьма тревожным письмом. Искуэрдо 5 марта явился в Аранхуэсе к королевской семье. Его донесения были самого тревожного свойства и исполнили страха как королевскую семью, так и друзей князя Мира, его мать, сестер и конфидентку мадемуазель Тудо. Рассказав о переговорах с Талейраном, об уступке французам провинций Эбро и открытии испанских колоний, Искуэрдо объявил, что переговоры эти, при всей их неприятности, не более чем обман, так как Наполеон со всей очевидностью хочет другого, то есть трона Испании для одного из своих братьев. Искуэрдо с легкостью убедил двор Аранхуэса, и без того охваченный ужасом, что если не принять немедленного решения, то их всех ждет гибель. Прибытие Турнона с новым письмом ничуть не рассеяло страхи двора. С этой минуты решение о бегстве было принято. Карлу IV казалось неверным не дождаться Наполеона, чтобы самолично вручить его всемогуществу участь Испанского дома. Добрый король Карл имел слишком честное сердце и слишком ограниченный ум, чтобы разгадать хоть какую-нибудь из комбинаций Наполеона, и был склонен думать, что если дождется французского императора и доверится ему, то всё устроится к лучшему. Но князь Мира и королева, отлично зная, что им нечего надеяться на милость Наполеона и что его вмешательство будет направлено против них, не оставили королю выбора и убедили его удалиться в Андалусию.

Между тем, дабы не лишиться последних ресурсов со стороны Франции, Искуэрдо должен был без промедления вернуться в Париж, осыпать прошениями Наполеона и золотом – своих агентов, чтобы предотвратить удар, грозивший Испанскому дому, и подписать любой договор, каким бы позорным он ни оказался. Он отбыл утром 11 марта, чтобы поспеть в Париж раньше, чем будет отдан роковой приказ.

После принятия решения удалиться в Андалусию требовалось еще склонить к нему многих – как в Аранхуэсе, так и в Мадриде. Принц Астурийский видел во французах освободителей и не хотел бежать от них, тем более в качестве пленника королевы и князя Мира. Того же мнения придерживался и его дядя дон Антонио, разделявший его отвращение к королеве и фавориту. Все, кто имел в королевской семье хоть какой-то вес, высказывались против бегства и хотели дождаться французов. Королева и фаворит не придавали значения этому сопротивлению и были полны решимости победить его и волей или неволей вывезти всю королевскую семью в Севилью. Но нужно было преодолеть и иное, более грозное противодействие. Совет Кастилии, с которым провели тайные консультации, отверг идею постыдного бегства двора и отвечал, что не нужно было допускать французов в Испанию, а уж если их с такой легкостью допустили, нужно теперь либо оказать им неожиданное сопротивление, подняв против них всю нацию, либо распахнуть объятия, воззвав к их лояльности. Князь Мира не посчитался с мнением Совета и отдал распоряжения для скорейшего отъезда в Андалусию. Пытаясь скрыть цель поездки, он туманно говорил о намерении осмотреть порты, надзор за которыми, с тех пор как он стал великим адмиралом, входил в его обязанности.

Поскольку перевозка ценностей и обстановки уже была замечена ранее, приготовления к отъезду двора рассеяли последние сомнения. Трудно вообразить негодование испанцев, узнавших, что Бурбоны собираются оставить их так же, как Браганса оставили португальцев. Ожесточение всех классов против двора достигло предела. Знать, буржуазия, народ и армия вели в Мадриде одни и те же речи, и эти речи были столь откровенны, смелы и невоздержанны, как случается лишь накануне великих потрясений в самых свободных странах. Личная охрана короля, с которой дурно обошелся князь Мира, проявляла особенно пылкое раздражение и намеревалась противостоять отъезду короля даже силой. Многие офицеры этого подразделения были всецело преданы принцу Астурийскому.

Шумная оппозиция не поколебала планов князя Мира и королевы, только внушив им желание как можно скорее удалиться от ненависти и опасностей в Андалусию, а затем, если понадобится, и в Америку. Князь Мира отдал соответствующие распоряжения. Отправленным в Португалию войскам он приказал вернуться, ибо накануне потери Испании было уже не до Алгарви и Северной Лузитании. Конечно, князь Мира не собирался бороться с французской армией силами этих небольших корпусов, предназначая их больше для прикрытия бегства королевской семьи, чем для организации безнадежной обороны на юге Испании. В порту Кадиса были подготовлены несколько фрегатов.

Следуя своему обыкновению проводить неделю при их величествах, а другую в Мадриде, в воскресенье 13 марта князь Мира вернулся в Аранхуэс. Тотчас по прибытии он отдал последние распоряжения к отъезду, назначенному на вторник или среду. Мажордом двора приказал подготовить королевские кареты. На дороге в Оканью были расставлены смены лошадей. Валлонским и испанским гвардейцам в Мадриде, а также гвардейцам короля, не несущим службу, было предписано подготовиться к отбытию в Аранхуэс.

Хотя с возражениями некоторых министров и не считались, следовало, однако, объявить им об окончательном решении двора и получить их подписи под различными приказами. Тотчас по прибытии в Аранхуэс, князь Мира вызвал в королевскую резиденцию многих из них, в том числе маркиза де Кабальеро, который заставил себя долго ждать. Потерявший терпение князь Мира оказал ему весьма дурной прием. Министр наотрез отказался давать согласие на уже предрешенный отъезд. «Я приказываю вам подписать», – гневно заявил ему князь. «Я получаю приказы только от короля», – отвечал Кабальеро. Подобное сопротивление со стороны человека, не отличавшегося большой отвагой, показывало, до какой степени пошатнулась власть фаворита.

Принц Астурийский и дон Антонио сообщили своим доверенным лицам всё, что им было известно, и фактически попросили защитить их от замышляемого против них насилия. Преданные принцу офицеры личной охраны поговорили со своими солдатами, которые были готовы нарушить все правила субординации по первому слову принца. Прислуга, зная по самим приготовлениям, которыми ей пришлось заниматься, до какой степени близок отъезд, и которой не хотелось покидать привычное место, предупредила обитателей Аранхуэса. Жители города, не желая лишаться двора, исполнились решимости помешать его отъезду и, распустив слухи о планах бегства, привлекли грозных крестьян Ла-Манчи, также весьма недовольных тем, что двор их покинет и лишит привилегии кормить его. Толпы народа стекались в Аранхуэс отовсюду, и в них были замечены самые необыкновенные лица. Граф де Монтихо, преследуемый двором, знатный сеньор по рождению и состоянию, владевший искусством и склонностью возбуждать к мятежу народные массы, находился среди этой толпы и готовился дать ей сигнал к восстанию. Таким образом, вокруг Аранхуэса собрались и несли непрерывный караул объединенные тревогой, корыстью и страстью горожане Аранхуэса, крестьяне Ла-Манчи и гвардейцы короля.

Во вторник 15-го последние приготовления двора и некоторые слова принца Астурийского произвели такое волнение, что с минуты на минуту можно было ожидать начала народного восстания. На следующее утро зачинщики отъезда, видя, что вскоре он станет невозможен, если не успокоить взволнованное население, задумали обнародовать прокламацию, в которой Карл IV обещал не покидать Аранхуэс. В самом деле, прокламация была тотчас составлена, зачитана, развешана на стенах главных улиц Аранхуэса и поспешно отправлена в Мадрид. На некоторое время она успокоила людей. Толпа явилась к королевской резиденции, потребовала своих государей, которые показались в окнах дворца, и рукоплескала им изо всех сил, крича: «Да здравствует король! Смерть князю Мира! Смерть продажному фавориту!» День закончился к всеобщему удовлетворению, которое, к несчастью, было недолгим.

Семнадцатого марта, несмотря на королевские обещания, отъезд казался по-прежнему неминуемым. Нагруженные кареты продолжали стоять во дворах дворца. Лошади ждали на почтовых станциях. Войска мадридского гарнизона отправились в Аранхуэс. Многие жители столицы и толпы любопытных последовали за ними и проделали с ними весь путь в семь-восемь лье. В дороге народ шумно выступал против королевы и князя Мира и требовал у офицеров и солдат, чтобы те не позволяли бесчестному узурпатору похитить их государей. Войска к вечеру добрались до Аранхуэса и встали на постой у местных жителей.

Ближе к полуночи происшествие у дворца князя Мира стало той самой искрой, которая вызвала пламя. Гвардейцы и любопытные заметили некую даму, которая вышла из дворца под руку с офицером в сопровождении нескольких гусар, составлявших обычную охрану князя Мира. В ней узнали (или подумали, что узнали) мадемуазель Пепиту Тудо, которая, по всей видимости, собиралась сесть в карету. Толпа окружила ее. Когда гусары князя попытались освободить проход, раздался выстрел. В ту же секунду поднялся ужасающий шум. Гвардейцы короля вскочили на лошадей и с саблями ринулись на гусар князя. Валлонские и испанские гвардейцы тоже схватились за оружие, но не для того, чтобы заставить чтить королевскую власть, а чтобы присоединиться к толпе. Не сдерживаемые более, люди собрались под окнами дворца, требуя короля и испуская яростные крики «Да здравствует король! Смерть князю Мира!». Изрядно напугав короля, народ двинулся в другой конец Аранхуэса и окружил жилище князя Мира. Исступленные толпы вышибли двери дворца, ворвались в роскошное жилище фаворита и принялись разорять его, выкидывая в окна картины, гобелены и великолепную мебель, разрушая, но не предаваясь грабежу, ибо руководила ими не жадность, а ярость. Перебегая из покоев в покои, люди искали предмет своей ненависти, но нашли лишь несчастную супругу князя Мира.

Даже самая ничтожная чернь в Испании знала всю подноготную Мануэля Годоя. Все знали, сколько у него женщин и какую он любит, а какую нет. Толпа знала о несчастьях принцессы Бурбонской, которой пришлось соединить свою жизнь с гвардейским солдатом, чтобы придать этому солдату недостающий ему королевский лоск. Узнав ее, толпа пала к ее ногам, с благоговением вывела из разоренного дома, усадила в карету и с триумфом отвезла к дворцу государя. Доставив ее в королевское жилище и сочтя, что не покончила еще с дворцом князя Мира, толпа вернулась туда и искала его самого во всех закоулках, а не найдя, выместила злобу на дворце, чудовищно разорив его. Поскольку фаворит не был обнаружен и с наступлением дня, все решили, что он спрятался в другом месте.

Можно догадаться, каковы были в ту минуту страх Карла IV и отчаяние королевы. Воспоминание о революции во Франции всегда наполняло их ужасом. Революция, которой они так страшились теперь пришла к ним, испускала те же крики, совершала те же действия, хоть и вдохновлялась иными чувствами. Они были безутешны, растеряны, согласны на все. Принц же Астурийский, видя, что враг его повержен, а корона вот-вот падет с головы отца на его собственную, и не ведая, что вскоре она окажется на земле и будет подобрана кончиком сабли, выказывал подлую и вероломную радость, которая навлекала на него жесточайшие упреки со стороны матери.

Подоспевшие министры и преданные королю дворяне наперебой стали советовать ему отнять у князя Мира все звания и должности – в качестве единственного средства восстановить спокойствие и спасти жизнь самого князя. Король, готовый на всё, и королева, желая спасти более жизнь, нежели могущество своего любовника, тотчас согласились, и утром 18 марта вышел декрет, возвещавший, что король лишает дона Мануэля Годоя должности великого адмирала и звания генералиссимуса и дозволяет ему удалиться в место, какое ему будет угодно выбрать.

Таков был конец жалкого фаворита, необыкновенная судьба которого стала последним пережитком старых дворов и их пороков; ибо даже абсолютной монархии приходится теперь считаться с общественным мнением. Узнав о разжаловании Годоя, наводнивший Аранхуэс народ предался бурной радости, будто назавтра должен был стать счастливейшим народом в мире. Повсюду на улицах пели, плясали, обнимались и поздравляли друг друга с падением фаворита: удовлетворялось чувство куда более пылкое, чем радость, – ненависть к неслыханной фортуне, оскорбившей всю Испанию. Новость, за два-три часа достигнув Мадрида, вызвала исступленный восторг населения.

День 18-го прошел спокойно, а между тем взволнованная толпа нуждалась в новых переживаниях. Ей было мало разрушить дворец, она хотела разорвать на куски самого Годоя. Его разыскивали повсюду, и королева трепетала, всякий миг боясь услышать об обнаружении его убежища и его гибели. Министры провели ночь в замке при своих государях, которые ни на миг не сомкнули глаз.

Девятнадцатого марта утром народное волнение, усмиренное сначала прокламацией, а затем низложением фаворита, вновь поднялось как волна, которая то опадает, то вздымается. Офицеры дворцовой стражи, чувствуя, что теряют власть над своими войсками, объявили, что будут не в силах защитить монархию в случае нападения. Растерянные король и королева позвали Фердинанда, прося его защиты, и он обещал им свои услуги с тайной радостью победителя и с легкостью заговорщика, знавшего, на какие пружины нажать, когда новая волна народного ропота докажет, что не зря наступающий день внушает страх.

Между тем разыскиваемый всеми князь Мира не покидал своего жилища. Когда сокрушали двери его дворца, он схватил пригоршню золота и пару пистолетов и спрятался под самой крышей, завернувшись в циновку, похожую на тростниковый коврик, какими пользуются в Испании. Оставаясь в таком ужасном положении весь день 18-го и ночью, утром он не выдержал, измученный жаждой, покинул свое убежище и тотчас наткнулся на солдата валлонской гвардии, стоявшего на часах. К счастью для него, дворец его в ту минуту не был окружен чернью. Несколько подоспевших весьма кстати гвардейцев, поместив князя меж своих лошадей, быстро повели его в квартал, служивший им казармой. Нужно было идти через весь Аранхуэс, и в мгновение ока узнавшая новость чернь собралась вокруг них. Князь шел пешком меж двух конников, держась за луки их седел и защищаемый ими от нападений толпы. Другие гвардейцы спереди и сзади старались защитить его, но не смогли помешать разъяренному народу нанести ему несколько опасных ударов кольями и вилами. С разбитыми ногами, с обширной раной в бедре и почти выпавшим из орбиты глазом князь Мира добрался, наконец, до казармы гвардейцев, где его бросили, окровавленного, на солому конюшни. Печальный пример милости королей, которой народная ярость может в течение одного дня отомстить за двадцать лет незаслуженного могущества.

Узнав о новых волнениях, король и королева вновь призвали Фердинанда, молили его забыть оскорбления и помочь несчастному Годою. Принц обещал спасти его. И в самом деле, он прибыл в квартал гвардейцев, который грозила захватить разъяренная чернь, рассеял ее, объявив, что виновный будет предан суду Совета Кастилии и судим. Голос наследника короны заставил толпу рассеяться.

Принц вернулся во дворец успокоить родителей, пребывавших в неописуемой тревоге и готовых ради спасения себя самих и их дорогого Мануэля пожертвовать чем угодно, даже троном. Чего от нас хотят, восклицали они, ради пощады нашего несчастного друга?! Его низвержения? Мы низвергли его. Предания суду? Мы предадим его суду. Хотят короны? Мы откажемся и от нее! Род помрачения завладел королем и королевой: они не ведали, что говорили, и обращались ко всем, прося то опоры, то совета. Чтобы успокоить их, решили отправить князя Мира под мощным эскортом в Гренаду, воспользовавшись приготовленными на дороге сменами лошадей. Карета, запряженная шестеркой мулов, была тотчас доставлена к казарме гвардейцев, чтобы вывезти князя Мира из опасного Аранхуэса. Но едва эти приготовления были замечены, как люди, догадавшись, для чего они предназначены, набросились на карету и разбили ее, выказав решимость помешать всякому отъезду.

Это новое происшествие довершило умственное помрачение несчастного Карла IV и его жены. Оба решили, что в Испанию пришла Французская революция; что она направлена не только против князя Мира, но и против них; что единственное средство предотвратить зарождающуюся бурю, спасти свою жизнь и жизнь несчастного друга – вложить скипетр в руки Фердинанда. Они говорили об этом всему своему окружению, и печальное и одобрительное молчание присутствующих подтверждало, что это и есть самое простое и верное решение, более всего способное остановить в самом ее начале революцию, столь же пугающую, как и та, что заставила пасть голову Людовика XVI. Карл IV сказал, что хочет отречься от престола; его честолюбивая жена отвечала ему, что он прав, и их министры без единого возражения предложили им составить акт отречения.

В ту же минуту акт был составлен и обнародован. Карл IV объявлял, что, устав от тягот правления, согбенный бременем возраста и болезней, он отказывается от короны, которую носил двадцать лет, в пользу своего сына Фердинанда.

Известие об отречении повергло Аранхуэс в упоение. Народ приветствовал молодого короля, которого столь долго жаждал видеть на троне, осыпая его тысячами благословений. Фердинанд, которого природа создала скрытным, а несчастья юности только усовершенствовали в этом гнусном искусстве, казался счастливым и был достаточно доволен фортуной, чтобы казаться довольным людьми. Он временно оставил министров отца, не имея возможности сразу сменить их, и тотчас приказал им вернуть изгнанного из Мадрида герцога Инфантадо и каноника Эскоикиса, заточенного в монастырь Тар-дон. Он немедленно назначил герцога Инфантадо капитаном своих гвардейцев и президентом Совета Кастилии. Так, по удалении одного фаворита рождался другой, но ему оставалось продержаться лишь несколько дней, ибо грозный Наполеон приближался. Его войска спускались с высот Сомосьерры и были от Мадрида на расстоянии форсированного марша. Фердинанду посоветовали начать правление с демарша в отношении Императора Французов. Герцог дель Парке был выслан к Мюрату договариваться о вступлении войск в Мадрид. Герцог Мединасели, герцог Фриас и граф Фернан Нуньес были отправлены к Наполеону, чтобы поклясться ему в дружбе и повторить просьбу о французской принцессе. Вечером Фердинанд уснул, считая себя королем. Он и стал им, но после долгого пленения и ужасной войны.

Так пали последние Бурбоны, чтобы вновь явиться – на радость или беду – несколько лет спустя. Они пали в Аранхуэсе, как пали в Париже и в Неаполе, когда Французская революция настигла их, подобно фурии-мстительнице, преследующей виновных. В Париже революция лишила одного из Бурбонов головы, другого выкинула из Неаполя в море[11], заставив укрыться на Сицилии. В Аранхуэсе, благодаря народу, влюбленному не в свободу, а всё еще в монархию, она заставила Карла IV отречься от трона ради спасения жизни бесчестного фаворита. Всегда ужасная, хотя, по счастью, всё менее жестокая, революция, низвергая с тронов, уже не убивала королей.

XII

Байонна

При известии о падении князя Мира население Мадрида испытало своего рода жестокую радость. Известие же об отречении Карла IV и о вступлении на трон Фердинанда VII довело ее до экстаза. Но для толпы нет полной радости, если она не сопровождается разрушением. Узнав, что князь Мира арестован в Аранхуэсе, решили наброситься на его семью и лиц, пользовавшихся его доверием. Разгромили их дома, искали их самих, но благодаря мужеству Богарне никто, к счастью, не попал в руки толпы. Вернувшись в Мадрид тотчас после отречения Карла IV, французский посланник успел спрятать семью Годоев. Мать, брат и сестры Мануэля провели ужасную ночь под крышей своего дворца, и Богарне предоставил им убежище в здании посольства, где их защищал страх перед французским оружием, ибо Мюрат в эту минуту находился всего лишь в одном переходе от Мадрида. Погромы и поджоги продолжались всё воскресенье 20 марта, и никакая власть им не препятствовала. Усталость, содействие некоторых вооружившихся горожан и прокламация Фердинанда, не желавшего опозорить начало своего правления гнусными бесчинствами, положили конец беспорядкам. К тому же Мадрид был охвачен радостью из-за того, что ненавистное правление наконец-то закончилось, а правление, столь пламенно желанное, наступило. Вряд ли в удовлетворенных душах могло пробудить тревогу известие о приближении к столице французов. Теперь испанцы обольщались мыслью, что французы признают Фердинанда VII; в любом случае, народ этот, возгордившийся тем, что победил ужасного фаворита сам, обрел огромную уверенность в себе и, казалось, никого более не боялся. Вдобавок в своей наивной радости люди верили только в то, что им нравилось, и французы были для них только союзниками, явившимися торжественно открыть правление Фердинанда VII. При подобных настроениях французские войска могли быть уверены в хорошем приеме.

Они уже большей частью перешли Гвадарраму. Двадцатого числа две первых дивизии корпуса Монсея находились меж Каванильесом и Буйтраго, третья – в Сомосьерре. Первая дивизия Дюпона пришла в тот же день в Гвадарраму, готовая подойти к Эскориалу; вторая была в Сеговии, третья – в Вальядолиде. Таким образом, Мюрат мог в течение суток вступить в Мадрид с двумя дивизиями Монсея, дивизией генерала Дюпона, всей кавалерией и гвардией, то есть с 30 тысячами человек.

Беспорядки в столице глубоко огорчили Мюрата, и он испугался, как бы французов не обвинили в желании вызвать потрясения в Испании, дабы легче завладеть ею. Не знал он и того, был ли такой неожиданный поворот событий желателен Наполеону и мог ли наверняка привести к освобождению испанского трона. Гуманность, послушание и честолюбие вели в его душе мучительную борьбу. В таком состоянии Мюрат написал Наполеону, чтобы поделиться с ним тем, что только что узнал сам, вновь пожаловаться на свою непосвященность, выразить сожаление по поводу событий в Мадриде и сообщить, что собирается без промедления вступить в столицу, дабы любой ценой подавить бесчинства черни. Он тотчас выдвинул войска Монсея к Сан-Агостино, а войска генерала Дюпона – к Эскориалу.

Двадцать первого марта Мюрат принял в Эль-Моларе переодетого курьера, доставившего ему письмо от королевы Этрурии. Эта государыня, которую он знавал в Италии и с которой подружился, взывала к его сердцу от имени августейшей и глубоко несчастной семьи. Она сообщала, что ее престарелым родителям грозит великая опасность и что для защиты они прибегают к его великодушному покровительству. Она молила его тайно прибыть в Аранхуэс, дабы убедиться в их прискорбном положении и найти средства их вызволить.

Мюрат с большой любезностью отвечал Марии-Луизе, что весьма сочувствует несчастьям королевской семьи Испании, но не может покинуть штаб-квартиру, где его удерживает долг, и посылает к ней вместо себя одного из своих офицеров, Монтиона, человека надежного, которому она может сказать всё, что доверила бы ему самому.

Монтион прибыл в Аранхуэс 22 марта и нашел семью старых государей безутешной. Приступ страха довел Карла IV и его жену до того, что они лишили себя верховной власти. Но когда первый испуг миновал, за народным мятежом последовали тишина и одиночество, а князю Мира, которого Фердинанд VII приказал судить, начали угрожать новые опасности, королеву охватила двойная скорбь от утраты власти и от того, что предмету ее преступной привязанности угрожает опасность. И поскольку движения ее души тотчас отзывались в душе ее слабого супруга, Карл IV исполнился тех же сожалений и той же скорби. В довершение несчастья их от имени Фердинанда VII известили, что им надлежит отправляться в Бадахос, вглубь Эстремадуры, подальше от французов, чтобы жить там в изгнании и, быть может, в нищете, в то время как ненавистный сын будет править, мстить за себя и уничтожит, вероятно, несчастного Годоя!

В таком положении нашел Монтион эту обездоленную семью. Старые король и королева Испании и молодая королева Этрурии осаждали его мольбами и пылкими просьбами. Ему поведали о тревогах последних дней, насилии, которое они претерпели и которому могли подвергнуться снова, о предписании удалиться в Бадахос и об опасностях, грозивших Годою. О последнем говорили более, чем о самой королевской семье, молили о покровительстве со стороны Франции, соглашались во всем положиться на решения Мюрата, сделать его вершителем судеб Испании и подчиниться всем его приказаниям.

Монтион тотчас отбыл к Мюрату, который приближался к Мадриду, собираясь вступить в столицу 23 марта, почти точно в день, назначенный Наполеоном. Он рассказал маршалу обо всем, что видел и слышал во время беседы со старыми государями, об их горьких сожалениях и желании воззвать к Наполеону по поводу последних событий. Когда Мюрат выслушал его рассказ, его посетило своего рода внезапное озарение. Он не знал тайны политики, орудием которой являлся, но догадывался, что Наполеон хочет, напугав Карла IV, принудить его к бегству и завладеть короной Испании, как и короной Португалии. Когда революция в Аранхуэсе этот план расстроила, Мюрат понял, что сами обстоятельства подсказывают новый план. Ему пришла в голову мысль превратить сожаления старых государей в официальный протест против их отречения 19 марта, а после составления, подписания и получения им этого протеста отказать в признании Фердинанду VII (что было вполне естественно, ибо принц Астурийский, вступив на трон подобным способом, мог получить признание только от самого Наполеона). В результате такой комбинации Испания оставалась без государя: ибо протест свергнутого короля не мог вернуть ему трона, а власть Фердинанда VII благодаря протесту приостанавливалась. При королях, один из которых уже не был, а другой еще не стал таковым, Испания переходила под власть единственного человека – главнокомандующего французской армией. Фортуна, таким образом, сама возвращала средство, которое отняла, помешав бегству Карла IV.

Обостренный честолюбием ум Мюрата изобрел то, что находчивый гений Наполеона задумал несколько дней спустя, при известии о последних событиях. Не медля ни минуты, Мюрат вновь отправил Монтиона в Аранхуэс, приказав еще раз повидаться с королевской семьей и предложить ей опротестовать акт отречения от 19 марта, ибо он был подписан под принуждением; опротестовать тайно, если она не решится на публичный протест, вложить протест в письмо к Наполеону, который прибудет в ближайшие дни в Испанию и сделается, таким образом, судией гнусной узурпации сына по отношению к отцу. Мюрат обещал выиграть при Наполеоне дело старых государей, а пока защитить не только их, но и несчастного Годоя, ставшего пленником Фердинанда VII.

Монтион снова уехал в Аранхуэс, а Мюрат поспешил уведомить Наполеона о случившемся и сообщить ему о придуманной комбинации. Добравшись к вечеру 22 марта до Чамартина, возвышающегося над Мадридом, он приготовился вступить в столицу на следующий же день. Там же он принял посланца Фердинанда VII, герцога дель Парке, который приветствовал его от имени нового короля Испании, пригласил вступить в Мадрид, обещал продовольствие и жилища для армии и заверил в дружеских чувствах нового двора в отношении Франции. Мюрат оказал герцогу любезный прием, в котором сквозила, однако, некоторая надменность, ему свойственная, и, приняв заверения герцога, довольно ясно ему выразил, что только Император Французов может признать Фердинанда VII и придать законность революции Аранхуэса. Он заявил, что в ожидании императорского решения сам может видеть в новом правлении только правление фактическое, а Фердинанда VII титуловать только принцем Астурийским. Этот род отношений был принят, и всё было подготовлено для вступления французов в Мадрид 23 марта 1808 года.

Утром 23-го Мюрат собрал на высотах за Мадридом часть своей армии, состоявшей в ту минуту из двух первых дивизий маршала Монсея, кавалерии всех корпусов и подразделений Императорской гвардии, присланной из Парижа для формирования эскорта Наполеона. Мюрат вступил в столицу в середине дня во главе своего блестящего штаба и очаровал испанцев своим милым лицом и открытой улыбкой. Особенно всех поразила гвардия; впрочем, кирасиры своим ростом, доспехами и дисциплиной поразили их не меньше. Однако пехота Монсея, состоявшая большей частью из плохо одетых юношей, измученных усталостью, внушила людям скорее сострадание, нежели страх. Тем не менее в целом этот военный спектакль произвел впечатление на воображение испанцев. Они щедро рукоплескали французам и их командирам.

В то время как Мюрат входил в Мадрид, ему сообщили, что туда собираются привезти под конвоем гвардейцев пленника, закованного в цепи, – несчастного Годоя, суд над которым желали начать без промедления. Из великодушия и из расчета, чтобы пощадить старый двор, призванный стать орудием новых комбинаций, Мюрат решил не допускать жестокой расправы над павшим фаворитом. Опасаясь, что появление этого человека, ненавистного толпе, вызовет народные волнения, особенно в минуту вступления французских войск, он послал одного из своих офицеров с простым и ясным приказом отложить перевод узника и задержать его в какой-нибудь деревне близ Мадрида. Этот приказ застал князя Мира в городке Пинто, где его удержали на несколько дней. Мюрат тотчас направил в Аранхуэс кавалерийское подразделение, чтобы защитить старых государей, помешать их отправлению в Бадахос и придать им мужества следовать его советам. В то же время он объявил, что ни он, ни его господин не потерпят жестокостей, замышляемых против Мануэля Годоя.

Монтион нашел семью старых государей еще более опечаленной, чем накануне, еще более встревоженной участью князя Мира, еще более удрученной своим одиночеством, еще более раздраженной триумфом Фердинанда VII и, вследствие этого, еще более расположенной броситься в объятия Франции. Мысль о протесте, способном вернуть им власть или отомстить за себя, была принята с воодушевлением. Карл IV тотчас выказал готовность подписать протест.

Мюрат, уверенный, что сможет располагать старыми государями по своему усмотрению, решил воздействовать и на Фердинанда VII, чтобы убедить его не принимать пока корону, провести коронацию как можно позже и отложить на время торжественное вступление в Мадрид. Мюрат думал, что чем меньше Фердинанд VII пробудет королем, тем вернее сбудутся его надежды. Кроме того, он желал добиться от Фердинанда еще одного, неотложного, решения. Думая об отъезде в Андалусию, князь Мира приказал испанским войскам вновь пересечь португальскую границу, чтобы дивизия Таранко вернулась в Старую Кастилию, а дивизия Солано – в Эстремадуру. Последняя уже приближалась к Мадриду и могла стать причиной столкновений, противных целям Мюрата, который отлично понимал, что дела в Испании нужно вести с помощью ловкости, а не силы. Но приказ испанским войскам совершить попятное движение мог отдать только сам Фердинанд.

Мюрат отправил к нему Богарне, которому, зная о его привязанности к Фердинанду, не особенно доверял, но в котором предполагал больше тонкости, чем способен был проявить в политическом заговоре этот честный и неуклюжий посол. Мюрат просил использовать всё влияние на Фердинанда VII, чтобы убедить его не вступать в Мадрид, приостановить свою вновь обретенную королевскую власть до решения Наполеона и отвести испанские войска. Богарне, уступив просьбам, тотчас отбыл в Аранхуэс, чтобы сделать если не всё, то хотя бы часть того, чего так желал Мюрат.

Прибыв к Фердинанду, он прежде всего с обыкновенной своей настойчивостью просил его отослать испанские войска на их первоначальные позиции. Не имея еще при себе двух своих главных доверенных лиц, каноника Эскоикиса и герцога Инфантадо, сосланных слишком далеко от Мадрида, Фердинанд призвал отцовских министров Севальоса и Кабальеро и, посоветовавшись с ними, приказал генералу Таранко и маркизу Солано вернуться в Португалию или хотя бы остановиться на границе этого королевства в ожидании новых инструкций. Выполнив первую часть поручения, Богарне, то ли не вполне понимая намерения Мюрата, то ли не желая считаться с ним, стал убеждать Фердинанда, что нужно любой ценой обрести благосклонность Наполеона, а для этого он должен выступить ему навстречу, броситься в его объятия, просить его дружбы и защиты; что чем скорее он совершит подобный демарш, тем быстрее обретет уверенность в своей власти; что лучше всего ехать немедленно; что ему не придется проделывать большой путь, ибо он встретит Наполеона по дороге; и что в Мадрид ему нужно идти только для того, чтобы как можно скорее пересечь его и попасть в Бургос или в Виторию.

Богарне советовал от чистого сердца, не подозревая, что способствует, со своей стороны, как Мюрат со своей, изобретению ловушки, в которую принц вскоре попадется. Фердинанд VII не отверг его совета, но отложил решение до прибытия своих доверенных лиц, без которых не желал предпринимать ничего важного. Из советов Богарне он принял только то, что подходило ему в то время: решил покинуть Аранхуэс и тотчас отправиться в Мадрид, объявив о своем торжественном вступлении в столицу 24 марта.

Отбыв ранним утром 24-го из Аранхуэса, Фердинанд вышел из кареты у мадридских ворот Аточа, сел на коня и в окружении придворных офицеров въехал на широкую улицу Алькала под приветствия огромной толпы. Хмельное от радости население высыпало на улицу и прильнуло к окнам, женщины бросали цветы, мужчины устилали плащами дорогу перед молодым королем. Иные, потрясая кинжалами, клялись умереть за него, ибо эти пламенные души смутно ощущали надвигающуюся опасность. Коварный, злобный, столь мало достойный любви принц был в ту минуту окружен такой же любовью, какую получил от римлян Тит, а от французов Генрих IV. Он был отрадой Испании, которая не догадывалась ни о своем, ни о его будущем.

Прибыв во дворец, Фердинанд VII принял представителей местной власти. Днем к нему явился с приветствиями дипломатический корпус. Удержанный Мюратом Богарне не появлялся; его отсутствие весьма встревожило новый двор и поставило в затруднительное положение членов дипломатического корпуса, которые уступили своим тайным чувствам, так скоро примкнув к монархии Бурбонов. Министры слабых и зависимых дворов принесли Мюрату извинения. Министр России также извинился, но менее униженно, сославшись на неизменность дипломатических обычаев, в силу которых приветствуют всякого нового короля, не обсуждая вопрос его окончательного признания.

Мюрат принял эти объяснения с плохо скрываемым недовольством, ибо уже рассматривал Фердинанда как соперника, притязавшего на корону Испании. Когда же ему предложили самому посетить его, он категорически отказался, объявив, что Карл IV останется для него королем Испании, а Фердинанд – принцем Астурийским, до тех пор пока Наполеон не рассудит их великий и прискорбный конфликт. Вечером 21 марта Мюрат написал Наполеону обо всем случившемся и о своем плане заставить Карла IV опротестовать акт отречения и не признавать королем Фердинанда. В последующие два дня, занятый маршем и вступлением в Мадрид, он не мог писать. Двадцать четвертого марта он прибавил к своему плану новую мысль, которую невинно подсказал ему Богарне и которой предстояло обрести вероломное употребление: выслать Фердинанда навстречу Наполеону, чтобы тот завладел его особой и поступил с ним затем по своему усмотрению. Тогда пришлось бы иметь дело только с Карлом IV, у которого нетрудно было вырвать скипетр при его неспособности удержать его в своих немощных руках, тем более что сама Испания не была расположена ему его оставить.

Наполеон узнавал о событиях в Испании по прошествии пяти – семи дней, ибо именно такой срок требовался тогда на сообщение между Мадридом и Парижем. Так, с 23 по 27 марта он узнал о мятеже в Аранхуэсе, низложении фаворита и вынужденном отречении Карла IV. Такой непредсказуемый поворот событий, хоть он и был наиболее естественным, удивил Наполеона, но не расстроил. Поскольку отъезд правящего дома не состоялся, первый план пришлось признать неудавшимся. Однако в новых событиях Наполеон усмотрел и новое средство добиться цели, и средство это в точности совпало с тем, какое обстоятельства подсказали Мюрату. Еще прежде, чем письма Мюрата добрались до Парижа, Наполеон решил не признавать Фердинанда VII, чью молодую и столь желанную испанцам монархию будет трудно уничтожить, и продолжать считать королем Карла IV, потому что его старую, одряхлевшую и всем опостылевшую монархию будет легко низложить. Выступая в качестве третейского судии меж отцом и сыном, можно будет удовлетворить требования отца, который не преминет вскоре уступить Наполеону корону Испании, по внушению князя Мира и королевы, более всего желающих отомстить за себя Фердинанду. Если вдобавок, под предлогом такого третейского суда, удастся заманить к себе принца Астурийского, станет нетрудно завладеть его особой и тогда придется иметь дело лишь с низложенными государями – удобными инструментами в могущественной руке, способной обеспечить им покой, в котором так нуждается их старость, и отмщение, которого жаждет их уязвленное сердце. Можно будет на некоторое время оставить им скипетр, а затем вынудить уступить его в обмен на роскошное и безопасное пристанище, или же забрать его у них тотчас, воспользовавшись их страхом перед революцией и отвращением к ним народа, которому надоели их пороки.

Так, вступив на путь захвата иностранного трона без военных действий, Наполеон с каждой минутой становился всё более виновным. Иные приписывают этот процесс его «прирожденному коварству», другие – неосмотрительности Мюрата, втянувшего Наполеона помимо его воли. Истина такова, какой мы представляем ее здесь. Оба – и Наполеон, и Мюрат, – воодушевляемые честолюбием и ведомые обстоятельствами, способствовали этому темному делу; что же до плана не признавать сына и использовать рассерженного на мятежного сына отца, то он родился одновременно и в Мадриде, и в Париже, и у Мюрата, и у Наполеона и был вызван самим ходом событий[12].

Пригласив к себе генерала Савари, которого уже использовал в самых ответственных миссиях и который как раз возвратился из Санкт-Петербурга, Наполеон открыл ему свое желание возродить Испанию и привязать ее к Франции путем перемены династии, рассказал о трудностях этого предприятия, о новых событиях после революции в Аранхуэсе и появившейся наконец возможности добиться их желаемого завершения, воспользовавшись конфликтом Карла IV с Фердинандом VII. Наполеон выразил намерение не признавать сына, притворно поддержать власть отца, затем вынудить Карла IV уступить корону себе, выманить Фердинанда из Мадрида в Бургос или в Байонну, завладеть его особой и заставить отступиться от своих прав взамен на такое возмещение в Италии, как, например, Этрурия. Наполеон приказал генералу Савари приступить к делу со всей осторожностью, завлечь Фердинанда в Байонну обещаниями разрешить распри в его пользу, но в случае его упрямства внезапно обнародовать протест Карла IV, объявить последнего единственным правителем Испании и обращаться с Фердинандом как с мятежным сыном и подданным. Предпочтение должно неизменно отдаваться ненасильственным средствам. Наполеон хотел, чтобы Савари без промедления отправлялся в Мадрид и раскрыл Мюрату тайну, которую от него до сей поры скрывали, но которую он превосходно разгадал и в которую теперь его должен был посвятить надежный человек. Генерал Савари тотчас отбыл, чтобы целиком и полностью исполнить волю Наполеона.

В это самое время в мыслях Наполеона произошел один из внезапных поворотов, каковые при незнании человеческой природы удивляют и поспешно принимаются за непоследовательность у людей, чье превосходство не так общепризнанно, как превосходство человека, историю которого мы описываем. При всем роковом влечении к узурпации короны Испании, Наполеон не скрывал от себя нежелательных последствий этого прискорбного предприятия. Он предвидел порицание общественного мнения, возмущение испанцев, их упорное сопротивление и выгоду, которую сумеет извлечь из этого сопротивления Англия; он предвидел всё это с удивительной ясностью и тем не менее, ослепленный своей способностью превозмочь все трудности и увлеченный страстью основать новый порядок в Европе, шел к своей цели, волнуемый, однако, время от времени предвидением самых зловещих картин. Происшествие, до сегодняшнего дня неизвестное, произвело в нем один из таких поворотов и побудило отдать приказы, противоположные отданным ранее. Некоторые неосведомленные историки сочли это доказательством того, что Наполеона вовлекло в испанское дело – быстрее и глубже, чем он сам того желал, – неосмотрительное честолюбие Мюрата.

Одному из своих агентов, отправлявшихся в Испанию, Наполеон по справедливости доверял: то был его камергер Турнон – хладнокровный, не склонный к иллюзиям и достаточно преданный, чтобы говорить правду. Турнон, наблюдавший во время последней поездки в Мадрид предвестия Аранхуэсской революции и народную любовь к принцу Астурийскому, пребывал в убеждении, что стремление завладеть Испанией любым способом – безумие, что куда лучше сделать Фердинанда VII своим союзником, который станет более послушным, чем Карл IV, ибо рядом с ним не будет уже князя Мира и старой королевы, перемежавших подчинение с капризами и ненавистью.

Наполеон приказал Турнону быть 15 марта в Бургосе, предполагая приехать туда в это же время и услышать из уст надежного человека подробности обо всех событиях. Чтобы попасть в Бургос, Турнон проехал через штаб-квартиру Мюрата, не скрыл ни от него, ни от его офицеров страх, который внушало ему предстоящее предприятие, выслушал их насмешки и прибыл в Бургос 15-го числа, как ему было приказано. Из Бургоса он писал Наполеону, смиренно, но с настойчивостью честного человека, умоляя не принимать никаких окончательных решений, пока он не увидит Испанию собственными глазами, и не доверять донесениям его доблестных, но легкомысленных военных, мечтающих лишь о сражениях и коронах. Он был убежден, что в Испании придется столкнуться с жестокими разочарованиями и, быть может, с ужасными несчастьями. Прождав в Бургосе до 24-го и не дождавшись Наполеона, он отбыл в Париж, куда при всей спешке смог добраться лишь 29 марта.

Поскольку Мюрат не писал 22-го и 23-го, будучи занят вступлением в Мадрид, Наполеон 28-го и 29-го оставался без новостей. Он весьма беспокоился о том, что могло случиться в Испании, и в таком состоянии крайней обеспокоенности был какое-то время склонен видеть вещи в самом неблагоприятном свете. Неожиданное прибытие благоразумного и хорошо осведомленного очевидца, убежденно и бескорыстно противоречившего небескорыстным донесениям военных, произвело в Наполеоне внезапную, но, к несчастью, кратковременную перемену, ибо продлилась она не более суток. Он тотчас написал Мюрату, что опять посылает Турнона в Испанию с новыми приказами, так как, кажется, действует слишком быстро и слишком торопится в Мадрид; что слишком поспешно выдвинул генерала Дюпона по ту сторону Гвадаррамы; что не нужно было оголять Сеговию и Вальядолид при известии о возвращении войск генерала Таранко в Старую Кастилию; что следует остерегаться вмешательства в дела испанцев и вступать в столкновения с ними, ибо всякая война с ними будет губительной; что нельзя считать испанцев безобидными только потому, что они безоружны; что помимо природной свирепости они обладают всей энергией нового народа, не изнуренного политическими страстями; что испанская армия, хоть и малочисленная и неспособная сопротивляться даже самому слабому французскому войску, рассеется по всем провинциям, чтобы служить в них ядром вечного мятежа; что священники, монахи и знать, хорошо понимая, что французы идут для реформирования старого общественного строя Испании, употребят всё свое влияние, чтобы возбудить против них фанатичный народ; что Англия тотчас воспользуется случаем доставить Франции новые неприятности и создать огромные трудности; что поэтому следует сохранять крайнюю сдержанность в отношении отца и сына; что сын по сути является врагом Франции, ибо в высочайшей степени разделяет все испанские предрассудки, и что его предполагаемое отвращение к политике отца (политике уступок Франции) немало значит в его популярности; что Фердинанд скоро станет открытым врагом французов, но с ним не следует рвать, ибо, при всей его посредственности, столкновение с Францией сделает его героем; что не следует торопиться с выбором между отцом и сыном и гадать о решении, которое еще только будет принято, тем более что он, Наполеон, еще сам его не знает; что Мюрата ни в коем случае не должны заподозрить в личной заинтересованности; что Наполеон позаботится о нем, лишь бы он не заботился о себе сам; что самый верный из его помощников и муж его сестры будет вознагражден за свои услуги короной Португалии.

Таковы были благоразумные советы, которые Наполеон собирался отправить Мюрату под влиянием и через посредство Турнона, когда наконец получил письмо Мюрата от 24 марта. Тот сообщал о мирном вступлении в Мадрид, об оказанном ему превосходном приеме, о желании старых государей броситься в его объятия и их готовности опротестовать отречение от 19-го числа, а также о том, как легко освободить трон, отказав в признании Фердинанду VII и оставив Испанию с уже отрекшимся и еще не признанным королем. Вновь обретя все подручные средства, в которые он на какое-то время перестал верить, Наполеон вернулся к первоначальному плану и подтвердил приказы, отправленные незадолго до прибытия Турнона с генералом Савари. Вследствие чего в новом письме от 30 марта Наполеон написал Мюрату, что одобряет всё его поведение; что он поступил правильно, войдя в Мадрид; что нужно в то же время продолжать избегать всяческих столкновений и помешать тому, чтобы причинили какое-либо зло князю Мира, даже отослать его в Байонну, если возможно; тщательно защищать старых монархов, заставить их перебраться из Аранхуэса в Эскориал, где они будут рядом с французской армией; не признавать Фердинанда VII и дожидаться прибытия французского двора в Байонну, куда он собирается незамедлительно переместиться.

Наполеон тотчас отправил Турнона, не отдав ему своего столь прозорливого письма, но с поручением продолжать за всем наблюдать и подготовить ему жилье в Мадриде. Сам Наполеон 2 апреля отбыл в Бордо, где хотел провести несколько дней, дождаться новых писем от Мюрата и дать время добраться до Байонны всем тем, кого должны были, волей или неволей, туда привезти. В Париже, для бесед с представителями европейской дипломатии, которых потребуется ободрять или сдерживать после прибытия каждого курьера из Мадрида, он оставил Талейрана, взяв с собой послушного и верного Шампаньи, от которого не ждал серьезных возражений. Готовясь к долгому пребыванию на границе с Испанией и приему многих государей, Наполеон приказал Жозефине присоединиться к нему в ближайшие дни и 4 апреля, горя нетерпением узнать новости от Мюрата, прибыл в Бордо.

События в Мадриде, замедлившись на то время, пока Мюрат ожидал приказов из Парижа, а Фердинанд VII – каноника Эскоикиса и герцога Инфантадо, вскоре вновь пошли своим ходом. Мюрат пришел в восторг, получив письмо от 30 марта, и с еще б\льшим усердием последовал изобретенному им самим плану действий, недостойному его честности. Савари привез ему тайные волеизъявления Наполеона, пребывавшие в столь печальной гармонии с его собственными желаниями, и колебаниям не оставалось места. Не признавать Фердинанда VII, убедить его отправиться навстречу Наполеону, в случае сопротивления обнародовать протест Карла IV и объявить последнего единственным королем Испании, а принца Астурийского – мятежным сыном и узурпатором, вырвать князя Мира из рук его палачей – из человеколюбия и из расчета, ибо ему предстояло стать полезным орудием в данных обстоятельствах, – такой план подсказывали Мюрату события и излагал Наполеон, который в ту минуту направлялся к Байонне.

Мюрат и Савари договорились о том, как наилучшим образом расставить сети. У них под рукой имелся удобный помощник – господин Богарне, тем более удобный, что в своем слепом доверии он был убежден, что для Фердинанда VII нет ничего лучше, чем мчаться навстречу Наполеону, броситься в его объятия или к его ногам и добиться признания нового титула и руки французской принцессы. Богарне ежедневно рекомендовал такое поведение Фердинанду, и тот, горя нетерпением получить от Наполеона право на власть, но не решаясь принимать решения в отсутствие своих фаворитов, обещал последовать советам французского посла, как только в Мадрид прибудут лица, облеченные его доверием.

Наконец, когда прибыл герцог Инфантадо, Фердинанд VII сделал его главой Совета Кастилии и командующим военным домом. Он имел также удовольствие вновь обнять своего наставника, которого недостойно предал во время процесса Эскориала, но которого любил и которому привык открывать свое сердце, открывавшееся весьма немногим. Он хотел осыпать каноника почестями и сделать великим инквизитором, от чего Эскоикис с напускным бескорыстием отказался, пожелав оставаться лишь наставником своего королевского воспитанника, но в качестве такового мечтая править Испанией и Индиями. Он согласился только на титул государственного советника и ленту Карла III, будто желая доставить своему королю удовольствие чем-нибудь его одарить.

Вместе с герцогом Инфантадо и каноником Эскоикисом королю предстояло решить важнейшие вопросы, от которых зависела его участь и судьба монархии. Все вопросы сводились к одному: ехать ли навстречу Наполеону, чтобы обрести его милость, признание нового титула и руку французской принцессы, или же гордо дожидаться его в Мадриде, в окружении верного и воодушевленного народа? Но еще прежде решения этого важного вопроса навстречу французам послали графа Фернана Нуньеса, герцога Мединасели и герцога Фриаса, а затем отправили инфанта дона Карла. После воздания Наполеону этих первых почестей, оставалось узнать, на какие уступки придется пойти, чтобы обеспечить себе благоволение французского императора в том случае, если он будет притязать на роль третейского судьи между отцом и сыном. Этот трудный предмет обсуждался в течение нескольких дней.

Прежде всего, нужно было понять, что замышлял Наполеон в отношении Испании, когда присоединил к 30 тысячам человек, посланным в Лиссабон, новую армию, численность которой оценивали не менее чем в 80 тысяч и движение которой от Байонны и Перпиньяна через Кастилию и Каталонию указывало совсем на иную цель, нежели Португалия. Однако советники Фердинанда – как вновь назначенные, так и те, что остались со времен князя Мира, – не были посвящены в тайну дипломатических отношений с Францией. Министр иностранных дел Севальос ничего не знал о предмете переговоров, ведущихся в Париже господином Искуэрдо. О нем знали только князь Мира и королева, а король знал только то, о чем ему соблаговолили сообщить. К тому же сами переговоры, как проницательно утверждал Искуэрдо, были, возможно, лишь отвлекающим маневром, имевшим целью скрыть истинные намерения Наполеона.

Таким образом, советники Фердинанда, как новые, так и старые, не знали того, что знал князь Мира, а сам князь Мира не знал того, что Искуэрдо скорее разгадал, нежели узнал наверняка. Пока шло обсуждение, в Мадрид прибыла от Искуэрдо депеша, адресованная князю Мира и написанная в Париже 24 марта, до того как агенту стало известно о революции в Аранхуэсе. Искуэрдо сообщал подробности переговоров между кабинетами Мадрида и Парижа, из которых следовало, что Наполеон требовал договора о вечном союзе между двумя государствами, открытия для французов испанских колоний и обмена Португалии на провинции, расположенные на реке Эбро, у подножия Пиренеев, такие как Наварра, Арагон и Каталония (чтобы облегчить проход войск, предназначенных для охраны Португалии). На таких условиях, писал Искуэрдо, император Наполеон пожалует королю Испании титул императора Америк, признает Фердинанда VII наследником испанской короны и даст ему в жены французскую принцессу. Искуэрдо писал, что горячо оспаривал эти условия, особенно оставление провинций Эбро, но безуспешно. Он не добавлял, ибо говорил об этом непосредственно во время своего краткого пребывания в Мадриде, что Наполеон, по его мнению, хочет совсем другого и стремится завладеть самой короной Испании.

Прочитав депешу, им не предназначенную, советники Фердинанда сочли себя полностью посвященными в тайну политики Наполеона. Они простосердечно предположили, что правительства Франции и Испании договариваются по вопросам, упомянутым в депеше, и что Наполеон ничуть не помышляет завладевать испанской короной. По их мнению, речь шла лишь об обмене нескольких провинций на Португалию, открытии испанских колоний французам и согласии на альянс, который уже существовал де-факто и де-юре и который полностью соответствовал подлинным интересам обеих стран. Единственным щекотливым пунктом было принесение в жертву провинций Эбро. Но от необходимости отдавать провинции можно избавиться, установив сервитут[13] для военной дороги и потерпеть таким образом прохождение французских войск, стесняющее, но временное; ибо как только Наполеон начнет новую войну на севере (что не замедлит произойти), ему придется уйти из Португалии, и Испания освободится от присутствия его войск.

Так была истолкована депеша Искуэрдо. Советники Фердинанда полагали, что в обмен на такие жертвы, разумеется, будет получено признание титула нового короля. Последнее соображение более всего влияло на несведущих советников и их несведущего господина и заставляло смолкнуть все остальные. Между тем некоторые симптомы внушали им тревогу на этот счет. Оказанные королю и королеве почести, готовность Мюрата защитить чету с помощью французской кавалерии, заявление о том, что он не потерпит никакого насилия против князя Мира, некоторые речи, долетевшие из Аранхуэса, где старый двор хвалился покровительством своего могущественного друга Наполеона, – все эти признаки заставляли Фердинанда и его маленький двор опасаться внезапного вмешательства Франции в пользу Карла IV. Хотя Богарне и внушал им надежду на благосклонность Наполеона, не обещая ее, они уже несколько дней выслушивали от посла лишь туманные обещания и совет броситься в объятия Наполеона, чтобы снискать себе его благосклонность, которая, получается, еще не обретена, коль скоро нужно ехать добывать ее в такую даль. Мюрат, по положению своему куда более близкий к императору, обнадеживал еще менее, выказывая расположение только к старым государям, а молодому королю жалуя только титул принца Астурийского. Другие речи, долетавшие из Аранхуэса, внушали опасение, как бы старым государям не пришло в голову самим поехать к Наполеону, чтобы на свой лад описать революцию в Аранхуэсе, добиться его благоволения и получить восстановление прав. Опасались, как бы власть не вернулась к Карлу IV и если не к князю Мира, то по крайней мере к королеве, которая вновь поставит Фердинанда в прискорбное положение угнетенного сына, а герцога Инфантадо и каноника Эскоикиса сошлет и отомстит таким образом за несколько дней своего унижения и за низложение фаворита.

Последний довод, более чем какой-либо иной, побуждал Фердинанда VII и его легковерных советников выехать навстречу Наполеону: ими овладело опасение, что Карл IV сам отправится к Наполеону защищать свое дело и, возможно, его выиграет. Они предпочли бы видеть на троне Испании Наполеона, нежели допустить возвращение к власти королевы. Подобные чувства владели и старыми государями и в итоге позволили, к несчастью Испании и Франции, скипетру Филиппа V попасть в руки семьи Бонапарт.

Как только возник этот страх, вопрос о поездке навстречу Наполеону был решен, а продолжавшееся его обсуждение свидетельствовало лишь о колебаниях слабых людей, которые не умеют даже решительно хотеть того, чего желают. Впрочем, покончить с колебаниями помогали и принц Мюрат, и генерал Савари. Мюрат ежедневно прибегал к услугам посла Богарне, чтобы напомнить Фердинанду свой совет отправиться в путь, и беседовал с каноником Эскоикисом. Обещать ему признание Фердинанда VII Мюрат поостерегся, но несколько раз повторил, что Наполеон питает абсолютно дружеские намерения и не собирается вмешиваться во внутренние дела Испании, что французские войска находились у ворот Мадрида в минуту революции по чистой случайности, но поскольку Европа может переложить ответственность за революцию на Императора Французов, последний должен убедиться, прежде чем признать нового короля, что в Аранхуэсе всё произошло законно, а лучше самого Фердинанда никто не сумеет осведомить его на этот счет. Так Мюрат провел бедного каноника, который обольщался тем, что провел Мюрата сам, и вышел от него убежденный, что поездка неминуемо приведет к признанию принца Астурийского королем Испании.

Стало известно, что в Мадрид прибыл генерал Савари, и хотя его положение было куда более низким, чем положение Мюрата, генерала считали более посвященным в подлинные замыслы Наполеона. Поэтому каноник Эскоикис и герцог Инфантадо захотели побеседовать с ним, сначала сами, а затем в присутствии Фердинанда VII. Услышав из его уст слова еще более недвусмысленные, чем слова Мюрата, ибо Савари не считал необходимым скрытничать, они представили его принцу Астурийскому. Тот расспросил генерала Савари о возможной пользе поездки, которую ему советовали совершить, и о последствиях беседы с Наполеоном. Речь шла не о Байонне, а лишь о Бургосе или Витории, ибо император, как уверяли, должен был вот-вот прибыть, и следовало только оказать ему честь, опередить старых государей и первыми побеседовать с ним, чтобы убедительным образом объяснить непонятную революцию в Аранхуэсе. Стараясь говорить от собственного имени, генерал Савари утверждал, что когда Наполеон увидит испанского принца, услышит из его уст рассказ о последних событиях и, главное, обретет уверенность, что Франция получит в его лице верного союзника, он признает его королем Испании.

Случилось то, что и случается в беседах такого рода: генерал Савари ничего не обещал, позволив на многое надеяться, а Фердинанд VII счел, что ему обещали всё то, на что позволили надеяться.

Итак, Фердинанд решился на поездку, но вначале хотел отправиться в Аранхуэс, чтобы навестить отца, которого оставил в забвении и почти в нужде с 19 марта, не соизволив навестить ни единого раза. Он желал получить от него письмо для Наполеона, дабы связать своего старого отца в некотором роде свидетельством в свою пользу. Но Карл IV весьма дурно принял дурного сына. Королева встретила его еще хуже, и ему было отказано в свидетельстве, которым он мог бы вооружиться для подтверждения своего хорошего поведения во время событий в Аранхуэсе.

Хоть и несколько расстроенный отказом, Фердинанд тем не менее назначил отъезд на 10 апреля. В Мадриде он оставлял регентство в составе своего дяди-инфанта дона Антонио, военного министра О’Фаррила, министра финансов Азанзы и министра юстиции дона Себастьяна Пиньюэлы, а с собой брал своих ближайших советников герцога Инфантадо и каноника Эскоикиса, министра Севальоса и опытных переговорщиков Мускиса и Лабрадора. Кроме того, его сопровождали герцог Сан-Карлос и другие придворные.

Однако не так-то просто было заставить смириться с таким решением население Мадрида. Большинство, начиная догадываться о причине, приведшей французов на Иберийский полуостров, зловещим образом истолковывали отказ признать Фердинанда VII и считали из ряда вон выходящей ошибкой ехать навстречу Наполеону, ибо это значило добровольно предаться в его могущественные руки. При этом известии в Мадриде поднялось невыразимое волнение и начался бы бунт, если бы Фердинанд не успокоил народ прокламацией, заявив, что Наполеон сам едет в Мадрид, чтобы завязать узы нового альянса и упрочить счастье испанцев, и что невозможно не выехать навстречу столь знаменитому и столь великому гостю.

Прокламация предупредила волнения, но не вполне рассеяла подозрения, внушенные народу здравомыслием.

Фердинанд отбыл 10 апреля, окруженный протестующими преданными сторонниками и огромной толпой обычных людей, которая лениво его приветствовала. У некоторой части населения можно было заметить и своего рода пренебрежительное сочувствие к наивной доверчивости молодого короля.

С Мюратом было условлено, что генерал Савари, во избежание перемены решения со стороны Фердинанда, поедет вместе с ним, чтобы заманить принца и его сторонников из Бургоса в Виторию, а из Витории в Байонну. Кроме того, было решено требовать освобождения князя Мира только после пересечения Фердинандом границы, а до тех пор воздерживаться как от этого демарша, так и от любого другого, способного внушить подозрения.

Через генералов Савари и Релье, одного за другим отправленных в Мадрид, Наполеон объявил Мюрату о решении завладеть особой Фердинанда VII, вернуть на некоторое время Карла IV, а затем заставить его уступить ему корону. Он даже предписал Мюрату, на случай если не удастся убедить Фердинанда уехать, обнародовать протест Карла IV и заявить, что единственный король – он, а Фердинанд VII – мятежный сын. Но сговорчивость Фердинанда VII в отношении поездки избавляла от необходимости прибегать к этому насильственному средству и возвращать скипетр в руки Карла IV.

Предвидения Мюрата не замедлили исполниться. Едва стало известно об отъезде Фердинанда VII, как старые государи также захотели отправиться в путешествие. С 17 марта они не могли успокоиться ни на минуту. Испания стала им отвратительна, они беспрестанно говорили о том, чтобы ее оставить и поселиться пусть даже на простой ферме во Франции, в стране, которую их могущественный друг Наполеон сделал столь спокойной, мирной и безопасной. Но супруги заговорили совсем по-другому, когда узнали, что Фердинанд VII собирается договариваться с Наполеоном. Хотя у них не было ни большой надежды, ни большого желания вновь завладеть скипетром, им досаждала мысль, что Фердинанд выиграет дело у вершителя их судеб; что, став признанным королем, укрепившись признанием Франции, он станет господином – их и несчастного Годоя – и сможет решать их участь. Вне себя от таких мыслей, король и королева горячо возжелали лично изложить всемогущему государю, который приближался к Пиренеям, свое дело против бесчеловечного сына. Так, несчастные Бурбоны наперегонки спешили предать себя грозному завоевателю, который притягивал их подобно тому, как змея притягивает птиц, попадающих под власть непреодолимого и таинственного влечения.

Их пожелания были тотчас переданы Мюрату, который встретил их с несказанной радостью. Если бы он повиновался своему первому движению, то немедленно усадил бы в кареты и старый двор, чтобы тут же отправить его вслед за новым двором. Но он боялся возбудить слишком много подозрений, отправив в путешествие всех членов семьи одновременно, навести Фердинанда и его советников на размышления, которые отвратят их, быть может, от поездки, и главное, не хотел принимать подобное решение без согласия императора. Поэтому Мюрат ограничился тем, что незамедлительно сообщил Наполеону эту важную новость, не сомневаясь в его ответе и с удовольствием наблюдая, как все государи, имевшие право на корону Испании, сами стремятся к пропасти, зияющей в Байонне. Он лелеял безумные надежды и убеждал себя, что в Испании всё станет возможно, если к силе добавить немного хитрости.

В это время Фердинанд VII и его двор с медлительностью, обыкновенной для ленивых вырождающихся испанских государей, направлялись к Бургосу. Прибыв в Бургос, они ощутили удивление, которое начало порождать в них сожаления. Генерал Савари им непрестанно твердил, что нужно лишь выехать навстречу Наполеону, что его найдут на дороге в Старой Кастилии, быть может, уже в Бургосе. Пламенное желание увидеть его первыми, опередить старых государей до того лишило Фердинанда и его сторонников проницательности, что они не заметили грубой ловушки. Но когда они приблизились к Пиренеям и оказались в окружении французских войск, их охватил своего рода трепет и они уже почти были готовы остановиться, тем более что никто здесь не слышал о скором прибытии Наполеона. (Он находился в Бордо.) Савари, который не покидал их, тотчас вмешался, укрепил их пошатнувшееся доверие, заверил, что они скоро встретят Наполеона и что чем ближе они к нему продвинутся, тем больше расположат к себе. Решено было ехать в Виторию, куда прибыли к вечеру 13 апреля.

В Витории сомнения Фердинанда VII переросли в бесповоротное сопротивление: он не желал продолжать путешествие. С одной стороны, он узнал, что Наполеон, даже не думая пересекать испанскую границу, находится еще в Бордо, и испанская мнительность почувствовала себя оскорбленной, оттого что так далеко зашла навстречу гостю, который совсем не спешил. С другой стороны, рядом с Францией, где все догадывались о намерениях Наполеона, где в давно сосредоточенных французских войсках без всякой сдержанности говорили о предполагаемой цели их миссии, трудно было продолжать строить иллюзии. В самом деле, в Байонне и окрестностях все болтали о том, что Наполеон собирается завершить свою политическую систему и просто-напросто заменить семью Бурбонов на испанском троне семьей Бонапарта. Из французских баскских провинций эти речи перешли в баскские провинции Испании и произвели на Фердинанда VII и каноника Эскоикиса такое впечатление, что они тотчас решили остановиться в Витории, сославшись на тонкости этикета, которые и в самом деле имели определенный вес: ехать навстречу Наполеону через испанскую границу значило утратить достоинство. Генерал Савари, в котором воинская горячность брала порой верх над осторожностью, внезапно переменился, увидев, что его уже не слушают: из любезного и вкрадчивого он стал вдруг надменным и жестким, вскочил на коня и заявил своим спутникам, что они могут поступать как хотят, но он сам возвращается в Байонну, чтобы присоединиться там к Наполеону, а им, вероятно, придется раскаяться в перемене решения. Савари оставил Фердинанда испуганным, но всё еще упорно не желающим ехать дальше.

Приехав в Байонну 14 апреля, Савари на несколько часов опередив императора, который прибыл к вечеру. Наполеон останавливался на несколько дней в Бордо, чтобы дать время испанским государям приблизиться к границе и не ехать им навстречу, что ему пришлось бы сделать, если бы он находился в Байонне. Прибыв в Байонну, император с великим удовлетворением узнал обо всем, что было сделано в Мадриде для исполнения его замыслов, и принял меры для их окончательного осуществления.

Он решил отправить генерала Савари обратно в Виторию с ответом на письмо Фердинанда, составленным в таких выражениях, которые заманивали принца в Байонну, не содержа при этом никаких официальных обязательств. В этом ответе Наполеон писал, что бумаги отца должны были убедить Фердинанда в императорском благоволении (намек на советы Карлу IV проявить снисхождение во время процесса Эскориала); что тем самым его личное расположение не может быть поставлено под сомнение; что, направляя французские войска к пунктам европейского побережья, наиболее подходящим для содействия его замыслам против Англии, он намеревался прибыть в Мадрид, чтобы по пути побудить своего августейшего друга Карла IV к кое-каким необходимым реформам, а именно к отсылке князя Мира; что среди этих планов он был застигнут событиями в Аранхуэсе;

что он ничуть не подразумевает сделаться их судией, но поскольку на местах оказались его войска, он не хочет в глазах Европы показаться зачинщиком или сообщником революции, которая опрокинула трон его союзника и друга; что он не притязает на какое-либо вмешательство во внутренние дела Испании, но если ему будет доказано, что отречение Карла IV было добровольным, он не станет препятствовать признанию его, принца Астурийского, законным государем Испании; что с этой целью он желает с ним побеседовать час-другой, и что, наконец, при сдержанности Франции в последний месяц, не следует опасаться найти в Императоре Французов неблагоприятно настроенного судию. В конце письма Наполеон выказал расположение и к идее брака, в том случае если разъяснения, которые он получит в Байонне, удовлетворят его.

Это письмо, являя собой искусную смесь снисходительности, высокомерия и рассудительности, было бы превосходным образчиком красноречия, если бы не скрывало коварства. Генерал Савари должен был доставить его в Виторию с необходимыми разъяснениями, при нужде добавив вводящие в заблуждение слова, на которые он был щедр и которые, прозвучав из его уст, могли заставить Фердинанда решиться, ни к чему при этом не обязав Наполеона. Но оставалась вероятность, что Фердинанд VII и его советники сумеют избежать всех ловушек. Наполеон не собирался останавливаться на полпути и решил в таком случае прибегнуть к силе. Помимо наблюдательной дивизии Западных Пиренеев, он переправил в Испанию временный пехотный резерв Вердье, временную кавалерийскую дивизию Ласcаля и новые подразделения Императорской гвардии. Объединенные под командованием маршала Бессьера, эти войска должны были, заняв Старую Кастилию, обеспечивать тылы армии. Наполеон тотчас приказал Мюрату и Бессьеру не колебаться и по первому же слову генерала Савари арестовать принца Астурийского, одновременно обнародовав протест Карла IV и заявив, что он единственный король, а сын его не кто иной, как узурпатор, учинивший революцию в Аранхуэсе, чтобы завладеть троном. Однако если Фердинанд VII согласится перейти границу и приехать в Байонну, Наполеон склонялся к мысли не возвращать Карлу IV скипетр, который у него придется вскоре забрать, а просто-напросто направить в Байонну и старых государей, поскольку они сами выразили такое желание. Он вновь приказал Мюрату добиться освобождения князя Мира, как только Фердинанд VII перейдет границу, и отправить его в Байонну.

Отдав эти приказы и отправив Савари обратно в Ви-торию, Наполеон занялся устройством в Байонне своего дома. Помимо императрицы Жозефины, ему предстояло принять там немало иных государей и государынь. В этом краю, одном из самых притягательных в Европе, находился в одном лье от Байонны маленький замок, регулярной архитектуры, построенный, как говорят, для одной из принцесс, которых Франция и Испания отдавали ранее друг другу в жены. Наполеон тотчас решил приобрести его. Для удовлетворения этого желания не понадобились, к счастью, ни хитрость, ни насилие, каких стоила в ту минуту корона Испании. Замок с удовольствием продали за сотню тысяч франков. Наполеон расположился в нем 17 марта, освободив покои, которые он занимал в Байонне, для королевской семьи Испании, которую вскоре надеялись собрать там в полном составе. В саду встала лагерем Императорская гвардия.

Встретив генерала Савари, со всей поспешностью прибывшего в Виторию с письмом Наполеона в руках, Фердинанд VII и его советники вновь исполнились доверия к судьбе. Это письмо, вовсе не открыв им глаза, лишь ввело их в еще большее заблуждение. Они оказались чувствительны лишь к словам Наполеона о том, что ему нужно узнать подробности событий в Аранхуэсе и он надеется получить их в беседе с Фердинандом VII, а после этого без затруднений сможет признать его королем Испании. Это туманное обещание вернуло несчастным все их иллюзии. Они уверились, что получат признание на следующий же день после приезда в Байонну, и утром 19 марта решили выехать из Витории, чтобы переночевать в Ируне, отправив вперед посыльного, который возвестит об их прибытии в Байонну. Следует добавить, что войска генерала Вердье, собранные в Ви-тории, не оставили бы им свободы выбора, если бы они решили действовать иначе. Впрочем, они были настолько слепы, что ничего не заметили.

Фердинанд остановился на ночлег в городке Ируне, решив перейти французскую границу на следующий день. Утром 20-го он в самом деле пересек Бидасоа и был весьма удивлен, обнаружив, что его встречают лишь три испанских гранда, возвращающихся из поездки к Наполеону и охваченных после свидания с ним самыми тягостными предчувствиями. Но уже было не время поворачивать назад: мост через Бидасоа был перейден, оставалось только устремиться к бездне, которую Фердинанд VII и его спутники заметили лишь тогда, когда она их поглотила. Близ Байонны Фердинанд повстречал Дюрока и Бертье, посланных приветствовать его, но именовавших его лишь принцем Астурийским. В этом пока не было ничего слишком тревожного, и прежде чем начинать беспокоиться, следовало подождать еще несколько часов.

В Байонне Фердинанд нашел лишь некоторое количество вооруженных войск и немногочисленных жителей города, ибо о его прибытии никого не предупредили. Принца препроводили в резиденцию, совсем не похожую на великолепные дворцы испанских монархов, но единственную, какая нашлась в городе. Едва Фердинанд вышел из кареты, как Наполеон, прибыв верхом из своего замка Марак, нанес ему первый визит. Император Французов с величайшей сердечностью обнял испанского принца, назвав его принцем Астурийским, и покинул его несколько минут спустя под тем предлогом, что принцу необходим отдых. Час спустя принца и его свиту пригласили на обед в замок Марак. Фердинанд отправился туда к вечеру, в сопровождении своего маленького двора, и был принят с изысканной вежливостью, но и с крайней сдержанностью во всем, что касалось политики.

Побеседовав после обеда с Фердинандом и его советниками на общие темы, Наполеон скоро распознал за неподвижностью лица молодого короля и его молчаливостью не лишенную коварства посредственность, за обильными речами Эскоикиса – образованный, но чуждый политике ум, за значительностью герцога Инфантадо – честного человека, уважающего себя, впрочем, куда более, чем следует, ибо всё его достоинство составляло великое честолюбие безо всякого таланта. Распознав с одного взгляда, с какими людьми имеет дело, Наполеон отослал их всех под тем предлогом, что они утомлены путешествием, но удержал каноника Эскоикиса, выразив желание, больше похожее на приказ, побеседовать с ним. Генералу Савари Наполеон предоставил заботу сообщить принцу Астурийскому всё то, что сам собирался сказать наставнику, с которым предпочитал договориться, предполагая в нем больше ума.

Наполеона вдвойне тяготила его тайна, ибо хранил он ее слишком долго, и тайна эта была вероломством, злодеянием, чуждым его сердцу. Ему было нужно открыться наименее невежественному из советников Фердинанда, откровенным изложением своих замыслов и простым признанием высших политических мотивов, побуждавших его действовать, принести своего рода извинения. Он начал с того, что польстил канонику, сказав ему, что знает его как умного человека и потому может с ним говорить откровенно. Затем, безо всяких предисловий и будто спеша облегчить сердце, Наполеон заявил, что вынудил приехать государей Испании, чтобы отнять у обоих корону их предков; что уже несколько лет он замечал предательства мадридского двора и молчал, но теперь, освободившись от дел на Севере, он хочет уладить дела и на Юге; что Испания нужна его замыслам против Англии, а он необходим Испании, чтобы вернуть ей ее величие; что без него она окончательно закоснеет при немощной выродившейся династии; что старый Карл IV – глупый король, а его молодой сын – точно такая же посредственность и еще менее предан ему, чем отец; что он, Наполеон, всегда будет находить у Бурбонов лишь вероломство и фальшивую дружбу; что он, в конце концов, завоеватель, основатель династии, а потому вынужден попирать некоторые второстепенные соображения ради своей высокой цели; что у него нет тяги к злу и ему неприятно его совершать, но не следует попадать под колеса его колесницы; что решение принято и он собирается забрать у Фердинанда VII корону Испании, но хочет смягчить удар, предложив ему возмещение; что он приготовил ему прекрасную мирную Этрурию, где принц будет править вдали от революций и будет более счастлив, чем в своей Испании, стране, уже испытавшей воздействие мятежного духа времени, которую сможет обуздать, благоустроить и привести к процветанию только могущественный и искусный государь.

«Будучи просвещенным человеком, вы не преминете осудить меня, если я упущу единственный случай завершить осуществление моей системы. Ваши Бурбоны служили мне с отвращением и всегда были готовы предать. Брат подойдет мне много больше, что бы вы ни говорили. Возрождение Испании невозможно при государях старого дома, который всегда, помимо собственной воли, будет опорой старых злоупотреблений. Мое решение принято, революция должна свершиться. Испания не потеряет ни деревни и сохранит все свои владения. Я принял меры предосторожности, чтобы ее колонии остались за ней. Что до вашего принца, он получит возмещение, если по доброй воле покорится силе вещей. Вам надлежит употребить ваше влияние, чтобы убедить его принять возмещения, которые я для него приготовил. Вы достаточно образованны, чтобы понимать, что я всего лишь следую законам подлинной политики, которая несет с собой свои требования и неизбежные суровые меры. Ни вы, ни Испания не сумеете противостоять мне. Политика, только политика, господин каноник, должна направлять действия такого человека, как я. Возвращайтесь к вашему принцу и убедите его сделаться королем Этрурии, если он еще хочет быть где-нибудь королем, ибо, можете его заверить, он более не будет таковым в Испании».

Несчастный наставник Фердинанда VII удалился в глубоком потрясении и нашел своего воспитанника столь же изумленным и расстроенным беседой с генералом Савари. Последний, не заботясь о формах и не приводя доводов, которые в устах Наполеона служили фактически извинениями, сообщил Фердинанду, что он должен отказаться от короны Испании и принять Этрурию в качестве возмещения за вотчину Карла V и Филиппа V. Маленький двор Фердинанда, до сих пор питавший иллюзии насчет своей участи, пришел в величайшее волнение. Все окружили принца, кричали и возмущались, но в итоге так и не смогли поверить в свое несчастье, вообразив, что посягательство на особу столь священную, как особа Фердинанда VII, и на предмет столь неприкосновенный, как корона Испании, было со стороны Наполеона лишь притворством с целью добиться крупной уступки территории или оставления важной колонии. Было решено не поддаваться запугиванию, сопротивляться и отвергать все предложения Наполеона.

Наполеон испытал некоторую досаду при виде этого сопротивления, но надеялся, что вскоре оно падет перед необходимостью, и в особенности перед Карлом IV, собиравшимся предъявить требования куда более обоснованные, чем требования Фердинанда VII; ибо, хотя мысль опротестовать отречение и была внушена Наполеону Мюратом, это не делало менее истинным то, что самое отречение стало результатом морального насилия, давления на слабый характер испанского короля и что он имел все основания отстаивать право на корону. Было бы только справедливо, если бы, забрав у Фердинанда, корону вернули его отцу. Наполеон, считая присутствие Карла IV необходимым, чтобы противопоставить праву сына право отца (что не породило бы права Бонапарта, но привело бы все эти права в состояние неразберихи, которой он надеялся воспользоваться), горячо торопил Мюрата отправить в путь старых государей и прислать к нему также князя Мира, по-прежнему пребывавшего в узах в городе Вильявисьоса. Наполеон предписал применить при необходимости силу, но не для отъезда старых государей, а для освобождения князя Мира, которого испанцы не хотели отпускать никакой ценой. Он рекомендовал в то же время объявить правительству и Совету Кастилии о протесте Карла IV, что должно было упразднить королевскую власть Фердинанда VII, не восстановив власти Карла IV, и положить начало своего рода междуцарствию, удобному для осуществления плана узурпации. Наполеон постарался хорошенько дать понять Мюрату, что не следует ожидать большого успеха у населения при осуществлении перемены, которая не по вкусу испанцам. Было предписано принять все меры предосторожности, укрепить адмиралтейство и королевский дворец Буэн-Ретиро, не позволять офицерам ночевать в городе и потребовать, чтобы все они поселились вместе с солдатами, – словом, вести себя как накануне мятежа, который Наполеон считал неизбежным и который предполагал энергично и быстро подавить, чтобы отнять у испанцев всякую надежду на сопротивление. Так, в своем стремлении завладеть испанской короной Наполеон был уже готов перейти от уловок к насилию!

В одном пункте Мюрат опередил инструкции Наполеона: это касалось отъезда старых государей и освобождения князя Мира. Он сообщил Карлу IV и королеве, в ответ на выражение их желаний, что император с удовольствием примет их у себя и, стало быть, им нужно только подготовиться к отъезду; и что он, Мюрат, потребует выдачи князя Мира и отправит его в Байонну вместе с ними. Эта двойная новость стала единственной радостью, пережитой королем и королевой после роковых дней Аранхуэса.

Получив известие о том, что Фердинанд VII пересек границу, Мюрат не имел более нужды осторожничать и потребовал освобождения князя Мира, чтобы отправить в Байонну и его. Впрочем, он объявил, что Мануэль Годой будет навсегда изгнан из Испании, а во Францию перевезен только ради спасения его жизни. Обратившись с этим сообщением к хунте, Мюрат направил на Вильявисьосу кавалерийские войска с приказом забрать узника силой, если его не выдадут добровольно. Маркиз Шателер, приставленный охранять князя, поначалу отказывался его выдать, но хунта приказала его отпустить, чтобы избежать столкновения.

Несчастный владыка всей Испании, еще недавно купавшийся в роскоши, прибыл в лагерь Мюрата почти без одежды, с длинной бородой, едва затянувшимися ранами и следами от цепей, в которые был закован. В таком плачевном состоянии он и увиделся впервые с другом, которого выбрал себе при императорском дворе, имея в виду совершенно иные цели. Мюрат, которому никогда не изменяло великодушие, осыпал Мануэля Годоя знаками внимания, снабдил его всем необходимым и отправил в Байонну под эскортом одного из своих адъютантов и нескольких всадников. Выполнив эту часть распоряжений Наполеона, он занялся отъездом старых государей, которые были вне себя от радости, узнав, что их друг спасен, а сами они окажутся вскоре рядом с всемогущим императором, который сможет отомстить за них врагам. Завершив приготовления к отъезду, главное из которых состояло в завладении прекраснейшими бриллиантами короны, они просили Мюрата распорядиться об их отбытии. Переночевав 23 марта среди французских войск, они отбыли в Буйтраго, откуда направились по большой дороге в Байонну с неторопливостью, присущей их возрасту и силам.

Теперь Мюрат в самом деле остался единственным хозяином Испании и мог считать себя королем. Он объявил хунте о протесте Карла IV, составленном в некотором роде под его же диктовку, и вместе с его обнародованием потребовал удаления имени Фердинанда VII из всех правительственных актов. Растерявшаяся хунта потребовала консультаций с Советом Кастилии, пожелав разделить с ним ответственность, но совет вернул ей протест обратно безо всяких объяснений. Мюрат положил конец распрям, объявив, что правительственные акты будут обнародоваться от имени короля без упоминания его имени. Трон становился таким образом незанятым, и испанцы начинали с глубокой болью это понимать. Они то возмущались бездарностью и малодушием своих государей, которые позволили себя обмануть и сбросить в бездну;

то переполнялись жалостью к ним и ненавистью к чужеземцам, проникшим в их страну хитростью и насилием. Люди просвещенные, понимая теперь, зачем французы вторглись в Испанию, колебались между неприязнью ко всему иностранному и желанием видеть Испанию, подобно Франции, возрожденной рукой Наполеона.

Народ ничуть не разделял эти устремления. Бывало, что при виде Императорской гвардии или французской кавалерии люди увлекались и даже восхищались Мюратом, но французская пехота, в основном состоявшая из едва обученных новобранцев, больных чесоткой и завершавших свое обучение у них на глазах, не вызывала у населения никакого почтения и даже внушала веру в возможность победы над французами. Окрестные крестьяне сбегались в Мадрид, вооружившись ружьями и тесаками, и брали обыкновение вызывающе вести себя на глазах у французов, хоть и не пускали еще в ход оружия. Иные, доведенные до фанатизма монахами, совершали чудовищные убийства. Мюрат приказал примерно наказывать преступников, но не усмирил зарождающейся ненависти.

Продолжая обманываться насчет настроений испанцев, он всё же принял некоторые меры предосторожности, побуждаемый повторными приказами Наполеона. Он разместил в городе гвардию и кирасиров, а остальные войска расположил на высотах над Мадридом. К трем дивизиям Монсея Мюрат добавил первую дивизию Дюпона и удерживал, таким образом, Мадрид с помощью гвардии, всей кавалерии и четырех пехотных дивизий. Вторая дивизия генерала Дюпона была выдвинута к Эскориалу, третья – в Сеговию. Войска расположились палаточными лагерями вокруг всего Мадрида. Новобранцам Мюрат дал офицеров из младших офицеров гвардии и привносил бесконечную заботу в организацию всей армии, которую рассматривал как опору своей будущей монархии. Посвящая себя любимому делу, порой еще принимая приветствия испанцев, восхищавшихся им самим и прекрасными эскадронами гвардии, будучи хозяином хунты, которая, не зная кому повиноваться в отсутствие обоих королей, повиновалась реальной силе, Мюрат уже считал себя королем Испании. Он писал Наполеону: «Я властвую здесь от Вашего имени; приказывайте, и Испания сделает всё, что Вы захотите; она вручит корону тому из французских принцев, которого Вы назначите». В ответ на эти безрассудные заверения Наполеон лишь повторял приказ укрепить основные дворцы Мадрида и поселить офицеров вместе с войсками, что было исполнено Мюратом скорее из послушания, чем по убеждению в полезности этих мер.

Князь Мира, спешно отправленный в Байонну, чтобы чернь не успела взбунтоваться на его пути, прибыл туда много раньше старых государей. Наполеону не терпелось увидать этого бывшего владыку испанской монархии, и в особенности – воспользоваться им. После недолгой беседы фаворит показался Наполеону вполне посредственным человеком, примечательным разве только некоторыми физическими качествами, сделавшими его столь дорогим сердцу королевы Испании, некоторой тонкостью ума и довольно большим опытом в государственных делах. Из уважения к несчастью Наполеон не стал выказывать презрения, которое внушал ему подобный владыка империи, поспешил ободрить его относительно будущего, его собственного и его старых хозяев, которое обещал сделать мирным, безопасным, обильным и достойным бывших властителей Испании и Индий. К этому обещанию Наполеон прибавил еще одно, не менее сладостное, – обещание скоро и жестоко отомстить Фердинанду VII, заставив его сойти с трона. Он потребовал от князя Мира содействия его планам при королеве и Карле IV, что тот ему и пообещал и что нетрудно было исполнить, ибо родители были рассержены на сына до такой степени, что готовы были предпочесть ему на троне своих предков иностранца и даже врага.

Прибытие Карла IV и королевы ожидалось 30 апреля. Политика Наполеона требовала, чтобы королевские почести были оказаны при встрече только старым государям. Он распорядился, чтобы их встретили так, будто не было революции в Аранхуэсе и они всё еще пользуются властью. Он выстроил вооруженные войска, выслал навстречу им свой двор, приказал стрелять из пушек в фортах, украсить флагами корабли на Адуре и приготовился довершить почести своим собственным присутствием. В полдень, под звуки пушечного салюта и колокольный звон, король и королева въехали в Байонну, были встречены у ворот города гражданскими и военными властями, вошли в отведенный для них дворец правительства и могли еще недолго обольщаться, что обладают верховной властью. То была последняя и пустая видимость, которой Наполеон развлекал их старость, прежде чем низвергнуть их в небытие, куда хотел погрузить всех Бурбонов. Минуту спустя он прибыл и сам, в сопровождении своих помощников, чтобы воздать почести старику, жертве его амбициозных расчетов. Приблизившись к Карлу IV, которого он никогда прежде не видел, Наполеон раскрыл ему объятия, и несчастный потомок Людовика XIV припал к нему со слезами как к другу, от которого надеялся получить утешение в своих горестях.

С наиболее пылким нетерпением старые государи жаждали обнять милого Мануэля, которого не видели с роковой ночи 17 марта. Они бросились в его объятия, и, поскольку Наполеон отложил на следующий день прием, подготовленный для них в Мараке, у них был целый день, чтобы излить душу и обсудить свое положение и ожидавшую их участь. Князь Мира поведал им о том, что замышлялось в Байонне, что не удивило и не огорчило их. Они не притязали более на корону и были удовлетворены известием, что Наполеон, отомстив за них Фердинанду VII, обеспечит им во Франции безопасное и роскошное пристанище и доходы, равные доходам богатейших правящих государей Европы, а лишатся они только власти, близкий конец которой уже давно и так предчувствовали.

После того как Наполеон осыпал почестями своих несчастных августейших гостей, ему не терпелось покончить с ними, и он пустил в ход все инструменты, имевшиеся в его распоряжении. Согласно его воле, Карл IV написал Фердинанду письмо, чтобы напомнить ему о его преступном поведении в Аранхуэсе и его нескромных притязаниях, указать на его неспособность управлять страной, ввергнутой по его вине в пучину революционных волнений, и потребовать, чтобы он уступил корону. Это требование со всей ясностью показало советникам Фердинанда, утратившим всякие иллюзии, каково будет направление переговоров по прибытии старого двора. Было очевидно, что после уступки короны ее оставят на некоторое количество дней или часов на голове отца, а затем наденут на голову какого-нибудь принца из семьи Наполеона. Сторонники Фердинанда отвечали на это требование довольно ловким письмом, в котором принц, обращаясь к отцу как покорный и почтительный сын, заявлял о своей готовности вернуть ему корону, хоть она и была получена в результате добровольного отречения. Но при двух условиях: Карл IV будет править сам и возвращение короны будет совершено свободно, в Мадриде, в присутствии испанского народа.

На это предложение последовало – через Карла IV – возражение: отречение незаконно, совершено через насилие, Фердинанд не способен править Испанией, проснувшейся от долгого сна и готовой ступить на стезю революций, а поэтому необходимо поручить заботу о счастье народов Иберийского полуострова Наполеону. На это возражение молодой двор отвечал контр-возражением, в котором повторялись все условия первого письма Фердинанда VII.

Переговоры не продвигались, дни с 1 по 4 мая ушли на эту пустую переписку. Наполеон начал испытывать живейшее нетерпение и исполнился решимости объявить Фердинанда VII мятежником и вернуть корону Карлу IV, чтобы тот передал ее ему через более или менее продолжительный срок. Прежде всего, при посредничестве князя Мира, он приказал составить декрет, в котором Карл IV объявит себя единственным законным королем Испании и назначит своим наместником, за неспособностью осуществлять правление, великого герцога Бергского, вверив ему все королевские полномочия, и в частности командование войсками. Наполеон считал необходимым такой временный период для перехода королевской власти от Бурбонов к Бонапартам. Этот декрет он спешно послал в Мадрид вместе с повторением приказа, отданного несколькими днями ранее, отправить из Мадрида в Байонну всех испанских принцев, которые там еще оставались: самого юного из инфантов – дона Франциско де Паулу, дона Антонио – дядю Фердинанда и председателя хунты, и королеву Этрурии, которой недомогание помешало последовать за родителями. Приняв эти меры, Наполеон решил положить конец байоннским переговорам, как только события в Мадриде облегчат желаемую им развязку, избавив от необходимости применить силу.

В то время как Наполеон переписывался с Мюратом, Фердинанд VII также не упускал возможности отправить в Мадрид известия, целью которых было возвратить ему сочувствие нации и исправить дурное впечатление, произведенное его неблагоразумным поведением. Отправляя переодетых курьеров, которые из Байонны пробирались к Мадриду через Арагонские горы, он давал знать, что в Байонне его принуждают жертвовать его правами, но он противится и будет противиться любым угрозам и его народы узнают скорее о его смерти, чем о покорности чужеземной воле. Доставляемые курьерами и быстро распространявшиеся новости вернули Фердинанду расположение общества, ненадолго от него отвернувшегося. Разлетевшийся повсеместно слух о том, что Фердинанд VII подвергается в Байонне грубому насилию и оказывает ему героическое сопротивление, вернул ему расположение столичной черни, численность которой весьма увеличилась за счет пребывавших в праздности окрестных крестьян. Не имея возможности прибегнуть к типографиям, за которыми тщательно следили агенты Мюрата, народ пользовался рукописными бюллетенями, и эти бюллетени, расходясь во множестве с невероятной быстротой, возбуждали народные страсти до самой высокой степени. Что до хунты, она глубоко прятала свои подлинные чувства, выказывала видимость величайшей почтительности к желаниям Мюрата, но любым его просьбам, служившим исполнению замыслов Наполеона, уступала с бесконечными отсрочками.

Одна из таких просьб, состоявшая в требовании отправить в Байонну всех членов королевской семьи, еще остававшихся в Мадриде, весьма ее взволновала. С одной стороны, королева Испании просила прислать ей юного инфанта дона Франциско, оставленного в столице по нездоровью; с другой стороны, королева Этрурии, оставшаяся в Мадриде по той же причине, сама просилась уехать, напуганная растущими с каждым днем народными волнениями. Мюрат решительно требовал их отъезда. С королевой Этрурии не могло возникнуть затруднений, ибо она была независимой государыней и сама желала уехать. Однако юный инфант, помещенный по причине возраста под опеку королевской власти, зависел от хунты, осуществлявшей эту власть в отсутствие короля. Догадываясь о цели всех этих последовательных отъездов, правительство собралось в ночь с 30 апреля на 1 мая, чтобы обсудить требование Мюрата. Большинство высказалось за то, чтобы ответить завуалированным отказом, постаравшись при этом избежать столкновения. Наряду с хунтой, помешать отъезду инфантов всеми возможными средствами желала партия патриотов, недовольных слабостью и внушавших свои страсти народу, который, впрочем, и не нуждался в дополнительном возбуждении.

Мюрат, которому хунта сообщила свой весьма смягченный отказ, заявил, что не станет считаться с ним и на следующий же день отправит в Байонну королеву Марию-Луизу и дона Франциско, но не получил никакого ответа. На следующий день придворные кареты действительно стояли перед дворцом в ожидании королевских особ. Королева Этрурии готовилась к отъезду весьма охотно, но дон Франциско, по крайней мере по слухам у ворот дворца, обливался слезами. Эти подробности, передававшиеся из уст в уста многочисленной толпой, произвели в ней горячее волнение. Тут появился адъютант Мюрата, посланный попрощаться с королевой. Завидев французский мундир, люди подняли крик, принялись бросать в адъютанта камни и попытались перерезать ему горло. Тогда дюжина гренадеров Императорской гвардии, дежуривших у дворца Мюрата, откуда это волнение было видно, бросились в толпу со штыками наперевес и освободили адъютанта, которого едва не растерзали. Несколько выстрелов из гущи толпы дали сигнал к всеобщему восстанию. Стрельба послышалась со всех сторон. Разъяренная чернь набросилась на французских офицеров, живших в Мадриде вопреки приказам Наполеона, и на отдельных солдат, пришедших в город за продовольствием. Многих зарезали с чудовищной жестокостью, кому-то спасли жизнь горожане, спрятавшие несчастных в своих домах.

При первом же шуме Мюрат вскочил на коня и отдал приказы с решительностью генерала, привычного к любым превратностям войны. Он приказал войскам из лагерей вступить в Мадрид через все ворота одновременно. На дворцовой площади, куда Мюрат направил пехотный батальон гвардии с артиллерийской батареей, начался бой. Огонь батареи и несколько выстрелов картечью вскоре очистили площадь. Освободив дворец и окрестности, полковник Фредерикс двинул своих стрелков на площадь Пуэрта-дель-Соль, к которой двигались также войска генерала Груши. Чернь, хоть и поддерживаемая более храбрыми крестьянами, не выдерживала и разбегалась, останавливаясь, однако, на всех углах для стрельбы, а затем рассеивалась по домам и вела огонь из окон. Многих преследовали, приканчивая ударами штыков, фанатиков, застигнутых с оружием в руках, выкидывали из окон. Французские колонны, двигаясь навстречу друг другу, зажали разъяренную толпу на площади Пуэрта-дель-Соль, лишив возможности разбежаться. Самые отчаянные стреляли по французским войскам. Несколько эскадронов егерей и мамелюков врезались с саблями в массу народа и рассеяли ее через еще остававшиеся свободными проходы. Войскам генерала Лефрана пришлось выдержать упорный бой в арсенале, где была заперта часть мадридского гарнизона с приказом не участвовать в сражениях. Проникнув в арсенал, восставшие открыли огонь по французским войскам, и испанские артиллеристы оказались помимо воли втянуты в бой. К счастью, арсенал был взят прежде, чем народ успел завладеть оружием и боеприпасами.

Для подавления мятежа хватило двух-трех часов, и после взятия арсенала лишь изредка слышались отдельные выстрелы. В здании почты Мюрат собрал военную комиссию, которая приговаривала к казни крестьян, схваченных с оружием в руках. Одних тотчас показательно расстреляли прямо на Прадо. Других, пытавшихся бежать из города, преследовали и рубили саблями кирасиры.

В этот роковой день, вызвавший грозные отголоски по всей Испании, мадридская чернь лишилась всяких иллюзий относительно французов. Французские новобранцы под командованием опытных офицеров оказались столь же непоколебимы перед свирепыми испанскими крестьянами, столь они будут непоколебимы в Эсслинге и Ваграме перед лицом самых дисциплинированных солдат Европы. Впечатление, произведенное всеми этими событиями на население Мадрида, было глубоким; преувеличивая число жертв, говорили о тысячах погибших и раненых. Ничего подобного, между тем, не было, мятежники потеряли от силы четыре сотни человек, а французы – не более сотни.

С этой минуты Мюрат был готов на всё. На следующий день он отправил в Байонну не только инфанта дона Франциско, но и королеву Этрурии, ее сына и даже старого инфанта дона Антонио, который, разделяя все чувства мятежников, но не их энергию, только и мечтал обрести в Байонне покой и отрешение от власти. Получив декрет Карла IV, который утверждал его генеральным наместником королевства, Мюрат созвал хунту, объявил себя председателем вместо дона Антонио и с этой минуты завладел всей властью в королевстве. Он водворился во дворце, заняв покои принца Астурийского, и в переписке с Наполеоном вернулся к обычному своему тону, написав, что вся сила сопротивления испанцев исчерпалась за один день 2 мая и осталось только назначить для Испании короля, который будет править беспрепятственно.

Известия из Мадрида пришли в Байонну 5 мая, в четыре часа пополудни. Наполеон тотчас увидел в них средство подтолкнуть затянувшиеся переговоры с испанскими государями. Он явился к Карлу IV с депешей Мюрата в руках и выказал более гнева, чем на деле испытывал, по поводу Сицилийской вечерни[14], которую попытались повторить в Мадриде. Наполеон любил своих солдат, но, жертвуя за один день, если случалась в том нужда, 10–20 тысячами, не стал бы сожалеть о сотне ради такого великого завоевания, как испанский трон. Однако перед старыми государями он притворился разгневанным, весьма их напугав. Позвали инфантов и Фердинанда. Едва они вошли в покои родителей, как отец и мать с необычайной горячностью набросились на принца с упреками.

«Вот каковы твои дела! – воскликнул Карл IV. – Пролилась кровь моих подданных, и кровь солдат моего союзника и друга, великого Наполеона, пролилась тоже. Какому же разорению ты подверг бы Испанию, если бы имел дело с менее великодушным победителем! Вот последствия того, что ты натворил, пожелав прежде времени завладеть короной, которую я не меньше тебя спешил надеть на твою голову. Ты возбудил народ, и теперь никто над ним не властен. Отдай же эту корону, слишком тяжелую для тебя, тому, кто один способен носить ее!»

Принц отвечал, что не виноват в беспорядках, после чего умолк, как бы в оцепенении. Стесненный и почти смущенный этой сценой, хоть она и вела к желаемому исходу, Наполеон сказал Фердинанду холодным, но повелительным тоном, что если вечером он не уступит корону отцу, с ним будут обращаться как с мятежником, главой или сообщником заговора, который привел к отрешению от власти законного государя. И Наполеон удалился в Марак, где ожидал князя Мира, чтобы заключить с ним, под впечатлением от событий в Мадриде, окончательное соглашение. Вечером князь Мира приехал, и результаты, которых Наполеон добивался столь прискорбными методами, были внесены в следующий договор, подписанный князем Мира и гофмаршалом Дюроком.

Карл IV, признавая невозможность обеспечить покой Испании им самим и его семьей, уступает корону, единственным законным владельцем которой себя объявляет, Наполеону, дабы тот располагал ею по своему усмотрению. Он уступает ее на следующих условиях:

1. Целостность территории Испании и ее колоний;

2. Сохранение католической религии как преобладающего культа, при исключении всех прочих;

3. Предоставление Карлу IV Компьенского замка и леса в пожизненное пользование, замка Шамбор в вечное пользование, а также цивильного листа в 30 миллионов реалов (7 500 000 франков), выплачиваемых Казначейством Франции;

4. Пропорциональное содержание всем принцам королевской семьи.

Фердинанд VII, в свою очередь, подписал договор, в силу которого Наполеон предоставлял ему в полную собственность замок Наварры и миллион дохода, а также по четыреста тысяч франков для каждого из инфантов, при условии их отказа от прав на корону Испании.

Два замка и десять миллионов в год отцу и детям были весьма умеренной и даже ничтожной ценой за великолепную испанскую корону, но к ней следовало добавить (о чем тогда никто не ведал) шесть лет ужасающей войны, гибель нескольких сотен тысяч французских солдат, губительное разделение сил Империи и несмываемое пятно на славе победителя!

Ослепленный своим всемогуществом Наполеон не видел последствий этой роковой сделки и поспешил исполнить ее условия. Поскольку успех вернул ему природное великодушие, он приказал, чтобы с семьей, павшей под ударом его политики, как множество иных падало под ударами его меча, обращались со всей возможной почтительностью. Он поручил Камбасересу принять старых государей и, в ожидании завершения в Компьене необходимых приготовлений, пожелал, чтобы они познакомились с французским гостеприимством в Фонтенбло, в месте, которое как никакое другое должно было прийтись по вкусу Карлу IV. Молодых принцев, пока не будет подготовлен Наваррский замок, Наполеон велел поселить в замке Валансе, а принимать гостей велел Талейрану, человеку сколь тонкому, столь и легкомысленному, получившему к тому времени замок Валансе благодаря императорской щедрости.

Став хозяином испанской короны, Наполеон поспешил отдать ее. Корона эта, величайшая из всех, которыми ему доводилось располагать после короны Франции, должна была принадлежать, как ему казалось, его брату Жозефу, в то время миролюбивому и рассудительному королю Неаполя. В своем выборе Наполеон руководствовался прежде всего любовью, ибо любил Жозефа больше остальных братьев; во-вторых, уважением к иерархии, потому что Жозеф был старшим; и наконец, доверием, ибо ему он доверял более, чем всем остальным. Этот выбор стал еще одной ошибкой в роковом испанском деле. Жозеф мог прибыть в Мадрид не ранее чем через два месяца, и эти два месяца должны были предопределить подчинение или возмущение Испании. Жозеф был слаб, пассивен, лишен воинственности, не способен командовать и внушить почтение испанцам. Испанцам нравился Мюрат, который уже находился в Мадриде, стремительностью решений был способен подавить готовое вспыхнуть восстание, привычкой командовать войсками в отсутствие Наполеона умел подчинить себе французских генералов. Именно Мюрату следовало поручить сдержать и завоевать сердца испанцев. Но Наполеон доверял только братьям, а в Мюрате видел всего лишь союзника. Он не доверял его легкомыслию и амбициям его жены, хотя она и была его сестрой, и пожаловал ему только Неаполитанское королевство.

Наполеон написал Мюрату, сообщив ему о том, что произошло в Байонне, объявив о назначении Жозефа на испанский трон и освобождении неаполитанского трона, который, вместе с троном португальским (ибо договор Фонтенбло уходил в небытие вместе с Карлом IV), предоставлял ему выбор между двумя пустующими тронами. В этих же депешах Наполеон предложил Мюрату любой из них на его усмотрение, побудив всё же предпочесть трон неаполитанский. А пока он предписывал ему завладеть всей властью в Мадриде, применять ее в полную силу, известить хунту и советы об отречениях Карла IV и Фердинанда VII и потребовать, чтобы власти Испании просили Жозефа Бонапарта принять испанскую корону.

Невозможно представить себе изумление и боль Мюрата при известии о выборе Наполеона. Командование французскими войсками всего Иберийского полуострова, превратившееся вскоре в генеральное наместничество, казалось ему верным предзнаменованием восхождения на испанский трон. Крах всех надежд стал ударом, глубоко потрясшим его душу и даже его крепкое здоровье, доказательство чего мы вскоре увидим. Прекрасная корона Неаполя, которой Наполеон манил его взор, казалась ему вовсе не наградой, а лишь горькой немилостью. Но Мюрат настолько был покорен своему всемогущему шурину, что не выказал никакого недовольства, лишь при ответе сохранил на этот счет молчание, которое достаточно показывало его чувства.

Однако у него еще оставался шанс принять корону Испании в случае отказа Жозефа, или если сама трудность передачи короны столь отдаленному от Мадрида государю, не владевшему браздами испанского управления, вынудит Наполеона переменить решение. Поэтому Мюрат оправился от своих мучительных переживаний, затаил последнюю надежду и со всем пылом трудился над исполнением полученных им приказов. Хунта, уже не возглавляемая доном Антонио, выказала полную покорность, готовность повиноваться его приказам и признать назначенного Наполеоном короля. Те, кто из убеждения или ради выгоды принимали идею перемены династии, как маркиз де Кабальеро, к примеру, были расположены деятельно служить новой власти, в особенности если облечен ею будет Мюрат, которого они уже неплохо знали. Однако Мюрату требовалось от них не пассивное содействие. Он имел приказ добиться от хунты и советов официального обращения к Жозефу с просьбой стать королем Испании. Но для слабости одних и корыстных расчетов других это было уже слишком. Предложив хунте договориться с обоими советами о призвании Жозефа на трон Испании, Мюрат нашел их рвение остывшим. Одни не скрывали своих опасений, другие – отсутствия воодушевления в отношении неизвестного короля. Здесь было чем польстить тайным стремлениям Мюрата, ибо становилось очевидно, что инициативы испанских властей было бы легче добиться, если бы речь шла о нем самом, – то ли потому что он нравился, то ли потому, что находился на месте. Тем не менее, после долгих и бурных переговоров, посредником в которых выступил маркиз де Кабальеро, советы составили заявление, гласившее, что, в случае окончательного отказа Карла IV и Фердинанда VII от их прав, они считают государем, наиболее способным составить счастье Испании, принца Жозефа Бонапарта, который столь благоразумно правит ныне в бывших испанских владениях, в королевстве Неаполя. Таким образом, советы не брались судить о правах Фердинанда VII и Карла IV, ограничившись тем, что в случае несомненного признания освобождения трона, выразили свое предпочтение, которые было в конечном счете не более чем знаком высокого уважения к одному из наиболее чтимых принцев семьи Бонапарта.

Мюрат известил Наполеона о полученном результате, не скрыв, как непросто было его добиться и какие трудности встретил отсутствующий кандидат. Наполеон, не имевший привычки щадить Мюрата, не захотел, однако, раздражать его в ту минуту, когда так нуждался в его усердии, и в ожидании окончательного провозглашения новой династии решил использовать оставшиеся недели на подготовку административной реорганизации Испании. Планы, которые он задумал и которые Испания расстроила своим фанатичным и стойким сопротивлением, были самыми обширными и согласованными из всех, какие приходилось ему замышлять.

Наполеон начал с того, что приказал прислать ему в Байонну все документы, какими располагала испанская администрация относительно состояния финансов, армии и морского флота. Он выказал знаки уважения и даже лестной предупредительности военному министру О’Фаррилу и министру финансов Азанзе, которые позволяли им надеяться на большую милость при новом режиме, и потребовал от них углубленных отчетов. Он приказал тотчас послать инженеров во все порты, а офицеров – в главные войсковые соединения, чтобы получить точные последние сведения по каждому предмету. Испанцы не привыкли к такой активности и точности, но зашевелились под напором могучей воли и прислали Наполеону полную картину состояния монархии.

Первой, наиболее насущной нуждой Испании была нужда в деньгах. Мюрат не мог ни выдать ссуду войскам, ни послать в порты средства, необходимые для спуска на воду несколько судов. Фердинанд VII располагал при вступлении на трон некоторой суммой металлических денег, находившихся в кассе обеспечения долга или принадлежавших князю Мира; но они были арестованы в ту минуту, когда старый двор собрался уехать в Андалусию. Мюрат употребил их на некоторые щедроты и на выплату аванса государственным рантье, в котором те весьма нуждались и которого ждали уже много месяцев. После этого денег не осталось. В отчаянном положении, будучи вынужден брать деньги на личные расходы из армейских касс, Мюрат давал знать Наполеону о печальном состоянии финансов и настойчиво просил денежной помощи, рассчитывая на богатства, доставленные победой. Но Наполеон, не желая расточать сокровище, которое он предназначал для вознаграждения армии при наступлении продолжительного мира либо для создания крупных оборонительных ресурсов при продолжении войны, сначала отвечал, что денег у него нет: так он говорил всегда, если речь шла не о благотворительности.

Однако обнаружив вскоре, что Испания обнищала еще более, чем он предполагал, Наполеон пересмотрел свой отказ и решил помочь ей, что стало первым наказанием за желание завладеть ею. Между тем, даже оказывая благодеяние, он не хотел, чтобы обнаружили источник его, ибо знал, что ему не станут торопиться отдавать долг. Наполеон задумал дать Испании в долг 100 миллионов реалов (25 миллионов франков) через Банк Франции, под обеспечение бриллиантов короны Испании, которую Карл IV обязался оставить в Мадриде. Хотя главные из этих бриллиантов найти не удалось, ибо их похитила королева, Наполеон всё же добился от Банка проведения этой финансовой операции на разумных условиях, и добился с тем большей легкостью, что Банк был лишь подставным лицом армейского казначейства. Договорились (тайно), что Наполеон предоставит средства и подвергнется всем долговым рискам, но Банк поступит со всей осмотрительностью и требовательностью кредитора, действующего от своего имени. Не теряя времени, Наполеон тотчас велел перевести в казначейство Испании несколько миллионов в металлических деньгах, которые собрал в Байонне. Так его деятельная предусмотрительность сократила сроки, связанные обыкновенно с переводом средств.

С помощью этих средств он выплатил первый аванс государственным чиновникам и армии, но при этом сохранил почти все металлические ресурсы для обслуживания портов, которые стремился оживить в первую очередь.

Хотя Наполеон и не предвидел всеобщего восстания Испании, в особенности по тому, что непрестанно описывал ему Мюрат, он всё же не доверял испанской армии и приказал произвести ее рассредоточение, которое, при своевременном исполнении, предупредило бы многие несчастья. Еще прежде он требовал удалить от Мадрида войска генерала Солано и направить их в Андалусию. Он повторил этот приказ, но предписал отправить часть войск в лагерь Сан-Роке перед Гибралтаром, а другую часть в Португалию, чтобы использовать их на побережье, где они будут скорее полезны, нежели опасны, в случае столкновения с англичанами. Он приказал без промедления выдвинуть первую дивизию генерала Дюпона из Эскориала в Кордову и Кадис, для защиты флота адмирала Розили, ставшего величайшим предметом забот Наполеона с тех пор, как подтвердили перемену династии. В то же время вторую дивизию Дюпона он приказал выдвинуть в Толедо для поддержки первой, а третью – в Эскориал, чтобы она была готова поддержать две другие. Кроме того, он добавил к первой дивизии Дюпона мощную артиллерию, 2 тысячи драгун и четыре швейцарских полка, состоявших на службе у Испании. Генералу Жюно Наполеон предписал направить испанские войска на побережье Португалии и оттянуть с него французские войска. Таким образом, генерал Дюпон должен был удерживать Андалусию с 2 тысячами солдат своей первой дивизии, 4–5 тысячами солдат дивизии, присланной Жюно, и 5 тысячами швейцарцев. Испанцы в лагере Сан-Роке должны были вместе с ним защищать интересы нового порядка против англичан и недовольных испанцев. Флоту адмирала Розили с этой минуты уже ничего не грозило.

Бо́льшую часть испанских войск с юга Наполеон приказал отправить на Балеары, в Сеуту и в крепости Африки, для надлежащей обороны этих важных пунктов от нападения англичан и чтобы удалить их с континента. Одну из дивизий он направил на север, в Ферроль, для отправки в колонии. Наконец, он предписал Мюрату расположить несколько дивизий из окрестностей Мадрида на Пиренейской дороге, чтобы подготовить их к постепенному переходу во Францию, под тем предлогом, что они отправятся разделить славу дивизии генерала Ла Романы в экспедиции в Сканию против англичан и шведов. Те же распоряжения были отданы в отношении гвардейцев короля, выказавших столько ненависти к князю Мира и любви к Фердинанду VII, что доверять им не следовало. Им предложили участие в кампаниях на Севере, в рядах французской армии, предоставив выбор между этой славной миссией и роспуском. Невозможно было и представить себе более искусного рассредоточения испанских войск, в результате которого они оказались бы рассеянными по побережью Иберийского полуострова и переброшенными в Африку, Америку и на север Европы. К сожалению, единодушному порыву великого народа суждено было вскоре расстроить гениальные комбинации Наполеона.

Затем пришел черед распорядиться морским флотом. Главной заботой Наполеона в первое время было предотвращение мятежа в испанских колониях. Он надеялся, защитив глубочайшие интересы испанцев и завоевав их сердца, возбудить их воображение и осуществить, наконец, обширные морские планы, задуманные после Тильзита, для реализации которых ему до сих пор не хватало времени и активного содействия Испании.

Прежде всего Наполеон приказал установить сообщение как с французскими, так и с испанскими колониями. Для этого он отправил из Франции, Португалии и Испании множество мелких судов с прокламациями, исполненными самых соблазнительных обещаний, документами коммерческих компаний, подтверждающими эти прокламации, комиссарами, которым поручалось их распространение, и, наконец, помощь в оружии и боеприпасах, насущную нужду в которых обнаружили последние события в Буэнос-Айресе. В самом деле, колонисты с величайшим усердием обороняли владения испанской короны, и им не хватало лишь оружия, чтобы их усердие стало действенным.

Установив сообщение с колониями, Наполеон занялся отправкой туда значительных сил, приказав снарядить суда в Ферроле, Кадисе и Картахене. Этой цели должна была послужить часть займа, предоставленного Испании, принеся двойной результат: усладить взор испанцев видом великой активности флота и подготовить экспедиции для спасения колониальных владений. В Ферроле имелось два корабля и два фрегата, способных выйти в море. Наполеон приказал тотчас отремонтировать еще два корабля, оснастить все шесть судов, загрузить оружием и боеприпасами и подготовить для погрузки 3–4 тысяч испанских солдат. Экспедиция направлялась в Рио-де-ла-Плата. Были основания надеяться, что такой помощи окажется довольно, чтобы оградить обширные владения в Южной Америке от любых поползновений, ибо нескольких сотен человек под началом французского офицера Линьера хватило, чтобы прогнать англичан из Буэнос-Айреса, а сотни французов в Каракасе – чтобы расстроить попытки мятежника Миранды.

В Кадисе уже давно имелось шесть оснащенных кораблей. Наполеон приказал снабдить их недостающим продовольствием, пополнить экипажи и добавить еще пять кораблей, которые ресурсы этого порта позволяли отремонтировать, снарядить и оснастить при наличии денег. В Кадисе находились и пять французских кораблей и несколько фрегатов адмирала Розили, снаряженные не хуже лучших английских кораблей. Наполеон пожелал подкрепить дивизию Розили еще двумя кораблями. Из средств Казначейства Франции он послал аванс, необходимый для сооружения двух новых кораблей на верфях Картахены, где строили искуснее, чем в Кадисе, так как дерево приберегали для ремонта уже оснащенного флота. Взамен Испания должна была предоставить Франции великолепные трехдечные корабли «Санта-Анна» и «Сан-Карлос», которые Франция обязалась возвратить после завершения строительства двух кораблей в Картахене.

Строительство двух новых кораблей в Картахене за счет Франции должно было оживить судостроение и вернуть разбежавшихся рабочих. Из этого порта ушла в Тулон эскадра из шести кораблей, но там оставалось еще два способных к плаванию корабля. Наполеон приказал без промедления снарядить их и добавить к ним несколько фрегатов. Флоту Картахены, нашедшему прибежище в Маоне, он предписал отправляться в Тулон или вернуться в Картахену.

Пробуждение активности в портах Испании сочеталось с подготовкой военно-морских сил на всей протяженности побережий Французской империи. Наполеон планировал иметь полностью снаряженные флоты во всех портах Европы: от Зунда до Кадиса, от Кадиса до Тулона, от Тулона до Корфу и Венеции, – разместив рядом с ними лагеря с отборными войсками, дабы разорить и довести до отчаяния Англию постоянной угрозой мощных экспедиций во все страны – на Сицилию, в Египет, Алжир, Индии, Ирландию и даже саму Англию.

Тем временем прибыли в Байонну испанцы, выбранные по приказу Наполеона из разных провинций Испании для образования хунты. Одни ответили на его призыв, потому что были убеждены, что соединение с династией Бонапартов послужит возрождению их родины, избавлению ее от опустошительной войны и спасению ее колоний; других привлекли выгода, любопытство и симпатия к необыкновенному человеку. Между тем повстанческое движение, вспыхнувшее в Мадриде 2 мая, перекинулось сразу в несколько провинций: Андалусию, удаленную от французских войск, Арагон, где вблизи от границы всегда был силен национальный дух, и Астурию, малодоступную и потому остро чувствующую свою независимость. В этих провинциях чувства народа, далекого от политических расчетов и оскорбленного посягательством на национальную династию, одержали верх над чувствами просвещенных классов, поэтому там не смогли и не осмелились назначить депутатов для Байоннской хунты. Мадридское правительство восполнило этот недостаток, самостоятельно назначив их. Некоторые, хоть и желали, однако боялись ехать в Байонну, ибо всюду ходили слухи, что кто туда поедет, оттуда уж не вернется. Род суеверного ужаса завладевал умами. Войска, которые хотели направить к Пиренеям, и особенно гвардейцы, отказывались повиноваться, что было досадно, ибо эти силы оставались повстанцам. Наполеон, уведомленный Мюратом о подобных настроениях, на несколько дней отослал обратно в Испанию Фриаса, Мединасели и еще некоторых видных особ, чтобы показать, что из Байонны можно легко возвратиться.

Близился конец мая, настроения в Испании видимым образом ухудшались, особенно из-за задержки с провозглашением нового короля. Мюрат настойчиво просил как можно скорее покончить с этим, чтобы решился, наконец, столь мучивший его вопрос и чтобы предупредить дальнейшее ухудшение настроений испанцев. Наполеон, который, разумеется, догадывался о личных мотивах зятя и не мог ускорить ответ из Неаполя, написал ему жесткое письмо. Получив это письмо, Мюрат, обуреваемый тысячами забот и тысячами надежд, которые то возрождались, то рушились, уязвленный несправедливыми упреками Наполеона, в конце концов пал – как от нездорового климата, так и от собственных переживаний. Его поразила жестокая лихорадка, угрожавшая его жизни и внушившая низшим классам убеждение, что помощника Наполеона настигла рука Провидения. Это народное суеверие и внезапное прекращение власти генерального наместника были не самым меньшим неудобством в сложившихся обстоятельствах.

Наконец, после трех недель ожидания, в первых числах июня Наполеон узнал о согласии и прибытии Жозефа, который не мог ни ответить, ни прибыть раньше по причине дальности расстояний. Накануне его прибытия, 6 июня, Наполеон решился провозгласить его королем Испании, дабы он мог явиться в Байонну в качестве такового и тотчас принять клятву верности от хунты. Наполеон издал декрет, которым назвал Жозефа Бонапарта королем Испании и Индий и гарантировал новому государю целостность его государств в Европе, Африке, Америке и Азии.

В ожидании прибытия Жозефа Наполеон вместе с испанцами, присутствовавшими в Байонне, подготовил проект конституции, приспособив ее к нравам и традициям Испании. Было условлено, что хунта соберется в доме бывшего епископа Байоннского, признает короля и обсудит конституцию, для видимости свободного и добровольного ее принятия. То, о чем было условлено, исполнили с военной точностью. Жозеф прибыл 7 июня. Пятнадцатого была созвана хунта под председательством Азанзы, министра финансов Фердинанда VII, которому назначалось стать таковым и при Жозефе Бонапарте и который был достоин этой должности при всяком просвещенном короле. После недолгого торжественного обсуждения зачитали императорский декрет, который провозглашал Жозефа королем Испании и Индий. Затем королю принесли клятву верности от имени испанского народа, после чего посетили Наполеона и благодарили могущественного благодетеля, которому считали себя обязанными самым прекрасным будущим.

В последующие дни обсуждали проект конституции и представили к нему некоторые замечания, которые и были учтены. Проект был составлен по образцу Конституции Франции, за исключением некоторых изменений, и содержал следующие положения:

Наследственная монархия передается по мужской линии в порядке первородства, обратима от ветви Жозефа к ветвям Луи и Жерома; не подлежит присоединению к короне Франции, что гарантирует независимость Испании;

Сенат состоит из двадцати четырех членов, обязан, как и Сенат Франции, следить за соблюдением Конституции, наделен также правом защищать свободу прессы и свободу личности посредством комиссии, объявляющей случаи попрания той или иной из этих свобод;

Кортесы включают, под названием скамьи духовенства, двадцать пять епископов, назначаемых королем;

под названием скамьи дворянства – двадцать пять испанских грандов, назначаемых королем; 62 депутата от больших городов, 15 именитых коммерсантов, 15 просвещенных мужей и ученых от университетов и академий, избираемых теми, кого они представляют; кортесы созываются по меньшей мере каждые три года, обсуждают законы, решают вопросы сбора податей и расходов;

Несменяемая магистратура отправляет правосудие сообразно формам современного законодательства, под высшей юрисдикцией Совета Кастилии, сохраненного под названием Кассационного суда;

Государственный совет – высший административный орган, по образцу Государственного совета Франции.

Такова была Байоннская конституция, приспособленная, разумеется, к нравам Испании и к уровню ее политической культуры. В ней не говорилось ни об инквизиции, ни о духовенстве, ни о правах дворянства, ибо не следовало обижать ни один класс нации. Заботу извлечь позднее все последствия из принципов, заложенных в этом акте, который содержал в зародыше возрождение Испании, оставляли законодательству.

По завершении Конституции 7 июля состоялось заседание в присутствии короля. Жозеф, восседая на троне, зачитал речь, в которой выразил чувство преданности, с каким собирался править Испанией, и затем принес клятву верности новой Конституции, положив руку на Евангелие. Хунта, в свою очередь, принесла клятву верности королю и Конституции.

Жозефу надлежало срочно отправляться принимать во владение свое королевство. Уже поговаривали, что испанцы, разгоряченные видом крови, пролившейся 2 мая в Мадриде, возмущенные коварством, с каким семья Бурбонов была заманена в Байонну и отрешена от власти, бунтовали в Андалусии, Арагоне и Астурии и что дорога, по которой поедет новый король, будет небезопасной. Нужно было ехать, чтобы сменить больного Мюрата, пораженного продолжительной горячкой и просившего позволения оставить страну, ставшую ему ненавистной.

Наполеон, начавший прозревать, не хотел посылать брата к чужому народу, не заставив чтить его, и подготовил новые силы для его сопровождения. Пехотные резервы из Орлеана и кавалерийские резервы из Пуатье под командованием генералов Вердье и Лаcсаля сформировали армейский корпус, который уже вступил в Испанию и занял центр Кастилии. С помощью нескольких старых полков Великой армии укомплектовав прибрежные лагеря, Наполеон смог привлечь из них четыре прекрасных полка: 15-й линейный и 2-й, 4-й и 12-й легкие пехотные. Он присоединил к ним польских улан и великолепный кавалерийский полк, набранный Мюратом в Берге, и из всех этих корпусов составил дивизию, с которой Жозеф и должен был неспешно двигаться к Мадриду, дабы солдаты успевали шагать, а испанцы – лицезреть нового короля. Хунта и испанские гранды должны были сопровождать его, двигаясь таким же ходом.

Жозеф отбыл 9 июля, под эскортом старых, испытанных солдат, предшествуемый и сопровождаемый более чем сотней карет с членами хунты. Наполеон проводил его до границы, обнял и пожелал ему мужества, не сказав о том, что уже начинал предвидеть. Слабое сердце Жозефа не выдержало бы подобных откровений, хотя Наполеон не предвидел тогда и половины зол, каким суждено было проистечь из великой ошибки, совершенной им в Байонне.

XIII

Байлен

Когда Наполеон на обратном пути из Байонны проезжал через Гасконь и Вандею, у него уже не оставалось иллюзий по поводу настроений испанцев и их покорности новому режиму. Вспыхнув поначалу лишь в отдельных районах, восстание перекидывалось на всю страну, и крики непримиримой ненависти доносились до Императора Французов. Несмотря на это, он всё же рассчитывал, что новобранцы и направленные к Пиренеям старые полки сумеют усмирить возмущение, пока ещё мало похожее на калабрийское. Хоть Наполеон и перестал заблуждаться и даже сожалел, возможно, о содеянном, ему предстояло еще многое узнать и до возвращения в Париж осознать все последствия совершенной в Байонне ошибки.

С марта месяца испанцы успели пережить самые разнообразные чувства. Надежда при появлении французов сменилась радостью при падении старого двора, затем тревогой при отъезде Фердинанда VII во Францию за признанием королевского титула, и наконец, пламенной ненавистью, когда испанцы догадались о том, что свершилось в Байонне. Не все, правда, разделяли это чувство в равной степени. Высшие и средние классы, ценя блага, которые могли проистечь от возрождения Испании под цивилизованным правлением Наполеона, страдали единственно в своей гордости, весьма задетой тем, как распорядились их участью. Но народ, и особенно монашество, ожесточились. Их чувство попранной гордости не могли смягчить ни надежда на возрождение, которое они были неспособны оценить, ни терпимость к иностранцу, которого они ненавидели, ни любовь к покою, ни страх беспорядков. Пылкий, праздный, уставший от покоя и не любящий его испанский народ, не имея нужды печалиться о горящих городах и селах, в которых не был хозяином, готовился на свой лад удовлетворить тягу к возмущению, которую французский народ в 1789 году удовлетворил, осуществив великую демократическую революцию. Ради поддержки старого режима он собирался развернуть демагогические страсти, какие французский народ развернул ради основания нового. Он будет так же неистовствовать, возмущаться и проливать кровь за трон и алтарь, как его соседи проливали кровь против того и другого. Однако к вышеописанным его чувствам примешивалась и благородная любовь к родной земле, к своему королю и своей религии, которые были для него едины; и воодушевляемый этим возвышенным чувством, он даст бессмертные примеры стойкости и героизма.

Отъезд Фердинанда VII, за которым последовал отъезд Карла IV и инфантов, разоблачил намерения Наполеона, и 2 мая мадридцы, не выдержав, подняли мятеж, были порублены саблями Мюрата, но получили несказанное удовлетворение от убийства нескольких подвернувшихся под руку французов. Весть о восстании, мгновенно разлетевшись по Эстремадуре, Ла-Манче, Андалусии, разожгла прежде глухо тлевшее пламя, но стремительное и беспощадное подавление восстания Мюратом на некоторое время сдержало провинции, заставив их похолодеть от ужаса. Лица вновь стали угрюмыми и безмолвными, однако носили отпечаток глубокой ненависти. Грозная рука остановила людей, но полные преувеличений рассказы о кровопролитии в Мадриде и событиях в Байонне, разносимые письмами из монастырей, с каждой минутой усиливали затаенную ярость и готовили новый взрыв, столь внезапный и повсеместный, что никакой удар, даже вовремя нанесенный, не смог бы предотвратить его. Однако, если бы Наполеон располагал повсюду достаточными силами, если бы вместо 80 тысяч новобранцев он имел 150 тысяч старых солдат, чтобы сдержать одновременно Сарагосу, Валенсию, Картахену, Гренаду, Севилью и Бадахос, подобно тому как сдерживались Мадрид, Бургос и Барселона; если бы Мюрат присутствовал и показывался повсюду, быть может, удалось бы остановить распространение пожара. Но в то время как 20 тысяч новобранцев маршала Монсея стояли слева от столицы, от Аранды до Чамартина; 18 тысяч генерала Дюпона – справа, от Сеговии до Эскориала; 15 тысяч маршала Бессьера занимали Старую Кастилию, а 10 тысяч генерала Дюэма – Каталонию[15], Астурия, Галисия, Арагон, Эстремадура, Ла-Манча, Андалусия и Валенсия оставались свободными и сдерживались лишь испанскими властями, которые, конечно, желали поддержать порядок, но были сокрушены болью и использовали армию, разделявшую все чувства народа. Очевидно, что они не стали бы энергично подавлять восстание, которому втайне сочувствовали.

Пробудившееся народное воображение подхватывало самые странные слухи. Вынужденный отъезд в Байонну был их главным предметом. Говорили, что всех самых славных людей Испании отвезут вслед за королевской семьей в этот город, в котором они сгинут, как в бездне. После монархов и грандов придет черед армии. Ее отведут, полк за полком, в Байонну, а из Байонны на берега Океана, куда уже отвели войска маркиза Ла Романы, на погибель в какой-нибудь далекой войне за величие мирового тирана. Мало того, заберут всё население, устроив всеобщий воинский набор, который поразит Иберийский полуостров, как поразил Францию, и принесут цвет испанской нации в жертву кровожадным планам нового Аттилы. Приводили и самые необыкновенные подробности. Говорили, что в фургонах французской армии привезено огромное количество наручников, дабы увести, сковав по рукам и ногам, несчастных испанских новобранцев. Утверждали, что видели собственными глазами тысячи наручников, сложенные в арсеналах Ферроля, где между тем не появлялось ни одного батальона и ни одного фургона французской армии, но где много трудились, по приказу Наполеона, над восстановлением испанского флота и подготовкой экспедиции для защиты богатой колонии Ла Платы от нападений англичан. К этим слухам присоединялись другие, еще более нелепые. Говорили, что при французском короле всех заставят говорить и писать по-французски, а с королем придут полчища чиновников и расхватают все должности.

Главным и наиболее опасным следствием слухов стало дезертирство почти всей испанской армии из страха угона во Францию. В Мадриде каждую ночь дезертировали по две-три сотни человек. Солдаты уходили без офицеров, а порой и вместе с ними, унося с собой оружие и снаряжение. Гвардейцы Эскориала за несколько дней полностью исчезли. Дезертировали не только в Мадриде, но и в Барселоне, Бургосе и Ла-Корунье. Обычно дезертиры бежали либо на юг, либо в провинции, удаленность и возмущения которых доставляли им верное убежище. Из Барселоны бежали в Тортосу и Валенсию, из Старой Кастилии – в Арагон и Сарагосу, край, считавшийся испанцами непобедимым. Из Ла-Коруньи шли к генералу Таранко, чей войсковой корпус размещался на севере Португалии. Из Новой Кастилии уходили влево к Гвадалахаре, где находили убежище в Сарагосе и Валенсии, или вправо, где надежное пристанище предоставляла Эстремадура.

Привычные к субординации испанские генералы отовсюду рапортовали об этом пугающем дезертирстве, оставлявшем их без всяких средств для поддержания порядка, какой бы государь, в конце концов, не был навязан несчастной Испании.

Только на юге, особенно в Андалусии, войска оставались целыми и едиными. К несчастью для Франции, они были и самыми многочисленными, ибо помимо лагеря Сан-Роке у Гибралтара в девять тысяч человек, включали многочисленный гарнизон Кадиса, а также дивизию генерала Солано, назначавшуюся поначалу для оккупации Португалии, позже вернувшуюся к Мадриду и, наконец, отосланную в Андалусию. Эти войска, вместе с войсками лагеря Сан-Роке, которыми командовал генерал Кастаньос, составляли не менее двадцати пяти тысяч человек и были единственными, не подверженными дезертирству. К ним следует добавить швейцарские войска, издавна состоявшие на службе у Испании. Швейцарские полки полковника Прё (Куртен-Прё) и генерала Рединга (Альт-Рединг) были подведены в Талаверу приказом самого Наполеона, для присоединения к первой дивизии генерала Дюпона, которой надлежало занять Кадис, где находился французский флот. Еще три швейцарских полка были отправлены в Гренаду и располагались в Тортосе, Картахене и Малаге, где их также должен был подобрать по дороге Дюпон. Помещая их в среду французского образа мысли, Наполеон надеялся, что они будут служить новой, а не старой монархии. К сожалению, движению, захватившему сердца испанцев, суждено было расстроить все его планы. Испанские военные власти, хоть и не жалели, как просвещенный класс, о конце бессильного и продажного правления, но были также возмущены событиями в Байонне и охотно дезертировали бы вместе с солдатами в недоступные французам провинции. Только имевший на них некоторое влияние Мюрат мог бы удержать их при исполнении долга; но его поразила жестокая лихорадка, он был слаб, изнурен, не выносил разговоров о делах, страдал от одного звука шагов своих офицеров, испытывал отвращение к стране, где ему уже не назначалось править, приписывал ей свой скорый конец, который считал неминуемым, страдальчески призывал жену и детей и требовал немедленного позволения уехать.

Следовало удержать этого героического человека, вдруг ослабшего, словно дитя, удержать вопреки его воле до приезда Жозефа, ибо после отъезда призрачная власть, которой он пользовался, могла исчезнуть окончательно. Зная о его состоянии, испанцы считали его болезнь небесной карой, которую предпочли бы видеть павшей не на Мюрата, которого скорее жалели, чем ненавидели, а на Наполеона, ставшего предметом их неутолимой ненависти. Поговаривали даже, что Мюрата приказал отравить сам Наполеон, дабы навеки скрыть тайну своих гнусных махинаций. Так заблуждается, не заботясь об истине и даже правдоподобии, возбужденная народная фантазия.

Тревога в Мадриде была столь велика, что при малейшем уличном шуме или цоканье копыт кавалерийского пикета на площади немедленного сбегался народ. Во всех городах по прибытии курьеров собирались толпы, чтобы узнать новости, и не расходились часами, обсуждая их. Простолюдины и зажиточные горожане вперемешку с грандами, священниками и монахами, как это свойственно испанской нации, непрестанно обсуждали политические события. Все сердца переполняли любопытство, ожидание, гнев и ненависть, и недоставало только искры, чтобы зажечь пожар.

Таково было состояние умов, когда в «Мадридской газете» от 20 мая обнародовали известие о двойном отречении Карла IV и Фердинанда VII. Официальное признание, вырванное у немощного отца и плененного сына, подействовало на публику с невыразимой силой. Народ был глубоко возмущен самим актом и жестоко оскорблен его смехотворной формой. Впечатление было мгновенным, всеобщим, огромным.

В Овьедо, столице Астурии, уже было неспокойно вследствие двух случайных обстоятельств: во-первых, созыва провинциальной хунты, собиравшейся каждые три года, и во-вторых, суда над несколькими испанцами, оскорбившими французского консула в Хихоне. Когда с мадридской почтой прибыла весть об отречениях, население возмутилось. В этой провинции, которая была Испанией внутри Испании и испытывала к любым новшествам такое же отвращение, какое некогда выказала Вандея, царил единый дух, и самые знатные сеньоры испытывали те же чувства, что и народ. Они возглавили движение и 24 мая, в день прибытия мадридской почты, через монахов и муниципальные власти договорились с окрестными жителями захватить Овьедо. В полночь, при звуках набата, горцы спустились в город, заполонили его и вместе с горожанами низложили власти и вручили всю власть хунте. Хунта выбрала своим председателем маркиза де Санта-Крус де Марсенадо, местную знаменитость, великого врага французов и страстного почитателя дома Бурбонов, исполненного патриотических чувств. Под его внушением отречения были без колебаний сочтены недействительными, события в Байонне чудовищными, союз с Францией разорванным, а Наполеону торжественно объявлена война. Завладели всем оружием из королевских арсеналов, весьма обильно снабжаемых в этой провинции местной промышленностью. Сто тысяч ружей были частью розданы народу, частью припасены для соседних провинций. В кассу восстания внесли значительные пожертвования, б\льшая часть которых поступила от духовенства и богатых собственников. Наконец, провозгласили восстановление мира с Великобританией и послали на капере из Джерси двух депутатов в Лондон, просить Англию о союзе и помощи. Одним из депутатов был граф де Торено, столь известный современникам как министр, посол и писатель.

Восстание в Астурии лишь на два-три дня опередило восстание на севере Испании. В Бургосе мятеж был невозможен, ибо там находилась штаб-квартира маршала Бессьера. Но в Вальядолиде, где уже не оставалось дивизий Дюпона, выведенных за Гвадарраму, новость об отречениях возмутила все сердца. Первой на сигнал Овьедо ответила Галисия, защищенная, как и Астурия, почти неприступными горами. В ее столице Ла-Корунье оставалось еще довольно много испанских войск, хотя б\льшая их часть и последовала за генералом Таранко в Португалию. Дух военной и административной субординации царил в этой провинции, одном из центров испанской державы. Генерал-капитан Филангьери, брат знаменитого неаполитанского юриста, человек благоразумный, мягкий, просвещенный, любимый населением, но несколько подозрительный испанцам как неаполитанец, старался поддерживать порядок в своем капитанстве и относился к числу тех военных и гражданских начальников, которые не считали восстание ни благоразумным, ни полезным для страны. Заметив, что полк из Наварры, стоявший гарнизоном в Ла-Корунье, готов прийти на помощь восставшим, он отослал его в Ферроль. Но 30 мая был Днем святого Фердинанда. В этот день в доме правительства и в общественных местах обычно водружали изображения святого. На сей раз, однако, этого сделать не решились, ибо почести святому Фердинанду могли показаться почестями отрекшемуся государю, насильно удерживаемому в Байонне. При таком зрелище жители Ла-Коруньи возмутились. Толпа мужчин, женщин и детей, неся изображения святого, подошла к солдатам, охранявшим дом правительства, с криками «Да здравствует Фердинанд!». Дети, оказавшиеся смелее всех, бросились в гущу солдат, которые их пропустили, за ними бросились женщины, и вскоре дом генерал-капитана был захвачен, разорен и увенчан изображениями святого.

Тотчас, как в Овьедо, была сформирована хунта, провозглашено восстание, объявлена война Франции и народное ополчение, а толпе роздано оружие. Сорок – пятьдесят тысяч ружей были извлечены из арсеналов и переданы во все руки, готовые их подхватить. Полк Наварры был тотчас отозван из Ферроля и с триумфом встречен. Гранды и духовенство внесли обильные пожертвования. Сокровищница Святого Иакова Компостелы прислала около трех миллиона реалов. Однако генерал-капитана Филангьери уважали и, чувствуя необходимость поставить во главе хунты видного человека, предложили ему председательство, которое он и принял. Этот превосходный человек, уступив, хоть и с сожалением, патриотическому порыву своих сограждан, лояльно возглавил их, чтобы благоразумием мер искупить дерзость решений. Он отозвал из Португалии войска генерала Таранко, зачислил восставших жителей в ряды линейных войск и употребил значительные запасы снаряжения, которыми располагал, для вооружения новобранцев, организовав, таким образом, весьма внушительное войско.

Свои самые мощные корпуса он выдвинул к выходу из гор Галисии, дабы остановить неприятельские войска, которые могли прийти с равнин Леона и Старой Кастилии. Но в то время как Филангьери лично расставлял посты, несколько фанатиков, не простивших ему колебаний и осторожности, не вязавшихся с их беспорядочными страстями, зверски убили его на улицах Вильяфранки. В этом городе стоял Наваррский полк, всё еще раздраженный своей недолгой ссылкой в Ферроль, ему и приписали преступление, ставшее сигналом к убийствам большинства капитан-генералов.

Волнение Галисии тотчас перекинулось в королевство Леон. По прибытии восьмисот солдат, посланных в Леон из Ла-Коруньи, восстание в нем произошло таким же образом и в тех же формах. Учредили хунту, объявили войну, декретировали народное ополчение, разобрали оружие из арсеналов Овьедо, Ферроля и Ла-Коруньи. Леон располагался уже на равнине и довольно близко к эскадронам маршала Бессьера, но Вальядолид был к ним еще ближе. Однако неосмотрительному энтузиазму испанцев довольно было просто не видеть этих эскадронов, чтобы начать восстание. Вальядолид получил свою повстанческую хунту, свое ополчение и свое объявление войны.

Расположенная в некотором удалении от Мадрида Сеговия хоть и находилась в нескольких лье от третьей дивизии генерала Дюпона, стоявшей лагерем в Эскориале, также восстала. В этом городе имелось артиллерийское училище, оно присоединилось к народу, город забаррикадировали. Тому же примеру последовал Сьюдад-Родриго, где убили губернатора, потому что он недостаточно быстро примкнул к восставшим. Мадрид дрогнул при этих известиях, но присутствие корпуса маршала Монсея, Императорской гвардии, всей армейской кавалерии и, наконец, корпуса Дюпона в Эскориале, Аранхуэсе и Толедо не позволяли ему показать его чувства. Впрочем, столица считала, что уже уплатила свой патриотический долг 2 мая и теперь ждала, когда провинции вызволят ее из оков. Восставший несколькими днями ранее Толедо был быстро разгромлен и тоже ждал освобождения, с нескрываемым удовлетворением наблюдая за всеобщим порывом патриотического возмущения. Ла-Манча разделяла это чувство и доказывала его, давая прибежище армейским дезертирам, которые находили там кров, пищу и всевозможную помощь для ухода в отдаленные провинции, где стояли соединения испанских войск.

Богатая и могучая Андалусия, которая полагалась на свою силу и удаленность от Пиренеев и после оккупации Мадрида стремилась стать новым центром монархии, одной из первых ощутила удар, нанесенный достоинству испанской нации. Она не ждала, как некоторые другие провинции, Дня святого Фердинанда. Ей хватило известия об отречениях, и вечером 26 мая она восстала. В Севилье толпа ринулась в артиллерийский склад Маэстранца, захватила его и завладела всем его содержимым. В один миг население Севильи вооружилось и разбежалось в упоении по улицам города. Городские власти покинули мэрию и перебрались в военный госпиталь. Народ захватил опустевшую мэрию, учредил в ней повстанческую хунту, как это происходило тогда по всей Испании. Исполненная андалусской гордости, эта хунта без колебаний провозгласила себя Верховной хунтой Испании и Индий, не скрывая притязания править всей Испанией, пока Кастилия оккупирована французами. Все эти события происходили при неописуемом энтузиазме населения. Хунта декретировала объявление войны Франции и призыв в народное ополчение всех мужчин 16–45 лет, отправила комиссаров во все города Андалусии, чтобы поднять в них восстания и подчинить себе. Комиссары отправились в Бадахос, Кордову, Хаэн, Гренаду, Кадис и в лагерь Сан-Роке. Объявив войну Франции, хунта пригрозила сложить оружие лишь после возвращения в Испанию Фердинанда VII и обещала созвать после войны Кортесы королевства для осуществления реформ, ибо новые повстанцы понимали необходимость противопоставить Байоннской конституции хотя бы обещание улучшений.

Все взоры обращались к Кадису, ибо там находился капитан-генерал Солано, соединявший в своем лице управление провинцией с командованием многочисленными войсками всего юга Испании. К нему отправили комиссара с призывом перейти на сторону повстанцев, послав еще одного к генералу Кастаньосу, командующему лагерем Сан-Роке. Посланный в Кадис граф де Теба со всей повстанческой спесью потребовал от генерала, человека вспыльчивого, надменного, чтимого армией и любимого населением, присоединиться к восстанию. Как все образованные военные, тот был убежден в могуществе Франции и считал поддержку повстанцев великой неосторожностью. Генерал Солано созвал собрание генералов, чтобы выслушать предложения Севильи. Собрание объявило восстание неблагоразумным, но постановило, однако, провести набор добровольцев, сдавшись, таким образом, из чистой почтительности, народным пожеланиям.

На следующий день чернь возымела новое желание: тотчас начать войну против Франции, расстреляв эскадру адмирала Розили. Толпа упивалась мыслью об этой легкой и совершенно бессмысленной победе над союзным флотом, к великой выгоде флота английского. Однако не так-то просто было уничтожить корабли, снаряженные храбрецами и под командованием храбрецов, несчастных героев Трафальгара. К тому же французские суда стояли вперемешку с испанскими, и последние могли легко загореться от первых. На эту опасность и указывали разумные люди из армии и флота. Они добавляли, что на Севере находится дивизия маркиза Ла Романы, которой придется поплатиться за варварство в отношении французских моряков. Однако голос разума и человечности не имел шансов быть услышанным в ту минуту.

Вновь созванное на следующий день генералом Солано собрание генералов во всем согласилось с желанием народа. Оставалось решить весьма важный вопрос о немедленном нападении на французские суда, касавшийся скорее морских офицеров, нежели сухопутных, а они единогласно заявили, что такой способ удовлетворения народной ярости подвергнет риску сожжения и испанские корабли. Мнение сведущих людей сообщили толпе, что вновь привело ее к дому несчастного Солано. Чтобы потребовать у него отчета о новом противодействии народному желанию, к нему направили для объяснений трех депутатов. Когда один из троих появился в окне здания, чтобы отчитаться о результате миссии, его не расслышали среди шума, толпа сделала вид, что ей отказались дать удовлетворение, и ворвалась в дом. При виде опасности генерал Солано спасся бегством к жившему по соседству другу ирландцу. К несчастью, его выдал проследивший за ним монах. Вскоре фанатики настигли маркиза, ранили прямо на руках доблестной супруги ирландца, пытавшейся защитить его от убийц, нанесли множество ран и, наконец, поразили смертельным ударом, который он принял с хладнокровием и достоинством доблестного солдата. Так испанский народ готовился к сопротивлению французам, начав с убийств знаменитых и лучших своих генералов.

Новым генерал-капитаном Андалусии был без голосования назначен Томас де Морла, лицемерный угодник черни, под великой спесью прятавший трусливую покорность любым властям. Он тотчас же приступил к переговорам с адмиралом Розили и потребовал, чтобы тот сдался; на что доблестный французский адмирал объявил, что будет защищать до последнего честь своего флага. Томас де Морла пытался выиграть время, не решаясь ни противоречить народу, ни атаковать французов, стараясь между тем перевести испанские корабли на менее опасные для них позиции.

Кадис также получил свою повстанческую хунту, которая приняла верховенство хунты Севильи и вступила в сообщение с англичанами. Губернатор Гибралтара Хью Далримпл, командующий британскими военно-морскими силами с крайним вниманием наблюдавший за происходящим в Испании, уже послал эмиссаров в Кадис для переговоров о перемирии и с предложением дружбы Великобритании, ее помощи на суше и на море и присылки дивизии в 5 тысяч человек, вернувшейся с Сицилии. Испанцы приняли перемирие и предложение об альянсе, но отказались впускать в свои порты английский флот. Воспоминание о Тулоне наводило на размышления даже слепцов.

Во время этих событий в Кадисе комиссар, посланный в лагерь Сан-Роке, без труда добился приема у генерала Кастаньоса, которому фортуна назначала роль более великую, чем он надеялся и, возможно, желал. Как все испанские военные того времени, генерал Кастаньос знал о войне только то, что знали при старом режиме в этой самой отсталой стране Европы. Однако, ненамного превосходя соотечественников в военном опыте, он был сведущим политиком, исполненным здравого смысла и не разделявшим диких страстей испанского народа. Поначалу он осудил восстание столь же сурово, как его коллеги, и довольно охотно, казалось, принял возрождение Испании от руки государя из дома Бонапартов, так что французская администрация в Мадриде, правившая в ожидании прибытия Жозефа, сочла возможным на него рассчитывать. Но когда восстание охватило всю страну и армия оказалась готова к нему примкнуть, генерал без колебаний подчинился приказам хунты Севильи, порицая в душе то поведение, которому, казалось, убежденно следовал на публике. Лагерь Сан-Роке заключал 8–9 тысяч человек регулярных войск, столько же было в Кадисе, не считая рассеянных по провинции корпусов, что составляло в целом 15–18 тысяч человек организованных войск, способных послужить опорой народному восстанию и ядром повстанческой армии. Сделав Томаса де Морлу генерал-капитаном, генерала Кастаньоса назначили Верховным главнокомандующим и приказали сосредоточить войска между Севильей и Кадисом.

Примеру Севильи последовали все города Андалусии. Хаэн и Кордова провозгласили себя восставшими и согласились с верховенством хунты Севильи. Кордова, расположенная в верхнем Гвадалквивире, вверила командование своими повстанцами офицеру, обычно занимавшемуся преследованием контрабандистов и бандитов Сьерра-Морена: то был Агустин де Эчаварри, привычный к партизанской войне в знаменитых горах, стражем которых являлся. Своими солдатами он сделал разбойников, которых обычно преследовал, и, присоединив к ним крестьян Верхней Андалусии, передвинулся к отрогам Сьерра-Морена, чтобы закрыть туда доступ французам.

Всеобщее волнение передалось и Эстремадуре, ибо в эту отдаленную провинцию, куда заглядывали лишь пастухи и редкие торговцы, новый дух проникал медленнее, чем в остальные, и ненависть ко всему иностранному сохранила там всю свою силу. Хоть и взволнованная известием об отречениях и о восстании Севильи, она восстала только 30 мая, в День святого Фердинанда. Как и в Ла-Корунье, население Бадахоса возмутилось, не увидев на городских стенах изображений святого и не услышав ежегодного пушечного салюта в честь торжества. Народ окружил батареи и нашел у орудий артиллеристов, не решавшихся осуществить праздничные залпы. Одна храбрая женщина, осыпав их упреками, выхватила фитиль из рук одного из них и сделала первый выстрел. По этому сигналу город пришел в движение, объединился и восстал. По обыкновению, народ сбежался к дворцу губернатора, графа де ла Торре дель Фресно, чтобы привлечь его на сторону восстания или убить. С ним начали переговоры и вскоре, недовольные его невнятными речами, ворвались во дворец, вынудив его бежать. Настигнув графа среди гвардейцев, у которых он искал защиты, растерзали его прямо на глазах солдат. После расправы с несчастным собрали хунту, которая без колебаний признала верховенство севильской хунты. Народ вооружили, раздав ему оружие из арсенала Бадахоса, и поскольку рядом была Португалия, где в Элваше располагалась дивизия Келлермана, всех людей доброй воли призвали на ремонт укрепленных стен Бадахоса. Испанским войскам, ушедшим в Португалию, послали призыв дезертировать, предложив им надежное убежище в Бадахосе и полезное применение их преданности.

На другой оконечности южных провинций восстала Гренада, но, как в провинциях, менее скорых на возмущение, ей понадобился в качестве предлога День святого Фердинанда. Тридцатого мая шумная толпа потребовала процессии в честь святого. От святого перешли к плененному Фердинанду, провозгласив его королем; затем обязали губернатора генерала Эскаланте сформировать повстанческую хунту, председателем которой его и выбрали. Хунта тотчас декретировала народное ополчение, сразу же последовало объявление войны. Молодой университетский профессор, впоследствии посол и министр, Мартинес де ла Роза отправился в Гибралтар за боеприпасами и оружием. Они были с готовностью предоставлены. Многочисленное население незамедлительно свели в полки, и оно ежедневно собиралось на учения. Как мы говорили, в Испании служили три прекрасных швейцарских полка, которые Наполеон хотел присоединить к подразделениям Дюпона, полагая, что служба среди французов расположит швейцарцев последовать и их убеждениям. Его замысел расстроило восстание в Гренаде. Полк Рединга был приведен в Гренаду, и Теодор Рединг, швейцарец по происхождению, был назначен главнокомандующим войск провинции.

Картахена подняла знамя восстания еще прежде всех возмущений, рассказ о которых мы прочитали. Волнения в ней начались 22 мая, при известии об отречениях и о прибытии адмирала Сальседо, который собрался в плавание – отвести с Балеарских островов в Тулон уже вышедший в море флот. Картахена восстала по двум причинам: чтобы провозгласить истинного короля и спасти испанский флот. Восстание Картахены доставило повстанцам множество оружия и боеприпасов, которые были тотчас розданы всеми окрестному населению. Два дня спустя, 24 мая, по призыву Картахены восстала Мурсия. Ополченцы обеих провинций объединились под командованием дона Гонcалеса де Льямаса, бывшего полковника вспомогательных частей. Войскам было приказано двигаться на Хукар для поддержки валенсийцев.

В то же самое время восстала и Валенсия. Она поднялась в день прибытия почты с известием об отречениях. Популярный оратор, читавший собравшейся на одной из главных площадей Валенсии толпе «Мадридскую газету», порвал ее с криком «Долой французов! Да здравствует Фердинанд VII!». Толпа окружила его и поспешила к властям, чтобы вовлечь их в восстание. Немедленно сформировали хунту. Знатнейшие сеньоры края заседали в ней вместе с самыми рьяными уличными агитаторами. Командовать войсками назначили испанского гранда, богатого собственника провинции графа де Сербеллона. Было декретировано народное ополчение и у Картахены запрошено оружие, которое она с готовностью и предоставила.

Все города этой части побережья – Кастельон-де-ла-Плана, Тортоса и Таррагона – последовали общему примеру. Могучая Барселона, с населением не меньшим, чем в столице Испании, привыкшая если не командовать, то по крайней мере не покоряться, сгорала от желания поднять мятеж. При известии об отречениях, прибывшем 25 мая, все афиши были разорваны, огромные толпы собирались на улицах, с ненавистью в сердце и гневом в глазах. Но генерал Дюэм, во главе 12 тысяч человек – наполовину французов, наполовину итальянцев, – сдержал движение и с высоты цитадели и форта Монжуик пригрозил в случае мятежа сжечь город. Барселона содрогнулась под этой железной дланью, но не потрудилась скрыть свою ярость. Французской армии удалось остановить восстание.

Другие города Каталонии – Херона, Манреса, Лерида – восстали. Все деревни последовали их примеру. Между тем, поскольку Барселона была подавлена, Каталония не могла предпринять ничего серьезного, и это доказывало, что если бы меры предосторожности были приняты лучше и достаточные силы вовремя размещены в главных городах Испании, можно было бы если и не помешать всеобщему восстанию, то по крайней мере сдержать его и весьма замедлить его развитие.

Бессмертная Сарагоса была, конечно же, не последней, кто ответил на зов испанской независимости. Она восстала 24 мая, через два дня после Картахены, за два дня до Севильи и в тот же день, что и Астурия. По прибытии мадридской почты с известием об отречениях народ, по примеру других провинций, собрался толпой у дворца генерал-капитана и, сочтя его столь же робким, как и другие генерал-капитаны, низложил и вручил командование Хосе Палафоксу-и-Мельци, племяннику герцога де Мельци, вице-канцлера королевства Италия. Этот прекрасный молодой человек двадцати восьми лет служил в войске гвардейцев короля и был известен своим гордым сопротивлением желаниям развратной королевы, чьи взоры к себе привлек. Будучи привязан к Фердинанду VII, он навестил его в Байонне и нашел там плененным. Палафокс вернулся на родину в Сарагосу и скрывался в окрестностях, выжидая, когда сможет послужить королю, которого считал единственным законным. Знавший эти подробности народ явился за ним и назначил генерал-капитаном. Хосе Палафокс согласился;

он приблизил к себе весьма умного и храброго монаха, старого и опытного артиллерийского офицера и своего бывшего учителя и, восполняя их знаниями недостаток своих, ибо был несведущ ни в войне, ни в политике, повел дела в Арагоне. Он созвал Кортесы провинции, декретировал народное ополчение и призвал к оружию доблестное арагонское население.

Так, за одну неделю, с 22 по 30 мая, притом что ни одна провинция не сговаривалась с другой, вся Испания восстала под властью одного и того же чувства – возмущения, вызванного событиями в Байонне. Характерные черты этого национального восстания были повсюду одинаковыми: колебания высших классов, единодушная и неодолимая ярость низших классов и равная преданность тех и других; формирование местных повстанческих хунт; народное ополчение; дезертирство из регулярной армии и присоединение ее к повстанцам; добровольные пожертвования высшего духовенства и фанатичный пыл низшего духовенства; словом, патриотизм, ослепление, беспощадность, великие злодеяния, кровавые преступления; наконец, монархическая революция, действующая как революция демократическая, потому что орудием ее был народ и потому что результатом обещала стать реформа старых учреждений, надежды на которую внушали Испании, чтобы противостоять Франции.

В Байонне, где Наполеон оставался весь июнь и первые дни июля, о спонтанных возмущениях, разразившихся с 22 по 30 мая, узнавали медленно и постепенно. Сначала узнали о тех, что произошли справа и слева от расположений французской армии, то есть в Астурии, Старой Кастилии и Арагоне. Трудность сообщения, всегда большая в Испании, стала в эту минуту еще большей, ибо курьеров не только останавливали, но чаще всего и убивали, а потому даже Главный французский штаб в Мадриде почти ничего не знал о том, что происходило за пределами Новой Кастилии и Ла-Манчи. Знали только, что в других провинциях большие волнения, но подробности не были известны. Лишь постепенно, в течение июня, узнали обо всем, что случилось в конце мая; да и узнать это удалось лишь из признаний и хвастовства жителей Мадрида, получивших доставленные верными людьми частные письма.

Как только Наполеону в Байонне стало известно о событиях в Овьедо, Вальядолиде, Логроньо и Сарагосе, которые произошли столь близко от него и о которых ему сообщили лишь через 7–8 дней после их свершения, он отдал стремительные и энергичные приказы, чтобы остановить восстание, прежде чем оно распространится и окрепнет. Он позаботился поместить между Байонной и Мадридом, в тылах Монсея и Дюпона, корпус Бессьера. В ту самую минуту прибывали польские корпуса, принятые на французскую службу и включавшие великолепный кавалерийский полк в 900–1000 всадников, прославившихся впоследствии как польские уланы, и три пехотных полка, по 1500–1600 человек в каждом, известных под названием 1-го, 2-го и 3-го полков вислинских улан. Наконец, из Парижа и прибрежных лагерей подходили 4-й, 2-й и 12-й легкие и 14-й, 15-й и 44-й линейные полки. Помимо этого, Наполеон приказал доставить эстафетами два закаленных гвардейских батальона из Парижа. Таким образом, хотя у него и не было под рукой необходимых ресурсов для немедленного подавления испанского восстания, он заменил их организаторским гением и быстро успел собрать некоторые силы, позволявшие оказать первую помощь.

Генералу Вердье было приказано тотчас двигаться в Логроньо с 1500 пехотинцами, 300 всадниками и четырьмя орудиями и примерно наказать этот город. Генералу Лефевру-Денуэтту, блестящему командиру конных егерей Императорской гвардии, Наполеон приказал передвинуться с польскими уланами, несколькими временными пехотными батальонами и шестью орудиями в Памплону, присоединить несколько третьих батальонов из ее гарнизона, что должно было довести его силы до 4 тысяч человек, и во весь опор двигаться на Сарагосу. Депутация из нескольких членов хунты должна была предшествовать генералу и применить убеждение прежде силы; но если убеждение не подействует, зло должно быть энергично исправлено силой. Маршалу Бессьеру Наполеон предписал, как только генерал Вердье покончит с Логроньо, передвинуться с кавалерией Лассаля на Вальядолид и восстановить спокойствие в Старой Кастилии. В Мадрид, чтобы подменить больного Мюрата, но отдавать приказы от его имени, он отправил генерала Савари. Ему было велено направить из Эскориала дивизию Фрера и третью дивизию Дюпона на восставшую Сеговию и колонну в 3–4 тысячи человек на Сарагосу. Из-за смутных слухов о восстании в Валенсии Наполеон предписал отправить из Мадрида первую дивизию Монсея вместе с союзническим испанским корпусом на Куэнку, остановиться там, если слухи о восстании Валенсии не подтвердятся, и двинуться на этот город в случае их подтверждения. В то же время, поскольку для подавления восстания в городе со 100-ты-сячным населением этих сил было мало, Наполеон приказал генералу Дюэму отправить из Барселоны на Таррагону и Тортосу дивизию Шабрана с тем, чтобы она подавила волнения в Каталонии, закрепила за Францией швейцарский полк Таррагоны и вышла к Валенсии по побережью.

Однако главное внимание Наполеон уделил Андалусии и французскому флоту Кадиса. Он сразу же решил направить в Андалусию, где оставалось слишком большое скопление испанских войск и где он вдобавок опасался вылазок со стороны англичан, генерала Дюпона. Первую дивизию Дюпона он выдвинул в Толедо, вторую в Аранхуэс, третью в Эскориал, эшелонировав таким образом его войска на дороге из Мадрида в Кадис и приказав ему выступать по первому сигналу. При известии о восстании приказ был тотчас отправлен, и генерал Дюпон выдвинулся (в конце мая) к Сьерра-Морена. Наполеон рассчитывал на этого доблестного, блестящего и удачливого генерала и предназначал ему маршальский жезл при первом же выдающемся случае, не сомневаясь, что он найдет его в Испании. Несчастный генерал не сомневался в этом и сам! Ужасная и жестокая тайна судьбы, всегда неожиданной в своих милостях и превратностях!

Наполеон, не хотевший отпускать Дюпона вглубь Испании без достаточной поддержки, присоединил к нему несколько подкреплений. Отправив его лишь с первой дивизией (дивизией Барбу), он приказал передвинуть вторую в Толедо, чтобы она могла присоединиться к нему в случае нужды. Кроме того, он тотчас отдал ему всю кавалерию армейского корпуса, гвардейских моряков, которым назначалось взойти на два новых корабля, приготовленных в Кадисе, и, наконец, оба швейцарских полка бывшего гарнизона Мадрида (Прё и Рединга), соединенных в эту минуту в Талавере. Дивизия Келлермана из корпуса Жюно и три швейцарских полка Таррагоны, Картахены и Малаги, которые Наполеон считал находящимися в Гренаде, могли довести состав войск Дюпона до 20 тысяч человек – достаточной силы для усмирения Андалусии и спасения Кадиса от англичан даже без присоединения второй и третьей дивизий. Генералу Дюпону было предписано полным ходом двигаться к цели, более всего беспокоившей Наполеона, то есть к Кадису и флоту адмирала Розили.

В Мадриде оставались две дивизии маршала Монсея и две дивизии Дюпона. Кроме того, там оставались кирасиры и Императорская гвардия, то есть около 25–30 тысяч человек, не считая старых полков, которые должны были прибыть в сопровождении короля Жозефа. Хотелось верить, что этих сил будет достаточно для действий в непредвиденных обстоятельствах, ибо масштабы и сила восстания еще не были известны.

Все эти приказы, в отношении северных провинций отданные непосредственно, а в отношении южных – через Мадридский главный штаб, были тотчас исполнены. Первым из Витории на Логроньо выступил с 14-м временным полком, двумя сотнями всадников и четырьмя орудиями генерал Вердье. Прибыв в Гуардию близ Эбро, генерал узнал, что мост через Эбро занят повстанцами. Он переправился в Эль-Сьего на пароме и утром 6 июня двинулся на Логроньо. Повстанцы, числом около трех тысяч, преградили вход в город баррикадой. Они поставили батареей семь старых орудий и держались за своими грубыми укреплениями, полные энтузиазма, но не мужества. После первых же залпов они разбежались от французских новобранцев, которые на ходу разбирали завалы, выставленные у них на пути. Разгром этих первых повстанцев был столь стремительным, что генерал Вердье даже не успел обойти Логроньо, чтобы окружить их и взять в плен. Пехота в городе и всадники вокруг города перебили сотню повстанцев штыками и саблями. Французы потеряли одного человека убитым и пять человек ранеными, а у повстанцев захватили семь орудий и восемьдесят тысяч пехотных патронов. Епископ Калаорры, избранный главой повстанцев наперекор его воле, получил прощение города, который был по его просьбе избавлен от разграбления и только обложен контрибуцией в 30 тысяч франков, без промедления выплаченных солдатам.

Генерал Вердье тотчас вернулся в Виторию, дабы подменить в корпусе Бессьера войска Мерля и Лассаля, выдвинувшиеся на Вальядолид. В то время как они выдвигались, генерал Фрер, напротив, совершал обратное движение из Эскориала на восставшую Сеговию. Таким образом, Старую Кастилию одновременно пересекали две колонны, одна из которых двигалась по дороге из Бургоса в Мадрид, а другая шла в обратном направлении. Генерал Фрер, преодолевавший меньшее расстояние, первым прибыл к Сеговии, которую нашел занятой воспитанниками артиллерийского училища и заполоненной ордой бесчинствующих крестьян. Они полностью забаррикадировали город и поставили батареей артиллерию, которую обслуживали воспитанники училища. Французские войска с невероятной скоростью взобрались на баррикады, убив штыками нескольких ее защитников и разогнав крестьян, разбегавшихся и грабивших дома, которые должны были защищать. Генерал Фрер мягко обошелся с Сеговией, но захватил всю артиллерию, имевшуюся в военном училище.

Мнимые защитники Сеговии в беспорядке отступили на Вальядолид. Начальник военного училища Сеговии дон Мигель де Севальос отступил в Вальядолид вместе с повстанцами. По обыкновению солдат, бежавших от врага, вырвавшиеся из Сеговии повстанцы объявили Севальоса трусом и предателем, возложили на него вину за поражение, отвели в Вальядолид и безжалостно убили.

Это прискорбное происшествие, продолжившее череду подобных событий, произвело глубокое и мучительное впечатление на генерал-капитана дона Грегорио де Ла Куэсту, в результате убийства Севальоса ставшего невольным вождем восстания Старой Кастилии. Он не осмелился перечить сумасбродной черни, которая требовала преградить путь французской колонне, двигавшейся из Бургоса на Вальядолид. Это была колонна генералов Лассаля и Мерля, шедшая из Бургоса с несколькими тысячами пехотинцев и тысячей всадников, то есть силой, вдвое или втрое большей, чем было нужно для разгона всех повстанцев Старой Кастилии. Старый расстроенный генерал-капитан считал безумием бой на открытой местности с самыми мощными войсками Европы. Опасаясь, однако, повторить участь дона Мигеля де Севальоса, он выступил навстречу колонне с 5–6 тысячами горожан и крестьян вперемешку с дезертирами, сотней беглых гвардейцев, несколькими сотнями всадников из полка королевы и несколькими орудиями, и занял позицию у моста через Писуэргу, через который проходила большая дорога из Бургоса в Вальядолид.

Утром 12 июня генерал Лассаль приблизился к мосту Кабесона, где занял позицию дон Грегорио де Ла Куэста. Испанский генерал выставил перед мостом кавалерию, за ней – линию из двенадцати сотен пехотинцев, пушки оставил на самом мосту, рассредоточил стрелков из крестьян вдоль Писуэрги, а за рекой на высотах расположил остаток своего небольшого корпуса. Генерал Лассаль, со своей обычной решительностью, приказал атаковать неприятеля. Его кавалерия опрокинула кавалерию испанцев, отбросив ее на пехоту. Затем французские вольтижеры атаковали пехоту и оттеснили ее на мост и к бродам через реку. Случилась чудовищная неразбериха, ибо пехотинцы, всадники и пушки теснились на узком мосту под огнем испанских войск с противоположного берега, паливших без разбору по своим и чужим. Генерал Мерль поддержал генерала Лассаля всей своей дивизией, мост был перейден, а позиция на том берегу Писуэрги захвачена. Кавалерия порубила довольно большое количество беглецов. Потери французов составили 12 убитыми и 20–25 ранеными, испанцев же – 500–600 убитыми и ранеными. Генерал Лассаль без единого выстрела вошел в потрясенный, но почти счастливый Вальядолид, ибо город освободили от бандитов, грабивших его под предлогом обороны. Он захватил в Вальядолиде множество оружия, боеприпасов, продовольствия и пощадил город.

До сих пор бои в Логроньо, Сеговии, Кабесоне свидетельствовали только о великом самомнении, невежестве и ярости повстанцев при отсутствии каких-либо военных навыков и стойкости, с которой французам предстояло столкнуться позднее. Генерал Лефевр-Денуэтт, прибыв в Памплону, организовал колонну из трех тысяч пехотинцев и артиллеристов, тысячи всадников и шести орудий и выступил 6 июня. Двигаясь вперед, он повсюду видел лишь пустые деревни, жители которых присоединились к мятежникам, а 8 июня он подошел к Туделе. Множество повстанцев обстреливали местность, прячась за кустами. Основная часть соединения повстанцев в 8–10 тысяч человек занимала позицию на высотах перед городом. Ими командовал маркиз де Лазан, брат Хосе Палафокса. Генерал Лефевр, выдвигая вперед вольтижеров и кавалерийские взводы, оттеснял мятежников с позиции на позицию до самых стен Туделы. Дойдя до города, он пытался начать переговоры, чтобы избежать применения силы и штурма Туделы. Но его парламентерам отвечали выстрелами и даже обстреляли его самого. Тогда он приказал начинать штыковую атаку. Новобранцы, по-прежнему исполненные рвения, бегом, не соблюдая равнения, бросились к позициям неприятеля, оттеснили его и захватили его пушки. Уланы галопом преследовали беглецов и поразили ударами копий несколько сотен повстанцев. В Туделу вступили ускоренным шагом, и с первых же мгновений солдаты принялись разграблять город, но генерал Лефевр вскоре восстановил порядок и пощадил население. Французы потеряли лишь десять человек убитыми и ранеными при трех – четырех сотнях убитых у повстанцев.

Завладев Туделой, генерал Лефевр использовал несколько дней на восстановление моста через Эбро, разведку местности и разоружение окрестных деревень, предавая мечу всех фанатиков, не желавших сдаваться. Обеспечив свои коммуникации, он возобновил марш 12 июня и утром 13-го, подойдя к Мальену, снова натолкнулся на повстанцев с маркизом де Лазаном во главе, силою в два испанских полка и 8–10 тысяч крестьян. Оттеснив рассредоточенные перед Мальеном отряды, Лефевр приказал атаковать позицию. Это было нетрудно, ибо недисциплинированные повстанцы, сделав первые выстрелы, бегом отступали за линейные войска, продолжая стрелять через головы солдат и убивая больше испанцев, чем французов. Генерал атаковал неприятеля с фланга и без труда опрокинул. Польские уланы, посланные вдогонку за беглецами, никого не пощадили. Разгоряченные погоней, они перебрались через Эбро вплавь и убили и ранили более тысячи мятежников. Потери французов были не более значительны, чем в бою у Туделы, и не превысили двух десятков человек.

Четырнадцатого июня генерал Лефевр, продолжая двигаться к Сарагосе, вновь встретил повстанцев, занявших позиции на высотах Алагона, и обошелся с ними как в Туделе и Мальене, принудив к стремительному бегству. Однако из-за усталости войск он уже не преследовал их, как в предыдущие дни, и отложил свое появление под стенами Сарагосы на следующий день.

Генерал подошел к Сарагосе 15 июня. Он хотел взять ее приступом, но штурмовать с тремя тысячами пехоты, тысячей всадников и шестью полевыми орудиями город с населением в 40–50 тысяч, переполненный солдатами и крестьянами, решившими яростно защищаться, не беспокоясь о разрушениях, было непростым делом. Сарагосу окружала упиравшаяся обеими оконечностями в Эбро старая стена, к которой примыкали несколько крупных монастырей и крепостной замок. Крестьяне, громилы и фанатики, обуреваемые жаждой бесчинств после длительного бездействия, бесполезные и трусливые в открытом поле, за стенами города выказывали себя мужественными защитниками. Когда генерал Лефевр предстал перед стенами Сарагосы со своим маленьким войском, на него со всех сторон обрушился неимоверный град пуль. Ему пришлось остановиться, ибо основная его сила состояла в кавалерии, и у него было лишь шесть полевых орудий. Он расположился лагерем на высотах слева, у Эбро, и отправил донесение в штаб-квартиру в Байонне, потребовав подкреплений пехотой и артиллерией, чтобы одолеть воздвигшиеся перед ним стены.

Положение в Каталонии представляло трудности иной природы, но, возможно, еще более серьезные. Если в Кастилии победить оказалось просто в сельской местности и трудно перед столицей, здесь было в точности наоборот; ибо столица, Барселона, находилась в руках французов, а окрестности представляли собой гористый край, ощетинившийся крепостями и мятежными городками. После всеобщего восстания в последних числах мая генерал Дюэм с 6 тысячами французов и 6 тысячами итальянцев оказался заблокированным в Барселоне. Херона, Лерида, Манреса, Таррагона и почти все окрестные поселения примкнули к мятежникам, и крестьяне подбирались к самым стенам города, обстреливая французских часовых. Тем не менее, получив 3 июня приказ направить дивизию Шабрана на дорогу Валенсии для оказания помощи маршалу Монсею, Дюэм отправил ее 4-го, назначив следовать по дороге мимо Лерида, чтобы по пути наблюдать, что происходит в Арагоне. Генерал Шабран не встретил особых помех на большой дороге, которой он постоянно придерживался, хорошо обращался с населением, получал от него продовольствие, в котором ему не отказывали ввиду мощи его дивизии, и добрался до Таррагоны почти без единого выстрела. Он прибыл туда как раз вовремя, чтобы предупредить восстание, ибо занимавший город швейцарский полк Вимпфена колебался. Генерал Шабран вернул Таррагону к спокойствию, потребовал от швейцарских офицеров дать слово чести, что они сохранят верность Франции, которая согласилась взять их к себе на службу, и по крайней мере на время привел всё в порядок в этой важной крепости.

Но именно его ухода из Барселоны и разделения сил противника и дожидались мятежники, чтобы одолеть французские войска. Очагом восстания слыл знаменитый монастырь Монсеррат, расположенный среди скал в окружающих Барселону горах. Одно из препятствий на пути в Монсеррат представляет собой река Льобрегат, протекающая между Барселоной и Таррагоной. Повстанцы намеревались завладеть ее течением, укрепиться на ней, запереть генерала Дюэма в столице и отрезать его от Таррагоны. Генерал, задумав очистить Монсеррат и помешать повстанцам занять позицию между ним и генералом Шабраном, отправил на Льобрегат генерала Шварца с пехотно-кавалерийской колонной, приказав перейти реку и затем двигаться к Монсеррату.

Отбыв 5 июня, генерал Шварц поначалу встречал лишь повстанцев, уступавших ему дорогу без боя. Он перешел Льобрегат и без затруднений выдвинулся до Брука. Но как только он повернул к Монсеррату, по всей округе разнесся звон набата и его колонну атаковали засевшие в зарослях стрелки. Повсюду он натыкался лишь на забаррикадированные улицы, разрушенные мосты и заваленные дороги. Из опасения попасть в окружение генерал принял решение вернуться. На обратном пути ему пришлось столкнуться с трудностями самого разного рода, особенно в городке Эспаррагуэра, который представлял собой одну длинную забаррикадированную улицу. На каждом шагу ему приходилось давать ожесточенные бои. Потеряв множество раненых и убитых, генерал Шварц 7 июня вернулся в Барселону совершенно измученный. Стало очевидно, что фанатичные крестьяне, столь бессильные в открытом поле, превращались в весьма грозных противников за стенами домов, на забаррикадированных улицах, за перегороженными мостами, скалами и кустами, словом, за любым препятствием, которым они могли прикрыться в сражении.

Осмелев после отступления Шварца, повстанцы 8 и 9 июня захватили местечки Сан-Бои, Сан-Фелисе и Молинс-дель-Рей и водворились на Льобрегате. Их план по-прежнему состоял в том, чтобы окружить генерала Дюэма и прервать его сообщение с генералом Шабраном. Дабы не допустить исполнения подобного замысла, 10 июня Дюэм выдвинулся тремя колоннами из Барселоны к позициям мятежников. На рассвете подойдя к Льобрегату, французские солдаты перешли реку вброд, устремились в деревни, занятые неприятелем, завладели ими в штыковых атаках, захватили множество повстанцев и покарали Сан-Бои, предав его огню. Вечером они с торжеством вернулись в Барселону, к великому удивлению населения, которое надеялось никогда больше их не увидеть. Тревожась о генерале Шабране, который был в Таррагоне, генерал Дюэм написал в Байонну, что движение, предписанное Шабрану для оказания помощи Монсею у стен Валенсии, чревато опасностями как для дивизии Шабрана, так и для оставшихся в Барселоне войск. По этим причинам он просил разрешения отозвать его.

Таковы были события на севере Испании, произошедшие вследствие приказов, отправленных из Байонны. Приказы, отданные Мадридским главным штабом войскам, которые действовали на юге, были исполнены с той же пунктуальностью. Мюрат по-прежнему был не в состоянии что-либо приказывать, но генерал Бельяр, в ожидании прибытия генерала Савари, сам отправил маршалу Монсею и генералу Дюпону инструкции Наполеона. Маршал Монсей со своей первой дивизией отбыл из Мадрида и направился на Валенсию. Генерал Дюпон, со своей первой дивизией, отбыл из Толедо и направился через Ла-Манчу на Сьерра-Морена.

Монсей выступил 4 июня с французским корпусом в составе 8400 человек, в том числе 800 гусар и 16 орудий. За ним должны были последовать 1500 испанских пехотинцев и 500 испанских всадников, что могло довести численность корпуса до 10 тысяч человек, а в случае его соединения с генералом Шабраном под Валенсией – до 15–16 тысяч. К сожалению, вероятность последнего соединения была невелика, а в ночь перед выступлением дезертировали две трети испанских войск, настолько ослабив союзнический корпус, что уже не стоило труда его отправлять. Итак, маршал Монсей выступил с 8400 французскими солдатами, молодыми, но исполненными рвения и весьма дисциплинированными. Он каждый день продвигался на очень небольшие расстояния, чтобы не утомлять солдат и приучить их к жаре и к походу. Прибыв 7-го в Таранкон, маршал дал им отдохнуть, оставив в городе на весь следующий день. Он щадил и солдат, и население, повсюду получая продовольствие и радушный прием. Испанцы знали его с войны 1793 года, он сохранил славу человеколюбивого солдата, которая сослужила ему службу теперь.

В Куэнке Монсей остановился в ожидании известий из Валенсии и от генерала Шабрана, на соединение с которым рассчитывал. Но горы, отделявшие его слева от нижней Каталонии, а справа от Валенсии, не пропускали никаких вестей. О Валенсии стало известно только то, что восстание там набрало силу, произошли чудовищные массовые убийства и усмирить мятежное население можно будет только применением силы. Зная о прибытии Шабрана в Таррагону, маршал Монсей рассчитывал, что к 25 июня генерал дойдет до Тортосы и Кастельон-де-ла-Планы, и послал ему приказ выдвигаться без промедления, отдав соответствующие распоряжения, чтобы успеть самому выйти к 25-му числу на равнину Валенсии. Он принял решение оставаться в Куэнке до 18-го, затем двигаться на Рекену и в нужную минуту форсировать ущелья Валенсии, действуя сообща с Шабраном. Такая методичность имела, разумеется, свои преимущества, но также и плачевные последствия, ибо позволила повстанцам организоваться и утвердиться в Валенсии.

В это время генерал Дюпон двигался совсем другим ходом на Андалусию. Отбыв в конце мая из Толедо, он присоединил по дороге драгун генерала Приве, гвардейских моряков и швейцарские полки Прё и Рединга. Дюпон без затруднений пересек Ла-Манчу, найдя эту пустынную провинцию еще более пустынной, чем обычно, замечая в городках и деревнях признаки жгучей, хоть и скрытой до поры ненависти, и потому вынужденный двигаться с бесконечными предосторожностями, не оставляя позади отставших. Не встретив сопротивления, он пересек грозные ущелья Сьерра-Морена и 3 июня прибыл в Байлен, не предчувствуя еще, что этот городок станет для него театром ужасающей катастрофы. В Бай-лене он узнал о восстании Севильи и юга Испании и присоединении к повстанцам линейных войск. Однако поведение генерала Кастаньоса, командующего лагерем Сан-Роке, еще вызывало сомнения. Достоверно известно было лишь то, что на сторону восставших перешли швейцарские полки Таррагоны, Картахены и Малаги. Восстание в Бадахосе и Эстремадуре оставляло мало шансов на присоединение дивизии Келлермана, посланной из Лиссабона в Элваш. Эти соображения всё же не могли заставить генерала Дюпона отступить: ибо, столько раз сталкиваясь с австрийскими, прусскими и русскими армиями и всегда побеждая, несмотря на их численное превосходство, он не придавал большого значения кучкам крестьян, с которыми имел дело теперь. Но всё же, выдвигаясь им навстречу, он счел нужным известить Главный штаб в Мадриде о размахе восстания и потребовать отправки к нему всего его армейского корпуса, дабы он мог усмирить Андалусию, по которой, сказал он, ему предстоит лишь завоевательная прогулка.

Выйдя через отроги Сьерра-Морена к Байлену, Дюпон повернул вправо и решил следовать течению реки, чтобы подойти к Кордове и нанести жестокий удар авангарду повстанцев. Прибыв 4-го в Андухар, он получил точные данные о трудностях, ожидавших его на пути в Кордову. Агустин де Эчаварри, некогда очищавший Сьерра-Морена от опустошавших ее разбойников, встал во главе этих самых разбойников, местных крестьян, населения Кордовы и окружающих городов. В его армию входили также два-три батальона вспомогательных войск и кое-какая кавалерия, составлявшие в целом около 20 тысяч человек, не менее 15 тысяч из которых представляли собой недисциплинированные банды. Это и была армия Кордовы, стоявшая в ту минуту лагерем на Гвадалквивире у моста Альколеа. Исполненный презрения к подобным противникам, генерал Дюпон поспешил прямо им навстречу. Он продолжил спускаться по течению Гвадалквивира, приближаясь к Альколеа и Кордове, и 7-го на рассвете вышел прямо к мосту Альколеа.

Хотя Гвадалквивир в этой части течения почти всюду можно перейти вброд, особенно летом, он представляет некоторое препятствие из-за обрывистых берегов, и потому обладание мостом Альколеа, который позволял переправить артиллерию, имело некоторую важность. Длинный и узкий мост оканчивался в самом городке. Испанцы перегородили подступы к мосту земляным укреплением и глубоким рвом, укрепили мост войсками и артиллерией и рассредоточили в оливковых рощицах справа и слева множество стрелков. Вдобавок они перегородили сам мост и наполнили городок искусными стрелками, а на холме за городом, возвышавшемся над обоими берегами, поставили двенадцать орудий. Для того чтобы помешать наступлению, мятежники подготовили отвлекающий маневр, переправив через Гвадалквивир ниже Альколеа колонну в 3–4 тысячи человек, которая, поднявшись по занятому французами левому берегу, должна была напасть на них с фланга.

Итак, нужно было разогнать засевших в оливах стрелков, атаковать укрепление перед мостом, захватить его, пройти по мосту, завладеть Альколеа, оттеснив в то же время в Гвадалквивир перешедший через него корпус, а затем обрушиться на Кордову, находившуюся лишь в двух лье.

Французская артиллерия и стрелки по сигналу открыли огонь, батальоны Парижской гвардии генерала Паннетье и полковника Эстева двинулись на редут. Гренадеры храбро бросились в ров, несмотря на оживленный ружейный огонь, и, залезая на плечи друг другу, проникли в укрепление через амбразуры. Захватив редут, они устремились к мосту, прошли по нему со штыками наперевес, потеряв несколько человек, и достигли Альколеа. Во время атаки на городок потеряли больше людей, чем на мосту, но и повстанцев уничтожили гораздо больше. Вскоре Альколеа была захвачена.

Эта блестящая операция обошлась в 140 убитых и раненых. Противник понес вдвое или втрое б\льшие потери.

После захвата моста понадобилось несколько минут на засыпку рва и переправу армейской артиллерии и кавалерии. Для охраны моста оставили батальон гвардейских моряков.

Двинулись без остановок вперед, несмотря на жгучую полдневную жару, и в два часа пополудни увидели башни Кордовы и возвышающуюся над ней прекрасную мечеть, ставшую ныне собором. Генерал Дюпон не хотел давать повстанцам времени, чтобы укрепиться в Кордове, поскольку у него с собой была только полевая артиллерия. Он решил приступить к штурму без промедления. Подвезли пушки, взломали ворота и колонной вошли в город. Пришлось взять несколько баррикад, а затем атаковать один за другим многие дома, где засели разбойники Сьерра-Морена. Бой был жарким. Французские солдаты, ожесточенные сопротивлением, врывались в дома, убивали и выкидывали из окон бандитов. Пока одни сражались на улицах, другие колонной преследовали основную часть повстанцев, бежавших через мост на Севильскую дорогу. Однако постепенно бой стал перерастать в грабеж, и несчастный город, один из самых древних и прекрасных городов Испании, подвергся разорению. Захватывая дома и убивая защищавших их повстанцев, солдаты без стеснения водворялись в них и использовали все права войны. Натыкаясь на занятых грабежом повстанцев, они приканчивали их на месте и, в свою очередь, приступали к грабежу, однако в большей степени для того, чтобы наесться и напиться, нежели для наполнения своих вещевых мешков. Стояла удушающая жара, солдаты хотели пить. Они спускались в подвалы с запасами лучших испанских вин, вскрывали бочки выстрелами из ружей, некоторые даже тонули в разлившемся вине. Иные, будучи совершенно пьяными, порочили нравы армии, кидаясь на женщин и подвергая их насилию. Войска, преследовавшие беглецов, по возвращении в город тоже захотели поесть и попить и еще более усилили опустошение города. Несчастная Кордова стала в эту минуту добычей и испанских разбойников, и французских ожесточившихся и изголодавшихся солдат.

Это было мучительное зрелище, имевшее ужасные последствия и получившее отклик в Испании и в Европе.

Наутро, при первых звуках барабана, эти самые люди, вновь ставшие послушными и человеколюбивыми, вернулись в строй. Порядок был незамедлительно восстановлен, а несчастные жители Кордовы избавлены от разорения, которому подвергались в течение нескольких часов. Постепенно они возвратились в свои дома и даже высказали пожелание оставить у себя французскую армию, чтобы не пришлось терпеть новых боев на улицах и в жилищах. Любопытно, что после взятия Кордовы несколько швейцарцев, служивших у Агустина де Эчаварри, перешли на сторону французов, и почти столько же солдат из двух французских полков (Прё и Рединга) перешли к неприятелю.

Поразившая Кордову бойня ужаснула испанцев и привела их в отчаяние. Но поскольку ненависть намного превосходила ужас, вскоре все повстанцы Андалусии решили объединиться, сообща одолеть генерала Дюпона и отомстить ему за разграбление Кордовы, которое они описывали всюду в самых мрачных красках. Андалусия единодушно возмутилась против французов, поклялась истребить их до последнего и, насколько смогла, свое слово сдержала.

Едва французские войска перешли Сьерра-Морена, почти не оставив постов в тылах, как полчища изгнанных из Кордовы повстанцев рассеялись по их линии сообщения, заняв ущелья, заполонив деревни вдоль дороги и безжалостно истребив всех французов, какие им попались, – путешественников, больных и раненых. Мятежники Хаэна после ухода французов из Андухара захватили город и перебили всех больных в госпитале. В местечке Монторо, меж Андухаром и Кордовой, оставалось подразделение в две сотни человек для охраны пекарни, где для армии, пока она не вошла в Кордову, выпекали хлеб. Прямо накануне ее вступления в Кордову и, следовательно, еще прежде мнимого опустошения, ею учиненного, пришедшие из Сьерра-Морена и окрестных городков жители неожиданно набросились на французский пост и с неслыханной жестокостью истребили всех солдат. Пять-шесть чудом спасшихся французов принесли в армию это известие, от которого она содрогнулась и которое вовсе не склонило ее к милосердию. Так война стала принимать жестокий характер, не изменив, однако, французских солдат, которые, когда остывала ярость боя, вновь становились мягкими и человечными, какими всегда и были, какими были во всей Европе, по которой прошли победителями, но не варварами.

Генерал Дюпон, обосновавшись в Кордове, пользуясь ее ресурсами для восстановления сил армии и починки снаряжения, но имея лишь 12 тысяч человек, 2 тысячи из которых были швейцарцами, на которых он не мог положиться, был не в состоянии выдвигаться в Андалусию прежде соединения с дивизиями генералов Веделя и Фрера, оставшимися в Толедо и Эскориале. Он с нетерпением ждал запрошенных подкреплений, не сомневаясь в их скорейшем прибытии. Оставалось только узнать, дошли ли его депеши до Мадрида, ибо бандиты Сьерра-Морена подстерегали и истребляли всех курьеров.

Пока генерал Дюпон ждал подкреплений в Кордове, волнения в Андалусии усиливались. Вокруг Севильи собрались войска численностью 12–15 тысяч человек. Новые ополчения формировались, обучались и привыкали к дисциплине. Погода также помогала восставшим и не благоприятствовала французской армии, положение которой ухудшалось с каждой минутой, ибо непрестанно усиливающаяся жара увеличивала количество больных и подрывала моральный дух солдат. Французский флот в это время подвергался в Кадисе великой опасности.

После убийства несчастного Солано волнение в городе, где властвовала самая ничтожная чернь, непрестанно нарастало. Томас де Морла всячески угождал толпе, потакая ей и каждый день позволяя совершать злодейства. Мятежники принялись требовать уничтожения французского флота и истребления французских матросов. Желание это было естественно, но трудноисполнимо, ибо пять французских кораблей и фрегат были снаряжены 3–4 тысячами уцелевшими в Трафальгаре моряками и вдобавок располагали 4–5 сотнями орудий. Они успели бы поджечь испанские эскадры и весь арсенал Кадиса прежде, чем допустили бы хоть одного человек к себе на борт. К тому же, располагаясь у входа в гавань Кадиса, рядом с городом, вперемешку с оснащавшейся в то время испанской дивизией, французские корабли могли ее уничтожить и направить огонь на город. Правда, тогда позвали бы англичан и французские моряки пали бы под перекрестным огнем из испанских фортов и с английских кораблей, но они погибли бы, жестоко отомстив ослепленным союзникам и варварам-врагам.

Томас де Морла, который оценивал положение лучше, чем население Кадиса, не хотел подвергать себя подобным опасностям и со свойственным ему лукавством затеял переговоры. Он предложил адмиралу Розили немного отодвинуть корабли вглубь гавани, оставив испанскую дивизию при входе, разделить эскадры для предупреждения столкновений кораблей и доверить, таким образом, заботу охранять Кадис от англичан самим испанцам. Адмирал Розили, с минуты на минуту ожидавший прибытия генерала Дюпона, о выдвижении которого ему было известно, принял эти условия, будучи уверен, что через несколько дней станет хозяином порта и всего Кадиса. Вследствие чего он приказал отвести свои корабли от испанских и занял позицию в глубине гавани, оставив испанскую дивизию при входе.

Так протекли первые дни июня, которые генерал Дюпон использовал на захват Кордовы. Но вскоре адмирал Розили стал замечать, что мнимые любезности Томаса де Морлы являлись лишь ловушкой, призванной выиграть время и подготовить средства нападения на французский флот, стоявший в глубине гавани, откуда он не мог причинить большого вреда Кадису и его обширному арсеналу.

Видя, как испанские батареи, достававшие огнем до середины гавани, подкрепляются новыми мортирами и гаубицами, как снаряжаются канонерские лодки и бомбарды, адмирал понял цель этих приготовлений и решил увести свои корабли к деревушке в заливе, воспользовавшись приливом при полной луне, когда вода особенно высока. В заливе он мог укрыться от самого разрушительного огня, долго обороняться и, прежде чем пасть, причинить большие разрушения. Но для отвода кораблей нужен был западный ветер, а дул только восточный. Пока адмирал дожидался ветра, проницательность испанских офицеров сделала его маневр невозможным. Они затопили старые корабли в проходах, ведущих в залив, и поставили на якорь линию канонерок и бомбардирных судов с тяжелой артиллерией. Другую линию канонерок и бомбардирных судов они поставили со стороны Кадиса, также затопив там несколько старых кораблей. Французская эскадра оказалась запертой в центре гавани, на позиции, с которой не могла уйти и на которой попадала под обстрел батарей с суши и с канонерских лодок и была лишена возможности передвинуться туда, откуда могла причинить наибольший ущерб.

Девятого июня, по завершении всех приготовлений, господин де Морла, не утруждая себя более переговорами, приказал открыть огонь по эскадре адмирала Розили. Суда со стороны деревни в заливе и со стороны Кадиса приступили к обстрелу французских кораблей. Под градом ядер и бомб французы держались с хладнокровием и стойкостью, достойными героев Трафальгара. К несчастью уровень воды не позволял им приблизиться к батареям на суше, и они выносили огонь, почти не имея возможности на него отвечать. Но зато они смогли вдребезги разбить и пустить ко дну множество бомбардирских суден и канонерок.

Начавшись в три часа пополудни 9 июня, обстрел продолжался до десяти часов вечера. На следующий день он возобновился в восемь утра и продолжался без перерывов до трех часов. К концу этого печального боя по французским кораблям было выпущено 2200 бомб, только 9 из которых достигли бортов, не причинив значительного ущерба. Потери составили 13 человек убитыми и 46 тяжелоранеными. Французы уничтожили 15 канонерок и 6 бомбард и вывели из строя 50 испанцев.

Сочтя, что сделал достаточно для удовлетворения кадисской черни, и опасаясь каких-нибудь отчаянных действий французского флота, Томас де Морла послал к адмиралу Розили парламентера с предложением сдаться. Розили приказал отвечать, что сдаться не может, ибо его экипажи поднимут бунт и не станут его слушать, но он предлагает на выбор два условия: либо он уйдет, если англичане пообещают пуститься за ним в погоню только через четыре дня, либо, выгрузив на сушу артиллерию, останется на рейде до тех пор, пока его участь и участь Кадиса не решит общий ход военных действий. Морла отвечал, что не может самостоятельно принять ни одно из условий и должен снестись с Севильской хунтой, которой подчинялся весь юг Испании. Была ли эта отсрочка притворством со стороны Морла, который, возможно, вновь тянул время для подготовки новых средств разрушения, или нет, но она устраивала адмирала Розили, ибо он ожидал скорого прибытия генерала Дюпона, о вступлении которого в Кордову 7 июня стало известно совсем недавно. Войдя в Кордову, генерал Дюпон в самом деле мог подойти к Кадису уже 13–14 июня. В это время окружающая гавань суша покрывалась редутами, пушками, устрашающими средствами разрушения.

Четырнадцатого июня генерал Дюпон всё еще не появлялся, а Севильская хунта требовала безоговорочной капитуляции. Средства неприятеля утроились. Оставалось только подвергнуться медленному и неминуемому уничтожению под обстрелом, отвечать на который было невозможно. Капитуляция оставляла хотя бы шанс быть освобожденным из тюрьмы несколько дней спустя победоносной французской армией. Следовало сдаться ради спасения жизни. Корабли были разоружены, а офицеры заключены в форты под неистовые рукоплескания кровожадной черни. Так закончился в Кадисе морской альянс двух наций, к великой радости высадившихся англичан, которые уже вели себя в порту Кадиса как в своем собственном.

Адмирал Розили пал, потому что генерал Дюпон не подоспел к нему на помощь. Что же случилось с самим генералом Дюпоном, заброшенным в центр восставшей Андалусии с десятью тысячами новобранцев?

Остановившись в Андалусии, Дюпон рассчитывал на свои собственные войска, на присоединение двух его дивизий, и ни минуты не сомневался, что с двадцатью тысячами солдат сумеет усмирить Андалусию. Но нужно было знать, удалось ли курьерам добраться до Мадрида, где, не догадываясь о событиях в центре Испании, стояли две эти дивизии. Он десять дней прождал в Кордове помощи и приказов, которые так и не пришли. Между тем слухи о разгроме флота, измене швейцарцев и войск из лагеря Сан-Роке позволили генералу увидеть, наконец, опасность своего положения. Справа из Севильи на него надвигалась армия Андалусии, слева из Хаэна – армия Гренады. Последняя в настоящую минуту была опаснее, ибо от Хаэна до Байлена, от которого генерала в Кордове отделяло около двадцати четырех французских лье, лишь один шаг через ущелья Сьерра-Морена. Он принял решение оставить Кордову и отойти к Андухару, расположенному в семи лье от Байлена и гораздо ближе к ущельям Сьерра-Морена. Так, вместо завоевательной прогулки по Андалусии Дюпон был вынужден прибегнуть к отступлению.

Поскольку ничто не вынуждало его торопиться, он отступал медленно и упорядоченно, отбыв из Кордовы вечером 17 июня, дабы двигаться ночью, как принято делать в это время года при жаркой погоде. С тех пор как стало известно о зверствах испанцев, больные и раненые, способные вынести тяготы перевозки, не желали отставать от армии. Поэтому пришлось везти за собой множество обозов с ранеными, больными и офицерскими семьями, последовавшими в Испанию за армией, которая, казалось, назначалась к длительной оккупации, а не к активным боевым действиям.

По дороге не встретилось никакого сопротивления, но по приходе в Монторо армию охватил ужас при виде повешенных на деревьях, наполовину закопанных в землю или разорванных на куски французов, настигнутых поодиночке врагом. Никогда французским солдатам не доводилось ни совершать, ни терпеть подобного ни в одной стране, хотя они воевали повсюду: в Египте, Калабрии, Иллирии, Польше! Впечатление было глубоким. Людьми завладело уныние, которое так и не прошло со временем.

Восемнадцатого июня прибыли в Андухар на Гвадалквивире. Жители, опасаясь мести за бойню, учиненную в Андухаре и окружающих местечках, разбежались, и городок казался совершенно пустым. Его перерыли в поисках продовольствия и обнаружили достаточно запасов на первые дни. Занялись также добыванием средств существования за деньги или с помощью хорошо организованного мародерства. В городе имелся старый мост через Гвадалквивир, с мавританскими башнями, служившими плацдармом. Башни наполнили отборными войсками. Справа и слева возвели несколько укреплений. Первую бригаду расположили на реке и несколько спереди, вторую – справа и слева от Андухара, швейцарцев – позади города, кавалерию – вдалеке на равнине, для наблюдения за местностью до самых подножий Сьерра-Морена. Словом, обустроили расположение, в котором можно было продержаться довольно долго и в безопасности дождаться подкреплений из Мадрида.

Всё было бы хорошо в решении отступить для приближения к ущельям Сьерра-Морена, если бы в результате была занята наилучшая позиция перед выходами из ущелий. К сожалению, это было не так, и это стало первой ошибкой, в которой впоследствии предстояло раскаяться генералу Дюпону. В самом деле, Андухар находился в семи лье от Байлена, и оставался шанс, что врагу удастся неожиданно переместиться к ущельям. Более того, за Байленом имелись и другие проходы, через которые можно было пробраться в ущелья Сьерра-Морены: то была дорога из Баэсы и Убеды. Поэтому из Андухара следовало следить за Байленом, и не только за Байленом, но и за Баэсой и Убедой, что требовало удвоения бдительности. Самым верным решением при оставлении Кордовы было бы перемещение в сам Байлен, где французы охраняли бы выходы из ущелий самим своим присутствием и откуда легко можно было следить, с помощью нескольких кавалерийских разъездов, за дорогой в Баэсу и Убеду. Впрочем, деятельная бдительность могла исправить эту ошибку и предупредить ее последствия. Итак, генерал Дюпон остановился в Андухаре, ожидая из Мадрида известий, которые всё не приходили, ибо редко какому курьеру удавалось пройти через Сьерра-Морена.

Таков был к концу июня результат первых усилий по подавлению испанского восстания. Генерал Вердье рассеял повстанцев у Логроньо, генерал Лассаль – в Вальядолиде и Старой Кастилии. Генерал Лефевр оттеснил арагонцев в Сарагосу, но остановился перед стенами этого города. Генерал Дюэм в Барселоне каждый день сражался за сообщение с генералом Шабраном, отправленным в Таррагону. Маршал Монсей ожидал в Куэнке приближения дивизии Шабрана. Генерал Дюпон, захватив и разграбив Кордову, отступил к ущельям Сьерра-Морена, заняв позиции в Андухаре. Французский флот в Кадисе, за отсутствием помощи, сдался.

Едва ли все эти подробности были известны в Мадриде и в Байонне. Там знали лишь то, что касалось Сеговии, Вальядолида, Сарагосы и, самое большее, Барселоны. О событиях на юге Испании там не было известно ничего или почти ничего. Если о них в Мадриде что-либо узнавали, то только через тайных эмиссаров монастырей или крупных испанских домов. Преданные Фердинанду VII испанцы с радостью распространяли слухи о том, что французский флот уничтожен, регулярные войска Андалусии и лагеря Сан-Роке движутся на генерала Дюпона, а тот вынужденно снялся с лагеря и теперь заблокирован в ущельях Сьерра-Морена; что Сарагоса останется непобежденной; что новый король Жозеф, который со дня на день собирается отбыть из Байонны, не поедет, и всей великолепной французской армии вскоре придется убраться с Иберийского полуострова.

Главный штаб французов собирал эти слухи и, хотя не верил им, но всё же передавал в Байонну. Несчастный Мюрат так просился обратно во Францию, что, несмотря на желание удержать в Мадриде его призрачную власть, ему разрешили уехать, и он воспользовался разрешением с детским нетерпением. После его отъезда признанным главой французской администрации стал генерал Савари, наводивший трепет на весь Мадрид своей грозной осанкой и славой безжалостного исполнителя волеизъявлений своего хозяина. Будучи весьма проницателен, он здраво оценивал положение и ничуть не скрывал его серьезности от Наполеона. Начав опасаться за выдвинутые вперед корпуса Монсея и Дюпона, генерал решил отказаться от войск в Мадриде и отправить две дивизии на юг Испании. Дивизию Веделя и вторую дивизию Дюпона, в составе 5 тысяч пехотинцев, генерал Савари направил из Толедо в Сьерра-Морена, с приказом очистить ущелья и присоединиться к главнокомандующему. Верно догадавшись, что генерал Дюпон подвергается наибольшей опасности, он собрался отправить в Мадридехос, то есть на середину пути к Андухару, его третью дивизию, которой командовал генерал Фрер; что довело бы корпус до 22–23 тысяч человек и сделало бы его неодолимым при любом повороте событий. Однако, по замечанию Наполеона, Савари послал дивизию Фрера не в Мадридехос, а в Сан-Клементе. В Сан-Клементе она была бы не более отдалена от генерала Дюпона, чем в Мадридехосе, но при необходимости могла прийти на помощь и маршалу Монсею, о судьбе которого было известно не более, чем о Дюпоне.

Тем временем Байоннская конституция была завершена. Ускорить отъезд Жозефа в Мадрид следовало по двум причинам: сменить власть наместника Мюрата и направить в Мадрид подкрепление, которое удерживалось для сопровождения нового короля. Наполеон, в самом деле, распорядился таким образом, чтобы часть войск из сопровождения Жозефа последовала за ним в Мадрид, другая часть стала по дороге подкреплением для маршала Бессьера, а третья отправилась к Сарагосе для содействия штурму. Этими мерами Наполеон не ограничился. Опасаясь, как бы беглецы из Наварры, Арагона и верхней Кастилии не нарушили французскую границу, что стало бы досадной неприятностью для завоевателя, двумя месяцами ранее считавшего себя уже хозяином Иберийского полуострова, он сформировал в Пиренеях четыре колонны (организованные в стрелковые роты) по 1200–1500 человек в каждой, состоявшие из конных жандармов, Национальной гвардии и пиренейских монтаньяров. Этим войскам назначалось следить за границей, противостоять проникновениям партизан, а при необходимости переходить на ту сторону Пиренеев для оказания помощи французским войскам.

Покончив с мерами по охране границы, Наполеон сформировал подкрепление для генерала Лефевра, последовательно направив на Сарагосу три пехотных полка с Вислы, генерала Вердье с частью его дивизии, множество осадной артиллерии и колонну отборных национальных гвардейцев, набранных в Пиренеях, – в целом корпус в 10–11 тысяч человек. Поскольку Лефевр-Денуэтт был только кавалерийским генералом, Наполеон поручил руководство осадой генералу Вердье, придав ему одного из своих адъютантов, генерала Лакоста, для организации инженерных работ. Всё позволяло надеяться, что с подобной силой и множеством артиллерии восставший город удастся одолеть.

Затем император занялся организацией корпуса маршала Бессьера, миссия которого состояла в прикрытии движения Жозефа на Мадрид и противостоянии повстанцам севера, о которых с каждым днем доходили всё более тревожные вести. Из шести призванных старых полков в Байонну уже прибыли четыре: 4-й легкий и 15-й линейный, 2-й и 12-й легкие, а также два батальона из Парижа. Наполеон поместил их под командование дивизионного генерала Мутона, находившегося в Испании с самого начала вторжения, и сформировал из них две бригады. Первая бригада, из 2-го и 12-го легких полков и подразделений Императорской гвардии, была отдана под командование генерала Рея. Вторая бригада, из 4-го легкого, 15-го линейного и батальона Парижской гвардии, была отдана под командование генерала Рейно. Бывшая дивизия Вердье, часть которой отправилась в Сарагосу, была присоединена к дивизии Мерля и расформирована по четырем. Генерал кавалерии Лас-саль, уже располагавший 10-м и 22-м егерскими полками и подразделением конных гренадеров и егерей Императорской гвардии, присоединил 26-й егерский и временный драгунский полки. Дивизию Мутона можно было оценить в 7 тысяч человек, дивизию Мерля – более чем в 8 тысяч, дивизию Лассаля – в 2 тысячи, в целом 17 тысяч человек. Различные мелкие корпуса, состоявшие из батальонов депо, выздоравливающих, а также маршевых батальонов и эскадронов, формировали гарнизоны для охраны Сен-Себастьяна, Витории и Бургоса и доводили численность корпуса Бессьера до 21 тысячи человек. Корпус назначался для сдерживания севера Испании, подавления повстанцев Кастилии, Астурии и Галисии, прикрытия дороги на Мадрид и сопровождения короля Жозефа.

Таким образом, Наполеон постепенно отправил в Испанию более 110 тысяч человек, 50 тысяч из которых распределялись между Андухаром, Валенсией и Мадридом под командованием Дюпона, Монсея и Савари; 20 тысяч находились в Каталонии под командованием Релье и Дюэма; 12 тысяч – перед Сарагосой под командованием Вердье; 21–22 тысячи – в окрестностях Бургоса под командованием Бессьера; еще несколько тысяч были рассеяны по приграничным сборным пунктам. Для регулярной войны с Испанией этих сил хватило бы с избытком, несмотря на молодость и недостаток опыта французских солдат. Однако для войны против всей восставшей нации этого было ничтожно мало. Нужны были немедленно еще 60–80 тысяч старых, испытанных солдат, чтобы подавить это чудовищное восстание. Но Наполеон брал солдат лишь со сборных пунктов Рейна, Альп и побережья, не желая ослаблять армии, охранявшие Империю в Италии, Иллирии, Германии и Польше, – новое доказательство часто повторяемой в нашей истории истины: невозможно действовать одновременно в Польше, Германии, Италии и Испании, не рискуя ощутить недостаток сил на том или ином военном театре, а вскоре, возможно, и на всех.

Настало время Жозефу вступить в Испанию. Наполеон решил, что сопровождать его на всем пути от Байонны до Мадрида будет бригада Рея. Вместе с королем ехали его новые министры О’Фаррил, Азанза, Севальос, Уркихо, а также члены старой хунты. Более ста карет, двигавшихся со скоростью войск, составляли королевский кортеж. Жозеф был мягок и приветлив, но весьма дурно говорил по-испански, еще хуже знал саму Испанию и слишком напоминал своим лицом, языком и вопросами о том, что он иностранец. А поскольку встречали его и судили о нем с совершенно явной недоброжелательностью, он доставлял пищу для самых неблагоприятных пересудов. Хоть он и трогал порой испанцев своей видимой добротой, большинство предпочитало говорить, что Жозеф вынужден править Испанией наперекор своей воле и является жертвой тирана, который угнетает свою семью так же, как угнетает весь мир.

Впечатления, полученные Жозефом в Ируне, Толосе и Витории были глубоко печальны, и его слабая душа, уже не раз пожалевшая о королевстве Неаполь за проведенные в Байонне дни, исполнилась горьких сожалений при виде единодушно восставшего народа, которым ему предстояло править, народа, убивающего французских солдат. После Витории письма Жозефа носили отпечаток живого страдания. «За меня никого нет», – были первые слова, с которыми он обратился к Наполеону и которые повторял ему чаще всего. «Нам нужно пятьдесят тысяч старых солдат и пятьдесят миллионов, и если Вы станете медлить, нам понадобятся сто тысяч солдат и сто миллионов» – такова была каждый вечер заключительная часть его писем. Предоставив жестокую миссию подавлять бунт генералам, за собой Жозеф хотел сохранить дела милосердия и к просьбам о войсках и деньгах стал присоединять ежедневные жалобы на злоупотребления солдат, сделавшись их постоянным обвинителем и столь же постоянным защитником повстанцев, – род протеста, который должен был вскоре породить недовольство армии и рассердить самого Наполеона.

Не было нужды в этих письмах, чтобы открыть Наполеону весь масштаб совершенной им ошибки, хоть он и не хотел ее признавать. Теперь он знал всё, знал, что восстание повсеместно и необычайно сильно. Правда, зная, что повстанцы обращаются в бегство в чистом поле, он всё еще надеялся усмирить их без излишней траты сил. «Наберитесь терпения, – отвечал он Жозефу, – и будьте мужественны. Я не оставлю вас в недостатке каких-либо ресурсов; у вас будет довольно войск, а денег в Испании при хорошем управлении вам всегда будет хватать. Но не превращайтесь в обвинителя моих солдат, преданности которых мы с вами обязаны тем, что мы есть. Они имеют дело с разбойниками, которые их истребляют и которых надо удерживать страхом. Постарайтесь приобрести любовь испанцев, но не подавляйте армию, это было бы непоправимой ошибкой». К этим словам Наполеон присоединил самые суровые инструкции для своих генералов, в ясных выражениях приказывая им не предаваться грабежам, но проявлять абсолютную беспощадность к бунтовщикам. Не грабить и расстреливать, дабы лишить причины и желания бунтовать – такой приказ чаще всего содержался в его письмах.

В то время как Жозеф медленно продвигался к Мадриду, в Арагоне и в Старой Кастилии продолжалась борьба. Генерал Вердье, прибыв к Сарагосе с 2 тысячами человек, нашел там подкрепления, присланные Наполеоном: польскую пехоту и маршевые полки. Теперь его войско заключало около 12 тысяч человек и многочисленную артиллерию, подведенную из Памплоны. Благодаря генералу Лефевру-Денуэтту, он уже захватил внешние позиции, зажал осажденных в крепости и заботами генерала Лакоста возвел множество батарей. По настоянию Наполеона Вердье решил провести 1 и 2 июля решающую атаку силами двадцати орудий крупного калибра и 10 тысяч брошенных на приступ пехотинцев. Сарагоса расположена на правом берегу Эбро, а на левом берегу находится лишь одно предместье. К сожалению, несмотря на повторные приказы императора, через Эбро не удалось перебросить мост, чтобы иметь возможность всюду передвигать кавалерию и лишить осажденных сообщения с внешним миром. Продовольствие, боеприпасы, подкрепления дезертирами и повстанцами беспрепятственно прибывали к ним через предместье с левого берега, и в конце концов в городе собрались, можно сказать, почти все повстанцы Арагона.

Сарагосу окружала стена, к которой слева примыкал крепостной замок, называемый Замком инквизиции, в центре находился большой монастырь Санта-Энграсия, а слева – монастырь Сан-Хосе. Генерал Вердье приказал направить на замок мощную брешь-батарею и взялся руководить лично этой самой трудной и решающей атакой. Две другие брешь-батареи он направил на монастыри, доверив руководство этими атаками генералу Лефевру.

Одиннадцатого июля, по сигналу, двадцать мортир и гаубиц, при поддержке всей полевой артиллерии открыли огонь как по мощным зданиям, примыкающим к стене, так и по самому городу. Более 200 бомб и 1200 снарядов было выпущено по несчастному городу, загоревшемуся во многих местах, но его защитники, прятавшиеся в домах, соседствующих с точками обстрела, пострадали не сильно и не были поколеблены. Под руководством нескольких офицеров-саперов они поставили батареей сорок орудий, которые отлично отвечали французским. Там, где ожидали появления французов, выставили колонны из солдат-дезертиров, а в домах засело не менее 10 тысяч крестьян. Утром 12 июля, когда в Замке инквизиции и обоих монастырях были пробиты обширные бреши, французские войска с горячностью неопытных новобранцев устремились на приступ. Но, ринувшись в пролом в Замке, они натолкнулись на такой ожесточенный огонь, что не осмелились двигаться дальше, несмотря на все усилия офицеров. То же самое произошло в центре, у монастыря Санта-Энграсия. Только справа генералу Аберу удалось завладеть Сан-Хосе и обеспечить проход в город. Но, проникнув в город, он очутился на забаррикадированных улицах, а стены домов, пронизанные тысячами отверстий, изрыгали град пуль. Стало очевидно, что для преодоления такого сопротивления нужны новые и более мощные средства.

Генерал Вердье, укрепившись в монастыре Сан-Хосе, приказал вернуть войска в их расположения, потеряв 400–500 человек убитыми и ранеными, – потеря весьма существенная при численном составе в 10 тысяч человек. Он решил ждать подкреплений и более значительных артиллерийских средств, чтобы возобновить атаку на крепость, которую поначалу думали захватить за несколько дней и которая оборонялась лучше всякого правильно укрепленного города. Наполеон, узнав о положении вещей, тотчас отправил к нему недавно прибывшие 14-й и 44-й линейные полки и несколько обозов тяжелой артиллерии.

Весть о сопротивлении Сарагосы вызвала крайнее волнение на всем севере Испании и особенно усилила бахвальство испанцев. Жозеф, прибыв в Бривьеску, на каждом шагу встречал доказательства их ненависти к французам и уверенности в собственных силах. Он оказывался в изоляции, сталкивался с холодностью или с экзальтацией неслыханной гордыни, будто испанцы одержали над французами все те победы, которые французы одержали в Европе. Все свои надежды испанцы возлагали на армию Грегорио де Ла Куэсты и Жокина Блейка, состоявшую из повстанцев Галисии, Леона, Астурии и Старой Кастилии и двигавшуюся на Бургос. Никто не сомневался, что она скоро одержит блистательную победу над войсками маршала Бессьера и эта победа, в соединении с сопротивлением Сарагосы, не замедлит освободить весь север Испании.

С юга надежных известий не поступало, но скверные слухи об участи маршала Монсея в Валенсии и генерала Дюпона в Андалусии усиливались с каждым днем. Впрочем, Наполеон также считал, что северу грозит наибольшая опасность, ибо север был базой французских войск. Он приказал Бессьеру взять дивизии Мерля и Мутона (за вычетом бригады Рея, оставленной Жозефу), присоединить кавалерийскую дивизию Лассаля, поспешно выступать навстречу Блейку и де Ла Куэсте, атаковать их и разбить любой ценой. Именно в обладании севером и дорогой из Байонны в Мадрид состоял, по его мнению, главный интерес армии и главное условие владычества в Испании. Обратив весьма пристальное внимание генерала Савари на непроницаемый юг, Наполеон приказал ему направить к Бессьеру через Сеговию все силы, которые не были ему безотлагательно нужны в столице;

ибо, сказал он, поражение на юге будет злом, но поражение на севере будет означать, возможно, потерю армии и, по меньшей мере, потерю кампании, ибо тогда, чтобы вернуть утраченные позиции на севере, придется оставить три четверти Иберийского полуострова.

Двенадцатого июля маршал Бессьер отбыл из Бургоса с дивизией Мерля, половиной дивизии Мутона и дивизией Лассаля, что составляло в целом 11 тысяч пехотинцев и 1500 всадников – как егерей и драгун, так и гвардейских кавалеристов. С этими силами он решительно двинулся на крупное соединение повстанцев на севере под командованием генералов Блейка и де Ла Куэсты.

После поражения у моста Кабесона дон Грегорио де Ла Куэста отошел в королевство Леон и попытался несколько упорядочить и организовать свою разноликую армию. Он располагал 2–3 тысячами солдат регулярных войск и 7–8 тысячами добровольцев – горожан, студентов, простолюдинов, крестьян. Он хотел присоединить к своему войску ополченцев Астурии и особенно Галисии, гораздо более сильных, чем астурийские, потому что в их число входила б\льшая часть войск дивизии Таранко, вернувшейся из Португалии. Астурийцы же отправили к нему лишь два-три батальона регулярных войск. Но хунта Ла-Коруньи, менее осторожная и более щедрая, решила, вопреки воле генерала Блейка, отправить все силы провинции на равнины Старой Кастилии. Дон Жокин Блейк, выходец из числа тех английских католических семей, которые отправлялись искать счастья в Испанию, был профессиональным военным, весьма сведущим в своем деле. Из линейных войск, бывших в его распоряжении, он постарался составить регулярную армию, способную противостоять столь искушенному врагу, как французы. Он просил, чтобы ему дали еще несколько месяцев на подготовку, прежде чем идти на равнины Кастилии. И теперь, подчинившись воле хунты, он был вынужден выступить и двинуться к Бена-венте. Его силы составляли 27–28 тысяч человек; две дивизии он оставил в тылу, на выходе из гор, а с тремя другими, составлявшими 13–18 тысяч человек, направился по вальядолидской дороге и 12 июля воссоединился с силами де Ла Куэсты в окрестностях Медины-дель-Рио-Секо. Де Ла Куэста принял командование и встретился со своим коллегой в Медине-дель-Рио-Секо для согласования операций. Их общие силы составляли 26–28 тысяч человек. Будь у них солдаты получше, они имели бы больше шансов победить французов, силы которых не превышали 11–12 тысяч.

Медина-дель-Рио-Секо располагается на плато. Слева (для французов) проходила дорога из Бургоса и Пален-сии, по которой приближался маршал Бессьер, справа – дорога из Вальядолида. Французское кавалерийское подразделение, прочесывая местность между обеими дорогами, ввело в заблуждение испанских генералов, неопытных в разведке, и они решили, что неприятель подходит по дороге из Вальядолида, то есть с их правого фланга. Дело было вечером 13 июля. Генерал Блейк решил воспользоваться темнотой, чтобы передвинуть свой армейский корпус вправо от Медины, на дорогу из Вальядолида. На рассвете испанские генералы увидели свою ошибку, и де Ла Куэста, начавший движение позже, остановился, опершись левым флангом на дорогу из Паленсии, по которой двигались французы. Всё еще чувствуя себя под угрозой, он запросил помощи у Блейка, и тот поспешно отправил к нему одну из своих дивизий. Таким образом, испанские генералы выстроили свои войска в две линии, первой из которых, расположенной спереди и правее, командовал Блейк, а второй, расположенной далеко позади и левее, командовал де Ла Куэста. Будучи слишком непривычными к маневрам, чтобы исправить занятую позицию в такой близости от неприятеля, линии замерли в этом положении, ожидая французов на вершине плато.

Маршал Бессьер, у которого после быстрого марша оставалось около 9-10 тысяч пехотинцев и 1200 всадников, нимало не обеспокоился встречей с неприятелем в 26–28 тысяч человек, ибо был высочайшего мнения о своих солдатах. С двумя старыми полками, 4-м легким и 15-м линейным, и несколькими эскадронами гвардии он чувствовал себя способным прорвать любые преграды. Маршал продвигался со своим войском ниже плато Медина-дель-Рио-Секо, когда заметил вдалеке две испанские линии, одну позади другой. Он решил воспользоваться расстоянием между ними и, передвинувшись сначала на фланг первой и прорвав ее, всей массой обрушиться затем на вторую. Он тотчас двинулся вперед: на левом фланге Мерль должен был атаковать линию Блейка, на правом – Мутон собирался фланкировать Мерля, а затем броситься на линию де Ла Куэсты. Кавалерия Лассаля двигалась следом.

Французские новобранцы, разделявшие уверенность своих генералов, с редким проворством вскарабкались на плато и решительно атаковали линию Блейка под неистовым артиллерийским огнем, ибо артиллерия была лучшей частью испанской армии. Приблизившись на расстояние ружейного выстрела, они открыли прицельный огонь по неприятелю, ибо успели хорошо обучиться стрельбе со времени своего прибытия в Испанию. Затем они двинулись на неприятельскую линию, атаковав ее в штыки. Испанцы не выдержали. Атака егерей генерала Лассаля окончательно их опрокинула, и левый фланг первой испанской линии, рассеявшись, оставил вторую линию без прикрытия. Оттеснив первую линию, генерал Мерль передвинулся к центру второй, которую Мутон уже атаковал со своей стороны. Испанцы недолго продержались перед двойной атакой новобранцев Мерля и старых солдат Мутона. Вторая линия, отброшенная, как и первая, рассыпалась, повстанцы в беспорядке разбежались по плато, ища спасения в городе. Всадники Лассаля, всей массой обрушившись на беглецов, охваченных несказанным ужасом, бросавших оружие и испускавших крики отчаяния, устроили чудовищную бойню. Огромная равнина являла собою горестное зрелище, ибо ее устилали тела 4–5 тысяч несчастных, сраженных саблями французских кавалеристов. Французам достались восемнадцать орудий, множество знамен и бессчетное множество ружей.

В то время как кавалерия ожесточенно рубила саблями беглецов, пехота устремилась к Медине. Многие испанцы, вновь обретя мужество за толстыми стенами, пытались сопротивляться. Генерал Мутон вошел в город в штыковой атаке и опрокинул все преграды на своем пути. Францисканские монахи, которые из окон своего монастыря вели огонь по французам, были преданы мечу.

Эта кровавая победа, подчинившая французам весь север Испании и на некоторое время лишившая повстанцев этого края желания спускаться на равнину, стоила французам 70 убитых и 300 раненых.

Известие о победе французов в Рио-Секо привнесло, по крайней мере, на время, значительные перемены в речи и настроения испанцев. Они уже не считали, что скоро отнимут север и дорогу на Мадрид, а французы будут выдворены из страны.

Жозеф, продолжая двигаться с прежней медлительностью, прибыл в Бургос. По дороге он пытался завоевать сердца испанцев, однако заметив, что одержанные им победы не стоили потраченного на них времени, и получив от генерала Савари повторное приглашение скорее показаться в своей новой столице, а также ободренный победой в Рио-Секо, прекратил бесполезное заискивание перед населением и в один переход добрался из Бургоса в Мадрид. Он вступил в него вечером 20-го и был встречен с холодным любопытством, без приветственных возгласов, разве что со стороны французской армии, которая, хоть и была им недовольна, приветствовала в его лице славного императора, за которого пошла бы куда угодно сражаться и умирать.

Жозеф, хоть и вступил в Мадрид после победы французской армии, которая должна была вернуть ему расположение общественного мнения, нашел там, как и в других местах, нежелание приближаться к его неприятной особе. Согласившиеся служить ему министры впали в уныние и заявляли, что не встали бы на его сторону, если бы знали, до какой степени страна будет противиться новой монархии. Члены Байоннской хунты, прибывшие вместе с ним, постепенно рассеялись. Члены Совета Кастилии, которых прежде обвиняли в готовности исполнять все требования Мюрата, отказывались от присяги. Только духовенство, верное принципу отдавать кесарево кесарю, приветствовало в его лице фактическую монархию и главное – брата автора Конкордата. Жозеф самым недвусмысленным образом высказался перед ними в пользу религии; его слова и его отношение всех тронули, и речи духовенства после встречи с ним произвели на Мадрид хорошее впечатление. Дипломатический корпус поспешил поприветствовать короля. Несколько испанских грандов не удержались от того, чтобы представиться ему, и из них всех – французских генералов, иностранных министров, высшего духовенства – Жозеф смог составить весьма представительный двор, который в результате быстрых побед легко превратился бы в двор, который почитают и которому повинуются.

Но если на севере французы одержали значительную победу, оставались большие сомнения в возможности подобной победы на юге. Целый месяц прошел без известий от генерала Дюпона, и чтобы узнать, что с ним сталось, понадобилось отправить дивизию генерала Веделя, которая прорвалась через ущелья Сьерра-Морена. Тогда стало известно о взятии Кордовы, последующем оставлении этого города и остановке армии в Андухаре. Что до маршала Монсея, его участь также долго оставалась неизвестной, и вот, наконец, о нем услыхали. Вот что происходило с ним во время столь различных событий в Кастилии, Арагоне, Каталонии и Андалусии.

Прождав с 11 по 17 июня в Куэнке и решив, что истекшего времени довольно для приближения генерала Шабрана к Валенсии, маршал Монсей выдвинулся в Рекену, прибавив к долгой задержке в Куэнке медлительность марша, удобную его войскам, не оставлявшим позади себя ни одного человека, но весьма досадную для всей совокупности операций. Он прошел через Тортолу, Буэначе, Мингланилью и 24-го подошел к длинному и узкому ущелью, которое выводило, через горы Валенсии, на знаменитую Валенсийскую Уэрту, равнину, славящуюся своей красотой. Это ущелье Лас Кабрерас, образованное руслом ручья, который пришлось переходить вброд не менее шести раз, было известно своей неприступностью. Медлительность Монсея позволила повстанцам занять в нем позиции и приумножить средства обороны, а потому лобовая атака на позиции повстанцев была почти невозможна и стоила бы огромных потерь. Маршал поручил генералу Ариспу, герою басков, взять самых лучших стрелков, повести их на окружающие высоты справа и слева, выбить оттуда испанцев и обойти их позиции. В результате неслыханных усилий и тысячи мелких боев генерал Арисп отвоевал, скалу за скалой, подступы к позиции и сумел спуститься в тылы защищавших ущелье испанцев. Завидев его, неприятель пустился в бегство, освободив армии проход, прорваться в который с помощью лобовой атаки было невозможно.

Монсей остановился в Ла Венте, давая время подтянуться обозам, и 27 июня французы вышли на прекрасную равнину Валенсии, прорезанную тысячью каналов, по которым распространяется во всех направлениях вода Гвадалквивира, покрытую коноплей необыкновенной высоты, усеянную апельсиновыми деревьями, пальмами и прочими тропическими растениями. Вид ее радовал французских солдат, уставших от унылых мест, через которые они проходили.

Вечером разбили лагерь под стенами Валенсии. Маршал Монсей решил взять город внезапной атакой на ворота Куарте и Сан-Хосе, которые оказывались ближайшими со стороны Рекены. Валенсию окружала толстая стена, подножие которой омывала вода. Рогатки и всякого рода препятствия прикрывали ворота, а тысячи повстанцев на крышах домов были готовы открыть смертоносный ружейный огонь.

На рассвете 28-го числа Монсей, вынудив неприятельских стрелков отступить, бросил две колонны в атаку на ворота Куарте и Сан-Хосе. Первые препятствия были стремительно преодолены, но чтобы приблизиться к воротам и использовать пушки, нужно было вырвать прикрывавшие их рогатки. Однако после нескольких неудавшихся попыток уничтожить рогатки пришлось признать абсолютную невозможность форсировать ворота. Даже если бы атака удалось, за воротами французы нашли бы забаррикадированные, как в Сарагосе, уличные плацдармы, которые также пришлось бы брать штурмом. Поняв это, маршал Монсей отвел войска, всё же завладев предместьями.

Кровопролитная попытка штурма, стоившая около трехсот убитыми и ранеными, заставила его задуматься. Он привел с собой чуть более восьми тысяч человек, оставив по дороге около тысячи больных и раненых. От пленных он узнал, что генерал Шабран отступил в Барселону. Перед ним был город с 60-тысячным населением, выросшим по меньшей мере до ста тысяч в результате скопления за его стенами всех местных крестьян, решительно настроенных защищаться насмерть. Для преодоления подобного сопротивления у маршала не было тяжелой артиллерии. Поэтому он весьма благоразумно отказался от возобновления атак, которые не имели никаких шансов на успех и только усилили бы трудности отступления, увеличив число раненых, и у него хватило ума, приняв решение, тотчас его исполнить.

События в Валенсии происходили за несколько дней до сражения в Рио-Секо, но стали известны в Мадриде почти в то же время. Несмотря на упорное сопротивление Сарагосы и Валенсии, французы повсюду вели кампанию весьма успешно. Где бы ни показывались повстанцы, их тотчас разгоняли. Генерал Дюэм, соединившись с генералом Шабраном, вышел вместе с ним из Барселоны, захватил форт Монгат, взял и опустошил городок Матаро и на обратном пути в Барселону энергично подавил все очаги сопротивления. В Рио-Секо французы уничтожили единственную значительную армию повстанцев, обеспечив себе господство на севере. Трудности ждали на юге. Там генерал Дюпон, расположившись на Гвадалквивире и опираясь на Сьерра-Морена, имел дело с многочисленной армией, состоявшей не только из повстанцев, но и из линейных войск. Для помощи Дюпону Савари отправил в Мадридехос генерала Гобера с приказом передвинуться в центр Ла-Манчи и, в случае необходимости, двигаться в Сьерра-Морена на соединение с Дюпоном. По совершении этого соединения какие-либо сомнения в исходе событий в Андалусии были невозможны.

Генерал Дюпон, к сожалению, не отдавая себе отчета в неудобствах позиции в Андухаре, но смутно их чувствуя, непрестанно беспокоился за Байлен и паром в Менхибаре, позволявший перебраться через Гвадалквивир перед Байленом. Поэтому он расположил там одно из своих подразделений и постоянно проводил разведывательные рейды. Его беспокойство простиралось и дальше, ибо он был вынужден проводить разведывательные операции и слева от Байлена, до Баэсы и Убеды, откуда шла поперечная дорога, которая выходит за Байленом в окрестности Каролины вблизи от входа в ущелья. Однако самой постоянной его заботой была добыча продовольствия, хотя он и находился в богатой Андалусии. Бараны, которых так много в Кастилии и Эстремадуре, не слишком распространены в Сьерра-Морена, где разводили в основном коз, чье мясо представляет нездоровую и малопитательную пищу. Хлеб был редкостью, ибо прошлогодний урожай был либо съеден, либо уничтожен повстанцами. Солдаты вынуждены были сами собирать нынешний урожай и обычно получали лишь полрациона. Взамен им давали ячмень, который они варили вместе с мясом. Чтобы молоть зерно, в их распоряжении имелась единственная мельница на берегу Гвадалквивира, и им нередко приходилось защищать ее от нападений неприятеля. На этой раскаленной земле солдаты были лишены и свежих овощей. Уксуса, столь полезного в жарких странах, не хватало. Вода Гвадалквивира была почти всегда теплой. Для молодых солдат, непривычных к такому климату, затянувшееся пребывание в Андухаре становилось опасным. Помимо раненых, появилось множество больных дизентерией. Отсутствие каких-либо известий вселяло в души уныние. Однако солдаты, хоть и малоопытные, обладали чувством превосходства, верили в своего генерала и ждали случая померяться силами с неприятелем.

Прибытие дивизии Веделя вскоре укрепило их уверенность. После пребывания в Каролине и установления сообщения с генералом Дюпоном, дивизия Веделя заняла позицию в Байлене, оставив позади батальон для охраны входа в ущелья и еще два батальона выставив вперед, для охраны парома Менхибара. После прибытия генерала Веделя французские войска теперь присутствовали и в Бай-лене, но, будучи разделены расстоянием в шесть лье, занимали оборонительную позицию за рекой, которую везде можно было перейти вброд. Вдобавок, несмотря на присоединение генерала Веделя, численность французских войск по отношению к повстанцам Андалусии продолжала оставаться незначительной, чтобы можно было безопасно разделять свои силы. Корпус Дюпона был весьма ослаблен болезнями. Дивизия Веделя привела 5400 человек и 12 орудий. Вместе с 8600 солдатами генерала Дюпона войска составляли в целом 14 тысяч человек, вместе со швейцарцами – 16 тысяч. Даже если бы они держались вместе, их сил было недостаточно против ожидаемых 40–50 тысяч повстанцев. Подошедшая вскоре дивизия Гобера доставила подкрепление в 4700 человек, и корпус генерала Дюпона вырос до желаемой силы, которая не превышала, однако, 18 тысяч французов и 2 тысяч швейцарцев.

В это самое время повстанцы решили перейти в наступление. Вместе с дивизией Гобера генерал Дюпон получил известия о неудачах перед Сарагосой и Валенсией, об отступлении маршала Монсея на Мадрид, об изоляции армии Андалусии в результате этого отступления, а также приказ стойко держаться на Гвадалквивире, но не углубляться дальше в Андалусию. Было бы неосмотрительно, в самом деле, при таком положении дел продвигаться дальше на юг Испании.

Вечером 14 июля неприятель показался на высотах, окаймляющих Гвадалквивир, против Андухара. Войска Гренады под командованием генерала Рединга оставались в Хаэне, готовясь к соединению с войсками Андалусии. Войска Андалусии под командованием генерала Кастаньоса подошли к Андухару из Нижней Андалусии и также готовились соединиться с войсками Гренады, но прежде хотели прощупать позицию Андухара.

Утром 15 июля они сделали попытку отбросить французские аванпосты и захватить высоты над берегами Гвадалквивира. Французы тотчас заняли боевые позиции. Гвардия Парижа расположилась в укреплениях перед мостом, третий резервный легион – на берегу реки, гвардейские моряки – в Андухаре, бригада Шабера – справа от города, швейцарцы – за городом, кавалерия с 6-м временным полком – поодаль на равнине, для сдерживания недисциплинированных партизан, окружающих испанскую армию подобно тому, как казаки окружают армию русскую.

Вид неприятеля обрадовал французских солдат, прогнав их скуку, и хотя многие из них были больны, все жаждали принять участие в бою. Но испанцы не хотели переходить реку на глазах французской армии. Они ограничились непродолжительной канонадой, не причинившей французам большого вреда, на которую те отвечали весьма прохладно, дабы не тратить зря боеприпасы.

Было очевидно, что неприятель только прощупывал позицию французов, пробовал силы и искал место, где мог бы атаковать с наименьшими трудностями. Однако на следующий день следовало предвидеть более серьезную атаку. Генерал Дюпон отправил одного из своих офицеров к генералу Веделю узнать, что происходит в Байлене и у парома Менхибара, и просить его, в случае отсутствия там неприятеля, прислать ему в помощь батальон или даже бригаду. Конец дня в Андухаре прошел в глубочайшем спокойствии.

Повстанцы Гренады, расположившись перед Хаэном, показывались вдоль Гвадалквивира, повсюду отыскивая слабые места французских позиций. Они переправились на пароме Менхибара и оттеснили аванпосты генерала Веделя. Но тот, примчавшись с основными силами и развернув напоказ свои батальоны, так напугал испанцев, что они полностью исчезли. Левее, у Баэсы и Убеды, повстанцы перешли Гвадалквивир и отрядили несколько летучих отрядов, которые не внушали серьезных опасений, но издалека могли ввести в заблуждение. Генерал Гобер, занимавший позицию в Каролине, получив уведомление об их появлении, тотчас послал кирасиров для наблюдения.

Отогнавший неприятеля генерал Ведель возвращался в Байлен, когда прибыл адъютант Дюпона с просьбой прислать ему в подкрепление батальон или бригаду. Узнав, что основные силы неприятеля появились перед Андухаром, предположив, что опасность сосредоточена именно там, и уступив необдуманному рвению, Ведель решил передвинуть в Андухар всю свою дивизию и послал приказ генералу Гоберу прийти в Байлен, который должен был остаться незанятым из-за его ухода. Вечером 15-го генерал Ведель пустился в путь и утром 16-го появился в виду Андухара со всем своим войском. Генерал Дюпон вовсе не бранил его за поспешность, уступив удовольствию получить подкрепление в присутствии неприятеля, который показывался теперь в большем числе, чем накануне, и был, казалось, более расположен к серьезной атаке. Желая, но не решаясь форсировать позицию Андухара, испанцы несколько раз спускались с высот и вновь поднимались на них, но так и не решились перейти реку. День завершился так же спокойно, как и предыдущий, при очень небольшом числе убитых и раненых с французской стороны, но при довольно большом их числе со стороны испанцев, бесконечно более страдавших от французской канонады.

Однако у Байлена и у парома Менхибара события приняли не такой удачный оборот. Утром 16-го, в то время как генерал Ведель без необходимости передвинулся в Андухар, генерал Рединг, осмелев после полного исчезновения дивизии Веделя, возобновил атаки на Бай-лен. Генерал Гобер, подошедший в Байлен с тремя батальонами и некоторым количеством кирасиров, тотчас остановил испанцев, но, лично руководя движениями своих войск, был сражен пулей в голову. Генерал Дюфур, которому назначалось по его рангу сменить Гобера, поспешил на место, увидел, что войска поколеблены гибелью генерала, и не нашел ничего лучшего, как отвести их в Байлен, где оставалась б\льшая часть дивизии Гобера. Когда испанцы не последовали за ним, а остались на берегу Гвадалквивира, он склонился к мысли, что их решающая атака готовится в другом месте. Он произвел разведку в направлении Баэсы и Убеды, но то ли она была исполнена неумными офицерами, то ли разрозненные отряды, перешедшие Гвадалквивир выше Менхибара, слишком бросались в глаза, но разведка сообщила о присутствии настоящей армии на дороге, которая вела из Баэсы и Убеды к Каролине.

Генерал Дюфур, получив разведданные такого тревожного свойства, не выдержал и в тот же вечер выдвинулся из Байлена к Каролине, полагая, что своим движением предотвратит окружение армии. Уходя, он оставил на высотах, контролирующих Менхибар и Гвадалквивир, лишь одно подразделение.

Известие о гибели генерала Гобера и отходе его дивизии достигли Андухара в тот же вечер, ибо Андухар и Байлен разделяло не более семи французских лье и на их преодоление конному офицеру понадобилось не более трех часов. Известия прибыли к вечеру и к окончанию бесплодной канонады. Генерал Дюпон начал сожалеть о том, что Ведель покинул Байлен. Еще не зная об уходе Дюфура в Каролину, он предписал ему отправляться обратно в Байлен, занять его, разбить повстанцев в Бай-лене, в Каролине, в Линаресе, повсюду, наконец, где обнаружится их присутствие, после чего спешно возвращаться к нему, чтобы помочь уничтожить тех, что обнаружились в Андухаре. Войска генерала Веделя, не успев оправиться после дневного перехода, отбыли обратно в Байлен в полночь и вернулись в Байлен лишь в 8 часов утра 17-го, когда солнце поднялось уже высоко и жара вновь стала невыносимой.

Прибыв в Байлен, генерал Ведель был крайне удивлен, узнав, что генерал Дюфур отбыл в Каролину, оставив перед Байленом лишь слабое подразделение. Он перестал удивляться, когда узнал, что увлекло генерала Дюфура к Каролине, а именно слух о корпусе испанской армии, прошедшем через Баэсу и Линарес для оккупации ущелий. При этом известии, поразмыслив не более, чем накануне, когда он помчался из Менхибара в Андухар, Ведель ни на минуту не усомнился в том, что ему сообщили. Он совершенно уверовал, что испанцы, которые проявили так мало упорства в Андухаре и не попытались закрепить победу в Менхибаре над генералом Гобером, следовали ловко рассчитанному плану, с целью обмануть французов отвлекающими атаками и окружить их через Баэсу и Линарес. Вечером 17-го он без колебаний покинул Байлен, уведя с собой даже пост, охранявший высоты над Гвадалквивиром, настолько опасался прийти с недостаточными силами в Каролину!

Ни одно из этих мнимых движений испанской армии к Каролине через Баэсу и Линарес не было истинным. Более или менее многочисленные партизанские отряды наводнили берега Гвадалквивира, достигли Сьерра-Морена и ввели в заблуждение неумных или невнимательных офицеров разведки. Но обе главные армии передвинулись, армия Гренады – к Байлену, армия Андалусии – к Андухару. Они старательно прощупывали позиции французов, чтобы понять, с какой стороны их можно атаковать с наибольшей вероятностью успеха. Уверенное поведение французов перед Андухаром и их менее уверенное сопротивление у Менхибара и Байлена указывали, что атаковать следует именно Байлен. При главнокомандующем был созван военный совет. Благоразумный и опытный Кастаньос полагал, что события, происшедшие накануне, обещают успех атаке на Байлен, и этот план подходил ему тем лучше, что перекладывал ответственность за предприятие на генерала Рединга и повстанцев Гренады. В помощь атаке было решено откомандировать дивизию Купиньи, лучше всего организованную дивизию армии Андалусии. Генералу Кастаньосу надлежало оставаться с дивизиями Джонса и Ла Пеньи перед Андухаром, дабы обмануть французов относительно подлинной цели атаки. Генерал Рединг, получая подкрепление в 6–7 тысяч, располагал теперь по меньшей мере 18 тысячами человек. Главнокомандующему оставалось около 15 тысяч для отвлекающих атак в Андухаре.

Задумав план, тотчас приступили к его исполнению, и, в то время как дивизия Купиньи начала движение вдоль Гвадалквивира к Менхибару для соединения с генералом Редингом, войска Кастаньоса напоказ разворачивались на высотах против Андухара.

Между тем движение испанцев на правом фланге не осталось незамеченным во французском лагере. Командир драгунского полка, посылавшегося за Гвадалквивир, совершенно ясно видел движение испанцев с их левого на правый фланг к Менхибару, то есть к Байлену, и тотчас доложил об этом генералу Дюпону. Тот, поначалу удивившись, вслед за тем принял спасительное решение: сняться днем с лагеря и идти в Байлен. Но, будучи по-прежнему ослеплен количеством неприятеля в Андухаре, с трудом веря, что опасность переместилась, и главное, вынужденный везти с собой множество больных, он отложил исполнение решения на следующий день, дабы успеть свернуть госпитали и нагрузить обозы. Гибельное промедление, достойное вечного сожаления!

В тот же день генерал Дюпон получил известия от Дюфура и Веделя и узнал, что они по-прежнему ищут неприятеля в глубине ущелий, продвинулись до Гуарромана, но не нашли никого и собираются двигаться на Каролину. Всё это время Байлен оставался оголенным, рискуя пасть перед самым слабым подразделением, а испанцы, судя по всему, перебрасывали туда значительные силы.

Дюпон не захотел пускаться в путь прежде наступления темноты, дабы скрыть свое движение от генерала Кастаньоса и тем самым опередить его на 7–8 часов. Между 8 и 9 часами вечера он начал сниматься с лагеря. К сожалению, у него было огромное количество обозов, ибо из-за жары и дурной пищи число больных значительно возросло, половина армейского корпуса страдала дизентерией. Вечером начали переход. Измученные дневной жарой, люди и лошади с трудом дышали и двигались в раскаленном воздухе, хотя солнце уже исчезло за горизонтом. Солдаты не получили полного рациона и пустились в путь голодные, мучимые жаждой и немало приунывшие, поскольку отступление говорило лишь о том, что дела обстоят неважно.

Следовало хорошенько следить за тылами, ибо генерал Кастаньос мог получить из Андухара предупреждение об отступлении французов и пуститься за ними в погоню. Поэтому Дюпон поместил во главе своих обозов только одну пехотную бригаду, бригаду Шабера. Она состояла из трех батальонов четвертого резервного легиона и одного швейцарско-французского батальона – полка Фролера, надежного полка, уже давно служившего Франции. Эту бригаду, численностью около 2800 человек, сопровождали батарея из шести орудий 4-го калибра и один эскадрон. Затем следовали растянувшиеся на 2–3 лье обозы. Швейцарские полки Прё и Рединга, уменьшившиеся вследствие дезертирства примерно до 1600 человек, шагали за обозами. За ними следовала бригада Паннетье, состоявшая из двух батальонов третьего резервного легиона и двух батальонов Парижской гвардии, всего около 2800 человек. Шествие замыкали два драгунских и два егерских полка и один кирасирский эскадрон, общей численностью 1800 человек, а также гвардейские моряки и остаток артиллерии. К тому же малочисленная французская колонна была разрезана надвое обозами, при этом головная ее часть была слабее арьергарда и войск.

К трем часам колонна достигли берегов Румблара, где солдаты захотели утолить жажду, но поток полностью пересох. Пришлось идти дальше. После моста дорога шла на подъем по заросшим оливами высотам. Именно здесь находились обычно аванпосты французской дивизии, охранявшей Байлен. Но вместо аванпостов Веделя на рассвете столкнулись с испанскими постами, которые тотчас открыли ружейный огонь. Авангард генерала Шабера изготовился к обороне и ответил на огонь неприятеля. Дорогу, идущую по ложбине между высотами, преградила плотная колонна из нескольких испанских батальонов. Это был авангард генералов Рединга и Купиньи, которые захватили Байлен, переправившись днем на пароме Менхибара. Вечером они разместили несколько батальонов плотной колонной на дороге в Андухар, и именно эти батальоны преградили французам путь в Байлен утром 19-го числа.

Французский авангард немедленно занял оборону слева от дороги и в оливах. Пока французы вели весьма оживленный стрелковый огонь, адъютант галопом отправился за тремя остальными батальонами Шабера, остальной его артиллерией и бригадой егерей. В ожидании подкрепления, авангард делал всё возможное, вел огонь в течение одного-двух часов, убил множество испанцев, сам понес немалые потери, но продержался. Наконец, около пяти часов утра, когда солнце уже высоко поднялось над горизонтом, прибыл остаток бригады Шабера. Запыхавшиеся солдаты, не успев ни перевести дух, ни утолить жажду, со всей силой атаковали испанские батальоны с фронта и с фланга и вынудили их отступить. Таким образом, французы добрались до входа в небольшую равнину, окаймленную справа и слева покрытыми оливами высотами и заканчивающуюся самим Байленом. Перед ними предстали в боевом построении в три линии 18 тысяч солдат армии Рединга и Купиньи, защищенные многочисленной и мощной артиллерией.

Едва французские войска успели выйти на равнину, как артиллерия испанцев изрыгнула на них чудовищный огонь. Генерал Шабер тотчас приказал поставить батареей свои шесть орудий 4-го калибра, но они успели выстрелить лишь несколько раз, после чего были разбиты и выведены из строя. В восемь часов утра, когда бой длился уже четыре часа, подтянулись полки Прё и Рединга, остальная артиллерия и кавалерия.

После прибытия подкреплений бой оживился. Французы продвигались по равнине Байлена, пытаясь отбить участок. Но напрасно французская артиллерия старалась своими орудиями 4-го и 8-го калибра заставить замолчать грозную батарею 12-го калибра, прикрывавшую середину испанской линии. Французские орудия были разбиты, не успев причинить большого вреда. Швейцарская бригада полков Прё и Рединга, помещенная в центре, вела себя с твердостью, хотя ей дорого стоило сражаться против испанцев, которым она всегда служила, и против собственных соотечественников, несколько батальонов которых служили в неприятельской армии.

Генерал Дюпон, подоспевший на линию с конными егерями, выполнял блестящие атаки на центр испанцев. Но всякий раз, когда их атаковали и справа, и слева, и в центре, и штыками, и саблями, испанцы отступали к двум неподвижным линиям, видневшимся в глубине поля боя наподобие непроницаемой железной стены. Помимо того, что эти две линии вдвое или втрое превосходили французов численностью, они опирались на Байлен, были защищены на флангах лесистыми высотами, а спереди прикрывались грозной артиллерией. При таком зрелище храбрость начинала изменять французским солдатам. Стояла удручающая жара, люди и кони задыхались, и на этом поле боя, пожираемом солнцем, не было ни капли воды и ни малейшей тени, чтобы освежиться во время кратких перерывов в жестокой схватке.

Наступил полдень. Неравный бой длился уже восемь или девять часов. Почти все высшие офицеры были убиты или ранены. Батальонами командовали капитаны, ротами – старшие сержанты. Вся артиллерия была уничтожена. Генерал Дюпон, в отчаянии, получивший две огневые раны, доблестью искупал свои ошибки. Он попросил последнего доказательства преданности у своих солдат и вновь повел их в бой. Они двигались, поддерживаемые примером моряков Императорской гвардии, которые не переставали быть достойными самих себя. Но и после новой атаки на первую линию они увидели по-прежнему непоколебимую вторую и снова вернулись к началу этой роковой равнины, которую никак не могли пройти до конца. Неожиданное событие, хотя его и нетрудно было предвидеть, довершило в этот ужасный миг деморализацию. Швейцарские полки Прё и Рединга, которые поначалу сражались достойно, внезапно преисполнились горячего сожаления из-за стрельбы по соотечественникам и бывшим товарищам по оружию. В течение нескольких минут поле боя покинули 1600 человек.

Из 9 тысяч, присутствовавших утром, на участке оставалось не более 3 тысяч человек, едва державшихся на ногах. Убиты и ранены были 1800 человек, еще 2–3 тысячи измученных усталостью, сраженных жарой и дизентерией солдат попадали наземь и побросали оружие. Людей охватило отчаяние. Воцарившуюся угрюмую тишину внезапно прервали артиллерийские залпы. Новый повод для отчаяния! Залпы доносились сзади, от моста через Румблар! В самом деле, генерал Кастаньос, уведомленный об уходе французов из Андухара, тотчас послал за ними вдогонку все оставшиеся у него войска под командованием генерала де Ла Пенья, и тот известил Рединга о своем приближении условленным сигналом. Теперь погибло всё: 3 тысячи оставшихся в строю, 3–4 тысячи, рассеявшихся по участку, раненые, больные, – все были обречены, оказавшись зажаты между армиями Рединга и де Ла Пеньи, составлявшими вместе более 30 тысяч человек. При этой мысли страдания генерала Дюпона достигли предела, и он не видел иного выхода, кроме переговоров с неприятелем.

Среди офицеров Дюпона находился господин де Виллутре, шталмейстер Наполеона, выразивший желание служить в действующей армии и прикомандированный к его корпусу. Ему Дюпон и поручил отправиться к генералу Редингу с предложением перемирия. Виллутре пересек печальную равнину, встретился с генералом и от имени французов попросил перемирия на несколько часов, сославшись на усталость обеих армий. Генерал Рединг, весьма довольный тем, что разделался с грозным неприятелем, согласился на перемирие при условии, что оно будет утверждено главнокомандующим Кастаньосом. До подписания перемирия Рединг обещал прекратить огонь. Виллутре вернулся к генералу Дюпону, который поручил ему новую миссию: отправиться к генералу де Ла Пенье и остановить его у моста через Румблар. Виллутре поспешил к мосту и встретился с генералом де Ла Пеньей. Огонь был приостановлен и с этой стороны. Вернувшись к главнокомандующему, Виллутре получил приказание ехать в Андухар навстречу генералу Кастаньосу, дабы тот утвердил перемирие, на которое согласились оба его помощника.

Что же делал в это время генерал Ведель, который находился всего в нескольких лье с двумя дивизиями, даже одна из которых могла изменить исход этого рокового дня, но так и не появился? Он ошибся дважды и ошибся в третий раз. Выйдя вечером 17-го из Байлена, к концу 18 июля он обрел, наконец, убеждение, что и он, и генерал Дюфур гоняются за химерой. Разведывательные рейды, допросы пленных и расспросы крестьян в конце концов привели Дюфура и Веделя к истине. Они тотчас решили вернуться в Байлен, ибо в усердии у них недостатка не было. Генерал Ведель, отбывший последним и менее продвинувшийся вглубь ущелий, должен был вернуться в Байлен первым. Но своими беспрерывными метаниями он изнурил солдат. Почти без пищи и без остановок, они ходили из Байлена в Андухар, из Андухара в Байлен, из Байлена в Каролину, и было совершенно необходимо предоставить им остаток дня для отдыха. Прохлада, фрукты, овощи, пища, которой они располагали в Каролине, были в ту минуту весьма мощным доводом в пользу остановки.

На следующий день вставшие в три часа утра офицеры услыхали байленские пушки, отзвуки раскатов которых доносились в самую глубину ущелий Сьерра-Морена. Пушки могли означать только схватку испанцев с их главнокомандующим, ибо только он и остался на берегах Гвадалквивира. Общеизвестное предписание идти на гул пушек не позволяло колебаться. Генерал Ведель, столь скорый на решения 16-го и 17-го, выказал на сей раз необъяснимую нерешительность. Он потерял два часа на воссоединение своей колонны и отправился только в пять часов утра. Жара уже была сильна, из-за близости неприятеля войска шли плотными колоннами, поднимая удушливую пыль, останавливаясь и рассыпаясь у каждой впадины, где находилось хоть немного воды. Только к 11 часам колонны достигли Гуарромана, пройдя до Байлена всего полпути. В это время бой в Байлене уже затихал, раскаты пушек доносились всё реже.

Генерал Ведель продолжал сомневаться, полагая, что слышит лишь отзвуки боя аванпостов на берегах Гвадалквивира, и не захотел возвращаться в Байлен, не обыскав полностью ущелья и не убедившись, что на дороге из Линареса врага все-таки нет. А потому выслал на разведку кавалерийский разъезд. Наступил полдень. Пушки умолкли, ибо бой в Байлене окончился. Эта тишина поражения и отчаяния не оставила более сомнений у генерала Веделя, и он окончательно уверился, что ошибся. В это время его голодные войска наткнулись на стадо коз – он дал им пару часов, чтобы они сварили суп.

Марш возобновился в два часа пополудни, без всякой поспешности, ибо повсюду царила глубочайшая тишина. Около пяти часов части вышли к Байлену и заметили испанцев. Не представляя в точности, что могло произойти, генерал Ведель сделал вывод, что неприятель занял позицию между Дюпоном и его собственной дивизией, и без колебаний решил пробиться через корпус испанской армии на соединение с главнокомандующим. В ту минуту, когда он отдавал приказы, появился испанский парламентер и объявил ему о перемирии. Генерал Ведель отказался ему верить и послал офицера в лагерь Рединга, чтобы узнать, что происходит, и объявив, что дает сроку полчаса, после чего, если ему не ответят, он откроет огонь. Полчаса спустя, поскольку посланный им офицер не появился, он приступил к атаке. Его войска энергично атаковали, окружили пехотный батальон и взяли его в плен. Но тут появилась группа испанских офицеров, среди которых находился и адъютант генерала Дюпона, который приказал Веделю прекратить огонь и вернуть всё в первоначальное положение. Перед приказом главнокомандующего генерал Ведель, хоть и разгоряченный боем, вынужден был остановиться. Но такова была сила его иллюзий, что он всё еще не мог представить масштаба катастрофы, постигшей армию, и думал, что перемирие означает лишь начало переговоров с генералом Кастаньосом, в чьей поддержке восстания французы всегда сомневались, считая его склонным к переговорам при первом удобном случае.

Так закончился этот роковой день для генерала Веделя. Когда испанцы узнали о появлении его дивизии, они испугались, а при известии, что один из их батальонов уже взят в плен, пришли в ярость. Они хотели броситься на дивизию и растерзать всех, решив, что просьба о перемирии была лишь притворством. Генералу Дюпону удалось успокоить их, отдав приказ, о котором мы рассказали.

Ночь французские войска провели на поле боя, ожидая завтрашних переговоров. Утром 20-го Виллутре, отправленный в испанскую штаб-квартиру для утверждения перемирия, вернулся, объявив, что генерал Кастаньос готов вести переговоры на справедливых условиях и согласен для этой цели переместиться в Байлен. Генерал Дюпон решил использовать в этих обстоятельствах знаменитого генерала инженерных войск Мареско, который был проездом в его дивизии с миссией в Гибралтар и который хорошо знал в 1795 году генерала Кастаньоса. Дюпон вызвал его и настоятельно просил употребить всё свое влияние на испанского генерала, дабы добиться наилучших условий.

Для соединения с генералом Кастаньосом нужно было следовать дорогой в Андухар и пройти через дивизию Ла Пеньи. Мареско встретил генерала де Ла Пенью на мосту через Румблар. Разгневанный генерал угрожал, жаловался на мнимые движения французской армии с целью прорыва, утверждал, что имеет полномочия вести переговоры, требовал немедленной и безоговорочной капитуляции всех французских дивизий и объявил, что если через два часа не получит ответа, то будет атаковать и уничтожит дивизию Барбу (Веделя). Мареско обещал ответить через два часа.

Не теряя времени, он вернулся сообщить эти печальные подробности генералу Дюпону. Несчастный Дюпон, поддавшийся всеобщему унынию, уступил и вручил полномочия генералу Шаберу, ибо Мареско отказался от миссии, согласившись только сопровождать Шабера, дабы поддержать советом. К ним присоединился Виллутре, уже доставлявший предложения командирам испанской армии.

Они тотчас отбыли для переговоров, но не с генералом де Ла Пеньей, а с самим генералом Кастаньосом, которого встретили на полпути из Байлена в Андухар. В соответствии с полученными инструкциями, французские офицеры потребовали, чтобы дивизии Веделя и Дюфура, которые не участвовали в бою, не были включены в капитуляцию и чтобы дивизия Барбу могла отойти в Мадрид, сложив или не сложив оружия, в зависимости от результата переговоров. Испанские генералы упорно отвергали такие предложения, ибо, держа в своих руках судьбу дивизии Барбу, согласились вести переговоры только для того, чтобы получить в свое распоряжение дивизии Веделя и Дюфура. Договорились, что дивизия Барбу останется в плену, дивизии Веделя и Дюфура оставят Испанию морским путем, не складывая оружия;

однако во избежание потасовок оружие у них заберут и вернут при погрузке в Санлукаре и Роте; что перевозка по морю будет происходить под испанским флагом, и что англичане согласятся уважать этот флаг. Французские переговорщики добились того, чтобы офицеры сохранили свои обозы, а фургоны высших офицеров не обыскивали;

однако ранцы солдат подлежали досмотру, ибо испанцы желали убедиться, что они не увозят священных сосудов. По этому пункту, бесчестящему французских солдат, под которым не желали подписываться французские генералы, произошли бурные споры. Кастаньос, ловко сославшись на фанатизм испанского народа, заявил, что если нельзя будет объявить, что ранцы солдат осмотрены, народ сочтет, что они увозят священные сосуды Кордовы, и растерзает их. Французские офицеры смогут сами произвести досмотр, сказал он, и таким образом не останется ничего позорящего честь армии. Французская сторона уступила, и соглашение было достигнуто.

Двадцать второго июля роковая капитуляция была доставлена в Байлен генералу Дюпону. Он долго колебался, прежде чем подписать ее. Несчастный ударял себя по лбу, отбрасывал перо, затем, побуждаемый людьми, столь доблестными под огнем и столь слабыми вне поля боя, генерал подписал своим именем, некогда столь славным, эту капитуляцию, которой суждено было стать вечной мукой всей его жизни.

Голод был союзником испанцев во время этих жестоких переговоров. Дивизию Барбу держали в блокаде и не давали бедным французским солдатам ни куска хлеба. Двадцать второго числа оказалось, что многие из них ничего не ели уже три дня. Они лежали под оливами, умирающие с голода, задыхающиеся, не получавшие даже воды для утоления жажды. После подписания капитуляции генерал Кастаньос согласился предоставить им продовольствие. Фортуна преподнесла ему столь большой триумф, что он мог проявить щедрость. Впрочем, генерал выказал себя достойным победы, которой был обязан скорее случаю, нежели силе и гению, проявив подлинную человечность, совершенную скромность и замечательное благоразумие. Французским офицерам он сказал с самой достойной откровенностью: «Мы с Блейком и де Ла Куэстой были против восстания, но уступили национальному движению. Оно столь единодушно, что обретает шансы на успех. Пусть Наполеон не упорствует в невозможном, пусть не вынуждает нас бросаться в объятия англичан, которых мы не любим и чью помощь до сих пор отвергали. Пусть вернет нам нашего короля на условиях, какие удовлетворят его, и обе нации навсегда примирятся».

На следующий день французские солдаты прошли, сдавая оружие, перед рядами испанской армии. Сердца их были сокрушены. Они были слишком молоды, чтобы сравнивать свое унижение с прошлыми победами, но среди офицеров были и те, кто видел капитуляцию австрийцев Меласа и Мака и пруссаков Гогенлоэ и Блюхера, и они буквально сгорали от стыда. Дивизии Веделя и Дюфура не сложили оружия, что должны были сделать позднее, но дивизия Барбу прошла через это унижение и в ту минуту сожалела, что не погибла вся, до последнего человека.

Французские войска тотчас были направлены двумя колоннами к Санлукару и Роте, где им предстояло погрузиться на испанские суда для отправки во Францию. Их провели в обход Кордовы и Севильи, дабы уберечь от народной ярости, направив через менее значительные городки. Жители всех населенных пунктов встречали французских солдат со злобой. Мужчины, женщины и дети забрасывали камнями и даже ударяли ножами несчастных французов, которые, между тем, воевали без жестокости, страдали, но не мстили за истребление раненых и больных. Их старались устраивать на ночлег вне городских стен, в чистом поле, подобно стадам скота, чтобы избавить от еще более жестокого обращения. В Лебрихе и городах, близких к побережью, их остановили, под тем предлогом, что испанские корабли еще не готовы. Но вскоре они узнали причину задержки. Хунта Севильи, под властью самых низких демагогических страстей, отказалась признать Байленскую капитуляцию и объявила всех французов военнопленными. Один из доводов хунты состоял в том, что она не уверена в согласии англичан на свободный проход через море. То была ложь, ибо англичане, при всей их ожесточенности, выказывали к французским пленным великодушную жалость и вскоре пропустили по морю другие войска, которые были весьма заинтересованы удержать. Французские офицеры обратились к Томасу де Морле с протестом против бесчестного нарушения человеческих прав, но получили лишь самый неподобающий ответ, состоящий в том, что армия, поправшая все божеские и человеческие законы, утратила право взывать к справедливости испанской нации.

Разъяренные жители Лебрихи ворвались ночью в тюрьму, где содержался один из французских драгунских полков, и зверски зарезали семьдесят пять человек, в том числе двенадцать офицеров. Генералы, глубоко виноватые в том, что покинули войска, чтобы ехать отдельно со своими обозами, были сурово наказаны за подобную самоизоляцию. Едва они прибыли в Пуэрто-де-Санта-Мария со своими избавленными от досмотра фургонами, как народ, не сдержавшись при виде этих фургонов, где были свалены, как говорили, все богатства Кордовы, набросился на них, разбил и разграбил. Между тем, хотя эти фургоны содержали все сбережения офицеров и генералов и даже армейскую кассу, там оказалось, согласно самим испанским газетам, не более 1100–1200 тысяч реалов, то есть около 300 тысяч франков. Вот и весь результат разграбления Кордовы. Французских генералов отвели в Кадис и содержали как военнопленных, до их отправки во Францию, где их ожидали другие, но не менее безжалостные и строгие меры.

Такова была знаменитая Байленская капитуляция, имя которой в свое время произносилось столь же часто, как имена Аустерлица и Йены. В ту эпоху многие приписывали ужасающий разгром французской армии трусости и желанию генералов спасти фургоны с награбленными сокровищами Кордовы. В Андалусской кампании было совершено множество ошибок, но ни единого преступления против чести. И главной ошибкой была ошибка самого Наполеона. Породив событиями в Байонне неслыханную народную ярость, перед лицом которой всякая военная операция становилась крайне опасной, он ограничился отправкой восьми тысяч человек в Валенсию и двенадцати тысяч – в Кордову, полагая, очевидно, что этого достаточно. Он вскоре заметил свою ошибку, но было уже слишком поздно. За ошибкой Наполеона последовали военные ошибки генерала Дюпона и его помощника генерала Веделя. Оставив Кордову, чтобы приблизиться к ущельям Сьерра-Морена, генерал Дюпон должен был, по этой самой причине, приблизиться к ним вплотную и полностью закрыть их, а для этого расположиться в Байлене, что сделало бы всякое разделение его дивизий невозможным. Генерал Ведель не должен был 16-го вести всю свою дивизию в Андухар и оставлять Байлен без прикрытия. Однако главные его ошибки состояли в том, что он последовал за генералом Дюфуром в Каролину, оставив Байлен во второй раз и не приняв никаких мер для его обороны, и не вернулся тотчас, когда вышел из заблуждения в Каролине, а потерял целый день в пустых промедлениях. Наконец, ошибка генералов из окружения Дюпона состояла в том, что они побудили его к капитуляции и выказали преступную слабость в переговорах, уступив угрозам испанских генералов, будто были не храбрецами, а самыми трусливыми из людей: еще одно доказательство того, что моральная храбрость и храбрость физическая суть два различных качества.

Весть об этом необычайном разгроме, которое в Мадриде считали невозможным после отправки к Дюпону дивизий Веделя и Гобера, принес Виллутре, которому поручили доставить Наполеону Байленскую конвенцию. Подробности поражения потрясли всех французов. Испанцы же были упоены гордостью, и имели право гордиться, однако не ловкостью и храбростью, выказанными в этих обстоятельствах, хотя они и храбро сражались, но теми препятствиями, которые порождало для французов их патриотическое восстание и которые стали главной причиной поражения генерала Дюпона.

После внезапного исчезновения с театра военных действий 20 тысяч человек, которым назначалось усмирить Андалусию, а в случае неудачи отступить в Ла-Манчу для прикрытия Мадрида, положение становилось крайне тяжелым. Было очевидно, что повстанцы Валенсии, Картахены и Мурсии, протянув руку помощи повстанцам Гренады и Севильи, возгордившимся своим неожиданным триумфом, и увлекая за собой повстанцев Эстремадуры и Ла-Манчи, которые еще не осмелились заявить о себе, вскоре двинутся на Мадрид. Однако с 30 тысячами, которые можно было собрать в Мадриде, 14 тысячами маршала Бессьера, 17 тысячами генерала Вердье, 11 тысячами генерала Дюэма и 7 тысячами генерала Релье в Испании находилось еще около 80 тысяч французов. С подобными силами было возможно противостоять испанцам, к тому же каждый час из Байонны появлялись новые подкрепления, подготовленные Наполеоном. Но для этого нужен был воинственный государь, а не мягкий, благоразумный и просвещенный Жозеф.

Не надлежало отчаиваться, ибо, приведя Бессьера из Галисии в Старую Кастилию и сведя его роль к охране Мадридской дороги, подтянув к себе часть его сил и часть войск, осадивших Сарагосу, а также войска, прибывавшие из Байонны, можно было удержать Мадрид и разгромить повстанцев, которые осмелятся показаться у его стен. Но несчастный король Испании не обладал закаленным характером брата. Радость испанцев, в большинстве своем враждебных по отношению к нему, шаткость позиции его министров, нетвердость окружавших его французских генералов, стесненность от пребывания в незнакомом городе, – всё способствовало душевному волнению Жозефа и принятию решения покинуть столицу через десять дней после вступления в нее. Он должен был всем пренебречь, но не оставлять Мадрид, ибо одно только моральное воздействие его отступления было огромным. Уход из Мадрида стал бы формальным признанием нового монарха в неспособности удержать трон, полученный якобы от Провидения, но Провидение умеет поддерживать своих избранников и не позволит им пасть.

В Мадриде еще оставался генерал Савари, хотя Жозеф, не любивший ни его самого, ни его образа мысли и действия, сделал всё возможное, чтобы от него избавиться. Савари олицетворял систему военных расправ, надлежащего содержания французской армии, чего бы это ни стоило Испании, абсолютного подчинения волеизъявлениям Наполеона и безразличия к волеизъявлениям Жозефа, когда они не соответствовали в точности приказам, исходившим из Императорского главного штаба. Желавший добиться популярности в Испании и, следовательно, весьма склонный жертвовать интересами армии в пользу интересов испанцев, Жозеф испытывал к Савари и всему, что тот представлял, глубокое отвращение. Поэтому он просил Наполеона прислать ему маршала Журдана, услугами которого он привык пользоваться в Неаполе. Журдан был прямодушен, благоразумен, спокоен, не более активен, чем того требовала вялость его господина, и не склонен раболепствовать перед Наполеоном, которого он совсем не понимал и еще меньше любил. Спеша получить маршала Журдана и избавиться от Савари, Жозеф давал тому понять, что ему было бы неплохо уехать, а генерал ему отвечал, что будет счастлив покинуть его, как только получит дозволение Императора, его единственного господина.

Однако после Байленской катастрофы Жозеф был рад разделить ответственность за важные решения, которые ему надлежало принять, с генералом Савари и с большим почтением просил его совета. Савари понимал, что несчастный монарх неспособен продержаться в Мадриде с двадцатью тысячами человек, и счел более осмотрительным позволить ему оставить столицу, посоветовав даже отступить как можно скорее. «Но что скажет император?» – с беспокойством спросил Жозеф. «Император будет недоволен, – отвечал генерал Савари, – однако его гнев, как вы знаете, хоть и громок, но не убивает. Сам он остался бы здесь, разумеется, но то, что в его силах, не по плечу другим. Довольно и Байленского несчастья, нам не нужно еще одно. Когда мы сосредоточимся на Эбро, как следует закрепимся и будем в силах перейти в наступление, император примет решение и пришлет вам необходимую помощь».

Король Жозеф не заставил генерала Савари дважды повторять совет и отдал приказ оставить Мадрид. Но в Мадриде было более трех тысяч больных и раненых и огромное количество военного снаряжения, собранного в Буэн-Ретиро. Нужно было время и большие усилия, чтобы вывезти столько людей и снаряжения. Слух об уходе французов распространился, и мадридцы, решив сделать этот уход как можно более неудобным, собрали все свои повозки и телеги, свалили в кучу и сожгли. Поэтому перевозка раненых, больных и всех служб представила множество трудностей и понадобились еще нескольких дней, прежде чем стало возможно отвести войска.

Армия совершала медленное попятное движение через Буйтраго, Сомосьерру, Аранду и Бургос. Обнаруживая на своем пути множество следов жестокости населения, она не могла сдерживать свое ожесточение и мстила за себя. Поскольку с гневом соединялся голод, она чинила опустошения на своем пути и всюду оставляла знаки своего присутствия, доводившие ненависть испанцев до предела. Напрасно Жозеф пытался мешать бесчинствам, совершаемым по дороге. Ему удалось только обидеть армию, солдаты которой говорили, что он должен больше интересоваться своими защитниками, а не отвергшими его испанцами. Когда дела идут плохо, к несчастью присоединяется разлад. Министры Жозефа ссорились с французскими генералами, а новый двор Испании ссорился с армией, которая была его единственной опорой.

Король Жозеф и его окружение, с каждым днем падая духом, не почувствовали себя в безопасности даже в Бургосе и сочли необходимым отступить на Эбро, сделав своей штаб-квартирой Миранду. Они подтянули маршала Бессьера на свой правый фланг, а генерала Вердье – на левый, нимало не заботясь о том, что делают бессмысленными все усилия по взятию Сарагосы, которые в ту минуту должны были увенчаться успехом.

Таково было положение французов в Испании в августе 1808 года. Они потеряли весь юг и оставили в плену одну из своих армий. Под впечатлением от этой катастрофы был оставлен Мадрид, прервана почти завершенная осада Сарагосы и предпринято отступление на Эбро. Единственный из французских корпусов, не оставивший провинцию, которую должен был захватить, Каталонию, был заперт в Барселоне и заблокирован с суши бесчисленными партизанами, а с моря – британским флотом, поспешно прибывшим из Гибралтара.

На Иберийском полуострове оставалась одна французская армия, судьба которой внушала самое серьезное беспокойство: то была армия генерала Жюно, водворившаяся в Португалии еще до начала ужасных волнений, столь глубоко потрясших всю Испанию. От Жюно не поступало никаких известий, и до него не добирались никакие новости, ибо все сообщения перехватывались в Андалусии и Эстремадуре, восставших на юге, и в Галисии и Леоне, восставших на севере.

Как только разразилось майское восстание, испанцы, следуя своему обыкновению объявлять о победе прежде, чем она будет одержана, не преминули, через Галисию и Эстремадуру, наводнить Португалию зловещими для французской армии слухами. Хунты писали всем испанским корпусам, призывая их к массовому дезертирству и присоединению к восстанию. Генерал Жюно, смутно осведомленный о происходящем в Испании, чувствовал необходимость принять суровые меры предосторожности против присланных ему в помощь испанских войск, которые, не доставляя ему никакой помощи, при настоящем положении дел становились опасными. Близ Лиссабона располагалась дивизия Карафы в 3–4 тысячи человек, которой назначалось помочь Жюно покорить Алентежу. Он неожиданно окружил ее французской дивизией и, сославшись на обстоятельства, потребовал сложить оружие, что она, трепеща, и исполнила. Между тем нескольким сотням пехотинцев и всадников удалось бежать через Алентежу в испанскую Эстремадуру. Посланный вдогонку французский драгунский полк поймал лишь немногих беглецов, остальным удалось добраться до Бадахоса.

Собрав на Тахо некоторое количество вышедших из строя судов, генерал Жюно приказал поставить их на якорь среди канала, под прицелом пушек с фортов, и поместил туда обезоруженных испанских солдат, снабдив их всем необходимым.

В то время как дивизия Карафы в Лиссабоне была подобным образом обезврежена, дивизия Таранко в Опорто восстала, захватила в плен французского генерала Кенеля с его штабом и направилась в Галисию на соединение с генералом Блейком, по дороге призывая к оружию португальцев. Португальцы, узнав о восстании в Испании и о победе повстанцев над французами в Байлене, пожелали последовать их примеру. Им оставалось лишь призвать своих старых союзников англичан, чтобы решиться на всеобщее восстание.

Генерал Жюно чувствовал всю опасность положения. Когда генерал Дюпон потерпел поражение, он уже месяц оставался без вестей из Франции, ибо покоренное англичанами море не пропускало к нему ни одного корабля, а восставшая Испания, окружавшая Португалию с суши, не пропускала ни одного курьера. Слух о Байленских событиях разнесся по Португалии с огромной быстротой и вызвал величайшее волнение.

Вдали от Франции, запертый между восставшей Испанией и морем, кишащим английскими кораблями, генерал Жюно не питал иллюзий насчет грозивших ему опасностей, но он был умен и храбр и решил вести себя так, чтобы снискать одобрение Наполеона. Он созвал военный совет, и на этом совете было решено оставить большинство оккупированных пунктов и сосредоточить все силы в Лиссабоне, чтобы удерживать столицу и препятствовать высадке английских войск. Итак, было решено вывести войска из Алгарве, Алентежу и Бейры, оставив их лишь в Алмейде на севере и в Элваше на юге, и сосредоточить их между Лиссабоном и Абрантесом.

Рядом имелся союзник, который мог оказать большие услуги, – русский адмирал Сенявин, чьи матросы были неважными моряками, но отличными солдатами. Если бы он открыто выступил за общее дело, то мог бы один легко охранять Лиссабон и высвободить тем самым 3–4 тысячи французов. Но он, как и прежде исполненный ненависти к Франции, отвечал отказом на все просьбы о содействии.

Жюно послал генералу Луазону и генералу Келлерману приказ привести их дивизии из Алмейды и Элваша, оставив в обеих крепостях лишь гарнизоны. Ходили слухи о скорой высадке англичан, и Жюно сосредоточивал силы для противодействия английской армии на побережье.

Восстание, хотя еще не разразилось, глухо назревало, и было почти невозможно добиться прибытия курьеров. Однако к генералу Келлерману, и особенно к генералу Луазону, до которого добраться было труднее из-за удаленности оккупированной им провинции, послали столько вестников, что и тот и другой были предупреждены вовремя. Генерала Луазона в минуту отбытия уже окружили повстанцы. Португальские священники, не менее пылкие, чем испанские, возглавили крестьян и охраняли все проходы, ведя тот род войны, который практиковался тогда на всем Иберийском полуострове, то есть баррикадируя улицы, укрывая продовольствие и истребляя больных, раненых и отставших. Но генерал Луазон был силен, как никакой другой офицер его времени. Он оставил в фортах Алмейды 1400–1500 человек, наименее способных перенести тяготы долгого пути, снабдил их продовольствием и боеприпасами и с 3 тысячами солдат направился к Лиссабону через весь север Португалии. Ему не раз приходилось прорываться через банды повстанцев и жестоко карать их, но он сумел добраться до Абрантеса, потеряв на столь опасном маршруте не более двух сотен человек.

Генерал Келлерман выбрался из Элваша столь же благополучно. Волнения в Алгарве и Алентежу начались уже при слухах о восстании Андалусии и Эстремадуры. Келлерман, в точности как Луазон в Алмейде, оставил в Элваше лишь тех, кто был неспособен шагать по удушающей июльской жаре, и беспрепятственно возвратился в Лиссабон по левому берегу Тахо.

Со всех сторон доходили слухи о скором прибытии британской армии, идущей, согласно одним, из Гибралтара и Сицилии, согласно другим, из Ирландии и Балтийского моря. Долетевшая в это самое время весть о разгроме генерала Дюпона стала последней каплей, и Португалия восстала целиком и полностью, от Минью до Алгарве.

Прежде всего пожар вспыхнул в Опорто. Народ поднял мятеж, увидев отгрузку хлеба для французских войск, завладел подводами и разграбил их. Волнения охватили весь город. Епископ возглавил восстание с криками «Да здравствует принц-регент!», над городом был водружен португальский флаг. Пожар распространился на провинции, едва не перекинувшись на Лиссабон, пересек Тахо, разнесся по Алентежу и слился с огнем, заполыхавшим в Элваше. Опорто вступил в открытое сообщение с англичанами, Элваш – в столь же открытое сообщение с испанцами, которые даже выдвинули из Бадахоса в Элваш один из своих корпусов для поддержки португальского восстания.

Жюно, который был горяч и предприимчив, уступил, к сожалению, желанию подавлять повстанцев всюду, где они заявят о себе, и отправил генерала Луазона к Эворе, чтобы разогнать повстанцев Алентежу, а генерала Маргарона с его кавалерией – на соединение повстанцев, двигавшееся из Коимбры к Лиссабону.

Генералу Маргарону оказалось достаточно лишь появиться со своей кавалерией, чтобы рассеять повстанцев, собравшихся у Коимбры. Что до генерала Луазона, ему пришлось пересечь весь Алентежу, чтобы добраться до мятежников, расположившихся у Эворы при поддержке корпуса испанских войск. После трудного и утомительного марша он подошел к Эворе и нашел там боевые порядки испанцев и португальцев. Он атаковал их с фланга, опрокинул, захватил артиллерию и многих убил. Поскольку ворота Эворы были заперты, Луазон взобрался на стены, вошел в город и опустошил его. За несколько дней испанцы были отосланы восвояси, а португальцы ненадолго возвращены к повиновению. Солдаты набрали добычи, но были измучены, а им предстояло возвращаться в Лиссабон по изнуряющей жаре.

Между тем наконец появились англичане. Пять тысяч человек под командованием генерала Спенсера, прибывшие на Сицилию из Египта, были перевезены в Гибралтар, а из Гибралтара в Кадис, где испанцы, не решившись принять их, отказались от их услуг. Эти 5 тысяч англичан, отвергнутых в Кадисе, были высажены в устье Гвадианы, на территории Португалии. Еще 10 тысяч человек были погружены на флотилию, сопровождаемую несколькими линейными кораблями, в Корке, в Ирландии. Командующим войсками назначили офицера, уже сделавшегося известным в Индии и оказавшего генералу Каткарту большие услуги перед Копенгагеном: то был Артур Уэлсли, прославившийся впоследствии под именем герцога Веллингтона. Он получил приказ плыть к Ла-Корунье, предложить испанцам Астурии и Галисии содействие английских войск и повсюду, где только можно, досаждать французам. Генерал Спенсер получил приказ перейти под его командование, как только он будет востребован. Таким образом, Артуру Уэлсли предстояло командовать 15 тысячами человек. Но эти войска были лишь частью тех, которые предназначались для Иберийского полуострова. В Рамсгейте и Харвиче ожидали погрузки 5 тысяч человек генералов Анструтера и Экленда. Благодаря близости расстояний и обширным средствам английского флота, операция воссоединения всех сил в одном месте могла занять не более 10–12 дней. Наконец, Джон Мур, возвратившийся из Балтийского моря с 11 тысячами человек, также должен был вскоре направиться к Иберийскому полуострову, в пункт сосредоточения войск, который укажут ему английские генералы.

Все эти войска, общей численностью 30 тысяч человек, сочли невозможным целиком поместить под начало Артура Уэлсли, тогда еще слишком молодого, чтобы командовать столь значительной, в глазах англичан, армией. Поэтому верховное командование было отдано Хью Далримплу, в то время губернатору Гибралтара. В ожидании воссоединения всех этих войск и прибытия Далримпла, Артур Уэлсли должен был руководить первыми операциями во главе 10 тысяч человек из Корка и 3 тысяч, высадившихся на побережье Алгарве. Адмирал Коттон, командующий военно-морскими силами Англии в этих морях, получил приказ содействовать всем движениям армий.

Погрузившись 12 июля, английские войска из Корка 20-го прибыли к Ла-Корунье. Вид столь значительных сил, присланных им в поддержку, несколько утешил испанцев после поражения Блейка и Куэсты в Рио-Секо и внушил им новые надежды на исход борьбы с Наполеоном. Тем не менее они не захотели пускать английские войска на свою землю, в особенности в такой близости от арсеналов Ферроля. Они согласились принять множество оружия и 500 тысяч фунтов стерлингов (двенадцать с половиной миллионов франков), но побудили англичан обратить их усилия к Португалии, которую было не менее важно вырвать из рук французов, чем саму Испанию.

Уэлсли тотчас переместился в Опорто, где был встречен с величайшей радостью. С этой минуты действия британской армии были решительно перенесены в Португалию. Такое решение, устраивавшее испанцев, всегда подозрительных к иностранцам, подходило и англичанам, которые прежде всего желали освобождения Португалии. К тому же оно в одинаковой степени служило общему делу, ибо цель новой коалиции состояла в изгнании французов со всего Иберийского полуострова.

Оставил свой конвой крейсировать между устьями Дуэро и Тахо, Уэлсли лично отправился к Коттону, чтобы договориться о плане высадки. Высадка в устье Тахо обладала преимуществом близости к цели, ибо Лиссабон находился всего в двух лье от устья, и могла к тому же сообщить многочисленному населению столицы такой толчок, что французы не выстояли бы, ибо располагали от силы 15 тысячами солдат, считая больных, среди 300-тысячного враждебно настроенного населения. Если бы население восстало в минуту высадки английской армии, можно было бы покончить с делом за один день. Но французы занимали все форты, а берег справа и слева от устья Тахо был обрывистым, и французы могли успеть воспрепятствовать высадке.

Ввиду всех этих соображений Уэлсли и Коттон решили произвести высадку между Опорто и Лиссабоном, в весьма удобной бухте в устье Мондегу, над которой возвышался форт Фигейра, не занятый французами. Выбор этого места, несколько удаленного от Лиссабона, позволял Уэлсли высадиться на сушу прежде, чем французы подоспеют ему навстречу, дождаться корпуса генерала Спенсера, которого он уже вызвал к себе, и, сойдя на португальскую землю с 15 тысячами человек, двинуться к Лиссабону вдоль берега, ожидая удобного случая сразиться с французами. Французы, как он знал, располагали не более чем 20–22 тысячами человек и, поскольку им приходилось охранять несколько пунктов, не могли выставить против него более 10–12 тысяч. Двигаясь вдоль моря, чтобы иметь возможность снабжать армию продовольствием, а при необходимости и погрузиться, Уэлсли имел шанс приблизиться к Лиссабону, не подвергаясь слишком большой опасности. Поскольку он знал, что в скором времени его заменит Далримпл, ему не терпелось совершить какую-нибудь блестящую операцию. Его решения были совершенно благоразумны и свидетельствовали о таких качествах, как здравый смысл и твердость, каковые вскоре и докажет в нем его военная карьера.

Он приступил к высадке в устье Мондегу 1 августа. Часто волнуемое западными ветрами море несколько раз прерывало выгрузку людей и снаряжения, и тем не менее за 5–6 дней английские войска, отбывшие из Корка, были высажены на сушу в количестве 9-10 тысяч человек, вместе с огромным снаряжением, всегда сопутствующим английским армиям. В эту минуту корпус генерала Спенсера прибывал на ту же якорную стоянку. Еще до получения приказов Уэлсли генерал Спенсер, получив известие о разгроме генерала Дюпона, погрузил войска, чтобы доставить помощь в другое место, хорошо понимая, что не сможет более быть полезным Андалусии, освободившейся от присутствия французских войск. Будучи уведомлен о прибытия конвоя из Корка, он подошел на соединение с ним у устья Мондегу и 8 августа завершил высадку войск. Таким образом, силы Уэлсли, почти полностью состоявшие из пехоты и артиллерии, составили примерно 15 тысяч человек.

Восьмого августа Уэлсли выдвинул свое войско вдоль берега, чтобы всегда иметь поблизости провиант и средства к отступлению. С самого начала у него возникли серьезные разногласия с португальской армией. Объединив все свои силы в северной части территории, повстанцы Португалии сформировали армию в 5–6 тысяч человек под командованием генерала Фрейра. Уэлсли хотел присоединить их к себе для прикрытия флангов, но повстанцы выдвинули требования, которые английский генерал удовлетворить не пожелал, а именно, чтобы британская армия снабжала их продовольствием со своих кораблей. Поскольку притязание португальцев было отвергнуто, они приняли решение действовать самостоятельно и ушли вглубь страны, предоставив союзникам следовать дорогой вдоль берега и оставив им только 1400 человек легкой пехоты и 300 всадников для разведывательных рейдов.

Едва Жюно в Лиссабоне узнал – сначала по плохо скрываемой радости населения, а вскоре и из точных донесений – о высадке британской армии, как принял решение выдвинуться ей навстречу и сбросить в море. Немедленно сконцентрироваться, привлечь всех солдат до последнего со всех постов второстепенной важности, ограничившись лишь постами для охраны Лиссабона, и выступить навстречу англичанам в составе 15–18 тысяч человек, выбрав для сражения минуту, когда они будут лишены своих обычных преимуществ обороны, – таково было бы единственно благоразумное решение. К сожалению, Жюно сконцентрировался не полностью и был охвачен крайним нетерпением атаковать англичан – неважно где и неважно как, только бы как можно скорее оттеснить их в море.

Жюно вызвал генерала Луазона из Алентежу, а генерала Делаборда с его дивизией отправил навстречу англичанам для разведки. Сам он приготовился выступить вместе с резервом позднее, когда англичане подойдут ближе к Лиссабону и сражение с ними не вынудит его покинуть Лиссабон более чем на 3–4 дня.

Генерал Делаборд, следуя по дороге из Лейрии, появился ввиду англичан 14–15 августа. Прежде чем приближаться к ним, он ожидал присоединения генерала Луазона, который торопился изо всех сил, но его войска были изнурены и измучены жарой. Делаборд, энергичный и опытный офицер, вышел на англичан 16 августа в окрестностях Обидуша и теперь спокойно отступал, ожидая появления благоприятной позиции, на какой мог бы дать англичанам почувствовать, чего стоят его солдаты, не завязывая, однако, решающего сражения, которого он не должен был и не хотел давать до всеобщего воссоединения французских войск. Искомую позицию он нашел в окрестностях Ролисы, посреди песчаной равнины, прорезанной несколькими ручьями и запертой высотами, на которые, петляя, взбиралась большая дорога, спускавшаяся затем к деревне Замбужейру. Генерал Делаборд расположился на холмах, по которым вилась дорога, и там поджидал англичан.

Предоставив англичанам пробираться через овраги, наполненные миртами, ладанником и цепкими деревцами, произрастающими в южных странах, генерал выбрал для атаки минуту, когда им более всего мешали препятствия участка. Обстреляв англичан прицельным ружейным огнем, он стремительно атаковал их в штыки и отбросил к подножию высот. Несколько раз он возобновлял этот маневр и таким образом вывел из строя 1200–1500 человек, ведя бой в течение четырех часов кряду, постоянно искусно маневрируя и уничтожая в 2–3 раза больше людей, чем терял сам. Он отступил, лишь когда почувствовал, что его могут окружить колонны, справа и слева двигавшиеся на Замбужейру. Несколько подразделений напрасно пытались остановить генерала: он прорвался через них и отступил в Замбужейру, понеся потери в 5–6 сотен человек, забрав с собой всех раненых и оставив на поле боя только погибших. Затем генерал Делаборд передвинулся в Торриш-Ведраш, где должен был соединиться с Луазоном, идущим из Абрантеса, и с Жюно, идущим из Лиссабона.

В этом бою Уэлсли на собственном опыте узнал, что имеет дело с врагом, которого победить нелегко, и решил продвигаться вперед с крайней осмотрительностью. В море был только что замечен многочисленный конвой с новыми войсками. Это были бригады Анструтера и Экленда, за которыми на довольно близком расстоянии следовал корпус Джона Мура. Конвой доставлял ему подкрепление в 5 тысяч человек, не доставив при этом главнокомандующего Далримпла, что сделало бы Уэлсли более сильным, но зависимым. Он решил приблизиться к морю через Лориньян, дабы присоединить бригады Анструтера и Экленда, и для этого занял позицию на высотах Вимейру, которые прикрывают якорную стоянку, благоприятную для высадки. Девятнадцатого июля вечером к нему присоединилась бригада Анструтера, а 20-го – бригада Экленда. За вычетом убитых и раненых в Ролисе, новое подкрепление довело численность его армии до 18 тысяч человек.

При известии о приближении англичан генерал Жюно поспешил покинуть Лиссабон со всеми силами, которыми располагал, и направился к Торриш-Ведрашу, куда уже прибыл генерал Луазон. Жюно смог собрать под знаменами чуть более 9 тысяч человек. С грозной английской пехотой Артура Уэлсли предстояло сражаться, таким образом, в соотношении один против двух. Жюно обладал большим преимуществом в кавалерии, но от нее было мало пользы на тех позициях, которым предстояло послужить полем боя.

Англичанам надо было пересечь горный отрог, формирующий правый берег Тахо, на обратной стороне которого и располагается Лиссабон. К Лиссабону через горы ведут узкие ущелья, в которых можно было бы атаковать англичан, как только они в них войдут. Однако воодушевленный избыточным пылом, Жюно не захотел дожидаться англичан в проходах, где их можно было разбить, а решил атаковать их на их же позиции, чтобы оттеснить и сбросить в море. Вечером 20 августа он прибыл к высотам Вимейру.

Артур Уэлсли был бы поставлен в Вимейру в критическое положение, если бы был атакован умело и достаточными силами, ибо занимал высоты, обратная сторона которых резко обрывалась в море. Будучи прорван на таких позициях, он мог быть сброшен в волны, прежде чем успеет погрузиться на корабли. Но у него было 18 тысяч человек, многочисленная артиллерия, весьма труднодоступные позиции; из донесений он знал, что ему придется сражаться с уступающим вдвое по численности неприятелем; наконец, он был наделен твердостью характера, равной твердости его солдат. Так что он совсем не был встревожен. Цепь позиций, которые он занимал, перерезалась надвое оврагом, служившим руслом небольшой речке. В глубине оврага располагалась деревушка Вимейру. Но Уэлсли обладал достаточными средствами коммуникации, чтобы переходить с одной группы высот на другую. На высотах справа он насчитывал четыре бригады, на высотах слева – две. Три линии его пехоты, с великолепной артиллерией в промежутках, располагались в три яруса, нависающих один над другим и подкрепляющих друг друга.

Если бы такая сильная позиция была разведана заранее, французы должны были бы отказаться от попытки ее захвата или атаковать одну ее сторону объединенными силами. Но они прибыли на место на рассвете 21-го, без подобающих мер предосторожности и не скрывая своих движений от неприятеля. Заметив, что левый фланг англичан хуже защищен, генерал Жюно приказал совершить движение слева направо, чтобы сосредоточить с этой стороны больше сил, каковое движение, замеченное с высот, Артур Уэлсли поспешил повторить, дабы восстановить равновесие сил. И проделал он это гораздо быстрее, чем его противник, ибо ему нужно было описать лишь хорду дуги и требовалось вдвое меньше времени на переброску войск с одного крыла на другое.

Французы, в то время как их правый фланг маневрировал, левым флангом вступили в бой у Вимейру. Вимейру формировал правый фланг англичан и наиболее сильную их сторону. Бригада Томьера из дивизии Делаборда решительно двинулась на неприятеля. Доблестный генерал Делаборд провел эту атаку с чрезвычайной силой, но участок, который ему не пришлось выбирать, как в Ролисе, представлял почти непреодолимые препятствия. Французы доблестно устремились вперед под картечным и ружейным огнем, но даже не смогли дойти до линий англичан. Видя, что они остановились, генерал Келлерман, командовавший резервом из двух гренадерских полков, перевел один из них в атаку на плато Вимейру. Ему предшествовала артиллерийская батарея, попытавшаяся встать на позицию, но ужасающий огонь англичан вскоре вывел ее из строя. Генерал Келлерман тем не менее стремительно продолжал атаку. Он вскарабкался на участок, вышел на плато, но там его встретил такой огонь в лоб, с фланга и со всех направлений, что его доблестные солдаты, валясь друг на друга без возможности двигаться вперед, были отброшены к подножию плато.

При таком зрелище четыре сотни драгун, составлявших всю английскую кавалерию, решили воспользоваться опасным положением французских гренадеров и атаковать их. Но генерал Маргарон, который находился здесь же со своей кавалерией, галопом обрушился на английских драгун и, рубя их саблями, отомстил за неудачу французской пехоты. Второй полк гренадеров в свою очередь двинулся на неприятеля, хоть и без надежды захватить позицию. В то время как эти события происходили слева, бригада Солиньяка из дивизии Луазона столкнулась справа с теми же препятствиями. Три линии пехоты, грозная артиллерия, обрывистый участок, на который невозможно было взобраться под навесным огнем, повсюду останавливали доблестных французских солдат, безрассудно брошенных на захват позиции, где неприятель обладал всеми преимуществами, тогда как у французов не было ни одного.

Настал полдень. Столь неудачно начатый, без всякого шанса на победу, бой уже стоил французам 1800 человек, то есть пятой части численного состава. Продолжать упорствовать значило бессмысленно рисковать всей армией. Генерал Жюно решил отступить в направлении Торриш-Ведраша, что и сделал в правильном порядке.

После этой бесплодной попытки сбросить англичан в море надежды удержаться в Португалии не осталось. Собрав в Лиссабоне все имевшиеся силы, французы располагали не более чем 10 тысячами боеготовых солдат, и этими силами нужно было сдерживать враждебное население в 300 тысяч человек и остановить английскую армию, которая через несколько дней должна была вырасти до 28–29 тысяч. Вступление в переговоры с англичанами – цивилизованной нацией, которая держится принятых обязательств, – было, несомненно, вовсе не позорным решением, особенно после боя в Ролисе и сражении при Вимейру.

Для ведения переговоров и отправки в Английский генеральный штаб выбрали генерала Келлермана, который к великим воинским талантам присоединял необыкновенный ум. В эту минуту в британской армии произошло изменение. Сэр Хью Далримпл прибыл в штаб вместе с начальником штаба Генри Баррардом и принял командование войсками. Уэлсли, столь удачливый в военной карьере, оказался замещен на посту главнокомандующего лишь после победы, которой был обязан главным образом ошибкам неприятеля. Он был бы не против, если бы кампания остановилась на этой победе и покорение Португалии было приписано исключительно ему. Сэр Хью Далримпл и Генри Баррард, в свою очередь не зная положения вещей и не догадываясь о трудностях, которые оставалось преодолеть, поначалу пришли в восхищение, обнаружив, что французы готовы сдать им Португалию. Вступив в долгую беседу с генералом Келлерманом, с которым они обращались со всем уважением, какого он заслуживал, они дали ему понять свою склонность к переговорам, договорившись для начала о перемирии, с тем, чтобы позднее окончательно договориться об условиях вывода французских войск.

Генерал Келлерман, вернувшись во Французский генеральный штаб, рассказал главнокомандующему и товарищам по оружию о настроениях англичан, и было решено вступить с ними в переговоры об оставлении Португалии. Он вернулся в штаб-квартиру неприятеля, и собрание для совещаний было назначено в городе Синтра. Переговоры продолжались несколько дней и закончились 30 августа подписанием Синтрской конвенции. Французская армия, согласно условиям конвенции, отступит со всеми воинскими почестями и заберет с собой всё, что ей принадлежит; будет транспортирована английскими кораблями в ближайшие французские порты, такие как Ла-Рошель, Лорьян и другие, и сможет немедленно после этого продолжать службу; с больными и ранеными будут обращаться с заботой и доставят их во Францию, как только их состояние позволит им вынести путешествие; то же относится к гарнизонам Алмейды и Элваша, оставшимся в глубине страны. Было оговорено также, что не будут производиться никакие дознания о прошлом и что личная свобода и собственность португальцев, принявших сторону французов, не понесет никакого урона.

Это соглашение было столь почетным для французской армии, насколько можно было пожелать, ибо она была спасена полностью и месяц спустя уже могла продолжить войну с Испанией. Англичане были неспособны подражать испанцам и нарушить конвенцию Синтры, как те нарушили Байленскую капитуляцию. Они собрали в устье Тахо многочисленную флотилию, доставившую 30 тысяч солдат на берега Португалии, и подготовили ее для перевозки 22 тысяч французов, оставшихся от 26 тысяч, последовавших за генералом Жюно. В первых числах сентября англичане погрузили их на борт и доставили к побережью Сентонжа и Бретани.

Так, в конце августа, французы оставили почти весь Иберийский полуостров, вторжение на который с такой легкостью произошло в феврале и марте. Две французские армии капитулировали: одна – на почетных условиях, другая – на унизительных, остальные охраняли на Эбро выход из Пиренеев. Из 130 тысяч человек, перешедших Пиренеи, в строю не осталось и 60 тысяч, не считая, правда, 22, отправленных во Францию под английским флагом.

Таким образом, все комбинации Наполеона провалились перед лицом возмущенной и обманутой нации. Он был сполна наказан за совершенную ошибку, ибо сам его брат, испугавшись поставленной перед ним задачи и глубоко сожалея о мирном королевстве Неаполь, написал ему 9 августа с берегов Эбро безнадежное письмо, ставшее для Наполеона, несомненно, самым жестоким из упреков.

«Все против меня, – писал он, – все без исключения. Даже высшие классы, поначалу неуверенные, теперь последовали за движением классов низших. Не осталось ни одного испанца, преданного моему делу. Филиппу V надлежало победить одного соперника, мне же надобно победить всю нацию. Моя роль как генерала была бы сносной и даже легкой, ибо я победил бы испанцев и с одним подразделением Ваших старых войск, но моя роль как короля нестерпима, ибо, чтобы подчинить своих подданных, я должен истребить немалую их часть. Поэтому я отказываюсь править народом, который меня не хочет, однако не желаю уходить побежденным. Пришлите мне одну из Ваших старых армий. Я вернусь с нею в Мадрид и вступлю в переговоры с испанцами. Если Вы захотите, я от Вашего имени возвращу им Фердинанда VII, удержав у них часть территории до Эбро, ибо Франция-победительница будет иметь право на плату за победу. Так она будет вознаграждена за свои усилия и пролитую кровь, а я вновь попрошу у Вас трон Неаполя».

Такова суть того, что Жозеф писал с берегов Эбро Наполеону. Ничье суждение не могло быть более суровым и справедливым, чем суждение потерявшего надежду короля, вынужденного против собственной воли править взбунтовавшимся народом. Наполеон это понял и в своем ответе, который мы приведем позднее, доказал, до какой степени прочувствовал невольную жестокость суждения, вынесенного братом.

XIV

Эрфурт

Наполеон провел в Байонне и департаментах, расположенных у подножия Пиренеев, июнь и июль, во время которых и свершились описываемые ранее события. Он посетил По, Ош, Тулузу, Монтобан, Бордо и повсюду его приветствовали и с воодушевлением принимали жители, всегда привлекаемые заезжим государем, ненадолго развлекающим их праздность, но на этот раз еще более жадно, чем обычно, стремившиеся увидеть необыкновенного человека, который по справедливости возбуждал их любопытство и восхищение. Баски исполняли перед ним грациозные и живописные танцы, Тулуза продемонстрировала обыкновенную пылкость чувств. В этих провинциях ничего, или почти ничего, не знали об испанских событиях, ибо Наполеон не допускал обнародования фактов, противных его целям. Конечно, через неизбежное сообщение одной стороны Пиренеев с другой стало известно, что Арагон объят восстанием и что водворение короля Жозефа встречает довольно серьезные трудности.

Но сопротивление несчастной Испании, ослабленной и дезорганизованной двадцатью годами дурного правления, не принимали всерьез. Так все ошибались вместе с Наполеоном и так же, как он, насчет того, что должно было произойти по ту сторону Пиренеев. На него не переставали смотреть как на символ успеха, могущества, гения. Только некоторые упрямые старые роялисты, просвещенные своей ненавистью, предсказывали несчастья, которые произойдут от Испании. Но народ шумно и с воодушевлением приветствовал императора, ставшего олицетворением порядка и величия Франции. Люди всё еще считали Наполеона удачливым, тогда как удача от него уже отворачивалась, а в его смелое и неутомимое сердце уже начал проникать луч печали.

Покидая Байонну, Наполеон почти не обманывался насчет испанских дел. Он знал о размахе и силе восстания, был извещен об отступлении маршала Монсея, упорном сопротивлении Сарагосы и трудностях, с которыми столкнулся в Андалусии генерал Дюпон. Но он знал и о блестящей победе Бессьера в Рио-Секо, о вступлении Жозефа в Мадрид, о многочисленных подкреплениях, отправленных Дюпону, и о великих наступательных приготовлениях перед Сарагосой. И он льстил себя надеждой, что маршал Бессьер отбросит повстанцев севера в Галисию, что получивший подкрепление генерал Дюпон отбросит повстанцев юга в Севилью, а может быть, и в Кадис, что Сарагоса со дня на день будет взята, а подкрепление французских армейских корпусов старыми полками позволит постепенно усмирить всю Испанию. Что касается Португалии, оттуда уже более месяца не приходило никаких известий.

О Байленской катастрофе, достойной вечного сожаления, Наполеон узнал в Бордо, где провел первые три дня августа. Боль, которую он почувствовал из-за унижения французского оружия, всю силу гнева, которому он предался, описать невозможно. Воспоминание о них глубоко запечатлелось в памяти его окружения. Его страдание превосходило скорбь, охватившую его в Булони при известии об отказе адмирала Вильнева прийти в Ла-Манш, ибо теперь к неуспеху присоединилось бесчестье, первое и единственное, какое запятнало его славные знамена. Карл IV и Фердинанд VII были отомщены!

Наполеон мгновенно понял всё значение Байленского события, увидел, что результатом его будет деморализация французской армии, воодушевление повстанцев и оставление почти всего Иберийского полуострова. Поступавшие с каждым часом новые депеши вскоре осведомили его, до какой степени последствия разгрома усилятся добрым, но слабым и пустым государем. Будь королем Испании Мюрат, он собрал бы остатки войск и обрушился на Кастаньоса, прежде чем тот войдет в Мадрид. Но слабый Жозеф поспешно отступил на Эбро, снял осаду с наполовину покоренной Сарагосы, остановил победоносный марш Бессьера и теперь едва ли чувствовал себя в безопасности за Эбро, стоя уже одной ногой в Пиренеях.

Чисто испанские последствия этой неудачи были наименьшими. Последствия европейские обещали быть более серьезными. Поверженные враги Франции ободрятся. Австрия, неизменно готовившаяся к войне после Польской кампании, притворно покорная после конвенции, вернувшей ей Браунау, вновь возбужденная событиями в Байонне, и перевозбужденная событиями в Байлене, станет угрожающей. Ее мнимый разрыв с Англией превратится в тайный тесный союз с ней. И при таком положении вещей нужно было отзывать часть Великой армии с берегов Вислы и Эльбы, чтобы перебрасывать ее на Эбро и Тахо!

В результате своей ошибки Наполеон оказался в положении по меньшей мере трудном, требовавшем раскрытия всего его гения. Он мог, несомненно, справиться с ситуацией, ибо Великая армия была еще цела и способна сокрушить Австрию даже после отправки сильного подкрепления в Испанию. Но, будучи абсолютным вершителем событий в 1807 году, Наполеон теперь принужден был бороться за то, чтобы подчинить события себе. К этим бедам присоединялась другая беда – задетое самолюбие. Он ошибся, слишком явно ошибся, так что никто в Европе в этом не усомнится. Его непобедимые солдаты разгромлены, и кем? Жалкими повстанцами! И молва, эта неверная куртизанка, которой нравится бросать тех, кого она более всех расхваливала, несомненно, раздует это событие, умолчав о том, что оно объяснимо молодостью солдат, влиянием климата, неслыханным стечением несчастливых обстоятельств, наконец, минутным заблуждением генерала неоспоримого достоинства! Ветреница молва разом принизит и политическую дальновидность Наполеона, и героическое достоинство его армий. Самолюбие великого человека, сраженного зловещей новостью, страдало, и он был наказан, наказан непогрешимым Провидением всеми возможными способами. Однако если бы он сумел воспользоваться этим первым жестоким уроком как спасительным предупреждением, он бы восторжествовал над минутной неудачей.

Но случилось то, что случается чаще всего: несчастный, привнесший свою небольшую долю в ряд общих ошибок, расплатился за всех. Наполеон, глубоко разгневанный на генерала Дюпона, с обычной своей проницательностью догадавшийся о военных ошибках, им совершенных, которых достаточно было, чтобы всё объяснить, позволил себе уверовать в позорные предположения, которые добавляла к ним злая молва, и объявил Дюпона предателем, трусом, негодяем, который ради спасения нескольких фургонов погубил свою армию, и обещал его расстрелять. «Они запятнали наш мундир, – сказал он о нем и других генералах. – Мундир будет очищен их кровью». Он приказал, чтобы тотчас по возвращении во Францию генерала Дюпона и его помощников арестовали и предали Верховному императорскому суду. Впрочем, его гнев, большей частью искренний, был до некоторой степени и притворным. Он хотел объяснить своему окружению совершенные в Испании просчеты, приписав неожиданный поворот событий ошибкам, мнимой трусости и должностным преступлениям одного генерала.

Скромное и благоразумное население Бордо устроило императору чудесные празднества, на которых он присутствовал с безмятежным видом и не показывал чувств, переполнявших его душу. Тем, кто, не решаясь его расспрашивать, приближались в беседе к великой цели, привлекшей его на Юг, он говорил, что какие-то крестьяне, доведенные до исступления подкупленными Англией священниками, попытались чинить препятствия его брату; что с тех пор, как он служит, он никогда еще не видел более трусливого сброда; что маршал Бессьер изрубил саблями несколько тысяч бунтовщиков; что нескольких французских эскадронов довольно, чтобы обратить в бегство всю армию испанских повстанцев; что Иберийский полуостров не замедлит покориться скипетру короля Жозефа, а южные провинции Франции, столь заинтересованные в добрых отношениях с Испанией, пожнут первыми плоды этого нового предприятия.

Из Бордо Наполеону хотелось сразу ехать в Париж, чтобы заняться тремя наиболее срочными делами: объяснением с Австрией, укреплением союза с Россией и переводом части Великой армии с Вислы на Эбро. Но он обещал проехать через Вандею и поехал через Рошфор, Ла-Рошель, Ниор, Наполеон-Вандею, Нант, Сомюр, Тур и Орлеан, по дороге диктуя приказы, принимая и отправляя сотни депеш.

Прибыв в Рошфор 5 августа, он был с энтузиазмом встречен жителями этого приморского города, арсеналы и верфи которого возродились в его правление. Он посетил Иль-д’Экс и форт Байяр, лично осмотрев производимые в них работы. Проследовав из Рошфора в Ла-Рошель, Ниор и Наполеон-Вандею, он всюду находил всё более многочисленную и экспансивную толпу. Необыкновенный человек, остановивший в этих провинциях гражданскую войну, вернувший им спокойствие, безопасность, процветание и религию, был для них больше, чем человек: он был полубог. Только что наказанный в Испании за причиненное им зло, Наполеон теперь получал вознаграждение за добро, совершенное во Франции! Пострадав за дурные дела, он наслаждался плодами добрых дел, и его скорбь почти развеялась при виде благодарной и воодушевленной Вандеи.

Он вернулся в Париж вечером 14 августа, накануне великого праздника, дня, в который он готовился предстать во всем блеске своего могущества и с безмятежным лицом, дабы расстроить все догадки недоброжелателей. Особенно величественно он хотел выглядеть в глазах дипломатического корпуса, с которым собирался вести речи, призванные прогреметь на всю Европу.

Из России были получены обнадеживающие известия, которые описывали эту державу как по-прежнему покорную замыслам Наполеона, благодаря сатисфакциям, ожидаемым ею на Востоке. Но известия из Австрии были совершенно иного рода. С той стороны нарастала угроза. Узнав о ловушке, расставленной в Байонне королевской семье Испании, и о неудачах, которые за этим последовали, Австрия не смогла более сдерживаться и почти сбросила маску. Ужас – отчасти притворный, отчасти искренний – завладел этим двором и его окружением. «Так вот что ждет все старые монархии континента! – восклицали во всех салонах Вены. – Это чудовищный и опасный заговор, который виден всякому, кто наделен хоть толикой проницательности, ибо со всяким государем, который не позаботится о своей защите, поступят как с Карлом IV и Фердинандом VII!»

Известия из Рима равным образом способствовали возбуждению умов и развязыванию языков в Вене. Когда генерал Миолис получил и исполнил приказ о военной оккупации Рима, оставив папе только духовную власть, тот удалился в собор Святого Иоанна Латеранского, забаррикадировал все двери и окна, будто ждал осады, заперся со своими слугами, не желал сообщаться ни с кем, кроме иностранных министров, сказался угнетенным рабом и жертвой отвратительной узурпации и ежедневно протестовал против насилия, которому подвергся. К этим событиям добавилось присоединение к королевству Италия провинций Анконы, Мачераты и Фермо.

Эти известия привели венскую публику в не меньшее отчаяние, чем события в Испании. При дворе и в городе, даже в присутствии французского посла генерала Андреосси, предавались самым горьким речам. Все в один голос говорили, что нужно, не нападая, готовиться к обороне, а после весьма преувеличенных слухов о неудачах французской армии позволяли себе заходить гораздо дальше мысли о простой обороне. Военные приготовления соответствовали этим настроениям.

Австрийская армия не переставала поддерживаться в полном составе, обученная и усовершенствованная усердными заботами эрцгерцога Карла. Не довольствуясь этим усилием, разорительным для австрийских финансов, монархия внезапно чрезвычайно увеличила свои военные силы благодаря новым мерам, некоторые из которых были позаимствованы у самой Франции. Помимо действующей армии, задумали резервную систему, состоящую в объединении и обучении некоторого количества рекрутов в каждом населенном пункте и содержании их в готовности встать под знамена. Это подкрепление доводило численность действующей армии до 400 тысяч человек. Затем, под названием ополчений, весьма походящих на французскую Национальную гвардию, организовали почти всё население. Его приписали к полкам, одели, вооружили и каждодневно обучали. Дворянство, горожане, народ охотно предлагали свои услуги. Пожертвования государства и частных лиц доставили довольно средств для снаряжения такого множества людей, а число тех, кто был расположен нести оседлую и даже активную службу для поддержки монархии, оценивалось не менее чем в 300 тысяч человек. Четыреста тысяч человек в действующих войсках и 300 тысяч в оседлых составляли, при населении в 15–16 миллионов подданных, огромные силы, какие никогда не развертывал Австрийский дом. Были закуплены 14 тысяч артиллерийских лошадей, заказан миллион пехотных ружей. Тогда как на Инне срывались укрепления Браунау, 20 тысяч рабочих в Венгрии занимались строительством фортификаций Коморна, что доказывало подготовку к войне долгой и упорной и возможность ожесточенной обороны внутри страны. В Богемии и Галиции уже были сформированы войсковые соединения, имевшие некоторое сходство с армейскими корпусами, – несомненно, для противостояния французским войскам на Висле и Одере.

Хотя Наполеону, при поддержке России, нечего было опасаться на континенте, решение перевести часть Великой армии с Вислы на Эбро было столь важным, что он хотел прежде вынудить Австрию объясниться. Если она хочет войны, он предпочел бы войну немедленную, с тем, чтобы отложить подавление испанского восстания и воевать с ней всеми своими силами, даже обойдясь без содействия русских, навсегда с ней покончить, а затем обрушиться с Дуная на Пиренеи, покорить испанцев и сбросить англичан в море. Но это была лишь крайность. Наполеон предпочитал обойтись без новой войны, ибо война перестала быть его главным стремлением.

Принимая 15 августа поздравления представителей держав и главных государственных органов, император нашел случай спокойно и решительно объясниться с Меттернихом. Он выказал любезность и безмятежность с послами всех дворов, предупредительность с Толстым, дружелюбие, открытость и настойчивость с Меттернихом. Не привлекая внимания присутствующих раскатами своего голоса, Наполеон заговорил с австрийским посланником так, чтобы быть услышанным некоторыми из них, особенно Толстым. «Вы либо хотите воевать с нами, либо хотите нас напугать», – сказал он. Когда Меттерних заверил, что его кабинет не хочет ни того, ни другого, Наполеон тотчас мягко, но решительно возразил: «Тогда к чему вооружения, которые волнуют вас, волнуют Европу, подвергают опасности мир и разрушают ваши финансы?» На заверение, что вооружения касаются лишь обороны, Наполеон, обнаружив глубокое знание дела, возразил Меттерниху, что они совсем иной природы. «Если бы ваши приготовления, – сказал он, – были, как вы заявляете, чисто оборонительными, они бы не были так стремительны. Когда хотят создать новую организацию, не торопятся, потому что лучше выходит то, что делается медленно, и тогда не формируют складов, не образуют войсковые соединения и не закупают лошадей, особенно артиллерийских. В вашей армии почти четыреста тысяч человек. Ваши ополчения почти такой же численности. Ваши финансы страдают, ваша уже упавшая валюта упадет еще ниже, и ваша торговля прервется. И для чего всё это? Я у вас что-нибудь требовал? Притязал ли я хотя бы на одну из ваших провинций? Пресбургский трактат всё уладил между нашими империями. Я ничего у вас не прошу, ничего от вас не хочу, кроме надежных и спокойных отношений. Есть ли между нами хотя бы единственная трудность? Дайте мне знать незамедлительно, и мы решим ее тотчас же».

Когда Меттерних снова стал утверждать, что его правительство не помышляет о нападении на Францию и не приказывало движений войскам, Наполеон тотчас возразил, что он заблуждается; что войсковые соединения осуществлены в Богемии и в Галиции, напротив Силезии и расположений французской армии; что немедленным их следствием будет противопоставление им других, не менее значительных соединений; что вместо окончательного разрушения крепостей Силезии он, напротив, восстановит некоторые из них, вооружит и снабдит всем необходимым, призовет контингенты Рейнского союза и подготовится к войне. «Вы не застанете меня врасплох, вы хорошо это знаете, – сказал он Меттерниху, – я всегда буду наготове. Вы рассчитываете, быть может, на императора России, и вы ошибаетесь. Я уверен в союзе с ним, в его категорическом неодобрении вашего желания вооружаться и в решениях, которые он примет в таких обстоятельствах. Если бы я в нем усомнился, я бы тотчас начал войну и с вами и с ним, ибо не хочу оставлять дела на континенте под сомнением. Я ограничиваюсь простыми мерами предосторожности именно потому, что совершенно уверен и в континенте, и в императоре России. Так что не думайте, что настал удобный случай напасть на Францию. Это было бы опасной ошибкой. Повторяю вам, – добавил Наполеон, – я ничего не хочу от вас, не требую ничего, кроме мира, спокойных и надежных отношений, но если вы продолжите приготовления, я произведу свои, и вместо мира мы придем к войне».

Следующий день был днем множества приказов. Шампаньи должен был передать беседу Наполеона с Меттернихом в Вену и извлечь из всех этих переговоров точные выводы. Меттерниху заявили в Париже, а генералу Андреосси поручили повторить в Вене, что следует либо немедленно прекратить начатые вооружения, либо тотчас начинать войну. Затем, чтобы вернее прощупать настроения Австрии, Наполеон потребовал от нее немедленного признания короля Жозефа. Несомненно, это был самый безошибочный способ узнать, что думает Австрийский дом, или по крайней мере чего он хочет в данную минуту. Признание монархии Жозефа означало, что Австрия не дерзнет ни на какие предприятия и некоторое время можно быть спокойным в ее отношении.

Меттерних, который во всех своих беседах с министрами Наполеона и с ним самим расточал миролюбивые заверения, поспешил ответить, что относительно вооружения Австрии будет получено полное удовлетворение. Относительно признания короля Жозефа он заявил менее уверенно, что не предвидит препятствий со стороны своего кабинета, но не может выразить свое мнение, не снесясь с Веной.

В душе Наполеон начинал верить, что ему предстоит новый и последний бой с Австрией, но он хотел знать, будет ли у него прежде хотя бы полгода для быстрой кампании в Испании и переброски туда ста тысяч человек без угрозы господству за Рейном. Дабы придать своим требованиям еще более серьезный характер, он запросил у всех государей Рейнского союза предоставления первого контингента, небольшого на деле, но достаточного, чтобы возбудить множество тревожных слухов в Германии и заставить поразмыслить Австрию. Если война с ней в конце концов разразится, эти слабые контингенты будут доведены до их законного численного состава, а если нет, то отправятся в Испанию содействовать новой войне: Наполеон хотел, чтобы рейнские государи были вовлечены во все его военные конфликты вместе с ним и всецело разделяли бремя, давившее на Францию. Политика правильная в одном смысле, но неверная в другом, ибо, если он таким образом компрометировал их вслед за собой, взамен он рисковал вызвать в них чувство всеобщей ненависти, которую должны были рано или поздно возбудить повторяющиеся воинские призывы, как справа, так и слева от Рейна, как к северу, так и к югу от Альп и Пиренеев.

Старания Наполеона заставить Австрию объясниться были не единственной заботой, вмененной ему обстоятельствами. Каково бы ни было количество войск, отделенных от Великой армии для войны с Испанией, следовало произвести новое попятное движение в Польше и Германии, дабы приблизиться к Рейну.

Продолжение оккупации Пруссии имело целью принудить ее окончательно уладить вопрос военных контрибуций. Однако настало время положить конец этой бесконечной оккупации: после начала Испанской войны уже невозможно было сохранять столь огромные территории и потому следовало оставить некоторые провинции. Это нужно было сделать не для того, чтобы угодить России, в отношениях с которой всё зависело от уступок на Востоке; не для того, чтобы угодить Пруссии, которая просила переговоров на любых условиях; ни тем более для того, чтобы угодить Австрии, время предосторожностей с которой закончилось; это нужно было, прежде всего, для сосредоточения собственных сил и переброски их части к Пиренеям. Однако попятное движение, ставшее необходимостью, предоставляло случай найти выгодное решение для Пруссии и порадовать Россию: ибо более всего, после устройства дел на Востоке, император Александр желал избавиться, как он говорил, от докучливости несчастливцев, упрекающих его в своем несчастье. Иными словами, он желал вывода войск из Пруссии и окончательного урегулирования вопроса с военными контрибуциями.

Уже многие месяцы пребывал в Париже принц Вильгельм, брат короля Пруссии, отправленный к Наполеону с поручением добиться уменьшения бремени, возложенного на его страну. Своим достоинством, спокойствием и благоразумием принц сумел завоевать всеобщее уважение и, в частности, уважение Наполеона. Тем не менее до сих пор он напрасно ссылался на неспособность Пруссии уплатить суммы, которые с нее требовали. Придя к необходимости отвода войск, Наполеон согласился выслушать предложения принца Вильгельма и после довольно продолжительных переговоров договорился оставить всю Пруссию, кроме трех крепостей Глогау, Штеттина и Кюстрина, которые сохранял за собой до полной выплаты оговоренных ординарных и неординарных контрибуций, сумма которых определялась в 140 миллионов.

Вывод войск должен был начаться немедленно. Французские войска выводились в Шведскую Померанию, ганзейские города, Ганновер, Вестфалию, саксонские и франконские провинции, отобранные у Пруссии и оставшиеся в распоряжении Франции. Сохранив Штеттин, Кюстрин и Глогау на Одере, Магдебург на Эльбе и войска в Ганновере, Саксонии и Франконии, Наполеон по-прежнему присутствовал в Германии и был в состоянии подчинить ее себе. Для большей надежности он потребовал включения в соглашение о выводе войск тайной статьи, в силу которой Пруссия обязывалась в течение десяти лет содержать свои войска в пределах 10 пехотных полков в составе 22 тысяч человек, 8 кавалерийских полков в составе 8 тысяч человек, артиллерийско-инженерный корпус в составе 6 тысяч человек, и наконец, Королевской гвардии в составе 6 тысяч человек, – в целом 42 тысячи человек. Кроме того, королю Пруссии воспрещалось формировать местные ополчения, которые могли послужить прикрытием новых вооружений. Наконец, он обязывался действовать заодно с Французской империей против Австрии и в случае войны предоставить ей дивизию в 16 тысяч человек всех видов войск. В случае начала войны в 1809 году Пруссия, еще недостаточно восстановившая свою армию, могла ограничиться предоставлением 12-тысячного контингента. Наполеон, желавший сдерживать Пруссию, но не унижать ее, согласился сохранить столь неприятную часть соглашения в тайне.

Уладив счеты Наполеона с Пруссией и позволив ему отвести войска, соглашение угождало и России, которой наскучили жалобы пруссаков. А быть приятным России стало в ту минуту одним из обыкновений политики Наполеона, ибо договориться с ней ему хотелось не меньше, чем объясниться с Австрией и разрешить споры с Пруссией.

Положение дел в Санкт-Петербурге не изменилось. Александр, по-прежнему во власти сиюминутной страсти, уже не сдерживался, с тех пор как Наполеон согласился приступить к обсуждению раздела Турецкой империи. Константинополь был ему дороже прекраснейших провинций этой империи, потому что был не только полезен, но означал славу и блеск. Однако уступка Константинополя претила Наполеону как никакая другая. Тем не менее Александр не терял надежды убедить своего друга. Он непрестанно повторял, что для разрешения разногласий нужна еще одна встреча, что она необходима для нового расцвета политики Тильзита и должна состояться как можно скорее. Сам он, между тем, был не более свободен, чем Наполеон, ибо дела в Финляндии оборачивались почти столь же неудачно, как дела в Испании. Его войска, оттеснив шведские армии к Улеаборгу и приведя, таким образом, к их сосредоточению, разделились перед ними и были в свою очередь оттеснены и даже разбиты, по причине бездарности генерала Буксгевдена, фаворита двора, защищенного от возмущения армии. В то же время английский флот блокировал российский флот в Финском заливе и сеял ужас на побережье. Поэтому император Александр не мог уехать немедленно. Однако, поскольку в сентябре навигация прекращалась и англичане на многие месяцы удалялись, Александр вновь обретал свободу и просил, чтобы встреча была назначена не позднее этого времени. Коленкур на все его настояния отвечал наиболее свойственным ему образом, предлагая набраться терпения, и обещал, что встреча, разумеется, состоится в указанное им время.

Александр не упускал ничего, чтобы склонить Наполеона разделить его интересы. Вступление французских войск в Испанию, оккупация Мадрида, вынужденное перемещение испанских государей в Байонну, похищение их прав, провозглашение Жозефа королем, – всё это он нашел естественным, законным, совершенно необходимым политике Наполеона. «Ваш император, – говорил он Коленкуру, – не может терпеть Бурбонов в такой близости от себя. Это последовательная политика с его стороны, которую я полностью принимаю. Я вовсе не завидую, – то и дело повторял он, – его территориальным приобретениям, особенно столь оправданным, как последние. Пусть и он не завидует тем, которые столь необходимы моей империи и столь же оправданы».

Наполеон, наконец, решил согласиться на встречу. Это было главное из решений, внушенных ему его новым положением. Он думал, что настало время осуществить если не все пожелания Александра, что было невозможно сделать, не поставив под удар безопасность Европы, то хотя бы их часть; что для этого нужно снова с ним встретиться, вновь соблазнить его, уступить ему что-нибудь значительное, вроде дунайских провинций, а что до остального, то либо разубедить его, либо заставить ждать, словом, удовлетворить, что было возможно, ибо незамедлительное приобретение Валахии и Молдавии должны были удовлетворить самые неумеренные притязания. Помимо возможности непосредственно договориться с молодым императором, убедиться в его истинных настроениях и привязать к себе какой-нибудь важной уступкой, встреча с ним на глазах всей Европы должна была поразить всеобщее воображение и стать ощутимым свидетельством альянса, который следовало сделать не только реальным и прочным, но и зримым.

Осыпая вопросами Австрию и соглашаясь вывести войска с территории Пруссии, Наполеон в то же время послал к Коленкуру свое согласие на торжественную встречу с императором Александром. Тот говорил о конце сентября из-за прекращения навигации. Наполеон, которому это время подходило, согласился. Александр высказывал пожелание выбрать местом встречи Веймар – из-за его сестры, или Эрфурт – из-за наибольшей свободы, которой там можно пользоваться. Наполеон согласился на Эрфурт, одну из территорий, которая оставалась у него после расчленения Германии и которой он еще не распорядился в пользу какого-либо государя союза. Определив в общих чертах время и место встречи и предоставив Александру самому назначить дни и часы, Наполеон отдал необходимые приказы, чтобы придать встрече весь желаемый блеск.

На Рейне еще оставались подразделения Императорской гвардии, и Наполеон направил в Эрфурт великолепный гренадерский батальон этой гвардии. Он приказал выбрать прекрасный полк легкой пехоты и гусарский и кирасирский полки из числа тех, что возвращались из Германии, и также направить их в Эрфурт для несения почетного караула при государях, которые будут присутствовать на встрече. Он отправил офицеров с богатейшими предметами обстановки императорского двора, дабы с элегантностью и пышностью обставить величайшие дома города и приспособить их к нуждам особ, которые там соберутся, – императоров, королей, принцев, министров, генералов. Он предписал управлению театрами послать в Эрфурт главных французских актеров и, прежде всего, Тальма, чтобы они представляли там «Цинну», «Андромаху», «Магомета» и «Эдипа».

Отослав эти приказы, Наполеон потратил оставшееся время на военные приготовления, допуская двойное предположение: войны с одной только Испанией при поддержке ее англичанами, или же, помимо войны с Испанией и Англией, новой войны с Австрией в самое ближайшее время. Положение в Испании не улучшилось после отступления французской армии на Эбро. Жозеф располагал в Каталонии, Арагоне, Кастилии и баскских провинциях более чем сотней тысяч человек, включая недавно прибывшие подкрепления, представлявшие собой частично набравшихся опыта новобранцев, частично старых солдат, постепенно подтянувшихся к Пиренеям с Эльбы и Рейна. Но новоиспеченный король продолжал только волноваться, жаловаться и требовать свежих ресурсов, не умея воспользоваться уже имеющимися. Наполеон попытался укрепить ослабевшее сердце Жозефа энергичностью выражений. «Будьте достойны вашего брата, – писал он ему. – Умейте вести себя сообразно вашему положению. Что сделают мне какие-то повстанцы, которых легко уничтожат мои драгуны? Разве они победят армии, с которыми не сумели справиться ни Австрия, ни Россия, ни Пруссия?» Затем Наполеон обещал брату огромную помощь, добавляя к этому советы, полные мудрости и предусмотрительности, которые Жозеф и его генералы неспособны были ни понять, ни тем более исполнить.

Подбодренный энергичными выражениями, успокоенный прибывающей со всех сторон помощью, Жозеф несколько воспрянул духом, стал выезжать в сопровождении верного Журдана и даже пытался играть в воинственного короля, отдавая приказы, предписывая движения войскам и проводя смотры. Но при всем своем успокоении он, однако, не решился остаться ни в Бургосе, ни даже в Миранде и в конце концов устроил свою штаб-квартиру в Витории, где проводил время, пугаясь малейших движений неприятеля и повсюду видя сотни тысяч повстанцев. «Правду на войне, – отвечал ему Наполеон, – трудно знать во всякое время, но всегда можно собрать по кусочкам, стоит только задать себе труд. Вы располагаете многочисленной кавалерией и доблестным Лассалем;

запускайте ваших драгун на 10–15 лье по округе; похищайте алькальдов, кюре, видных граждан, начальников почты; удерживайте их, пока они не разговорятся, умейте их допросить, и вы узнаете правду. Но вы никогда не узнаете ее, пока будете спать за своими линиями».

Великие уроки Наполеона были напрасны, и угодники Жозефа продолжали населять пространство воображаемыми врагами. В первые дни августа арагонцы, валенсийцы и каталонцы под предводительством графа Монтихо появились в окрестностях Туделы перед маршалом Монсеем, который был весьма напуган после кампании в Валенсии, счел, что на него обрушились все повстанцы Испании, поспешил занять оборонительную позицию и во весь голос воззвал о помощи. Генерал Лефевр-Денуэтт, сменивший раненого при Сарагосе генерала Вердье, тотчас выступил вперед. Он перешел Эбро с польскими уланами и обратил в бегство всех, кого встретил на пути, показав, чего стоит устрашающая армия Арагона и Валенсии.

Происшествие устыдило перепуганный двор и научило вернее оценивать силы неприятеля. Осмелев от увиденного и от суровых писем из Парижа, Жозеф задумал подражать великим маневрам брата и, водворившись в Миранде (как в центре), думал нападать по очереди на неприятельские корпуса, чтобы разбивать их один за другим, подобно Наполеону. Стоило повстанцам появиться в Бильбао или в Туделе, как Жозеф посылал туда свои корпуса, порой и сам мчался во весь дух на место событий, приезжал, когда уже было поздно, или же останавливался на полпути, отводил обратно в Виторию измученных солдат, а затем писал Наполеону, что последовал его советам и надеется, что вскоре наберется опыта и станет достоин его.

Наполеон не мог удержаться от улыбки при чтении таких писем, но раздражение брало верх над добродушием при мысли о времени и силах, растрачиваемых попусту. Поэтому к тем, кто так неумело подражал ему, он задумал послать одного из сильнейших своих соратников, маршала Нея, а в ожидании его прибытия приказал ограничиться реорганизацией армии, починкой снаряжения и артиллерии и охраной Эбро.

Затем он принял решение о подразделениях, которые должен был позаимствовать как в Италии, так и в Германии, чтобы полностью подчинить себе Испанию. Наполеон полагал, что для стремительного подавления испанского восстания и изгнания англичан понадобится не менее 100–120 тысяч человек. Он узнал о Синтрской конвенции и, найдя ее почетной для армии, которая достойно сражалась и осталась свободной, написал Жюно: «Как генерал, вы могли бы действовать лучше; как солдат, вы не сделали ничего противного чести». В то же время он отдал приказы о том, чтобы в Рошфоре встретили и заново снарядили португальские войска, которые могли еще быть весьма полезными и на 20 тысяч человек увеличить помощь, предназначенную Иберийскому полуострову.

В Италию несколькими месяцами ранее вернулись солдаты с Севера. Наполеон приказал принцу Евгению направить их, в количестве 10 тысяч, под командованием генерала Пино, в Дофине и Русильон. Из двух прекрасных французских полков, 1-го легкого и 42-го линейного, взятых из Пьемонта, он сформировал ядро дивизии, которую вверил генералу Суаму, доукомплектовав ее несколькими батальонами из корпусов, уже распределенных в Каталонию. Эта дивизия, включая артиллерию и кавалерию, насчитывала около 7 тысяч человек. Так, от Альп к Пиренеям направлялось 16–17 тысяч человек, которые вместе с корпусом генерала Дюэма, колонной Релье и бригадой неаполитанцев, уже отбывшей в Перпиньян, должны было довести численность войск, назначавшихся для Каталонии, примерно до 26 тысяч солдат. Поскольку эта провинция представляла отдельный театр военных действий, Наполеон поручил верховное командование войсками военачальнику, несравненному в методической войне и превосходно действующему в одиночку, – генералу Сен-Сиру. Лучший выбор был невозможен.

Наиболее значительные подразделения должны были предоставить Германия и Польша. Наполеон решил привлечь 1-й корпус, уже переведенный в Берлин под командованием маршала Виктора, и 6-й, в настоящее время расположившийся в Силезии под командованием маршала Мортье. Он оставил за собой возможность привлечь оттуда и 5-й корпус, который также располагался в Силезии под командованием Мортье. Направив его в Байройт, одну из оставшихся у Франции франконских провинций, Наполеон пожелал оставить его там в готовности, с тем, чтобы направить в Австрию, если та немедленно решится на войну, или в Испанию, если венский двор откажется от военных приготовлений. Первый и шестой корпуса, усиленные рекрутами со сборных пунктов, представляли не менее 50 тысяч человек, включая артиллерию и легкую кавалерию, приданные каждой дивизии. Все они, за исключением небольшого числа новобранцев, состояли из старых испытанных солдат. Наполеон решил позаимствовать в Германии и часть общего кавалерийского резерва и выбрал драгун. Он отправил в Испанию три драгунские дивизии с тем, чтобы отправить еще две, когда прояснит для себя тайны австрийской политики.

И это было еще не всё. Наполеон уже направил в Испанию восемь старых полков. Еще четыре полка, привлеченные с берегов Эльбы и из Парижа, двигались по дорогам Франции и должны были, вместе с 5-м драгунским, составить прекрасную дивизию в 7–8 тысяч человек, которую предполагалось отдать генералу Себастиани, вернувшемуся из Константинополя. При известии о неудачах Жозефа Наполеон добавил к ним еще два полка.

Следовало подумать и о том, как заменить в Итальянской и, главное, в Великой армии те войска, что у них забирались, не слишком ослабив ни ту, ни другую. После вывода полков из Польши и Германии, отбытия 1-го и 6-го корпусов и драгунских дивизий и роспуска союзников Великая армия оказывалась чрезвычайно уменьшенной. В Шведской Померании и Пруссии оставался 4-й корпус маршала Сульта, представляющий 34 тысячи пехотинцев, 3 тысячи легкой кавалерии, 8–9 тысяч тяжелой кавалерии и 4 тысячи артиллерийских и инженерных частей – в целом около 50 тысяч. Бернадотт держал гарнизон в ганзейских городах и на побережье Северного моря силами двух французских дивизий в 12 тысяч человек, 14 тысяч испанцев и 7 тысяч голландцев – в целом 33 тысяч человек. Третий корпус маршала Даву занимал герцогство Познанское, от Вислы до Одера, и насчитывал 38 тысяч человек пехоты и 9 тысяч кавалерии. Он занимал, кроме того, Данциг с дивизией Удино в составе 10 тысяч гренадеров и отборных егерей. В его состав входили также 3 тысячи человек артиллерийских и инженерных частей, что составляло в целом 60 тысяч французов, а кроме того, корпус насчитывал 30 тысяч саксонцев и поляков. Общий для всей Великой армии парк, объединенный в Магдебурге и в главных крепостях Пруссии, насчитывал 7–8 тысяч человек обслуги всякого рода. Это составляло в целом 180 тысяч человек, в том числе 130 тысяч французов и 50 тысяч поляков, саксонцев, испанцев и голландцев.

При добавлении 5-го корпуса, который доходил примерно до 24 тысяч человек, Великая армия состояла уже из 200 тысяч солдат первостатейного качества, совершенно достаточных для сокрушения Австрии, независимо от степени содействия или отсутствия такового со стороны императора Александра. Однако для сдерживания недовольства всего континента этого было уже недостаточно, ибо если явную ненависть и желание сбросить иго французского господства выказывала одна Австрия, то скрытое недовольство Францией начинала испытывать вся Германия.

Наполеон захотел вновь привести армии Германии и Италии к численному составу почти равному тому, какой они имели до извлечения из них различных подразделений. Он начал, во исполнение недавно подписанной с Пруссией конвенции, с приближения к Рейну войск, располагавшихся в Германии. Назначавшиеся для Испании 1-й и 6-й корпуса двигались на Майнц. Корпус маршала Сульта был подведен в Берлин, чтобы занять место 1-го, а корпус Даву должен был занять на Одере и в Силезии место 6-го и 5-го. Генерал Удино со своими элитными батальонами должен был покинуть Данциг и двигаться в центральные области Германии. В Данциге его должны были сменить поляки и саксонцы.

Наполеон решил окончательно ввести в действие декрет, выпущенный годом ранее, который доводил состав каждого пехотного полка до пяти батальонов. Вследствие чего он хотел иметь по четыре полных батальона во всех полках Великой армии, оставляя пятый, батальон депо, на Рейне. Что до Испании, здесь каждый полк получил три боевых батальона в корпусах, четвертый – в Байонне (как первом сборном пункте) и пятый – во внутренней области Франции (как втором сборном пункте). Армии Италии и Неаполя также должны были иметь по пять батальонов в полку: четыре в Италии, а пятый в Пьемонте или департаментах юга Франции.

Для выполнения этого решения приходилось снова прибегнуть к воинскому призыву. Из предшествующих призывов 1807, 1808 и 1809 годов оставалось добрать еще около шестидесяти тысяч человек. Кроме того, Наполеон решил потребовать проведения призыва 1810 года, начав таким образом проводить призывы более чем за год вперед. Однако он предусмотрительно решил распорядиться лишь частью этого контингента. Призыв шестидесяти тысяч 1807–1809 годов и восьмидесяти тысяч 1810 года доставляли 140 тысяч человек, 40 тысяч из которых приписывались к пехоте Великой армии, 30 тысяч – к пехоте армии Испании, 26 – к пехоте Италии, 10 тысяч – к пяти резервным легионам и еще 10 – к пехоте Императорской гвардии. Оставались еще 14 тысяч для кавалерии и 10 тысяч для артиллерии, инженерных частей и обслуги.

К тому времени Наполеон призвал только 80 тысяч человек, в том числе 60 тысяч уже декретированных и лишь 20 тысяч призыва 1810 года. Начали с призывников низших классов и отправили их в Байонну, набрав преимущественно в южных департаментах. Наполеон приказал прислать в этот город кадры четвертых батальонов, чтобы к обучению призывников приступили тотчас же и подготовили будущее пополнение для корпусов, вступающих в Испанию. Благодаря этим мерам Великая армия должна была вскоре составить около 200 тысяч французов, не считая 5-го корпуса, Итальянская армия – 100 тысяч, а армия Испании – 250 тысяч.

В ожидании исполнения этих мер Наполеон приказал отправить со сборных пунктов всех, кем они располагали, дабы освободить место и прислать первое пополнение во все корпуса. Были сформированы и отправлены маршевые полки на Берлин для маршала Сульта (4-й корпус), на Магдебург для маршала Даву (3-й корпус) и на Дрезден для маршала Мортье (5-й корпус). Еще два полка, направленные на Майнц и Орлеан, назначались для пополнения 1-го и 6-го корпусов.

К отправкам людей в Пиренеи Наполеон добавил огромные отправки снаряжения. Ему нечего было посылать на Рейн, ибо с тех пор как войны велись у этой границы, там были накоплены значительные запасы снаряжения, но в Перпиньяне, Тулузе и Байонне почти всё приходилось создавать заново, ибо война на Юге начиналась впервые и принимала серьезный размах. Наполеон приказал собрать в Байонне огромные количества сукна, полотна и кожи, ружей и пушек, палаток и котелков, зерна, фуража и скота. Он приказал закупить огромное количество быков и мулов, для питания армии и в качестве транспортного средства. Приказы должны были быть исполнены во второй половине октября, в то время как встреча в Эрфурте должна была произойти в первой половине. Наполеон рассчитывал в это время перейти Эбро, во главе устрашающих армий двинуться на Мадрид и вернуть своего брата на трон Филиппа V.

Чтобы справиться с такими огромными расходами, требовались столь же огромные ресурсы. Победа и правильное управление обеспечили их заранее; но не менее верно и то, что значительная часть предусмотрительно собранных сокровищ оказалась расхищенной и растраченной. Бюджет, который Наполеон так старался закрыть на 720 миллионах, превзошел эту цифру и поднялся до 800 миллионов. Сборы, непрерывно растущие в мирное время, начали снижаться в одной из своих основных статей – поступлениях с таможен. Вместо ожидаемых 80 миллионов едва набралось 50, что было следствием грозного Миланского декрета, воспрещавших хождение колониальных товаров английского происхождения. Сборы снижались, а расходы росли. Правда, армейское казначейство должно было помочь этой беде.

Новая война наложила и новое бремя, которое Наполеон решил взять на себя. Хотя он старался скрыть события в Испании от публики, вплоть до замалчивания побед, дабы оставлять в неведении и о поражениях, тем не менее о них узнавали из английских газет, попадавших в страну несмотря на самый бдительный надзор, или из писем офицеров их семьям, написанных обычно под воздействием сиюминутных впечатлений. Так, в конечном счете узнали, что французская армия потерпела неудачу в Андалусии, что в Кадисе капитулировал флот, а Жозеф, вступив было в Мадрид, отступил в Виторию. Однако общие результаты были важнее подробностей, ибо всем стало очевидно, что предприятие по захвату испанской короны из простого вступления во владение превращалось в ожесточенную войну с целой нацией, которой помогали англичане. Поскольку неизбежным следствием этой новой войны было разделение французских сил, все смутно чувствовали, что Империя уже не столь сильна, что ее враги, некогда разбитые, могут вновь поднять голову и что всё, что казалось решенным, может быть вновь поставлено под вопрос. Несмотря на усилия Наполеона скрыть истинное положение дел в Испании, пробудившаяся прозорливость финансистов изобличала официальные речи правительства и государственные облигации ощутимо падали в цене. Когда варварская экспедиция в Копенгаген привела к преступному вторжению на Иберийский полуостров, надежда на мир испарилась. В это время ценные бумаги упали с 94 до 80, а после начала испанского восстания – до 70 пунктов. Как всегда случается, к естественному движению присоединилось искусственное, вызванное спекуляцией, и процентные ставки стремились упасть ниже всяких разумных прогнозов.

Но Наполеон был не тем человеком, который отступает перед новым врагом. «Я поведу кампанию против игроков на понижение», – сказал он Мольену и приказал произвести экстраординарные покупки рент. Для этого он прибег к армейскому казначейству, которое считал неисчерпаемым, как считал неизменным и благорасположение фортуны, ему сопутствующей. Он предписал произвести значительные покупки за счет армейского казначейства, а также за счет амортизационного фонда, задумав сделать эту меру столь же выгодной для армии, как и для государственных кредиторов. Для армии он обеспечивал размещение капитала, дававшее 6–7 % прибыли, а для государственных кредиторов поддерживал стоимость их залога на достаточном уровне процентных ставок.

Не располагая армейскими средствами, Наполеон приказал кассе обслуживания авансировать тридцать миллионов на покупку рент[16]. Этим он не ограничился. Банк располагал, со времени выпуска новых облигаций, капиталами, которым не находил употребления, ибо учетные ставки не развивались соразмерно капиталу. Наполеон потребовал, чтобы Банк произвел покупку рент на значительную сумму, что тот с послушностью и сделал и что, впрочем, отвечало как его интересам, так и интересам государства, поскольку никакое размещение капитала не могло быть в эту минуту более выгодным. В результате всех этих покупок, исполнявшихся с решительностью и упорством в течение одного-двух месяцев, игроки на понижение были побеждены, многие даже разорены, а процентные ставки выросли до 80 пунктов. Превышение этого уровня означало для Наполеона буйный расцвет, падение ниже – упадок, которого он не желал терпеть, предписав Казначейству возобновлять покупки при каждом движении ставок ниже 80. Он радовался этой победе не меньше, чем выигранному сражению.

Эти разнообразные заботы поглотили конец августа и почти весь сентябрь. Встреча в Эрфурте приближалась. Между тем действия имперской дипломатии достигли своей цели. Австрия, напуганная после возвращения Наполеона в Париж, значительно смягчилась. Сделанные им заявления, подкрепленные призывом германских контингентов, поставив ее перед угрозой новой войны, побудили Австрию к размышлениям. Она представила объяснения, чтобы успокоить гнев Наполеона и отдалить минуту разрыва. Свои вооружения она приписала мнимой реорганизации австрийской армии, начатой эрцгерцогом Карлом и продолжаемой им с настойчивостью уже более двух лет, что никто не имел права находить удивительным или дурным. Однако австрийский двор уклонялся от предложений французской дипломатии признать короля Жозефа, откладывая признание со дня на день под тем предлогом, что еще не удалось сосредоточить внимание императора Франца на этом важном предмете.

Наполеон не питал иллюзий по поводу смысла и искренности ответов Австрийского дома. Но он ясно понял, что Австрия не будет действовать в этом году, а потому у него будет время провести мощную и стремительную кампанию за Пиренеями. Окончательно убедиться в этом он собирался в Эрфурте. Пруссия поспешно ратифицировала конвенцию о выводе войск, даже тайные статьи, которые столь жестко ограничивали ее армию, но просила, как неписаной милости, более длительных сроков для уплаты оставшихся 140 миллионов. Она надеялась получить их в результате личного и прямого вмешательства императора Александра в Эрфурте, ибо все надеялись на что-нибудь или опасались чего-нибудь в результате этой знаменитой встречи, о которой была извещена вся Европа и которая стала предметом всех разговоров. Единственной правдой среди противоречивых толков любопытствующих и празднословов было то, что встреча состоится 27 сентября в Эрфурте, в нескольких лье от Веймара.

Александр отбыл из Санкт-Петербурга вместе со своим братом великим князем Константином и несколькими адъютантами (Румянцева и Коленкура он отправил вперед) и поехал перекладными, путешествуя с быстротою и простотой. Он передвигался в простой коляске, быстрее самых расторопных курьеров. Восемнадцатого сентября он остановился в Кенигсберге, выказал большие сожаления по поводу несчастий своих бывших союзников, вынужденных прозябать почти в нужде на одной из оконечностей их королевства, и незамедлительно отбыл в Веймар, куда прибыл 25 сентября, ибо желал остановиться при этом семейном дворе до 27-го, даты встречи в Эрфурте.

Наполеон, в свою очередь, покинул Париж в окружении самых блестящих представителей своей армии и двора. Талейрана он послал вперед, дабы тот придал желательное направление речам и поведению всех гостей. Хоть и недовольный некоторыми словами Талейрана об испанских делах, от которых тот пытался отмежеваться с тех пор, как они приняли дурной оборот, Наполеон захотел располагать им, чтобы использовать при необходимости для различных деликатных поручений, на которые не годился Шампаньи. Множество генералов и дипломатов ехали вместе с Наполеоном. Германия была представлена целой толпой коронованных государей. Маленький Эрфурт, бывшее владение церковного князя, привыкшее к ненарушаемому спокойствию, превратился в самое оживленное, самое блестящее место, наводненное солдатами, офицерами, экипажами, служителями в ливреях. Там можно было встретить, как простых гуляющих, королей, принцев, величайших вельмож старого и нового режимов.

Наполеон прибыл в Эрфурт 27 сентября, в 10 часов утра. Приняв представителей гражданских и военных властей, европейских дипломатов, властителей Рейнского союза и короля Саксонии, он в середине дня выехал из Эрфурта верхом, в окружении огромного штаба, и отправился навстречу императору Александру, который ехал из Веймара в открытой карете. Поравнявшись друг с другом, оба императора сошли на землю и сердечно обнялись. Для Александра и его свиты были приготовлены лошади. Оба императора возвратились в Эрфурт верхом, воодушевленно беседуя и расспрашивая друг друга о семейных новостях; своим видом они восхищали сбежавшихся со всей округи жителей, радовавшихся их доброму согласию, ибо оно было залогом того, что народ больше не увидит устрашающих армий, двумя годами ранее опустошивших этот прекрасный край.

Прибыв в Эрфурт, Наполеон представил Александру всех, кто был допущен на эту встречу, начав с королей и принцев, и сопроводил его затем в отведенный ему дворец. Обедать каждый день должны были у Наполеона, ибо он предоставлял свое гостеприимство северному государю. Вечером уселись за великолепный пир. Наполеон, Александр, великий князь Константин, король Саксонии Фридрих Август, герцог Веймарский, принц Вильгельм Прусский и целая толпа государей, титулованных, гражданских и военных лиц. Город был иллюминирован, давали «Цинну», в исполнении самых превосходных актеров Франции.

По приезде в Эрфурт Наполеон уже принял решение по основным предметам, которые предстояло обговорить в беседе, и заранее составил свой план. Он отказался от всякой мысли о разделе, почувствовав после нескольких обсуждений, на которые согласился из любезности, что невозможно договориться с Россией по этому предмету. Если он не отдавал Константинополь, он не отдавал ничего, даже если бы отдал всю Турецкую империю целиком, ибо для Александра и Румянцева вопрос состоял исключительно в обладании обоими проливами. А если он отдавал Константинополь, он давал в сто раз больше: он отдавал будущее Европы, он отдавал, наконец, победу, блеск которой затмевал блеск всех его собственных побед. Но Наполеон понял, что, заплатив, если можно так выразиться, наличными, то есть незамедлительно пожертвовав частью турецкой территории, на которую страстно притязала Россия, он доставит ей достаточно большое удовлетворение и полностью привяжет к себе в данных обстоятельствах. А этого пока было довольно.

Взамен он хотел потребовать от России тесного альянса, как в мирное, так и в военное время, абсолютного соединения усилий против Австрии и Англии. Такое сотрудничество становилось неотвратимым, ибо Наполеон, уступая Молдавию и Валахию России, решался на дар, который неизбежно должен был рассорить Александра с Австрией и Англией. Поэтому следовало договориться заранее, как им противостоять, из чего следовало незамедлительное заключение оборонительного и наступательного союза.

Посвятив первые минуты встречи обычным заверениям, оба государя живо приступили к великим темам, которые их занимали. Александр завел привычные речи об уместности и необходимости объединения усилий обеих империй. Он снова утверждал, что всякая зависть угасла в его сердце, но Франция только что получила огромнейшие территориальные приращения, и если он желает некоторых компенсаций для России, то заботится не о себе, а о своей нации, которую надо заставить принять великие перемены, произведенные на Западе. О столь странных событиях в Байонне и столь внезапной оккупации Рима он едва проронил несколько слов, сказав лишь, что испанские государи и римский понтифик – весьма жалкие персонажи, заслужившие свою участь собственной бездарностью и вследствие собственной слепоты потерявшие всякую связь с настоящим положением дел в Европе. Александр добавил, что считает всех врагов Франции и своими врагами, ибо, согласно пожеланию Наполеона, уже вступил в войну с Англией. Что же касается Австрии, ему почти ничего не осталось сделать, чтобы стать ее признанным противником, ибо он готов, чтобы сдержать ее, прибегнуть к самым внушительным и решительным заявлениям, а в случае их недостаточности перейти от слов к делу, то есть к войне, при условии, однако, что вина за агрессию будет возложена на Австрию и ему не придется брать ее на себя.

На эти выражения преданности Наполеон отвечал со всей возможной пылкостью. Он выразил решимость согласиться на все разумные приращения России, но сослался на невозможность договориться в отношении некоторых планов и на затруднения, которыми обременены в настоящее время обе империи и которые не дают им возможности покушаться на слишком серьезные территориальные переустройства, ибо в мире свершилось уже довольно великих переустройств, чтобы добавлять к ним, такие как раздел Турецкой империи, например, и в особенности полный ее раздел. Подробно рассмотрев проекты, столь волновавшие Александра и Румянцева, Наполеон последовательно обсудил предложенные планы раздела и, чтобы легче привести российского императора к своим взглядам, выказал себя категоричным, каковым всегда и был, в отношении Константинополя, то есть обладания проливами, не оставив ни малейшей надежды на уступку в этом вопросе.

Затем он показал трудность для самой России предаться незамедлительному осуществлению такого предприятия. Австрия, разумеется, на это не согласится, какие бы предложения ей ни сделали, и предпочтет разделу Оттоманской империи отчаянную борьбу. Англия, Австрия, Турция, возмущенные до самых оснований, Испания и часть Германии объединятся, чтобы последний раз сразиться против мирового переустройства. Настал ли час для столь гигантского дела? Нет ли чего-нибудь более простого, более практического и более удовлетворительного? Нельзя ли, к примеру, условиться о некоторых предопределенных заранее приобретениях, которые без труда примет европейская дипломатия, даже не выходя за рамки мирных средств, и которые составят самый блестящий, самый нежданный результат для России?

Если она получит, к примеру, Финляндию, Молдавию, Валахию, не сравняется ли правление Александра с самыми прекрасными, самыми плодотворными в деле территориальных приращений правлениями? Что до Франции, она отныне ничего более не хочет. Испания для Жозефа и мирская власть французов в Риме с лихвой удовлетворяют все ее желания. Она не хочет более ни единого территориального изменения. Чтобы доказать это, Франция собирается раздать государям Рейнского союза германские территории, оставшиеся после расчленения Пруссии. Ей достаточно ее природных границ, и даже Испания, которой она только что завладела, является не территориальным приобретением, но дополнением ее федеративной системы, поскольку остается независимой под управлением государя из дома Бонапартов. И все эти преимущества – как для России, так и для Франции – вполне возможно получить с помощью дипломатии и последнего военного усилия русских в Финляндии и французов в Испании. Разве не вероятно, в самом деле, что уставшая от возмущений Европа предпочтет, перед лицом двух тесно сплотившихся империй, закончить дело миром, а не войной? Но если мир будет невозможен, обе империи смогут, когда одна покончит с Финляндией, а другая с Испанией, вступить в неизвестное, громадное будущее, которое откроется перед ними на Востоке. Александр и Наполеон еще молоды, и у них есть время подождать!

Всё это Наполеон и Александр сказали друг другу в ходе многих бесед. Александру, как только ему отказали в Константинополе, ничто уже не могло угодить в разделе Турецкой империи. Ему оставалось только отложить этот вопрос на то время, когда России придется меньше считаться с Западом. Но замена гигантских и химерических проектов такой реальностью, каковой была незамедлительная отдача дунайских провинций, также могло удовлетворить царя. Поэтому Александр мог разделить новые планы Наполеона и еще найти в них немалое удовлетворение.

Согласившись на новую систему переустройства, Александр и Румянцев набросились на идею приобрести Молдавию и Валахию с неслыханной страстью и захотели увезти из Эрфурта не пустое обещание, но реальную договоренность, о которой можно было возвестить публично по возвращении в Санкт-Петербург.

До сих пор Наполеон терпел временную оккупацию Молдавии и Валахии русскими, но не без некоторых сетований по этому поводу и не без намеков на то, что вынужденным ее следствием будет продолжение оккупации французами Силезии. Теперь ни о чем подобном не могло быть и речи. Франция должна согласиться открытым договором на то, что Россия окончательно заберет дунайские провинции, и не только утвердить это приобретение, но и добиться признания его Турцией, Австрией и самой Англией. Наполеон не имел никаких возражений против этих идей. Он этого и хотел, ибо понимал необходимость возбудить новую страсть в сердце Александра. Он желал только сохранить некоторую осторожность в формулировке решений, принимаемых в Эрфурте, чтобы не повредить попытке установления всеобщего мира, которую он хотел сделать следствием этой встречи. Итак, он принял основное положение: Россия немедленно вступит во владение Молдавией и Валахией. Способ обнародовать это событие был делом технических договоренностей, забота о которых была полностью предоставлена министрам обоих правителей.

Эрфурт стал самым необычайным местом встречи государей, о каком только слышала история. К императорам Франции и России, великому князю Константину, принцу Вильгельму Прусскому и королю Саксонскому присоединились короли Баварии и Вюртемберга, король и королева Вестфалии, князь-примас, канцлер Союза, великий герцог и великая герцогиня Баденские, герцоги Гессен-Дармштадтские, Веймарские, Ольденбургские, Мекленбург-Стрелицкие и Мекленбург-Шверинские и множество других, перечисление которых заняло бы слишком много места. Каждый день они обедали у Наполеона, рассаживаясь согласно рангу, а вечером шли на спектакль, в театральный зал, который Наполеон приказал отремонтировать и украсить для этого торжества. Завершался вечер у императора России.

Прибыло в Эрфурт и еще одно лицо, которого весь этот блеск волновал, мучил и исполнял глубокой тревоги: то был господин Винцент, представитель австрийского двора. Винцента послал его господин, якобы чтобы приветствовать обоих великих государей, оказавшихся в такой близости от Австрийской империи, а в действительности, чтобы наблюдать за происходящим, проникнуть в тайну встречи и посетовать на пренебрежение Австрией, дав понять, что если бы пригласили императора Франца, он поспешил бы прибыть, его присутствие не уменьшило бы блеск встречи, а его присоединение не повредило бы принятию решений.

Наполеон заранее наметил линию поведения в отношении австрийского посланца. Прежде всего, дабы сохранить тайну встречи, она была доверена лишь четырем лицам – двум императорам и двум их министрам, Румянцеву и Шампаньи. Ее скрыли даже от Талейрана, которому Наполеон доверял с каждым днем всё меньше, особенно когда речь шла об отношениях с Австрией. Винценту не говорили абсолютно ничего, а когда он жаловался, что его господина не позвали на это высокое собрание, ему отвечали без особых церемоний, что это следствие необъяснимых действий императора; что для приобщения к политике нужно выказать к ней благорасположение, а не готовить против нее напоказ все силы своего государства; что в результате такого поведения Австрия будет с каждым днем лишь всё более удаляться от серьезных дел Европы и ей только останется, если она хочет великих сближений, отправиться поискать их в Англии.

Положение Винцента с каждым днем делалось всё более двусмысленным, а Наполеон старался сделать его затруднительным, часто даже унизительным, хоть и соблюдал внешнюю вежливость, каковому коварству Александр по возможности вторил. Винцент находил понимание лишь у Талейрана, который всегда был более предан австрийской политике и старался обнадежить посланника, заявляя ему, что ничего не происходит, что близость изображают исключительно для поддержания мира, в котором все так нуждаются.

Поскольку согласие с Россией казалось достигнутым посредством формальной и незамедлительной уступки дунайских провинций, а содействие России против Австрии было его необходимым следствием, Наполеон прямо в Эрфурте решил многие сомнительные вопросы относительно распределения своих сил. Он приказал немедленно отправить в Байонну прекрасную дивизию Себастиани, составленную из нескольких старых полков, а также дивизию Леваля, полностью сформированную из войск германских союзников, – с тем, чтобы обе дивизии оказались в Байонне к концу октября. Он принял, наконец, решение по поводу 5-го корпуса и предписал ему двигаться на Рейн и к Пиренеям. Наконец, к трем драгунским дивизиям, уже направленным в Испанию, он прибавил еще две и оставил в Германии только кирасиров со значительной частью легкой кавалерии.

Наполеон, как мы говорили, хотел, чтобы результатом встречи стало согласие с Россией, прочное и очевидное, которое внушило бы почтение его врагам и, отняв у них всякую надежду на победу, принудило бы их к миру. За то, что Россия позволит ему действовать в Испании и Италии, он уступал ей Финляндию, Валахию и Молдавию, которые должны были принадлежать ей в любом случае – и при наступлении мира, и при продолжении войны. Однако он подразумевал и попытку предоставить России эти преимущества мирным путем, прежде чем бросаться в новую всеобщую войну, в которую будут вовлечены все, в том числе Турция и Австрия. Наполеон был убежден, что если союз России и Франции будет всецелым, искренним и явным, Австрия сдастся перед лицом их единения, ибо в противном случае может оказаться раздавленной двумя империями-гигантами; а если сдастся Австрия, то и Англии придется уступить и подписать морской мир.

Он обязывался, кроме того, принудить Англию к решению и другими средствами. Он хотел сделать ей мирные предложения, и сделать их торжественно, от имени двух императоров, чтобы они стали известны английской публике. Отсылая эти предложения, Наполеон предполагал оставить в Германии лишь очень небольшую часть Великой армии, передвинув остальную часть к Булонскому лагерю, самому двинуться во главе 150-тысячного подкрепления к Иберийскому полуострову, сокрушить повстанцев и разгромить высадившихся англичан. Всеми этими средствами он надеялся принудить Англию к переговорам. Правда, нужно было заставить ее принять два значительных факта: водворение дома Бонапартов в Испании и присвоение дунайских провинций Россией. Но это были два свершившихся или почти свершившихся факта, ибо Испания, по его расчетам, должна была покориться через два месяца, а дунайские провинции уже были оккупированы Россией. К тому же Англия уже выказывала некоторое расположение уступить России Молдавию и Валахию. Поэтому Наполеон не видел в задуманном непреодолимых препятствий для мира, особенно если ему удастся, как он надеялся, нанести мощный удар испанцам и англичанам.

Он задумал сделать предложение Англии от имени двух императоров, объединившихся ради войны и ради мира и предлагавших начать переговоры об общем сближении на основе uti possidetis[17]. Такая основа переговоров была удобной, ибо, оставляя Англии ее морские завоевания, включая Мальту, она обеспечивала Франции Испанию и Неаполь, а России Финляндию и дунайские провинции. Дабы обеспечить последние, нужно было обратиться к Порте с заявлением о том, что Россия собирается сохранить эти провинции за собой, каковая декларация будет подкреплена присутствием русских армий и советами Франции. Если Порту не удастся заставить прислушаться к предложениям, Франция оставит ее на волю России, что не допускало никаких сомнений относительно результата.

По всем этим пунктам было достигнуто согласие, и редакция не могла вызвать затруднений, ибо ясную мысль нетрудно выразить с помощью ясных слов. Однако достижение согласия по одному пункту оказалось затруднительным. Определенно и незамедлительно уступая России Молдавию и Валахию, Наполеон хотел, чтобы Россия на несколько недель отложила свое обращение к Порте; ибо если бы эта держава узнала, что для нее готовится, она тут же уведомила бы Англию и бросилась в ее объятия, и Англия, получив нового союзника, усмотрела бы в объединении с Испанией, Австрией и Турцией шансы для новой войны, что склонило бы ее отказаться от мира. Напротив, выждав лишь несколько недель, можно было склонить Англию к переговорам, вступив в которые ей будет уже непросто из них выйти, поскольку английское общество желало окончания войны. Именно в этой оговорке, то есть в отсрочке на несколько недель, на которую обрекали российское нетерпение, и состояла трудность.

Император Александр положился в этом вопросе на своего старого министра. Шампаньи договорился с Румянцевым и нашел его склонным согласиться на всё без колебаний. Однако когда речь зашла о требуемой предосторожности, тот отказался от каких-либо обсуждений. По мнению Румянцева, новая отсрочка, после пятнадцати месяцев ожидания, была совершенно неприемлема.

Напрасно Шампаньи отвечал, что речь идет лишь о нескольких неделях, что в Лондон пошлют курьеров и ответ не заставит себя ждать; что в случае согласия Англии на предложение о переговорах вскоре станет ясно, принимает ли она uti possidetis; что если она его примет, стоит потерпеть, чтобы получить прекрасные приобретения мирным путем; что если, напротив, она его не примет, можно будет тотчас начать переговоры в Константинополе, за которыми и последует, мирным или военным путем, приобретение столь желанных берегов Дуная. «Вечные отсрочки! – страдальчески восклицал Румянцев. – Нам вы предлагаете одни отсрочки, а себе не полагаете отсрочек ни в Мадриде, ни в Риме! И ладно бы определенная, установленная отсрочка, по истечении которой прекратится всякая неопределенность. Но нас хотят принудить ждать до той минуты, когда переговоры не оставят более обоснованной надежды договориться. А переговоры, бывает, длятся годами! Нам придется годами оставаться в состоянии перемирия с турками!»

Шампаньи был поражен нетерпением старого министра, которым владела та пламенная страсть, что охватывают иногда стариков, отнимая у них всякую степенность, свойственную возрасту, не сообщая при этом привлекательной живости. Было также очевидно, что к пылкости Румянцева примешивалось и некоторое недоверие, ибо он опасался, как бы новой отсрочкой его и его господина не завлекли в какую-нибудь ловушку. Понимая, что он связывает с этим приобретением славу своих последних дней и будет более требовательным, чем сам Александр, Шампаньи счел должным предоставить Императору Французов лично повлиять на императора России, чтобы добиться от него принятия столь необходимой оговорки в договоре.

Наполеон сумел добиться некоторых уступок от нетерпения Александра и положился на Шампаньи, дабы тот добился равных уступок от нетерпения Румянцева. Между тем он хотел, чтобы его молодой союзник был доволен, ибо рассчитывал в своей нынешней политике полагаться не только на реальность, но и на очевидность альянса с Россией. Поэтому, несмотря на потребность в деньгах, Наполеон не отказался предоставить новое сокращение контрибуций для Пруссии: приобретение устьев Дуная утратило бы некоторую часть своей цены для Александра, если бы по возвращении на Север он снова услышал упреки несчастных бывших союзников. Он просил Наполеона сократить контрибуции Пруссии на сорок миллионов и продлить на несколько лет сроки их выплат. Он даже собственноручно составил письмо, которым Наполеон должен был известить его об этой уступке, приписав ее его личному и настоятельному вмешательству. Наполеон знал, что это один из наиболее верных способов обязать императора Александра и, после некоторого сопротивления, дабы заставить оценить свою жертву, весьма реальную, впрочем, при состоянии его финансовых ресурсов, согласился сократить сумму выплат на двадцать миллионов и продлить срок. Так, вместо 140 миллионов за два года Пруссия должна была заплатить только 120 миллионов за три года.

Обоим государям, старавшимся таким образом угодить друг другу, оставалось обсудить еще одно предложение, инициативу которого Наполеон не хотел брать на себя. Речь шла о семейном альянсе, о браке Наполеона с одной из сестер императора Александра. Наполеон не раз подумывал развестись с Жозефиной, чтобы сочетаться браком с принцессой, которая могла бы дать ему наследника, и в исполнении этого замысла его всегда останавливали привязанность к подруге молодости и невозможность определиться с выбором. Однако он непрестанно возвращался к этой мысли. И теперь ему представился случай ее исполнить, ибо рядом с ним находился государь, на союзе с которым он хотел основать свою политику, притом государь почти его возраста, у которого были сестры на выданье. Между тем, хотя он с утра до вечера находился рядом с Александром и они доходили до самых откровенных признаний, Александр ни разу не коснулся темы, которая столь живо интересовала Наполеона. А французский император, в своем величии считая, что оказывает честь всем, с кем соединяется, был слишком горд, чтобы сделать первый шаг, не будучи уверенным в успехе. Каждый день они с Александром беседовали о союзе, который ничто не сумеет нарушить, ибо их интересы совпадают и у них есть все политические причины быть тесно связанными. У них были для этого и личные причины, поскольку они видели и оценили друг друга, стали дороги друг другу, подходили друг другу во всем, совпадая во взглядах и вкусах, были молоды, перед ними простиралось огромное будущее, и у них еще было время вернуться к отложенным планам на Востоке. «Румянцев стар, – говорил Наполеон Александру, – ему не терпится насладиться победой. Но вы молоды, вы можете подождать!» «Румянцев человек из прошлого, – отвечал Александр, – он наделен страстями, которых нет у меня. Я гораздо более хочу цивилизовать свою империю, нежели увеличить ее. Дунайских провинций я желаю для своего народа, а не для себя. Я могу подождать других территориальных переустройств, необходимых моей империи. Но вам, – добавлял он, – также следует насладиться великими вещами, вами свершенными. Вы должны прекратить подставлять вашу драгоценную голову под ядра. Разве у вас не довольно славы и могущества? Разве у Александра и Цезаря их было больше? Наслаждайтесь, будьте счастливы, и отложим на будущее все прочие наши планы».

На такое исповедание бескорыстия Наполеон отвечал исповеданием любви к миру и покою. Александр, казалось, не хотел уже Константинополя, а Наполеон исполнился отвращения к войнам, сражениям и победам. Прогуливаясь вокруг Эрфурта, в некотором удалении от своих офицеров, оба государя предавались откровенным излияниям, в которых Александр доходил даже до признаний в самых тайных привязанностях. Не раз говорили о том, как досадно, что у Наполеона нет сына, и, подходя столь близко к цели, к которой Наполеон хотел подвести Александра, тем не менее ни разу ее не коснулись. Молодой царь останавливался, хотя не мог не знать о слухах, поползших после Тильзита как в Париже, так и в Санкт-Петербурге, о плане бракосочетания Наполеона и великой княжны Екатерины, его старшей сестры. Но Александр сохранял сдержанность не потому, что при своем увлечении альянсом с Францией не желал отдавать сестру за Наполеона или считал ее брак с победителем Европы мезальянсом. Он предвидел борьбу со своей матерью, страшился ее и не решался предлагать то, что не сумел бы, как он опасался, дать.

Не зная тайны его упорной сдержанности, Наполеон был близок к разочарованию и даже к его проявлению, несмотря на огромную заинтересованность в полном внешнем согласии с императором Александром. Именно для такого случая, и только для него, мог пригодиться в Эрфурте Талейран: ибо он один умел искусно намекнуть на то, о чем не хотели говорить, и для разговора, с приличествующим достоинством, двух величайших властителей мира о браке, безусловно, нельзя было найти более ловкого посредника.

Император прибег к его помощи, чтобы побудить Александра сделать предложение, которого не хотел делать сам. Талейрану, страшившемуся сыграть какую-нибудь роль в ссорах императорской семьи, совершенно не хотелось вмешиваться в развод, который все так или иначе предчувствовали и о котором нередко поговаривали политические сплетники. Наполеон, чтобы подвести его, вопреки его воле, к этой теме, взялся за дело особенным способом. «Знаете ли вы, – сказал он ему, – что Жозефина обвиняет вас в том, что вы занимаетесь разводом, и возненавидела вас за это?» Талейран возмутился подобной клеветой. Наполеон возразил, что не стоит защищаться, ибо однажды об этом придется подумать; что, несмотря на привязанность к императрице, он всё же будет вынужден вступить в новый брак, который принесет ему наследника и свяжет с одним из великих правящих домов Европы; что ничто не будет прочно во Франции, пока не обеспечено ее будущее, а в настоящее время это не так, ибо всё покоится на нем одном, и что пришло время, пока он не состарился, найти супругу и родить от нее сына.

Такой разговор не мог тотчас не привести к правящему дому России и к брачному альянсу с ним. Талейран поздравил Наполеона с его личным успехом у Александра, который равнялся по меньшей мере успеху, достигнутому в Тильзите. «Если он меня любит, то пусть представит мне доказательство, соединившись со мной еще более тесными узами и отдав мне одну из своих сестер. Почему он до сих пор не сказал ни слова об этом? Почему он избегает этого предмета?» Талейран, при первой же встрече с императором Александром, попытался навести его на нужный предмет. Этот государь, которому хотелось нравиться всем, и особенно умным людям, а Талейрану – как никому другому, часто и охотно беседовал с ним. Поговорив об альянсе, который составлял в Эрфурте основу всех разговоров, Талейран перешел к средствам, которые могли бы сделать альянс прочнее и очевиднее. Средство казалось совершенно предопределенным: добавить к узам политическим узы семейные, что было весьма просто, ибо Наполеон был обязан, в интересах своей империи, вступить в новый брак, дабы иметь прямого наследника. А с каким великим правящим домом приличествовало ему соединиться, как не с Российским?

Александр принял это предложение с самой лестной для Наполеона благосклонностью. Он выразил личное желание соединиться с ним еще более тесными узами, ибо, сделавшись его близким другом, ему ничего не стоило сделаться и его шурином. Но здесь он приближался к пределам своего могущества. Что бы ни говорили в Санкт-Петербурге о влиянии его матери, Александр был, сказал он Талейрану, повелителем, и единственным повелителем, но только в том, что касалось дел империи, а не семейных дел. Императрица-мать, суровая и достойная почтения государыня, была абсолютной властительницей своих дочерей. И хотя она из почтения к сыну не порицала вслух его нынешней политики, но и не доходила до ее одобрения. Отдать в залог этой политики одну из своих дочерей, послать ее на трон, который занимала Мария-Антуанетта, на этот возвысившийся, по правде говоря, трон, превзошедший трон Людовика XIV, означало такую снисходительность со стороны матери, на какую он не мог рассчитывать. Александр добавил, что ему, конечно же, удалось бы расположить к браку сестру, великую княжну Екатерину, но он не обольщается тем, что сумеет убедить и мать, а употребить в этом случае свою императорскую власть выше его сил. Такова единственная причина его сдержанности.

Талейран намекнул Александру, что ему следует первым заговорить с Наполеоном об этом предмете. Александр, дав знать о своих затруднениях, не имел более препятствий говорить на эту тему, поскольку не подвергался более риску брать на себя обязательства, которые не мог выполнить, и обещал открыться Наполеону при первой же беседе.

В Эрфурте они виделись ежедневно, по нескольку раз в день, и торопились всё высказать друг другу, ибо близилось окончание встречи. Александр, не медля, объяснился с Наполеоном насчет того деликатного предмета, о котором беседовал с ним Талейран. Он сказал, как желал бы добавить новые узы к тем, что уже соединили две империи, как был бы счастлив иметь в Париже члена семьи и заезжать обнять сестру, прибывая на деловые переговоры. Но он повторил Наполеону то, что говорил Талейрану о природе препятствий, которые ему нужно преодолеть, о своем почтении к матери и о том, что он никогда не дойдет до ее принуждения. Тем не менее он обещал постараться преодолеть материнскую неприязнь и дал понять, что может многого добиться от удовлетворенного российского двора, а российский двор будет удовлетворен, если будет удовлетворена нация. Наполеон выслушал эти слова с радостью и отвечал на них проявлениями самых теплых чувств. Оба императора обещали друг другу стать однажды больше чем друзьями – стать братьями.

Наступило 12 октября, следовало, наконец, разрешить последние трудности редакции. Оба императора дали своим министрам дозволение закончить дело, и те составили следующую конвенцию, которую надлежало сохранять в глубокой тайне.

Императоры Франции и России торжественно обновляют свой альянс и обязываются действовать сообща как в случае мира, так и в случае войны.

Всякое предложение, сделанное одному из них, должно незамедлительно передаваться другому и получать только общий согласованный ответ.

Оба императора соглашаются обратиться к Англии с торжественным предложением мира, предложением немедленным и публичным, чтобы сделать отказ от него как можно более затруднительным.

Основой переговоров должен быть uti possidetis.

Франция должна согласиться только на такой мир, который обеспечит России Финляндию, Валахию и Молдавию.

Россия должна согласиться только на такой мир, который обеспечит Франции, помимо всего, чем она обладает, корону Испании для короля Жозефа.

Тотчас после подписания конвенции Россия сможет начать демарши в отношении Порты, необходимые для получения двух дунайских провинций, но полномочные представители и агенты обеих держав должны условиться о формулировках, которых будут придерживаться, дабы не подвергнуть опасности дружбу Франции и Порты.

Более того, если из-за приобретения дунайских провинций Россия столкнется с Австрией как с вооруженным врагом, или же если Франция, из-за того, что она делает в Италии и Испании, подвергнется риску разрыва отношений с Австрией, Франция и Россия сообща выставят свои армии против этой державы и поведут с ней совместную войну.

Если из Эрфуртской встречи воспоследует война, а не мир, оба императора встретятся снова в течение одного года.

Таков был текст, составленный Шампаньи и Румянцевым утром 12 октября. Двусмысленная фраза о предосторожностях, которые надлежит соблюдать, дабы не нарушить существующее между Францией и Портой единение, была средством избавить Россию от отсрочки и при этом заставить ее действовать в Константинополе без поспешности, дабы не сделать невозможными с самого начала переговоры, которые собирались предпринять в Лондоне.

Эрфуртская встреча достигла своей цели: оба императора обрели согласие. Александр считал, что уже владеет Валахией и Молдавией, Наполеон считал, что владеет молодым императором, по крайней мере в такой степени, что никакая коалиция невозможна и ему до будущей весны нечего опасаться со стороны Австрии. Он даже надеялся, что публичное провозглашение альянса двух самых могущественных империй сможет привести к миру.

Последние дни встречи было решено посвятить награждению подарками служителей того и другого двора. Видя, что Толстой ведет себя в Париже как солдафон, Александр согласился заменить его старым князем Куракиным, угодливым придворным, неспособным рассорить своего господина с Наполеоном, в настоящее время служащим послом в Вене. Было также решено, что для более тесного наблюдения за переговорами с Англией и чтобы как можно менее откладывать демарши в отношении Порты, Румянцев сам поедет в Париж, чтобы получать ответы и отвечать на них, тратя времени не больше, чем необходимо на путь из Лондона в Париж. Наполеон собственноручно составил в Эрфурте совместное письмо королю Англии, которое подписали оба императора, и подкрепляющие его примечания, дабы предупредить всякие проволочки.

Толстой был в Эрфурте. Наполеон захотел получить его верительные грамоты и выказать в его отношении знаки благорасположения, которые лишили бы его отзыв всяких признаков немилости. Он подарил ему изделия из севрского фарфора и гобелены, украшавшие его жилище в Эрфурте. Он осыпал подарками и наградами всё окружение Александра. Александр выказал не меньшую щедрость, пожаловав ленту Святого Андрея главным лицам двора Наполеона и раздарив во множестве портреты, табакерки и бриллианты.

Единственным человеком, оставшимся чуждым всем этим отличиям, был представитель Австрии, господин Винцент. Несмотря на неимоверные усилия раскрыть тайну того, что свершалось в Эрфурте, он не смог ее разгадать. Император предоставил ему прощальную аудиенцию, повторив свои упреки и сказав, что Австрия может оказаться навсегда отстраненной от европейских дел, если будет выказывать склонность прибегнуть к оружию.

Государи, съехавшиеся в Эрфурт, распрощались с обоими императорами и постепенно разъехались. Утром 14-го Александр и Наполеон сели на лошадей, при стечении сбежавшихся отовсюду жителей и в присутствии взявших на караул войск, и бок о бок выехали из Эрфурта, точно так же, как въехали в него. Они проехали вместе некоторый отрезок пути, затем спешились, оставили лошадей конюхам и прошлись пешком, вновь коротко повторив друг другу то, что столько раз говорили, – о пользе, плодотворности и величии их альянса, об их взаиморасположении, их желании и надежде сделать эти узы еще более тесными; затем они с волнением обнялись. Хотя в их дружбе были замешаны и политика, и честолюбие, и корысть, не всё в этом чувстве основывалось на расчете. Александр и Наполеон расставались взволнованными и чистосердечно пожали друг другу руки. Александр отбыл в Веймар и Санкт-Петербург, Наполеон – в Эрфурт и Париж. Им не суждено было больше увидеться, и ни одному из их планов не суждено было сбыться!

Отбыв из Эрфурта 14 октября, Наполеон прибыл в Сен-Клу утром 18-го. Тотчас по приезде он приказал приступить к исполнению плана переговоров с Великобританией. Командующему военно-морскими силами в Булони он предписал погрузить на борт, как можно более демонстративным образом, двух посланцев, отправленных из Эрфурта и назначенных курьерами императора России и императора Франции. Послание, которое они несли Каннингу и которое содержало письмо двух императоров королю Англии с предложением мира, имело на своей внешней оболочке надпись о том, что оно адресовано Их Величествами Императором Французов и Императором России Его Величеству королю Великобритании. Курьерам было приказано всюду, и особенно в Англии, говорить, что они прибыли из Эрфурта, где оставили обоих императоров, и что встречали на своем пути многочисленные войска, направляющиеся к Булонскому лагерю. Наполеон хотел таким образом возложить ответственность за отказ от мира на Лондонский кабинет, а также поразить воображение англичан возможностью новой Булонской экспедиции.

Он предполагал оставаться в Париже, пока не будут исполнены его последние приказы, а затем отбыть в Испанию, дабы лично руководить военными операциями, лишить Англию возможности содействовать испанскому восстанию и как можно раньше освободить свои армии на случай возобновления военных действий с Австрией, начало которых он по-прежнему считал возможным следующей весной. Однако более всего он желал отсрочить этот новый кризис. Напугать Англию, успокоить Австрию, чтобы внушить первой мысль о мире, а вторую лишить мысли о войне, – такими мотивами были продиктованы распоряжения Наполеона.

Вследствие чего он совершенно по-новому распределил силы, которые оставлял в Германии. Прежде всего он лишил их названия Великой армии, назвав более скромно Рейнской армией и поручив командование ими Даву, наиболее способному из всех маршалов держать в повиновении и дисциплине целую армию. Корпус Сульта был распущен, а сам маршал получил приказ отправляться в Испанию. Одна из дивизий, составлявших его корпус, дивизия Сент-Илера, была добавлена к корпусу Даву; две другие, дивизии Карра-Сен-Сира и Леграна, были направлены во Францию, как будто в сторону Булонского лагеря, но очень медленно, так чтобы при необходимости они всегда могли быть переброшены в верховья Дуная. Дивизии Буде и Молитора получили приказ двигаться на Страсбург и Лион, как будто должны были отправиться в Италию, но не теряя при этом возможности вернуться в Швабию и в Баварию. Маршал Даву с тремя старыми дивизиями Морана, Фриана и Гюдена и новой дивизией Сент-Илера, прекрасной элитной дивизией Удино, всеми кирасирами, большей частью легкой кавалерии и великолепной артиллерией должен был занять левый берег Эльбы, расквартировав кавалерию в Ганновере и Вестфалии, а пехоту – в бывших франконских и саксонских провинциях Пруссии. Он располагал примерно 60 тысячами пехотинцев, 12 тысячами кирасиров, 8 тысячами гусар и егерей, 10 тысячами солдат артиллерии и инженерных частей, то есть 90 тысячами солдат, наилучшими во всех французских армиях. На берегах Северного моря оставалось 8 тысяч французов и 6 тысяч голландцев под командованием Бернадотта. Четыре возвращавшиеся во Францию дивизии одним движением влево могли доставить подкрепление в 40 тысяч человек войскам, предназначенным для Германии. Посредством организации, добавлявшей ко всем полкам пятые батальоны и включавшей четвертые батальоны в действующие корпуса, после нового призыва эти силы должны были возрасти почти до 180 тысяч человек.

Благодаря этой же самой организации все полки Италии, имея по четыре батальона в корпусах, должны были составить в целом 100 тысяч человек, в том числе 80 тысяч пехотинцев, 12 тысяч кавалеристов и около 8 тысяч артиллеристов и солдат инженерных частей. Наполеон приказал отправить новобранцев до наступления зимы, в конце октября, желая, чтобы в Италии всё было готово к марту.

В то же время Наполеон отдал последние распоряжения относительно состава Испанской армии. Он сформировал ее из восьми корпусов, верховное командование которыми предполагал взять на себя, сделав, как обычно, Бертье начальником Генерального штаба. Первый корпус Великой армии, переведенный из Берлина в Байонну к концу октября, сохранил под командованием Виктора название 1-го корпуса Испанской армии. Корпус Бессьера стал 2-м и назначался Сульту. Корпус Монсея был поименован 3-м корпусом Испанской армии. Дивизия Себастиани, объединенная с поляками и германцами под командованием Лефевра, получила наименование 4-го корпуса. Пятый корпус Великой армии под командованием Мортье, направленный из Эрфурта с Рейна на Пиренеи, должен был сохранить свой ранг, назвавшись 5-м корпусом Испанской армии. Бывший 6-й корпус Великой армии, недавно прибывший из Германии, по-прежнему состоявший из дивизий Маршана и Биссона под командованием Нея, должен был получить название 6-го корпуса Испанской армии. Из нескольких старых полков, переведенных на Иберийский полуостров, для него создали третью прекрасную дивизию под командованием генерала Дессоля, которая должна была, как никогда, увеличить его численный состав. Генерал Гувьон Сен-Сир с войсками генерала Дюэма, запертыми в Барселоне, колонной Релье, дивизиями Пино и Суама, прибывшими из Пьемонта в Руссильон, формировал 7-й корпус Испанской армии. Жюно с войсками, вернувшимися морским путем из Португалии, перевооруженными, пополненными, снабженными артиллерийскими и кавалерийскими лошадьми, формировал 8-й корпус. Бессьер был поставлен командовать кавалерийским резервом, состоявшим из 14 тысяч драгун и 2 тысяч егерей. Генерал Вальтер принял командование Императорской гвардией численностью 10 тысяч человек.

Это была масса в 150 тысяч испытанных солдат, которая в соединении со 100 тысячами, уже находившимися по ту сторону Пиренеев, представляла огромное войско в 250 тысяч человек. Вот к каким усилиям был принужден Наполеон за то, что вначале попытался вторгнуться в Испанию со слишком малочисленной и неопытной армией.

Бертье отбыл в Байонну первым: организовать Генеральный штаб, расставить по местам корпуса, чтобы Наполеону по прибытии оставалось только отдать приказы выдвигаться. Открыв без всякой пышности сессию Законодательного корпуса и препоручив Румянцеву и Шампаньи заботу вести переговоры с Англией, Наполеон покинул Париж 29 октября и направился в Байонну. Его близкие и все, кому дорога была его драгоценная жизнь, с некоторым страхом провожали его в эту страну фанатиков, где генерал Гобер был убит пулей, выпущенной из кустов. Что до него, спокойный и безмятежный, думая о пуле из кустов не более, чем о сотнях ядер, пролетавших через поле битвы в Эйлау, Наполеон отбыл, исполненный уверенности в себе и лелея надежду вскоре нанести англичанам унизительное поражение.

В то время как он ехал в Испанию, переговоры должны были продолжиться под руководством Шампаньи и Румянцева и под присмотром Талейрана. Отправленные из Булони курьеры не без труда попали в Англию, ибо всем крейсерам британского флота был дан точнейший приказ не пропускать никаких судов-парламентеров. Между тем один весьма ловкий офицер флота, командовавший бригом, на который были погружены посланники, сумел беспрепятственно пересечь линию английских крейсеров и высадиться в Даунсе. Поначалу русского курьера отправили в Лондон, задержав французского в Даун-се. Вскоре приказ Каннинга позволил и тому отправиться в Лондон. Обоим курьерам оказали многие знаки почтения, поместив их, тем не менее, под охрану английского курьера, не покидавшего их ни на миг, и отправили обратно через сорок восемь часов с простой распиской в получении, объявив, что ответ на послание двух императоров пришлют позже.

Такой подозрительный прием, сопровождавшийся столькими предосторожностями в отношении обоих курьеров, вовсе не свидетельствовал о желании установить сообщение с континентом. В самом деле, умы по ту сторону пролива вовсе не были расположены к миру. Перемена настроений объяснялась различными причинами. Прежде всего, если после Тильзита война со всем континентом, и особенно с Россией, напугала Англию, как в 1801 году, то вскоре она успокоилась, увидев, что последствия этой всеобщей войны в действительности не так уж значительны. У нее не прибавилось действительных врагов, и она по-прежнему могла посмеяться над усилиями всех своих соперников, контролируя Океан. Хотя континент и казался закрытым для нее от одной оконечности до другой, он всё же был не настолько закрыт, чтобы ей не удавалось по-прежнему провозить на него свои товары, как с севера, так и с юга, особенно через Триест. Последние события в Испании обещали ей огромные коммерческие преимущества, открыв порты Иберийского полуострова и обеспечив эксклюзивную эксплуатацию испанских колоний, которые все до единой восстали против монархии Жозефа. Более того, испанское восстание подарило Англии союзника на континенте, единственного, кому после 1802 года удалось добиться некоторого преимущества над французскими войсками. Австрия, хоть и порвав по видимости отношения с британским правительством, глухо подавала ему тайные знаки, без устали вооружалась и, вероятно, собиралась возобновить войну против Франции. Надежды на новую войну приходили отовсюду, и, по мнению англичан, не время было думать о мире, главным условием которого было окончательное оставление Наполеону второй морской державы континента, то есть Испании. Тем не менее, хотя Англия в настоящее время и не была расположена к переговорам, Сент-Джеймский кабинет не осмелился категорически отказаться выслушать слова мира перед лицом всей Европы и своего народа. Вследствие чего, несколько дней спустя, 28 октября, он ответил Шампаньи и Румянцеву посланием, которое доставил в Париж английский курьер.

Это послание сообщало, что Англия, хоть и часто получала мирные предложения, которые имела все основания не принимать всерьез, никогда не откажется прислушаться к предложениям такого рода, но они должны быть почетными для нее. И на сей раз, отказываясь ссылаться на базу переговоров, базу uti possidetis, послание настаивало на долге и чести для Англии потребовать, чтобы в переговоры были включены все ее союзники, в том числе и испанские повстанцы, хотя никакой формальный акт и не связывал их с англичанами. Общие интересы, чувство великодушия, уже установленные отношения не позволяли ей их бросить. На таком условии Каннинг объявлял себя готовым назначить полномочных представителей и прислать их туда, куда будет указано.

Когда Румянцев и Шампаньи получили его ответ, который сопровождался извинениями в адрес Румянцева, что отвечают не самим государям, а их министрам, ввиду того, что один из двух императоров Англией не признан, они оказались в весьма затруднительном положении. Взять на себя утвердительное или отрицательное объяснение по главному условию, условию допущения к переговорам повстанцев, казалось им весьма смелым, даже с позволения Талейрана. Было решено снестись с Наполеоном. Пока же поступили в отношении Каннинга так, как поступил он сам, то есть отправили ему простую расписку в получении, отложив ответ на более позднее время.

Румянцев, поначалу так спешивший завершить переговоры с Лондоном, дабы получить возможность поскорее завладеть дунайскими провинциями, теперь, когда он был в Париже и оказался публично вовлечен в попытку мирных переговоров с Англией, считал для себя делом чести довести их до счастливого окончания, поскольку Эрфуртская конвенция оговаривала, что Финляндия, Молдавия и Валахия в любом случае достанутся России. Поэтому он согласился с Талейраном и Шампаньи в том, что английское послание, требуя присутствия на переговорах всех союзников Англии, в том числе испанских повстанцев, не представляет по своей форме ничего настолько абсолютного, о чем было бы невозможно договориться. По этой причине все трое написали Наполеону, умоляя его дать ответ, который позволит продолжить переговоры и добиться собрания полномочных представителей.

Наполеон находился в эту минуту на Эбро, помышлял только о войне, в надежде сокрушить испанцев и англичан, и под влиянием новых впечатлений уже не придавал переговорам с англичанами прежнего значения. Послание Каннинга не оставило ему иллюзий, и, чтобы смягчить упорство британского правительства, он рассчитывал только на нанесение серьезного поражения британской армии, а потому предоставил трем дипломатам, оставшимся в Париже, отвечать как они сочтут нужным, при условии категорического исключения из переговоров повстанцев. Он отправил и образец ответа, который Шампаньи, Румянцеву и Талейрану было разрешено видоизменить по их усмотрению и который они позаботились, в самом деле, сделать значительно более умеренным.

Это новое послание, доставленное в Лондон теми же курьерами, ставило на вид некоторые обидные намеки английского послания, затем без труда допускало к переговорам всех союзников Англии, кроме испанских повстанцев, которые были лишь мятежниками и не могли представлять Фердинанда VII, поскольку тот находился в Валансе, откуда отрекся от них и подтвердил свое отречение от короны Испании.

По получении этой второй ноты Британский кабинет, боясь обескуражить своих новых союзников в Испании и Австрии слухами о мире, охладить фанатизм одних и замедлить военные приготовления других, решил внезапно прервать переговоры, которые не казались ему ни полезными, ни серьезными. Располагая документами, которые доказывали, что Франция не желает делать уступок испанским повстанцам, пользовавшимся в Англии огромной популярностью, кабинет вовсе не опасался парламента при подобной постановке вопроса. Поэтому он сделал категорическое заявление, оскорбительное для России и для Франции, о том, что никакой мир невозможен с двумя дворами, один из которых низвергает с трона и держит в плену законных королей, а другой допускает недостойные переговоры из корыстных побуждений; что, к тому же, мирные предложения, адресованные Англии, фальшивы и задуманы только для того, чтобы обескуражить народы, которым уже удалось сокрушить иго Франции и которые готовятся его сокрушить; что общение должно, таким образом, считаться окончательно прерванным, а война продолженной со всей энергией, требуемой обстоятельствами.

В то время как Англия таким образом отвечала на предложения России и Франции, Австрия ответила на их заявления ничуть не лучше. Она объявляла о своем желании сохранять мир и в самом деле сделала более скрытными свои приготовления, не прекратив их, однако, совсем; но она с горечью встретила предложение признать короля Жозефа и объявила, что когда ей дадут знать, что произошло в Эрфурте, тогда она и объяснится по поводу новой монархии, учрежденной в Испании. Как форма, так и само существо декларации обнаруживали переполнявшее Австрию глубокое раздражение.

Было очевидно, что у Наполеона хватит времени провести кампанию на Иберийском полуострове, но только одну. От его гения и его войск ожидали, что кампания будет решающей. Народ, привыкший к войне, привыкший при всемогущем властелине засыпать под грохот пушек, далекие раскаты которых предвещали только победы, оставался спокойным и уверенным. Яркий спектакль, данный в Эрфурте, всё еще слепил взоры и скрывал слишком реальную опасность положения.

XV

Сомосьерра

Поспешно отбыв в Байонну, Наполеон обнаружил, что дороги размыты дождями и разбиты множеством военных обозов, а почтовые лошади – изнурены непрерывными переходами. Добравшись до Мон-де-Марсана, он пересел на коня, пересек Ланды во весь опор и прибыл в Байонну 3 ноября в два часа ночи. Он тотчас вызвал Бертье, чтобы узнать о положении дел и принять отчет об исполнении приказов. Но ничто не было исполнено так, как он хотел, и так быстро, как он надеялся.

Наполеон требовал собрать в Байонне 20 тысяч недобранных призывников с юга для формирования четвертых батальонов служивших в Испании полков, однако прибыли пока не более 5 тысяч человек. Он рассчитывал на поставку 50 тысяч солдатских шинелей, 129 тысяч пар башмаков и соответствующего количества обмундирования, однако поставлено было не более 7 тысяч шинелей и 15 тысяч пар башмаков. Он был чрезвычайно недоволен, ибо придавал огромное значение снабжению солдат шинелями и обувью, особенно на время зимних кампаний. При недостаточных поставках обмундирования поставки провианта оказались чрезмерными, что было воистину бессмысленно, ибо Кастилия изобиловала запасами продовольствия, зерна и скота. Мулы, во множестве закупленные по приказу Наполеона, были слишком молоды и непригодны к службе; что было достойно сожаления не менее, чем всё прочее, ибо из-за дурного состояния дорог и обыкновения перевозить грузы на мулах в Испании всегда недоставало гужевого транспорта.

Кроме того, Наполеон предписывал сосредоточивать прибывающие из Германии войска между Байонной и Виторией, не предпринимать никаких операций и даже не мешать повстанцам обходить французов слева и справа, ибо в его планы как раз входило позволить испанским генералам, в их смехотворном притязании окружить французские войска, продвинуться как можно дальше на французских флангах. Однако прекрасные войска, переброшенные из Великой армии, оказались вскоре разбросаны по всем пунктам, где боязливому Главному штабу Жозефа мерещилась опасность. Наконец маршал Лефевр, командующий 1-м корпусом, не устояв перед соблазном разгромить повстанцев в Дуранго, разбил их, каковая победа не имела для Наполеона цены, ибо в его нынешнем положении ему были нужны только выдающиеся результаты.

Наполеон потратил день 3 ноября на выражение крайнего недовольства своим соратникам, дурно понявшим и дурно исполнившим его приказы, и на исправление более или менее неизбежных неточностей и проволочек в исполнении. Он приказал отказаться от сделок, не выполненных подрядчиками, и немедленно создать в Бордо мастерские по массовому изготовлению одежды из южного сукна; отменить поставки зерна и скота, дабы использовать все ресурсы на обмундирование; построить в Байонне бараки для четвертых батальонов; ускорить движение новобранцев для пополнения кадров. Проведя смотр прибывающих войск и отправив множество ясных указаний в управления почт, мостов и дорог, он вечером 4 ноября пересек границу и отправился на ночлег в Толосу, а 5-го отбыл в Виторию, где находилась штаб-квартира Жозефа. Наполеон ехал верхом, в сопровождении кавалерии Императорской гвардии, и прибыл в Виторию ночью, пожелав избежать почестей и поселиться за городом, – по склонности, ибо предпочитал жить на свежем воздухе, и чтобы меньше находиться рядом с братом. То было не холодностью и не отчужденностью, а расчетом. Он чувствовал, что рядом с ним положение Жозефа делается второстепенным, что стало заметно уже в пору их совместного пребывания в Байонне, а он, напротив, желал выдвинуть брата в глазах испанцев на первое место. В Испании он хотел быть только армейским генералом, облеченным всеми военными полномочиями и безжалостно их использующим, пока Испания не покорится. Он отводил себе суровую и даже жестокую роль, сохраняя за Жозефом величие и мягкость. Ввиду такой цели раздельное проживание было мудрым решением.

Едва прибыв в Виторию и вырвавшись из объятий брата, который был к нему весьма привязан, Наполеон вызвал к себе тех французских и испанских офицеров, которые лучше всего знали местные дороги, дабы тотчас приступить к запланированным решающим операциям. Чтобы понять замечательные операции, которые он приказал провести в данных обстоятельствах, следует знать, что происходило в Испании в сентябре и октябре, когда в Париже и Эрфурте шли переговоры, военные приготовления и движения войск.

Испанцы, вдвойне воодушевленные неожиданным триумфом в Байлене и отступлением короля Жозефа на Эбро, пребывали в радостном и горделивом упоении. Они сочли себя непобедимыми и теперь думали только о том, чтобы собрать войско в пятьсот тысяч человек и двинуть его за Пиренеи, то есть вторгнуться во Францию. На переговорах с англичанами, про победу которых в Португалии они знали, но весьма пренебрежительно относились к их Синтрской конвенции, сравнивая ее с конвенцией Байленской, они говорили только о походах на юг Франции. Испанцы принимали помощь английской армии и даже просили ее, но не связывали с ней спасение Испании, которое собирались осуществить самостоятельно, независимо от какой-либо иностранной помощи.

Самым срочным и самым трудным делом было учреждение единого правительства, ибо после отъезда королевской семьи в Компьен и Валансе и отступления Жозефа на Эбро в Испании осталась лишь власть повстанческих хунт, сформировавшихся во всех провинциях, – нелепая власть, разделенная на двенадцать или пятнадцать враждующих меж собой центров. В Мадриде, некогда единственном центре королевской администрации, оставался только Совет Кастилии, сколь презираемый, столь и ненавидимый за то, что слишком слабо сопротивлялся иностранной узурпации. Потребность в единой власти чувствовалась повсеместно, и Совет призвал в Мадрид испанских генералов – победителей французов, дабы они оказали поддержку законности. В то же время Совет предложил повстанческим хунтам прислать своих представителей, дабы составить в Мадриде из них и членов самого Совета централизованное правительство.

Испанские генералы и в самом деле поспешили с триумфом явиться в Мадрид. Первыми прибыли дон Гонсалес де Льямас с валенсийцами и мурсийцами, мнившими себя победителями маршала Монсея, и Кастаньос с андалусийцами, действительными победителями генерала Дюпона. Но хунты не пожелали терпеть верховенство Совета Кастилии и довольствоваться простым участием во власти под его руководством. В качестве единственного ответа все они (кроме Валенсийской) обратили к членам Совета самые горячие упреки и объявили, что не желают признавать орган, некогда чисто административный и судебный, недавним своим поведением заслуживший недоверие испанской нации. Они обсуждали меж собой через посланцев, какую форму правительства им учредить, и договорились прислать в назначенное место – Сьюдад-Реаль, Аранхуэс или Мадрид – по двум представителям от каждой хунты, дабы составить центральную правительственную хунту. После многих волнений представители были назначены и явились, одни в Мадрид, другие в Аранхуэс. Представители Севильи не захотели ехать дальше Аранхуэса и в конце концов перетянули к себе всех.

Учрежденная в Аранхуэсе под председательством Флоридабланки, бывшего министра Карла III, просвещенного и знающего, но, к несчастью, старого и чуждого веяниям времени человека, центральная хунта объявила себя облеченной всей полнотой королевской власти. Она приписала себе титул величества, пожаловала титул высочества председателю и превосходительств – всем членам, с годовым содержанием для каждого в 120 тысяч реалов. Включая первоначально в свой состав двадцать четыре человека, она вскоре разрослась до тридцати пяти, своим первым актом предписала Совету Кастилии, равно как и всем испанским властям, признать ее верховенство и, приступив к исполнению власти с первых дней сентября, принялась на свой лад управлять несчастной Испанией.

Главной и единственной заботой хунты должны были стать набор и организация войск и руководство ими. Но в такой стране, как Испания, где всегда недоставало администрации, а революция уничтожила и ее остатки, центральное правительство было бессильно или почти бессильно в основной части, то есть в организации войск, и лишь отчасти могло осуществлять общее руководство ими. Испания, которая в подобных обстоятельствах могла и должна была собрать 400–500 тысяч храбрецов, дала от силы 100 тысяч человек, дурно снаряженных, недисциплинированных и неспособных противостоять, даже в соотношении четыре против одного, самым неопытным французским солдатам. После многих волнений и шумихи в войска завербовались лишь студенты, понукаемые монахами крестьяне и очень небольшое количество городских фанатиков. В некоторых провинциях завербованные пополняли ряды линейных войск, в других – формировали специальные батальоны под названием терсиос (позаимствованным у старых испанских армий), служившие рядом с линейным войском.

Андалусия, столь гордая своими победами, получила собственную армию в составе четырех дивизий. Гренада получила свою, под командованием генерала Рединга. Валенсия и Мурсия прислали под началом Льямаса часть волонтеров, оказавших сопротивление маршалу Монсею. Эстремадура сформировала дивизию под командованием генерала Галуццо и молодого маркиза Бельведера, в которую вступили, вместе с волонтерами, многочисленные дезертиры из испанских войск в Португалии. Каталония продолжала собирать партизанские отряды, сжимавшие кольцо вокруг генерала Дюэма в Барселоне. Арагон, ответив на призыв Палафокса и подбодренный сопротивлением Сарагосы, организовал регулярную армию, состоявшую из линейных войск и арагонских крестьян, самых больших смельчаков во всей Испании. Северные провинции Галисия, Леон, Старая Кастилия и Астурия, воспользовавшись, как костяком, линейными войсками, вернувшимися из Португалии и из гарнизона Ферроля, объединили свои силы под командованием генералов Блейка и Грегорио де Ла Куэсты, вознагражденных за поражение при Рио-Секо успехом восстания на всем Иберийском полуострове. Они получили и неожиданное подкрепление в виде войска маркиза Ла Романы, ускользнувшего вместе со своим корпусом с берегов Балтийского моря.

Испанские войска, отправленные Наполеоном для содействия охране побережья Балтики, были разбросаны по датским провинциям, где должны были противостоять англичанам и шведам. Когда эти войска привели к присяге Жозефу, они возроптали. Части, находившиеся на острове Зеландия, подняли мятеж и объявили, что не желают присягать узурпатору. Король Дании приказал их разоружить, но наибольшая часть корпуса, располагавшаяся на острове Фиония и в Ютландии, решила скрыться от властителя континента и для этого неожиданно переместиться в какой-нибудь пункт побережья, где их сможет подобрать английский флот. Предупрежденные англичане, собрав необходимое для короткого перехода количество судов, быстро перевезли беглецов на побережье Швеции, откуда переправили, в первых числах октября, в Испанию. Из 14 тысяч испанцев, размещенных на побережье Балтийского моря, в Испанию вернулись 9-10 тысяч, а 4–5 тысяч, разоруженных и взятых в плен, остались в Дании.

При Аранхуэсской хунте сформировался военный совет из генералов и их представителей. Невозможно и передать, какие смехотворные планы предлагались этим советом. В итоге выбрали план, который, в подражание Байлену, состоял в окружении французской армии, отступившей на Эбро и сконцентрированной вокруг Витории, путем обхода двух ее крыльев через Бильбао с одной стороны и через Памплону с другой. Решили одновременно выдвигаться вперед через горы Бискайи на Бильбао и через горы Наварры на Памплону, чтобы отрезать Жозефа от Витории и поступить с ним так же, как поступили с генералом Дюпоном. Затем распределили свои силы, которые, как они надеялись, должны были составлять не менее 400 тысяч человек.

Было сформировано четыре армейских корпуса, и, прежде всего, корпус левого фланга под командованием генерала Блейка, включавший линейные войска дивизии Таранко, морского округа Ферроль и маркиза Ла Романы, а также волонтеров Галисии, Леона, Кастилии и Астурии, по большей части состоявших из студентов Саламанки и горцев Астурии. Численность армии левого фланга составила 36 тысяч человек, а вместе с дивизией Ла Романы, чья кавалерия вернулась с Севера без лошадей и была небоеспособна, – 45 тысяч. Армии Блейка предстояло выдвигаться вдоль южных склонов гор Астурии и Леона к Вильяркайо, затем перейти через горы в Эспиносе, выйти в долину Бискайи и спуститься к Бильбао. Армия центра, под командованием генерала Кастаньоса, поддерживавшая связь с армией левого фланга, включала войска Кастилии, организованные Ла Куэстой и ведомые Пиньятелли, войска Эстремадуры под командованием Галуццо и молодого маркиза Бельведера, две дивизии Андалусии под командованием Ла Пеньи и, наконец, войска Валенсии и Мурсии, приведенные Льямасом в Мадрид.

За вычетом еще не подошедших войск Эстремадуры, армия центра насчитывала около 30 тысяч человек. Она должна была продвигаться вдоль Эбро к Калаорре. Войскам Эстремадуры, в составе 12 тысяч человек вместе с остатками валлонской и испанской гвардии, назначалось оккупировать Бургос. Армия правого фланга, сформированная в Арагоне под началом Палафокса и состоявшая из валенсийцев, войск Гренады и арагонцев, численностью около 18 тысяч человек, должна была перейти Эбро в Туделе и выдвинуться к Памплоне. Соединившись с армией центра у Сангуэсы, она способствовала окончательному окружению французской армии. Помимо этих трех армий, было решено сформировать четвертую, которой назначалась роль резерва и в которую должны были войти арагонцы, валенсийцы, андалусийцы, неустановленной численности и не имевшие боевого опыта. Наконец, на крайнем правом фланге, то есть в Каталонии, действовали бесчисленные и изолированные, как и сама провинция, партизанские отряды, которые вместе с солдатами, вернувшимися с Балеар и из Лиссабона, отвоевывали Каталонию у Дюэма, заблокировав его в Барселоне. Общая численность войск, реально действующих на военном театре, то есть армий Блейка, Кастаньоса и Палафокса, составляла 100 тысяч человек.

Однако главное средство спасения Испании подготавливали англичане. Освободив от французов Португалию, Англия решила не останавливаться на достигнутом. Видя в восстании на Иберийском полуострове мощную силу, отвлекающую на себя часть французских войск и не теряя надежды возродить коалицию на континенте и обратить ее против ослабленного Наполеона, Англия исполнилась решимости доставить испанцам всю возможную помощь. Она отправляла оружие, боеприпасы и провиант в Сантандер, Ла-Корунью и другие порты полуострова и даже готовила отправку денег. Британский кабинет решил отправить в Испанию и значительную армию.

В Лиссабоне оставалось около 18 тысяч человек Португальской экспедиции, завершившейся в Вимейру. Джон Мур, прибывший с Севера с 10 тысячами человек, высадился в Лиссабоне через несколько дней после подписания Синтрской конвенции, доведя численность британских сил до 28 тысяч человек. Это был благоразумный, проницательный офицер, нерешительный в совете, хотя и большой храбрец на поле боя, исполненный честности и чести, весьма достойный командовать английской армией. Чуждый славе последней экспедиции, но и порицания, которое она возбудила, ибо он прибыл, когда всё было кончено, он был назначен главнокомандующим, чего, безусловно, заслуживал более, чем кто-либо, если бы у англичан не было сэра Артура Уэлсли. Но тому приходилось в некотором роде сводить счеты с общественным мнением, возмутившимся Синтрской конвенцией, и его время в Испании еще не пришло.

Из 28 тысяч английских солдат, собравшихся в Португалии, 20 тысячам предстояло участвовать в новой экспедиции на север Испании. Еще 12–15 тысяч человек, в том числе кавалерия, должны были высадиться в Ла-Корунье под командованием Дэвида Бэрда, старого офицера Индийской армии. Вместе эти силы составляли 35–36 тысяч человек превосходных войск, которые сами по себе стоили больше, чем все войска Испании. В распоряжение Джона Мура предоставили огромный транспортный флот, который должен был следовать за движением его войск или доставить их к месту встречи с Бэрдом, если Мур предпочтет морской путь, а также снабжать их продовольствием, боеприпасами, артиллерийскими и кавалерийскими лошадьми, какой бы путь он ни выбрал. Ему предоставили действовать по его усмотрению, лишь бы он прибыл на север полуострова и договорился с испанскими генералами.

В Мадрид были отправлены Стюарт и лорд Уильям Бентинк, чтобы консультировать хунту Аранхуэса и координировать военные операции обеих армий.

Получивший свободу действий Джон Мур мог перевезти 20 тысяч своих солдат из Лиссабона в Ла-Корунью по морю и соединиться там с 15 тысячами Дэвида Бэр-да, но он мог также пересечь Португалию по тем самым дорогам, по которым в нее пришли французы. Поразмыслив, он принял решение двигаться по суше. Выступив до начала сезона дождей и двигаясь медленно, небольшими подразделениями, Мур надеялся привести войска в Старую Кастилию в хорошем состоянии, научив солдат посредством перехода тому, чего обычно недостает английским войскам, а именно терпению и выносливости на марше. Пехоту он решил направить двумя горными дорогами, выводящими к Саламанке: дорогой из Коимбры в Альмейду и дорогой из Абрантеса в Алькантару, а артиллерию и кавалерию – по равнине, из Лиссабона в Элваш, из Элваша в Бадахос, из Бадахоса в Талаверу, из Талаверы в Вальядолид. Он льстил себя надеждой воссоединить пехоту с кавалерией в центре Старой Кастилии в течение октября. Корпус Дэвида Бэрда, обладавший более многочисленной кавалерией, должен был высадиться в Ла-Корунье, передвинуться в Асторгу и присоединиться к главной армии. Приняв такой план, Джон Мур в конце сентября пустился в путь, а Дэвид Бэрд, отплыв от берегов Англии, взял курс на Ла-Корунью.

Однако когда корпус Бэрда прибыл в Ла-Корунью, его не впустили в порт. Пришлось писать в Мадрид, чтобы получить на высадку войск разрешение, которое было в конце концов предоставлено по настоянию Стюарта и лорда Уильяма Бентинка.

Пока англичане добивались высадки войск, пока испанские генералы, интригуя с хунтой или против нее и соперничая друг с другом, мешали исполнению принятого плана, перехваченное письмо Главного штаба французов возвестило им, что в октябре-ноябре в Испанию прибудет стотысячное подкрепление и что, тратя время на смуты, они упускают случай настичь французскую армию такой, какой они себе ее представляли, – изнуренной, поредевшей и ослабевшей после Байлена.

Следовало не терять более времени, однако его потеряли уже достаточно и достигли готовности к серьезным действиям лишь к концу октября. Генерал Блейк, хоть и не объединил еще все свои силы, выступил первым. Пройдя у подножия гор Астурии, он пересек их в Эспиносе и произвел ряд отвлекающих маневров в направлении Бильбао. Кастильцы под водительством Пиньятелли держались берегов Эбро в окрестностях Логроньо. Мурсийцы и валенсийцы под командованием Льямаса и обе дивизии Андалусии растянулись вдоль реки, от Толосы до Калаорры и Альфаро. Арагонцы и валенсийцы Палафокса, выдвинувшиеся за Эбро и следовавшие вдоль реки Арагон, расположили свою штаб-квартиру в Капарросо.

По плану Кастаньосу и Палафоксу нужно было договориться о соединении сил на крайнем левом фланге французов, у Памплоны. Однако договориться им было непросто, ибо каждый хотел стянуть все силы в свою сторону. Кастаньос опасался оголять Эбро, Палафокс желал увеличить собственное войско, чтобы быть в состоянии вторгнуться в Наварру. Наконец, выдвинувшись вперед, они перешли Эбро и Арагон и заняли позиции у Логроньо с одной стороны и у Лерина с другой.

Но было уже слишком поздно. Хотя Наполеон и запретил всякие операции до его прибытия, Жозеф, не выдержав, решил дать испанцам отпор. Маршалы Ней и Монсей получили приказ отбить линию Эбро и Арагона. Ней выдвинулся на Логроньо 25 октября и, захватив городок штыковой атакой, прогнал кастильцев Пиньятелли. Он даже перешел Эбро и вынудил повстанцев отступить к Нальде, к подножию гор. Маршал Монсей послал на Лерин генералов Ватье и Матье с 44-м линейным и Вислинским полками. Они поначалу оттеснили испанцев в город, а затем, изолировав их от всякой помощи, взяли в плен количестве тысячи человек.

В это самое время прибывали 1-й корпус Виктора, 4-й корпус Лефевра и 6-й корпус, назначавшийся Нею и включавший дивизии Биссона и Маршана, с которыми он так отличился во всех странах.

Едва успев провести смотр прекрасной дивизии Себастиани из корпуса Лефевра, Жозеф позабыл предписания брата и направил ее на свой правый фланг в долину Бискайи, дабы, встревожившись донесениями о появлении генерала Блейка в Бильбао, сдержать его. Для лучшего охранения своих тылов он послал на Дуранго дивизию Виллата, одну из дивизий маршала Виктора. Наконец, когда в Байонне показалась голова 6-го корпуса, Жозеф поспешил направить на Памплону дивизию Биссона, дабы обезопасить свой левый фланг.

Эти несвоевременные диспозиции привели к новому непредвиденному столкновению справа, между генералом Блейком и маршалом Лефевром. Блейк, перейдя горы Астурии в Эспиносе и заняв Бильбао, выдвинулся на высоты напротив Дуранго. Не присоединив еще дивизии Ла Романы, он находился там с 20–22 тысячами человек линейных войск вперемешку с крестьянами и студентами. Позади себя на правом фланге он оставил в прилегающих долинах около 15 тысяч человек для охраны выходов на равнины Витории, через которые могли проникнуть французские колонны.

Выйдя на корпус маршала Лефевра неподалеку от Дуранго и оказавшись, таким образом, перед целью, которую он должен был поразить, чтобы обойти французскую армию, Блейк вдруг заколебался, как колеблются в решающую минуту, когда берутся за непосильное дело.

Его более дерзкие, в силу невежества, солдаты выказывали уверенность, которой не имел он сам, и с высоты позиции испускали крики, оскорбляли французские войска, угрожали им жестами. Доведенное до предела нетерпение французов, не привыкших сносить оскорбления неприятеля, возбудило нетерпение старого Лефевра, который был не прочь хорошенько ударить по испанской армии до приезда Наполеона. С маршалом была дивизия Себастиани в составе шести тысяч человек; дивизия Леваля в семь тысяч гессенцев, баденцев и голландцев и, наконец, дивизия Виллата из четырех старых полков численностью около восьми тысяч человек, лучших во французской армии. Этого было более чем достаточно, чтобы сокрушить испанскую армию, хотя часть людей, вследствие долгого перехода, еще не подошла.

Испанцы стояли перед Дуранго на линии высот, правый фланг которых, имевший меньшую опору, мог быть обойден. Лефевр поместил в центр своей линии дивизию Себастиани, а на крыльях – германцев вперемешку с дивизией Виллата, чтобы показать им пример. Он приказал начинать атаку на левом фланге, дабы обойти более слабый правый фланг испанцев. Утром 31 октября, в густом тумане, генерал Виллат с 94-м и 95-м линейными полками и частью германцев с такой мощью атаковал позицию, что захваченные врасплох испанцы едва устояли. Хотя французам приходилось преодолевать на участке множество препятствий, они теснили испанцев от позиции к позиции, вглубь долины. Огонь, зажженный генералом Виллатом, послужил сигналом центру и правому флангу, которые атаковали с не меньшей силой. Град снарядов, пущенных через туман, уже весьма сильно поколебал испанцев. Последовавшая затем атака столь стремительно потеснила их на обратную сторону занимаемых высот, что французские солдаты едва за ними поспевали. Манера испанцев сражаться состояла в том, чтобы, обстреляв двигавшиеся колонны французов, броситься затем врассыпную вглубь долин. На равнине кавалерия порубила бы их тысячами, но пехота в обрывистых горах могла только стрелять в беглецов, целясь при этом куда более метко, чем целились сами беглецы. Испанцы потеряли убитыми и ранеными 1500–1800 человек, потери французов составили около 200 человек.

Закрепляя победу, маршал Лефевр вступил на следующий день в Бильбао, где испанцы и не пытались удержаться, и захватил там некоторое количество раненых испанских солдат и множество снаряжения, присланного англичанами. Продвинувшись затем до Вальмаседы, Лефевр не решился идти дальше, оставил в Вальмаседе дивизию Виллата, принадлежавшую Виктору, и отошел на Бильбао в поисках продовольствия, запасы которого в Вальмаседе были скудны.

Таково было положение дел в минуту прибытия Наполеона. Прибыв в Виторию 5 ноября и выразив, как и в Байонне, свое неудовольствие невыполнением его приказов, Наполеон 6 ноября отдал новые приказы, дабы исправить совершенные в его отсутствие ошибки. Если бы исполнению его планов не помешали несвоевременные операции, он выставил бы корпус маршала Лефевра (4-й) для сдерживания генерала Блейка, а корпус маршала Монсея (3-й) для сдерживания Палафокса и Кастаньоса, затем, объединив корпуса Сульта, Бессьера (2-й), Виктора (1-й), Нея (6-й), Императорскую гвардию и 14 тысяч драгун, он выдвинулся бы с 24 тысячами на Бургос, прорвал центр испанских армий, обрушился на них по очереди с фланга, окружил бы и уничтожил. К сожалению, этот план не мог уже осуществиться достаточно полно и надежно. Между тем ни Блейк, отступивший за Вальмаседу, ни Кастаньос и Палафокс, оттесненные к Эбро, до сих пор не понимали опасности своих позиций и не собирались с них уходить. План Наполеона был еще осуществим. Потому его диспозиции соответствовали прежнему принципу – разбить в центре испанскую линию на две части, дабы затем разбить их по очереди. Он приказал Виктору, одна из дивизий которого, дивизия Виллата, уже отклонилась с пути для подкрепления маршала Лефевра, поддержать последнего, если тому это понадобится, а затем вернуться в Виторию к центру французской армии. Однако эти два маршала, согласно плану Наполеона, должны были скорее сдерживать Блейка, нежели теснить, до той минуты, пока центр армии не подаст сигнал к атаке.

Распорядившись относительно операций правого фланга, Наполеон занялся левым и предписал маршалу Монсею быть готовым действовать сразу по получении приказа, но до той поры ограничиваться прикрытием Эбро от Логроньо до Калаорры. Он вернул ему дивизию Морло, ненадолго отделенную от его корпуса, дал ему в подкрепление драгун и дивизию Биссона, одну из дивизий 6-го корпуса.

Обеспечив таким образом правый и левый фланги, но не выдвигая их вперед, Наполеон решил выйти через центр с корпусами Сульта и Нея, Императорской гвардией и большинством драгун. Корпус маршала Сульта хоть и насчитывал много новобранцев, включал в себя также дивизию Мутона из четырех старых полков, которым никто не мог противостоять в Испании: они доказали это в Рио-Секо. Корпус Нея, хоть и лишенный дивизии Биссона, имел в своем составе дивизию Маршана, всегда ему принадлежавшую, и дивизию Дессоля, сформированную из старых полков, постепенно прибывших в Испанию. С этими двумя корпусами, гвардией и кавалерийским резервом Наполеон мог выдвинуть на Бургос около 50 тысяч человек. Этого было более чем достаточно, чтобы раздавить центр испанской армии.

Эти диспозиции, произведенные 6 и 7 ноября, были приостановлены новым происшествием. Блейк, оттесненный от Бильбао и Вальмаседы к ущельям, образующим вход в Бискайю, остановился там, и к нему присоединились 12–15 тысяч человек из Вильяро и Ороско, а также корпус Ла Романы. За вычетом убитых, раненых и разбежавшихся солдат (6–7 тысяч) у него в строю осталось около 36 тысяч человек. Пятого ноября Блейк выдвинулся на Вальмаседу, где маршал Лефевр оставил дивизию Виллата, отойдя в Бильбао, потому что там были хорошие запасы продовольствия.

После ошибочного преждевременного выдвижения Лефевр совершил еще более тяжкую ошибку, отойдя в Бильбао и оставив в Вальмаседе дивизию Виллата без поддержки. Виктор, в свою очередь, поступил не лучше. Отправленный фланкировать Лефевра, он выслал к Окендо бригаду Лабрюйера, даже не подумав отправиться туда сам. Генерал Лабрюйер несколько дней оставался на позиции в бездействии, не решаясь ничего предпринять. Виктор, спеша вернуться в штаб-квартиру, дабы оставаться на глазах Наполеона, и решив, что, согласно инструкциям, может вернуться в Виторию, как только его присутствие в Бискайе перестанет быть необходимым, отозвал Лабрюйера, вновь перешел через горы и спустился на равнину Витории, бросив дивизию Виллата в Вальмаседе. Так начиналась череда ошибок, проистекавших из эгоизма и соперничества французских генералов, которые, погубив дело Франции в Испании, погубили его и во всей Европе.

В то время как маршал Виктор осуществлял попятное движение, генерал Блейк, подкрепленный войсками левого фланга и войсками Ла Романы, решил выдвинуться вперед и отбить Вальмаседу у дивизии Виллата, зная, что она осталась там в одиночестве. Пятого ноября он выдвинулся во главе тридцати с небольшим тысяч человек, взошел на высоты вокруг Вальмаседы, чтобы окружить город, прежде чем атаковать его, и захватить в плен охранявших его французов. Но генерал Виллат, возглавлявший великолепную дивизию из четырех старых полков, видывал и не таких врагов и не такие опасности. Он обладал как хладнокровием, так и умом. Дабы закрепить за собой высоты Гуэньес, находящиеся за Вальмаседой и обеспечивающие сообщение с Бильбао, он расположил на них эшелонами три полка, а в самой Вальмаседе оставил 27-й легкий, чтобы как можно дольше отстаивать город. Произведя такие диспозиции, он подпустил испанцев и встретил их таким огнем, к какому они были совсем непривычны. Пытавшиеся атаковать Вальмаседу подверглись ужасающе грубому обращению 27-го полка и вскоре покрыли окрестности города убитыми и ранеными. Между тем, поскольку окружающие город высоты были захвачены врагом, а маршал Лефевр из Бильбао не появлялся, генерал Виллат счел своим долгом отступить. Он отвел 27-й полк из Вальмаседы на высоты Гуэньес и отступил со всеми четырьмя полками на дорогу в Бильбао. Дивизия Виллата потеряла две сотни человек убитыми и ранеными, выведя из строя у неприятеля 700–800 человек.

Известие о бое у Вальмаседы, постепенно дойдя с обычными преувеличениями до штаб-квартиры, вызвало у Наполеона новую вспышку гнева на генералов, так дурно понимавших и исполнявших его планы. Он приказал Бертье сделать им суровый выговор, предписал Лефевру вернуться в Вальмаседу, а Виктору – в Бискайю и с силой атаковать Блейка, даже сокрушить его, если представится случай. Несмотря на его план прорыва центра неприятельской линии и действий против ее флангов, Наполеон не хотел начинать движение, не убедившись, что ошибки на его собственных флангах не подвергнут опасности базу его операций.

Получив от Наполеона выговор и узнав, какой опасности подвергся генерал Виллат, маршал Лефевр поспешил вернуться в Вальмаседу. День 6-го он употребил на соединение с подразделениями, посылавшимися в Бильбао для изгнания англичан с побережья, а утром 7-го двинулся к Вальмаседе. Он вел с собой французские дивизии Виллата и Себастиани и германскую дивизию Леваля, в составе 18 тысяч человек, почти без артиллерии и кавалерии, ибо их невозможно было везти в узкие долины, где с трудом проходил транспорт для снаряжения пехоты.

Дорога шла по дну долины. Слева от дороги Лефевр выдвинул дивизию Виллата, на самой дороге – дивизию Леваля, справа и несколько впереди двух других – дивизию Себастиани. Эта дивизия ворвалась в деревню Содупе и, выдвинувшись дальше, встретила на высотах Гуэньес Блейка с двадцатью тысячами человек и тремя орудиями. Солдаты дивизии Себастиани тотчас вскарабкались на высоты, несмотря на беспокоящий огонь испанцев, которые стреляли издали, а затем убегали. Добравшись до вершины, они не смогли взять пленных, ибо испанцы, еще более прыткие, чем французские солдаты, убегали со всех ног на обратную сторону гор. Захватив позиции справа, французы опрокинули все преграды и на самой дороге, и десять тысяч испанцев на высотах слева, обойденные этим быстрым движением, оказались отрезаны от своего боевого корпуса. Маршал послал 28-й линейный полк через реку, чтобы тот зашел в тыл испанского корпуса, в то время как генерал Виллат будет атаковать его в лоб. Но французские войска так и не настигли повстанцев, отстреливающихся издали и быстро разбегавшихся. Французы понесли столь же незначительный ущерб, какой причинили сами. Всё же несколько сотен человек у неприятеля были убито и ранено. Куда больше солдат разбежались, забыв и думать о военном ремесле.

Утром 9 ноября Наполеон узнал, что неприятель пускается в бегство при одном только виде его возобновивших наступление войск, и уже без колебаний приказал маршалу Сульту прорываться к Бургосу со вторым корпусом и большей частью кавалерии. Легкой кавалерией этого корпуса, состоявшей из егерей и польских гвардейцев, командовал блистательный Лассаль; к нему также приписали дивизию Мило в составе четырех прекрасных драгунских полков. В целом эти силы представляли 17–18 тысяч пехотинцев и 4 тысячи всадников. Наполеону только что доложили о появлении войск Эстремадуры в Бургосе. Он предписал маршалу Сульту, не дожидаясь ни маршала Нея, ни гвардии, двигаться вперед, прорваться через корпус испанских войск, осмелившихся подойти так близко к нему, и захватить у них Бургос.

Десятого ноября, в четыре часа утра, Сульт двинул вперед свой армейский корпус по дороге из Монастерио в Бургос, с легкой кавалерией Лассаля и доблестной дивизией Мутона во главе, дивизией Бонне и драгунами Мило во второй линии, и дивизией Мерля в арьергарде. Около 12 тысяч человек корпуса Эстремадуры вышли из Бургоса к верховьям Эбро, направляясь во Фриас для прикрытия правого фланга генерала Блейка, согласно решению военного совета, проведенного в Туделе. Шесть тысяч человек этого корпуса оставались на Мадридской дороге у Аранды. Двенадцать тысяч, выставленные перед Бургосом, представляли собой, как и все испанские войска, мешанину из бывших линейных войск и добровольцев, хотя в их ряды входило и несколько батальонов валлонской и испанской гвардии, лучших солдат Испании. Войско это обладало многочисленной артиллерией, но командовал им неопытный маркиз Бельведер, выдвинувшийся против французов с самой безумной самонадеянностью.

На рассвете кавалерия Лассаля, двигаясь во главе армейского корпуса, натолкнулась на испанские аванпосты, обменялась с ними несколькими выстрелами из карабинов и отошла к дивизии Мутона, ибо перед ней были препятствия того рода, которые может одолеть только пехота. Слева от дороги, при приближении к Бургосу, протекает небольшая река Арлансон, несущая свои воды вдоль подножия лесистых высот Шартрезы; в центре дорога проходит через лес Гамональ, а справа от дороги располагаются высоты парка Вильямар, на которых стоит укрепленный замок Бургоса, а у подножия простирается сам Бургос. Испанцы расставили стрелков на высотах, справа и слева от этой позиции, основную часть пехоты – в лесу Гамональ, преградив дорогу, кавалерию – на опушке леса, а артиллерию выставили спереди. Выйдя на участок, Сульт двинул дивизию Мутона для атаки на лес Гамональ, представлявший самое главное препятствие.

Кавалерию он построил сзади, чтобы выпустить на испанцев, когда лес будет преодолен, а за ней – дивизию Бонне, чтобы захватить занятые неприятелем вершины, если испанцы окажут сопротивление.

Знаменитый маршал Мутон без колебаний двинул 2-й и 4-й легкие и 15-й и 36-й линейные полки на лес Гамональ. Плотный огонь испанской артиллерии тотчас уничтожил несколько французских линий, но французы, шагавшие со штыками наперевес, вошли в лес, преодолев сопротивление валлонских и испанских гвардейцев, и пересекли его в мгновение ока. При таком зрелище вся неприятельская армия разбежалась в полном беспорядке и с неслыханной быстротой, пробросав знамена, пушки и всё снаряжение. Идущие следом войска подобрали в лесу более двадцати орудий. Испанцы оставили окружающие высоты и бросились в Бургос и за Арлансон, убегая что было сил. Лассаль и Мило перешли Арлансон – вброд и по перекинутым через реку мостам – и галопом устремились на рассеявшихся солдат Эстремадуры, порубив саблями великое их множество. Пехота Мутона вошла в Бургос вслед за испанцами и завладела как городом, так и замком, который неприятель не позаботился привести в состояние обороны. Этот бой, завершенный одним ударом дивизии Мутона, доставил французам, вместе с Бургосом и его замком, 12 знамен, 30 орудий, около 900 пленных, помимо всех беглецов, уничтоженных и взятых в плен на равнине. Французские всадники порубили за Бургосом более двух тысяч человек.

Наполеон, которому не терпелось сделать Бургос осью своих операций, поспешил выдвинуть свою штаб-квартиру и 11 ноября уже вступил в Бургос. Во время пребывания в Витории он успел распорядиться о сооружении опорных пунктов в Миранде, Панкорбо и Бривьеске, представлявших собой полукрепости, способные вместить госпиталя, склады, хранилища боеприпасов, где маршевые колонны могли отдыхать, пополнять запасы провианта и оставлять в безопасности уставших и больных людей. Наполеон уже понял, со свойственной ему быстротой, что в стране, где регулярная армия неопасна, а основной вред причиняют нерегулярные войска, следует обеспечивать свои коммуникации, и не делал ни шага вперед, не потрудившись их укрепить.

По прибытии в Бургос он тотчас выдвинул легкую кавалерию генерала Лассаля на Лерму и Аранду, чтобы оттеснить испанцев к подножию Гвадаррамы и подготовить путь колоннам, которые должны были зайти в тыл испанским армиям. Выдвинув Лассаля прямо вперед, вправо на Вальядолид он передвинул две тысячи драгун Мило, с приказом рубить беглецов, брать пленных, низлагать власти, правящие от имени Фердинанда VII, и учреждать новые, от имени Жозефа. Но самым срочным делом, которое он и исполнил без промедления, предоставив войскам лишь день отдыха, было выдвижение Сульта со 2-м корпусом из Бургоса на Рейносу, в тылы Блейка. После овладения Бургосом настало время обрушиться вправо и влево на тылы испанских армий, и начать следовало с той, которой командовал генерал Блейк, поскольку именно его армия сейчас сражалась с французскими генералами. Наполеон приказал Сульту выступать форсированным маршем из Бургоса утром 12-го и передвинуться вправо назад, на Рейносу. От Рейносы маршал должен был двигаться на Сантандер, чтобы усмирить Астурию. В то же время Наполеон собирался подтянуть к себе через Виторию, где их дожидалась артиллерия, маршалов Лефевра и Виктора, как только они завершат свою операцию в Бискайе, и перебросить их на Мадридскую дорогу. Сульт, выдвигавшийся со всей артиллерией, которую мог не оставлять позади, ибо следовал большой дорогой, располагал всем необходимым для порученных ему операций. Наполеон в тот же день позаботился подготовить для него значительное подкрепление.

До Бургоса доходили слухи об англичанах, и тщательный допрос пленных выявлял присутствие англичан на дорогах, ведущих из Португалии в Испанию. Другие говорили о высадке англичан в Ла-Корунье и их движении через Асторгу на Леон. Перехваченные письма содержали те же указания. Было очевидно, что с ними придется иметь дело на равнинах Старой Кастилии, хоть и неизвестно когда.

Наполеон не думал, что они уже близко, однако план британцев пунктуально выполнялся. Подразделения Джона Мура уже миновали Бадахос и Альмейду, а подразделение Дэвида Бэрда, принятое, наконец, в Ла-Корунье, двигалось на Луго и Асторгу. Но вопрос, насколько близко подошли англичане, был неважен Наполеону, который, напротив, желал, чтобы они зашли подальше и не смогли уже выбраться, и именно с таким расчетом отдавал распоряжения для атаки. Он решил присоединить к Сульту корпус Жюно, возвращенного из Португалии по морю, согласно Синтрской конвенции, которой англичане хотя и были недовольны, но которую честно исполнили. Он уже отдавал распоряжения, чтобы этот корпус был перевооружен, реорганизован и как можно скорее смог пополнить ряды действующей армии.

Он отправил из Бургоса новые приказы, чтобы его первая дивизия, дивизия генерала Делаборда, перешла Бидассон 1 декабря, вторая, дивизия генерала Луазона, тотчас выдвигалась следом, а третья дивизия, вверенная генералу Оделе, наименее подготовленная из всех трех, как можно скорее следовала за двумя первыми. Наполеон не сомневался, что корпус Жюно, уже закалившийся, попытается отомстить за сражение при Вимейру. В то время как корпуса Сульта и Жюно будут противостоять англичанам с фронта, он сможет из Мадрида, где он предполагал оказаться в ближайшее время, осуществить на их флангах и в тылах какой-нибудь маневр, который станет тем более решающим, чем дальше им дадут продвинуться. Поэтому в эту минуту он обеспокоился англичанами, появление которых было легко предсказуемо, лишь для того, чтобы подготовить средства позднее остановить их продвижение.

В то время как Наполеон посылал Сульта в Астурию, в тылы генерала Блейка, Лефевр и Виктор продолжали преследовать испанского генерала через Бискайю. Маршал Лефевр, не встретив серьезного сопротивления в Гуэньесе, 8-го вступил в Вальмаседу и выдвинул вперед, к Барсене, дивизию Виллата, предоставленную ему на несколько дней. Виктор, получив выговор за уход из Бискайи, вернулся к Вальмаседе и 9-го соединился с корпусом Лефевра, вознагражденный за свою ошибку возвращением дивизии Виллата и возможностью разбить уже деморализованного неприятеля. Он встретился с Лефевром и обещал согласовывать свое движение с движением его корпуса. Но на следующий день, опасаясь соседства, которое снова могло лишить его дивизии Виллата, он поспешил оттеснить армию Блейка до самого входа в ущелья Бискайи, пересек их следом за ней и во второй половине того же дня вышел с другой стороны гор к Эспиносе. Этот город обладал важной позицией, ибо размещался в точке пересечения всех равнинных и горных дорог. Поэтому генерал Блейк дал себе труд остановиться и попытаться его отстоять. Поэтому и маршал Виктор дал себе труд сразиться за него, чтобы им завладеть; к тому же он надеялся, что в случае необходимости к нему присоединится Лефевр, хотя он его и оставил, не встретившись с ним и не предупредив его. Лефевр двигался той же долиной по параллельной дороге, но несколько левее и сзади, весьма задетый тем, что его соратник, отбыв неожиданно, ничего не передал ему по поводу операций, которые им надлежало выполнять совместно. К счастью, для сокрушения Блейка довольно было и одного из двух французских корпусов, пущенных за ним вдогонку, настолько плохо организованы были испанские войска и настолько неодолимы те, которые Наполеон только что ввел в Испанию.

Маршал Виктор, подойдя к Эспиносе-де-лос-Монтерос к середине 10 ноября, обнаружил там генерала Блейка, занявшего позиции на труднодоступных высотах. У Блейка оставалось 30–32 тысячи человек и 6 пушечных орудий, которые он получил из Рейносы, ибо не мог тащить с собой пушки через горы. На левом фланге Блейка располагались обрывистые лесистые высоты, в центре – открытый, но перегороженный участок, на правом фланге – возвышенное плато, не такое высокое, как высоты слева, но также заросшее лесом и вдобавок опирающееся на небольшую речку Труэбу, которая стекала с гор и опоясывала всю позицию сзади. Город Эспиноса, через который протекала Труэба, располагался прямо за центром испанской армии. Нужно было захватить одно из крыльев этой армии, оттеснить к центру и отбросить всех к Эспиносе, единственного моста которой было недостаточно для прохода убегающей армии. Поздний час и короткий ноябрьский день не позволял надеяться на выполнение всей операции за один день.

Генерал Виллат, двигавшийся во главе корпуса маршала Виктора, увидел испанскую армию на этой грозной позиции с ее шестью орудиями в центре линии. Испанцы выглядели уверенно, хотя и терпели одни поражения с начала операций. Генерал выдвинул вперед бригаду Пакто, состоявшую из 27-го легкого и 63-го линейного полков, приказал 27-му теснить испанцев на высотах, на которые опирался их левый фланг, а 63-му предписал построиться в боевые порядки перед их центром. Со второй бригадой он атаковал лесистое плато, на которое опирался правый фланг испанцев. Солдаты Ла Романы храбро защищали плато, но 94-й и 95-й из 2-й бригады преодолели все преграды, завладели плато, проникли в леса и вытеснили из них испанцев, опрокинув некоторых в Труэбу. Остальные упорядоченно отступили к центру, опиравшемуся на Эспиносу.

В то время как французская бригада слева вела горячий бой против правого фланга неприятеля, 27-й легкий правой бригады перестреливался с испанцами с подножия высот на их левом фланге, а 63-му пришлось несколько раз ходить в штыковую атаку, чтобы сдерживать их центр. Бой был трудным и с другими войсками мог бы стать рискованным, ибо 6–7 тысяч человек сражались против 30 тысяч. Но маршал Виктор, подведя дивизии Руффена и Лаписа, собирался даже завязать бой во всю мощь, когда туман, поднявшийся к пяти часам, скрыл обе армии друг от друга и вынудил их отложить окончание схватки. Испанцы, по своему обыкновению сочтя себя победителями, оттого что не были полностью разбиты, разожгли костры, испуская радостные крики и празднуя победу. Их радости не суждено было долго длиться.

На рассвете маршал Виктор возобновил сражение. Три его дивизии включали 1700–1800 боеготовых пехотинцев, и этого ему было более чем достаточно, чтобы выступить против тридцати с лишком тысяч испанцев. Накануне он подменил сражавшиеся целый день 94-й и 95-й полки 9-м легким и 24-м линейным из дивизии Руффена, при поддержке 96-го линейного сзади. Этим трем полкам, сменившим бригаду Пюто, предстояло довершить победу левого фланга на плато, опирающемся на Труэбу. Первой бригаде дивизии Лаписа под командованием генерала Мезона, одного из самых бесстрашных и умных офицеров французской армии, было предписано поддержать 27-й на правом фланге, вытеснить испанцев с обрывистых лесистых высот и отбросить на Эспиносу, где им оставался для бегства только путь через городской мост. В центре Виктор выдвинул 8-й линейный из дивизии Лаписа на поддержку 63-му полку Виллата; 54-й, последний полк дивизии Лаписа, он оставил в резерве, чтобы выдвинуть туда, где в нем возникнет нужда.

На рассвете генерал Мезон выдвинул 16-й легкий, который, соперничая своим пылом с 27-м легким Виллата, вскарабкался под навесным огнем на высоты на правом фланге, захватил их в штыковой атаке, убил нескольких испанских генералов и множество офицеров и солдат и, при содействии 45-го, вскоре оттеснил испанцев на Эспиносу. В это время 63-й и 8-й теснили испанцев на пространном низинном участке в центре позиции. Преодолевая одну ограду за другой, французские солдаты прижали, наконец, испанцев к Эспиносе, в то же самое время, когда туда оттеснил их и генерал Мезон, и захватили шесть пушек.

Неприятеля, со всех точек оттесненного к Эспиносе, охватило ужасное смятение. Испанцы в беспорядке разбегались во все стороны, толпились на мосту и бросались в реку, пытаясь перейти ее вброд. Отступление превратилось в неслыханный разгон 30 тысяч перепуганных людей, в ужасе теснившихся перед мостом и в исступлении давивших друг друга. Французы, обстреливая сверху их плотные толпы и тесня их штыками, убили и ранили около трех тысяч человек, но в плен захватили лишь несколько сотен, ибо не могли угнаться за проворными горцами. Они потеряли убитыми и ранеными около 1100 человек и добились большего, чем захвата пленных, полностью дезорганизовав армию Блейка. Астурийцы убегали по дороге в Сантандер, остатки линейных войск Ла Романы и Галисии бежали через Рейносу в Леон. Большинство же, побросав ружья, бежало через поля с решимостью никогда более не браться за оружие. Правда, храбрость могла вернуться к ним так же быстро, как их покинула, но с армией Леона и Галисии, собиравшейся перерезать линию операций французов в Мондрагоне, было покончено если не навсегда, то надолго.

В это время маршал Лефевр, выйдя из гор на равнину, подошел на звук стрельбы на помощь своему соратнику, от которого не получал никаких сообщений. Он появился вовремя, чтобы прикрыть левый фланг, но, не сочтя, что его поддержка необходима, двинулся по дороге в Вильяркайо, которая была ему предписана как кратчайший путь в Рейносу. По дороге он столкнулся с подразделением Блейка, отступавшим в этом направлении, атаковал его дивизией Себастиани, рассеял и захватил множество оружия, раненых и немного здоровых пленных и к вечеру 11-го добрался до Вильяркайо.

Маршал Виктор провел в Эспиносе остаток 11 ноября и весь день 12-го, ибо не мог вести дальше солдат, изнуренных переходом через горы. Генерал Блейк, добравшись 12-го до Рейносы, где находились все сборные пункты испанской армии, не стал там останавливаться и горными тропами ушел на дорогу в Леон.

Маршал Сульт, отбыв утром 13-го из Бургоса, наткнулся на отряд беглецов в 2000 человек, сопровождавший 42 телеги с ружьями, множеством багажа и ранеными, предоставил заботу уничтожить ее драгунам, которые устроили настоящую резню, и заночевал на полпути к Рейносе. Он вступил в нее 14-го, обнаружил там всё снаряжение армии Блейка, 35 орудий, 15 тысяч ружей и огромное количество провианта, присланного англичанами. В Рейносе к нему присоединился маршал Лефевр, и, договорившись с ним, Сульт направился на Сантандер, двинувшись, согласно полученным приказам, усмирять Астурию.

Коммуникации были настолько затруднены, что Наполеон только в ночь на 14 ноября узнал о решающем сражении с армией Блейка в Эспиносе. Он ни минуты не сомневался в успехе, но с большим сожалением стал замечать, что победы в Испании вовсе не вели к результатам, которых он добивался с другими, – из-за невозможности угнаться за испанцами. Он был убежден, что маршал Сульт, даже если успеет вовремя в Рейносу, лишь довершит разгон армии Блейка и возьмет мало пленных. Оставалось надеяться только на сабли кавалеристов. Поэтому Наполеон послал генералу Мило приказ прочесать с драгунами все дороги Старой Кастилии и предписал другим дивизиям того же рода войск присоединиться к генералу, дабы преследовать во всех направлениях и безжалостно рубить всех беглецов армии Блейка, каких только удастся настичь.

После уничтожения левого фланга испанцев следовало подумать об атаке на их правый фланг и поступить с ним так же, как поступили с левым. Наполеон приказал маршалу Виктору предоставить отдых 1-му корпусу в Эспиносе, убедиться, что Сульту осталось иметь дело только с беглецами и возвращаться в Бургос к штаб-квартире. Маршалу Лефевру он предписал расположиться в Каррионе с 9-10 тысячами оставшихся у него пехотинцев, отдохнуть там, подтянуть артиллерию и отставших и сформировать, таким образом, связь между маршалом Сультом, отбывшим в Астурию, кавалерией Мило, которой предстояло прочесывать равнину Кастилии, и штаб-квартирой, которая готовилась к действиям в направлении Аранды.

Поскольку к нему должен был вскоре присоединиться Виктор, а Лефевр оставался на связи с Сультом, Наполеон без колебаний расстался с Неем, отправив его в тылы Кастаньоса. Нею следовало быстро, но без спешки, двигаться на Аранду за огромной завесой кавалерии, растянувшейся по равнине до подножия Гвадаррамы, большой горной цепи перед Мадридом, отделяющей Старую Кастилию от Новой.

Кроме того, Наполеон рекомендовал маршалу Монсею не совершать никаких движений на Эбро, дабы Кастаньос ничего не заподозрил, но быть готовым действовать по первому сигналу. Он собрал в Логроньо оставшуюся позади дивизию Нея и, вернув ей артиллерию, оставил ей легкую кавалерию Кольбера и присоединил драгунскую бригаду генерала Дижона. Дивизии, полностью собранной в Логроньо, где она отдохнула, нужно было сделать только шаг для соединения с маршалом Монсеем. После соединения его армия должна была составить 30 тысяч солдат, в том числе старых и испытанных, чего было вполне достаточно, чтобы оттеснить Кастаньоса и Палафокса на Нея, зажать между двух огней и сокрушить. В случае успеха этого прекрасного маневра, корпус Кастаньоса должен был быть целиком захвачен, по крайней мере, настолько, насколько возможно захватить корпус в Испании, где солдаты разбегаются во все стороны, оставляя командиров. В то же время, при всем уважении к маршалу Монсею, Наполеон не полагался на его решительность в достаточной мере, чтобы доверить ему главное командование. При нем находился знаменитый Ланн, начавший поправляться после опасного падения с лошади, ему-то Наполеон и предназначал командование всеми объединенными на Эбро войсками. Таким образом, именно Ланну и Нею, двум железным маршалам, предстояло стиснуть и, вероятно, раздавить испанскую армию на ее правом фланге.

В то время как Наполеон разворачивал такую активность, центральная хунта Аранхуэса и окружавший ее двор генералов и роялистов-демагогов с удивлением и чрезвычайным волнением узнали о разгроме армии Блейка и маркиза Бельведера, будто этого события нельзя было предвидеть. Хунта не вполне подражала трусливым солдатам, которые, разбегаясь, убивали своих офицеров, обвиняя их в предательстве, но повиновалась чувству весьма схожему, безжалостно смещая побежденных генералов. Она объявила Блейка, лучшего из офицеров армии Галисии, недостойным командовать, и отплатила за его преданность увольнением. Так же она обошлась и с удачливым победителем Байлена Кастаньосом, самым здравомыслящим и умным из испанских генералов, сославшись на его нерешительность, ибо он противился всем безумным предложениям братьев Палафокс. В армии поговаривали, а в Аранхуэсе повторяли, что испанские ряды кишат предателями и что к Кастаньосу, как ни к кому, следует хорошенько присмотреться. Перехватываемые французскими авангардами письма пестрели подобными нелепицами. Поэтому командование у генералов Кастаньоса и Блейка было отозвано и вручено любимцу испанских демагогов маркизу Ла Романе, сбежавшему из Дании. Единое командование было бы превосходным учреждением, если бы в Испании нашелся генерал, способный сыграть эту роль, на которую, однако, при том состоянии повстанческих армий, Кастаньос был единственным кандидатом, но ему завидовали из-за Байлена и ненавидели его за здравомыслие. Тем не менее Ла Романа был неспособен принять командование, ибо вынужден был, посредством долгого и мучительного марша через заснеженные горы, отступить в Леон с 7–8 тысячами беглецов. Находясь в более чем в ста лье от Туделы, он никак не мог командовать центром и правым флангом. Итак, в ожидании Ла Романы командование пришлось сохранить за Кастаньосом.

Собрав в течение 15–17 ноября известия от всех корпусов и убедившись, что Сульт без затруднений вступил в Сантандер, Лефевр расположился в Каррионе, Виктор движется к Бургосу, а Ней прибыл в Аранду, Наполеон отдал последнему приказ передвинуться в Альмасан. По прибытии на место он предписывал ему наблюдать за Сорией и Калатаюдом, чтоб узнать, совершает ли Кастаньос попятное движение и какой дорогой – из Памплоны в Мадрид, или из Сарагосы в Мадрид – следует выдвигаться Ланну, чтобы, с тридцатью тысячами человек, зайти в тыл испанской армии. В тот же день Наполеон отправил едва державшегося на коне Ланна в Логроньо с приказом соединить там пехоту Лагранжа и кавалерию Кольбера и Дижона с войсками маршала Монсея, обрушиться на Кастаньоса и Палафокса и отбросить их на штыки маршала Нея.

Оба маршала тотчас начали исполнять предписанные движения. Ней, отбыв из Аранды 19-го, прибыл 20-го в Берлангу. Если в Испании всегда было трудно вести разведку на марше, то трудность многократно усилилась, стоило сойти с большой Мадридской дороги и углубиться в горный край Сории, простирающийся между Пиренеями и Гвадаррамой. Продвигаясь по этой редко посещаемой местности, где господствовали старые нравы Испании, Ней постоянно сталкивался с враждебностью и необщительностью жителей и более, чем где-либо, рисковал получить от них ложные сведения. При его приближении жители разбегались, а те немногочисленные, что оставались, говорили, что армии Кастаньоса и Палафокса доходят до 60 и 80 тысяч человек. Никто не говорил, отступает ли Кастаньос на Мадрид и если отступает, то через Сорию или через Калатаюд. Наполеон в своих инструкциях допускал и то и другое, и Ней впал в состояние крайней неуверенности. Его войска с дивизиями Маршана и Дессоля насчитывали лишь 13–14 тысяч человек, и при всем его бесстрашии Ней задавался вопросом, располагается ли он в действительности на пути отступления Кастаньоса и не предстанут ли перед ним совместно отступающие Кастаньос с Палафоксом с 60 или 80 тысячами человек. Поэтому он двигался, рассчитывая каждый шаг, прислушиваясь, оглядываясь и требуя от штаб-квартиры разведданных, которых не мог раздобыть сам. Двадцать первого он был в Сории с одной из своих дивизий, ожидая на следующий день прибытия второй, которой предписал совершить обход справа для получения новости из Калатаюда. Бесстрашный маршал колебался впервые в жизни, удивленный и смущенный противоречивыми слухами, которые собирал в этом краю невежества, преувеличений и авантюр. Однако время поджимало, ибо уже 22–23 ноября французские войска с Эбро должны были сразиться с Кастаньосом и Палафоксом.

Ланн отбыл из Бургоса 19-го и к вечеру уже был в Логроньо. Он приказал дивизии Лагранжа, кавалерии Кольбера и драгунской бригаде Дижона сконцентрироваться у Логроньо, а утром 21-го перейти Эбро и спуститься по правому берегу к Лодосе, откуда должен был выйти маршал Монсей. Отбыв в Лодосу, он виделся с Монсеем, временно помещенным под его командование, и предписал ему быть готовым вечером 21-го перейти реку в Лодосе, чтобы соединиться с войсками Лагранжа.

Инструкции Ланна были пунктуально исполнены, и вечером 21-го генерал Лагранж, спустившись по правому берегу Эбро, подошел к Лодосе, откуда выходил корпус маршала Монсея. Ланн отдал под командование Лефевра-Денуэтта всю свою кавалерию, состоявшую из польских улан, кирасиров временных полков и драгун, легкой кавалерии генерала Кольбера и старых драгун, приведенных из Германии генералом Дижоном. Пехота состояла из дивизии Лагранжа, молодых войск маршала Монсея, к которым позднее добавили 14-й и 44-й линейные полки, и Вислинских легионов. Ланн расположил всех на биваке, чтобы выдвинуться наутро.

Двадцать второго ноября отправились в путь, двигаясь правым берегом Эбро к Калаорре. Ланн шел в авангарде с Лефевром-Денуэттом в сопровождении польских улан, наводивших на испанцев ужас. Двадцать третьего в три часа утра Ланн отдал приказ выдвигаться к Туделе. Дабы не терять времени, он отбыл галопом с Лефевром и польскими уланами на разведку, на тот случай, если неприятель остановится, чтобы дать сражение.

Испанские генералы долго спорили, какой план лучше принять, наступательный или оборонительный. В разгар пререканий их и настиг Ланн, и они были вынуждены принять сражение из-за криков испанской черни, называвшей их предателями. Положение было даже таково, что к утру 23-го арагонцы под командованием О’Нила еще не перешли Эбро в Туделе и между правым крылом, ими образованным, и оконечностью левого крыла, образуемого андалусийцами, было расстояние около трех лье. Кастаньос поспешил построить и тех и других для сражения на высотах перед Туделой.

Оказавшись перед этой позицией, Ланн заметил на своем левом фланге, на высотах перед Туделой и около Эбро, большое скопление испанцев. Это были как раз арагонцы, завершающие переход и прикрываемые многочисленной артиллерией. В центре, чуть ниже, он обнаружил еще множество испанцев, защищенных зарослями олив: это были валенсийцы, мурсийцы и кастильцы. Далеко справа можно было различить на равнине третье соединение: то были андалусийские дивизии Ла Пеньи и Гримареста, еще не подошедшие на линию. В целом войска составляли около 40 тысяч.

Ланн тотчас решил захватить высоты слева, затем прорвать центр неприятеля и двинуться вправо, на ту часть испанской армии, которая виднелась у Касканте и против которой он предполагал направить оставшуюся в арьергарде дивизию Лагранжа.

Он без промедления выдвинул дивизию Матье на высоты слева, опиравшиеся на Эбро, оставив в резерве дивизии Мюнье, Гранжана и Морло, чтобы они действовали в центре, когда наступит время. Кавалерия была развернута на равнине, частью повернувшись вправо, чтобы сдерживать левый фланг неприятеля у Касканте и дать время присоединиться дивизии Лагранжа.

Генералы Матье и Абер, выставив вперед батальон стрелков, выдвинулись во главе Вислинского полка и 14-го линейного, старого полка Эйлау, солдат которого не пугали сражения с испанцами. Как только стрелки оттеснили испанцев на высотах слева, генералы Матье и Абер построились в атакующую колонну и начали взбираться на высоты. Арагонцы ожесточенно оборонялись. Умело пользуясь артиллерией, они дрались за каждый холмик и убили довольно много французов. Однако после двухчасового боя дивизия Матье вынудила их отступить к Туделе. Увидев, что исход боя с этой стороны не оставляет более сомнений, Ланн выдвинул только что подошедшую дивизию Морло и, поддержав ее дивизией Гранжана, бросил обе в атаку на центр испанцев. Многочисленные препятствия на участке вынуждали дивизию Морло побеждать множество трудностей, но молодые и горячие солдаты их преодолели, потеряв всё же три-четыре сотни человек, и отбросили испанцев к Туделе.

С этой минуты началось всеобщее беспорядочное бегство, ибо испанцы, отброшенные с окружающих Туделу высот к городу и на простирающуюся за ним обширную равнину, поросшую оливами, разбежались в полном беспорядке, оставив множество погибших и раненых, значительное количество пленных, всю артиллерию и огромный парк боеприпасов и обозов.

Было три часа пополудни. Ланн приказал Монсею преследовать беглецов по Сарагосской дороге. Выйдя через прорыв в центре, между Туделой и Касканте, кавалерия галопом устремилась за беглецами по всем дорогам, проходящим через окружающие Сарагосу оливковые поля. Ланн с дивизией Мюнье и драгунами остался противостоять левому крылу испанцев, состоявшему из войск Ла Пеньи.

Кастаньос, подхваченный беспорядочным бегством, не смог соединиться со своим левым флангом. Ла Пенья остался один, с внушительной массой пехоты, и повел ее по равнине, где могла развернуться кавалерия. Ланн бросил на нее драгунскую бригаду Дижона, которая повторными атаками сдерживала ее до появления дивизии Лагранжа, которая, наконец, подошла в довольно поздний час. Расположив ее очень близкими эшелонами, генерал Лагранж тотчас двинулся в атаку на Касканте, лично ведя в бой 25-й легкий, который штыками опрокинул дивизию Ла Пеньи и отбросил ее на Борху, вправо от Сарагосской дороги. Лагранж получил пулевое ранение в руку.

Ночь положила конец сражению, которое перешло в беспорядочное массовое бегство неприятеля. Арагонцы были отброшены на Сарагосу, андалусийцы на Борху, а через Борху на Калатаюдскую дорогу. Французы захватили не менее 40 орудий и 3000 пленных, около 2000 убитых и умирающих испанцев остались на поле боя. Как и в Эспиносе, главным итогом сражения стало полное рассредоточенье армии неприятеля.

На следующее утро Ланн не смог более выносить утомление верховой ездой, ибо слишком рано сел на лошадь. Он поручил Монсею продолжить преследование арагонцев до Сарагосы. Дивизию Лагранжа, командир которой был ранен, он вверил доблестному Матье, присоединил к ней дивизию Мюнье, драгун, польских улан и приказал этим войскам, помещенным под верховное командование генерала Матье, неотступно преследовать Кастаньоса по дороге из Сарагосы в Мадрид. Хотя ему ничего не было известно о марше Нея, Ланн надеялся, что андалусийцы столкнуться с ним на пути и расплатятся под его ударами за Байленское сражение.

К сожалению, Ней, продолжая пребывать в неуверенности и не зная, в каком направлении ему выдвигаться, в Туделу или в Калатаюд, ожидая от штаб-квартиры дальнейших приказов, которые не появлялись, провел в Сории не только 22-е в ожидании своей второй дивизии, но и 23-е и 24-е, в ожидании новостей. Последние данные о численности войск Кастаньоса, собранные в Сории, повергли его в подлинное смятение. Ему сообщили, что у Кастаньоса 80 тысяч человек и что Ланн разбит. Введенный в заблуждение подобными слухами, отважный маршал решил на сей раз не рисковать. Он выступил 25 ноября, по повторным настояниям штаб-квартиры, и 26-го был в Тарасоне, где, наконец, с великим сожалением узнал о заблуждении, в которое впал, и об упущенных возможностях. С ним произошло то, что происходило тогда со всеми французскими военачальниками, доверявшими ложным сообщениям испанцев, против которых тщетно предостерегал их Наполеон.

Маршал соединился с Монсеем, весьма ослабленным отбытием дивизий Лагранжа и Мюнье. Ней, желая принести пользу хотя бы своим присутствием на месте, договорился с Монсеем помочь ему в окружении Сарагосы, где заперлись братья Палафоксы и арагонские беглецы. В это время генерал Матье с быстротой и мощью теснил остатки войск Кастаньоса, в беспорядке отходившие на Калатаюд. Больной Ланн остался в Туделе.

Только 26 ноября Наполеон получил известие о доблестном поведении Ланна в Туделе, о разгоне испанских армий центра и правого фланга и о невыполнении Неем предписанного ему движения. Считая маршала одним из лучших воинов своего времени, Наполеон приписал его заблуждение только ложным представлениям французских генералов об Испании и испанцах, и хотя задуманный им прекрасный маневр через Сорию не удался, он тем не менее счел регулярные армии Испании уничтоженными, а дорогу на Мадрид открытой. Арагонцы Палафокса были способны теперь только защищать Сарагосу. Андалусийцы Кастаньоса, в количестве 8–9 тысяч, отступали на Калатаюд и могли лишь пополнить гарнизон Мадрида, отступив к столице через Сигуэнсу и Гвадалахару. Маркиз Ла Романа с 6–7 тысячами беглецов, лишенными всего необходимого, с трудом пробирался в Леон через заснеженные горы. На дороге в Мадрид теснились теперь только остатки армии Эстремадуры, жестоко разбитой у Бургоса.

Итак, остановить Наполеона могла английская армия, о которой до него доходили самые смутные и неопределенные известия. Но эта армия была сама еще не в состоянии что-либо предпринять. Джон Мур прибыл в Саламанку с 13–14 тысячами пехотинцев, изнуренными долгим маршем и непривычными лишениями. У генерала Мура не было с собой ни лошадей, ни пушек, ибо его кавалерия и артиллерия, в сопровождении одной пехотной дивизии, следовали дорогой из Бадахоса в Талаверу. Дэвид Бэрд, высадившийся в Ла-Корунье с 11–12 тысячами человек, неуверенно продвигался к Асторге и находился еще в 60–70 лье от своего главнокомандующего. Эти три колонны пока не знали, каким образом воссоединятся, и каждая из них по отдельности не была способны к боевым действиям и не желала их. Англичане чувствовали себя весьма обескураженными тем, что видели вокруг, ибо, вместо того чтобы встречать их с энтузиазмом, испанцы Старой Кастилии, перепуганные разгромом Блейка и покорявшиеся простому эскадрону французской кавалерии, встречали их холодно, и добиться от них чего-либо можно было лишь в обмен на золотые соверены или серебряные пиастры. Благоразумный Мур писал своему правительству, пытаясь вывести его из заблуждения насчет испанского восстания и показать, что английскую армию втянули в опасную авантюру.

Все эти обстоятельства Наполеону не были известны, он знал только о движении англичан из Португалии и Галисии и упорно держался плана заманить их вглубь полуострова, окружить с помощью какого-нибудь великого маневра, в то время как оставленные в его тылах Сульт и Жюно будут удерживать их с фронта. Лучшим центром для такого рода операций становился Мадрид, и это была еще одна причина, чтобы без промедления двинуться к столице. Наполеон отдал соответствующие приказы, как только стало известно о бое в Туделе.

Прежде всего он предписал маршалу Нею оставить Сарагосу и двигаться на Мадрид той же дорогой, что и Кастаньос, преследуя его до тех пор, пока у испанского генерала не останется ни одного человека. Генералу Матье, который преследовал Кастаньоса с частью войск маршала Монсея, он предписал остановиться и вернуть маршалу его войска, чтобы тот мог возобновить осаду Сарагосы. Он вновь послал генералу Сен-Сиру, которому было поручено усмирение Каталонии, приказ ускорить операции по снятию блокады с Барселоны.

Покончив с диспозициями на левом фланге, Наполеон отправил на свой правый фланг следующие инструкции.

Маршал Лефевр, располагавшийся в Каррионе для связи центра французской армии с маршалом Сультом, которому было поручено усмирение астурийцев, должен был последовать общему движению на Мадрид и передвинуться с драгунами Мило на Вальядолид и Сеговию, дабы прикрыть правый фланг штаб-квартиры. Жюно, первая дивизия которого была на подходе, должен был ускорить марш, чтобы сменить Лефевра на южной стороне гор Астурии, где вскоре должен был вновь появиться Сульт, после усмирения Астурии. Этим двум корпусам, один из которых под командованием Бессьера раньше покорял Старую Кастилию, а другой, под командованием Жюно, – Португалию, предстояло, объединившись под командованием Сульта, иметь дело с англичанами поначалу в Старой Кастилии, а затем, возможно, и в Португалии, в зависимости от хода операций. Наконец, поскольку в Байонну начал прибывать 5-й корпус, последним покинувший Германию, Наполеон приказал его командующему, Мортье, занять Бургос, который оставался пустующим вследствие перевода штаб-квартиры в Мадрид.

Урегулировав положение на флангах и в тылах, Наполеон направился прямо в столицу Испании. С ним был только корпус маршала Виктора, Императорская гвардия и часть кавалерийского резерва, то есть менее сорока тысяч человек. Но их было более чем достаточно против неприятеля, с каким предстояло иметь дело, чтобы открыть ворота испанской столицы.

Выдвинув поначалу Виктора влево от Мадридской дороги, для поддержки тылов Нея, Наполеон вернул его через Айльон и Риасу на эту дорогу в том самом месте, где она начинает идти в гору, пересекая Гвадарраму. Он уже отправил ранее к подножию Гвадаррамы Лассаля с легкой кавалерией, а затем драгун Ла Уссе и Латур-Мобура и гвардию. Наконец, 23-го Наполеон и сам отбыл из Бургоса в Аранду.

После разгрома в Бургосе столица осталась без прикрытия, но Аранхуэсская хунта, еще не представляя, в своем самонадеянном невежестве, что Наполеон может в скором времени двинуться на нее, удовольствовалась отправкой в ущелье Гвадаррамы последних сил, имевшихся в Мадриде. Таким образом, на вершине Гвадаррамы, в тесном ущелье, через которое можно пройти с одного склона на другой, собрались остатки армии Эстремадуры и дивизии Андалусии, находившиеся в Мадриде. Эти силы, составлявшие около 12–13 тысяч человек, были помещены под командование умелого и храброго офицера, дона Бенито Сан-Хуана. Тот расположил авангард в три тысячи человек в городке Сепульведа у подножия склона, к которому французы должны были подойти, а оставшиеся девять тысяч расставил в проходе Сомосьерра в глубине ущелья. Часть его людей, расставленных справа и слева от дороги, должны были остановить французских солдат перекрестным ружейным огнем. Другие преграждали дорогу в самом труднопроходимом месте ущелья батареей из шестнадцати орудий.

Двадцать ноября Наполеон прибыл к подножию Гвадаррамы и устроил свою штаб-квартиру в Босегильясе. Прибыв в Босегильяс в полдень, он сел на коня, отправился в ущелье Сомосьерра, осмотрел его и утвердил следующие диспозиции для утра. Он предписал дивизии Лаписа передвинуться вправо и на рассвете захватить Сепульведу, а дивизии Руффена – в ту же минуту начинать подъем на Гвадарраму до самого прохода Сомосьерры. Девятому легкому полку назначалось следовать от высоты к высоте по правому склону ущелья, а 24-му линейному – по левому, преодолевая, таким образом, заграждения, выставленные по обе стороны дороги. Прямо по дороге должен был двигаться колонной 96-й, за ним – гвардейская кавалерия и Наполеон с Главным штабом.

Хотя погода в это время года стояла превосходная, солнце показывалось лишь к середине дня. С шести до девяти часов утра густой туман укутывал местность, особенно в ее гористой части. Приказав атаковать Сепульведу в шесть часов утра, Наполеон рассчитывал завладеть этой вспомогательной позицией к девяти, когда колонна, отправленная к Сомосьерре, доберется до вершины перешейка. Таким образом, он рассчитывал благодаря туману добраться до ущелья незамеченным и начать бой наверху, когда он уже закончится внизу.

Наутро посланная к Сепульведе колонна едва успела к ней подойти. Три тысячи человек, которым назначалось оборонять ее, в беспорядке разбежались, устремившись к Сеговии, на соединение с другими беглецами маркиза Бельведера.

Колонна, взбиравшаяся по склонам Сомосьерры, незамеченной подобралась совсем близко к позициям неприятеля. Внезапно туман рассеялся, и испанцы немало удивились, обнаружив, что их атакуют и справа, и слева. Теснимые с позиции на позицию, они слабо защищали оба склона. Но основная часть их соединения находилась на самой дороге, прикрытая шестнадцатью орудиями, которые вели смертоносный огонь по двигавшейся колонне. Желая показать солдатам, что, имея дело с испанцами, следует пренебрегать опасностью и идти напролом, Наполеон приказал гвардейской кавалерии галопом смести всё на своем пути. Генерал Монбрен, блестящий кавалерийский офицер, двинулся вперед во главе польской легкой кавалерии – молодого элитного войска, которое Наполеон сформировал в Варшаве, дабы в его гвардии были представлены все нации и все мундиры. С этими молодыми храбрецами генерал Монбрен галопом устремился на батарею испанцев, навстречу ужасающему ружейному и картечному огню. Первый эскадрон рассеялся, потеряв тридцать-сорок всадников, но следующие за ним эскадроны, перепрыгивая через раненых, добрались до батареи, порубили саблями артиллеристов и захватили все шестнадцать орудий. Остальная кавалерия устремилась вдогонку за испанцами за перевал и спустилась вслед за ними на обратный склон Гвадаррамы. Напрасно доблестный Сан-Хуан, получивший несколько ранений и весь залитый кровью, пытался удержать своих солдат. Как в Эспиносе и в Туделе, они обратились в беспорядочное бегство. Французы захватили знамена, артиллерию, двести ящиков с боеприпасами и почти всех офицеров.

К вечеру вся кавалерия вместе со штаб-квартирой прибыла в Буйтраго. Наполеон поспешил выдвинуть ее к воротам Мадрида и перебраться туда сам, чтобы попытаться взять великую столицу, употребив одновременно и убеждение, и силу, ибо желал избавить ее от ужасов взятия штурмом.

При известии о взятии Сомосьерры безумная самонадеянность испанцев внезапно испарилась и хунта поспешила перебраться из Аранхуэса в Бадахос. Удаляясь, она заявила о решении подготовить на юге полуострова средства сопротивления, о силе которых, говорила она, достаточно свидетельствовал Байлен. Тем не менее хунта все-таки попыталась отстоять Мадрид. Непримиримая и анархическая часть населения также хотела этого, требуя уничтожения всякого, кто посмеет говорить о капитуляции. Временная хунта, в которой заседали люди самого разного сорта, поручила Томасу де Морле и маркизу де Кастеллару организовать оборону столицы. В Мадриде оставалось 3–4 тысячи солдат регулярных войск, но к ним присоединились фанатики, как городские, так и сельские, которые требовали и получили оружие, бесполезное, впрочем, в их руках для спасения столицы и представляющее угрозу только всем честным людям. Жители столицы под руководством военных наспех проделали некоторые приготовления к защите города. В Мадриде отсутствовали фортификации, его окружала простая стена без бастионов и земляных укреплений. В этой городской стене проделали бойницы, забаррикадировали ворота и разместили там пушки. Особенно позаботились укрепить таким образом ворота Алькалы и Аточи, выходившие на большую дорогу, по которой должны были подойти французы. Позади ворот вырыли рвы, а на прилегающих улицах возвели баррикады.

Напротив ворот Алькалы и Аточи возвышаются замок и парк Буэн-Ретиро, отделенные от города знаменитым променадом Прадо. В крепостной стене Ретиро проделали бойницы, насыпали несколько валов, притащили пушки и разместили там в качестве гарнизона толпу фанатиков, способных скорее опустошить замок, нежели защитить. Женщины наравне с мужчинами выбирали булыжники из мостовых и поднимали их на крыши домов, чтобы закидывать ими осаждающих. День и ночь звонили в колокола, дабы население не теряло бдительность. Герцог Инфантадо тайно покинул Мадрид, чтобы найти армию Кастаньоса и привести ее к столице.

Наполеон подошел к стенам Мадрида утром 2 декабря, во главе конной гвардии, драгун Ла Уссе и Латур-Мобура. Императорской конницей командовал маршал Бессьер, герцог Истрийский. Предавшись минутному созерцанию столицы Испании, император приказал Бессьеру послать в город офицера своего штаба с требованием открыть ворота. На пропущенного в город парламентера накинулась толпа, и несчастного растерзали бы, если бы его не спасли солдаты, почувствовавшие, что в их интересах уважать законы войны. Хунта отправила с отрицательным ответом испанского генерала. Но главари черни потребовали, чтобы генерала сопровождали тридцать человек из народа, не для защиты, а для присмотра за ним, ибо яростная чернь повсюду подозревала предательства. В подобном окружении испанский посланец и предстал перед Главным императорским штабом, и по его стесненному поведению нетрудно было догадаться, какой тирании подвергается он сам и все честные жители Мадрида в эту минуту. Его отослали, вместе с его прискорбным эскортом, объявив, что вскоре будет открыт огонь.

У Наполеона была с собой только кавалерия, прибытие пехоты ожидалось к концу дня. Он сам произвел рекогносцировку вокруг Мадрида и подготовил план атаки, который подразделялся на несколько последовательных операций. В промежутках между ними он намеревался предъявлять повторные требования капитуляции, дабы покорить Мадрид в большей степени запугиванием, нежели использованием военных средств.

К концу дня прибыли дивизии Виллата и Лаписа из корпуса маршала Виктора, и Наполеон составил диспозиции для захвата Буэн-Ретиро на востоке и ворот Лос Посос, Фуэнкарраль и Дель Дуке на севере Мадрида. Вечером войска заняли позиции. Генерал Сенармон подготовил артиллерию для обстрела стен Буэн-Ретиро, и всё было готово к первой атаке. Генерал Мезон, которому были поручены ворота Лос Посос, Фуэнкарраль и Дель Дуке, предварительно захватил все внешние укрепления перед ними, но, дойдя до ворот, остановился, ожидая сигнала к атаке.

На рассвете Наполеон расположился на высотах, так что Буэн-Ретиро оказался от него слева, а ворота – справа, и подал сигнал к атаке. Как только утренний туман уступил место сверкающему солнцу, генерал Вил-лат, которому было поручено действовать слева, двинул на Буэн-Ретиро свою дивизию. Генерал Сенармон разрушил пушечными выстрелами стены прекрасного парка, пехота вступила в него со штыками наперевес и быстро вытеснила оттуда четыре тысячи человек, которые якобы его защищали. Почти не встретив сопротивления, французские колонны, без труда пройдя через Буэн-Ретиро, вышли прямо на Прадо. Этот великолепный променад простирается от ворот Аточа до ворот Алькала, подводя к ним с обратной стороны. Французские войска завладели этими воротами и оснащавшей их артиллерией. Затем элитные роты устремились на первые баррикады улиц Аточа, Сан-Херонимо и Алькала и захватили их, несмотря на самый горячий ружейный огонь. Пришлось взять приступом несколько дворцов на этих улицах и уничтожить их защитников.

Справа генерал Мезон атаковал ворота Фуэнкарраль, Дель Дуке и Сан-Бернардино, дабы добраться до большого здания, служившего квартирой гвардейцев и стены которого, прочные, как стены крепости, были способны выдержать пушечный обстрел. Под ужасающим огнем ему удалось проникнуть в город и окружить дом со всех сторон. Поскольку полевая артиллерия не смогла проломить его стены, генерал Мезон выдвинул подразделение саперов, дабы обрушить ворота топорами. Но нагроможденные за воротами завалы делали их штурм невозможным. Тогда генерал приказал направить из всех окружающих домов мощный ружейный огонь. Уже две сотни человек, убитыми и ранеными, были сражены перед этим грозным зданием, когда Наполеон приказал остановиться, перед тем как начинать генеральный штурм. Он завладел воротами Фуэнкарраль, Дель Дуке и Сан-Херонимо, атакованными генералом Мезоном, воротами Алькалы и Аточи, атакованными генералом Виллатом, и ему хватило бы артиллерии на высотах Буэн-Ретиро, чтобы вскоре уничтожить весь несчастный город. Между тем в 11 часов утра он приостановил атаки и послал хунте новый ультиматум, объявив, что всё готово для уничтожения города, если он будет продолжать сопротивление, но что французский император, хотя и готов преподать ужасный урок испанским городам, закрывающим перед ним ворота, предпочитает, чтобы Мадрид капитулировал благодаря благоразумию его правителей.

Взятие Буэн-Ретиро и восточных и северных ворот произвело на защитников Мадрида сильное впечатление. Ни один благоразумный человек уже не сомневался в последствиях штурма, и ярость фанатиков начала постепенно испаряться. Невозможность сопротивления была столь очевидной, что сама хунта, хоть и разделившись, признала большинством, что следует покориться. Она послала к Наполеону Томаса де Морлу, чтобы возвестить ему о капитуляции Мадрида на некоторых незначительных условиях. В эту ночь на 4 ноября маркиз де Кастеллар пожелал уйти со своими войсками как от милости, так и от суровости победителя, и вышел из города через западные и южные ворота, не занятые французами. На следующий день, хотя отдельные фанатики еще испускали яростные крики, войска получили и приняли предложение прекратить сопротивление, и городские ворота были сданы генералу Бельяру. Французская армия завладела основными кварталами и расположилась в больших зданиях Мадрида, в частности, в монастырях, которые должны была содержать ее по требованию Наполеона. Наполеон приказал приступать к всеобщему и немедленному разоружению. Не соблаговолив лично вступить в Мадрид, он поселился вместе с гвардией в Чамартине, в небольшом сельском доме, принадлежавшем семье герцога Инфантадо. Жозефу он предписал перейти Гвадарраму и перенести свою резиденцию в королевский дворец Пардо, расположенный на расстоянии 2–3 лье от Мадрида. Прежде чем вернуть Мадриду гражданский режим и новую монархию, он хотел навести на него ужас продолжительной военной оккупацией.

Прибегая не к жестокости, а только к запугиванию, Наполеон хотел поместить нацию между благодеяниями, которые он ей нес, и страхом ужасных наказаний для тех, кто будет упорствовать в неповиновении. Он приказал конфисковать имущество герцогов Инфантадо, Осуны, Альтамиры, Медина-Чели, Санта-Круза, Ихара, князя Кастельфранко и Севальоса. Двое последних наказывались за то, что, согласившись служить Жозефу, затем оставили его. Наполеон был полон решимости применять особо суровые меры в отношении тех, кто переходил из одного лагеря в другой и к законному сопротивлению присоединял беззаконие предательства. Его намерением было не покарать, а запугать, путем временной отправки в тюрьму. Он также приказал арестовать и препроводить во Францию президентов и королевских уполномоченных Совета Кастилии. Точно так же Наполеон поступил в отношении некоторых народных вожаков, причастных к убийству французских солдат и испанцев. В то же время он повторил приказ приступить к полному и всеобщему разоружению.

Разворачивая внешне строгие меры, он одновременно хотел поразить основную массу испанского народа мыслью о благодеяниях, которые доставляло ему французское владычество. Целым рядом декретов Наполеон постановил упразднить внутренние таможни между провинциями, низложить всех членов Совета Кастилии и немедленно заменить его кассационным судом, упразднить суды инквизиции, запретить владение более чем одним командорством, отменить все феодальные права и сократить на треть количество действующих в Испании монастырей.

Издав эти декреты, он объявил явившимся к нему депутациям, что сам не собирается вступать в Мадрид, будучи в Испании лишь иностранным генералом, командующим союзнической армией новой династии; что короля Жозефа он вернет испанцам лишь тогда, когда сочтет их достойными обладать им, и лишь после того, как все главы семейств принесут ему клятву верности на Евангелиях в приходах Мадрида; что в противном случае он не станет навязывать испанцам монархию, которой они не желают, но, завоевав их, воспользуется в их отношении правами победителя и распорядится их страной так, как ему заблагорассудится, и, вероятно, расчленит ее, забрав себе то, что сочтет нужным для присоединения к территории Франции.

Помимо этого он занялся организацией армии для Жозефа. Он приказал брату собрать в один полк из нескольких батальонов всех германцев, неаполитанцев и других иностранцев, давно служивших в Испании и только и желавших начать вновь получать жалованье. Этот полк должен был назваться Королевским иностранным и иметь в своем составе около 3200 человек. Испанских швейцарцев, сохранивших верность или готовых вернуться к Жозефу, Наполеон приказал собрать в полк, который предполагал назвать полком Рединга, по имени генерала Теодора Рединга, всегда проявлявшего себя достойно. Можно было надеяться, что в этот полк вступит 4800 человек. Наполеон предписал также набрать в полк под названием Королевский полк Наполеона всех испанских солдат, которые перешли на сторону Жозефа, в предполагаемом количестве 4800 человек, и, наконец, в Королевскую гвардию – тех французов, которые после Байлена перешли на службу к Кастаньосу, дабы избежать плена. Предполагалось, что в соединении с новобранцами из Байонны они составят около 3200 человек. Этот первый костяк в 16 тысяч солдат мог стать реальной силой, если солдатам будут хорошо платить и займутся их организацией.

Приняв эти меры, Наполеон вернулся к военным диспозициям для полного покорения Иберийского полуострова.

Он привел в Мадрид корпус маршала Виктора, состоявший из дивизий Лаписа, Виллата и Руффена, Императорской гвардии и наибольшей части драгун. Вследствие слухов о том, что корпус Кастаньоса отступал через на Мадрид, он выслал дивизию Руффена и бригаду драгун к мосту Алькалы. В самом деле, корпус Кастаньоса, жестоко преследуемый генералом Матье с дивизиями Мюнье и Лагранжа и польскими уланами, беспощадно атакованный в Бубьерке, где понес значительные потери, в беспорядке отходил на Гвадалахару, насчитывая в своих рядах уже не более 9-10 тысяч человек вместо 24 тысяч, входивших в его состав при Туделе. После отстранения Кастаньоса, он перешел под командование генерала Ла Пеньи. Уставшие от смены командиров, озлобленные поражениями и страданиями, солдаты взбунтовались и решительно выбрали своим военачальником герцога Инфантадо, тайно выехавшего, как мы сказали, из Мадрида, за подкреплением защитникам столицы. Вступление французов в Мадрид и присутствие дивизии Руффена с драгунами у моста Алькалы не оставляли этой бывшей армии центра иного выхода, кроме отступления на Куэнку. Там ее могли потревожить не ранее, чем французы двинутся на Валенсию, что не могло случиться в ближайшее время.

Наполеон, узнав об уходе армии центра, на три четверти рассеянной, подтянул к себе дивизию Руффена, предназначив ее для преследования армии Эстремадуры. Обеспечив свой левый фланг и отбросив на Куэнку бывшую армию Кастаньоса, он хотел обеспечить и правый фланг, оттеснив за Талаверу остатки армии Эстремадуры, сражавшиеся в Бургосе и Сомосьерре. Он отправил дивизии Руффена и Виллата с легкой кавалерией Лассаля и драгунами Ла Уссе и оставил в Мадриде дивизию Лаписа и Императорскую гвардию. Лассаль помчался на Аранхуэс и Толедо, а драгуны – на Эскориал, чтобы оттеснить разрозненные остатки армии Эстремадуры. Эта армия пришла в полный беспорядок уже в самом начале отступления. Всё стало еще хуже, когда она вкусила сабель французских всадников. Испанцы разбились на отдельные банды, неспособные сражаться и предававшиеся грабежу и разбою в собственной стране. Генерал Лас-саль, вскоре прибыв в Талаверу во главе своих эскадронов, отбросил эти недисциплинированные отряды к мосту через Тахо. Укрепленный мост мог быть захвачен только пехотой, и генерал Лассаль остановился у него, ожидая новых приказов Наполеона.

В то время как французы оттеснили армию Палафокса на Сарагосу, армию Кастаньоса на Куэнку, армию Эстремадуры на Альмарас, армию Блейка на Леон и Астурию и за несколько дней вновь овладели половиной Испании, англичане, которым обещали победоносную кампанию, пребывали в самом затруднительном положении, ибо им до сих пор не удалось воссоединить свои подразделения. Единственный прогресс, достигнутый ими в этом отношении, состоял в воссоединении пехоты, подошедшей через Сьюдад-Родриго и Саламанку, с артиллерией и кавалерией, подошедшими через Бадахос и Талаверу под началом генерала Хоупа. После этого воссоединения армия генерала Мура насчитывала около 19 тысяч человек. Но ему оставалось еще соединиться с Дэвидом Бэрдом, прибывшим в Асторгу примерно с 11 тысячами человек. Желание уйти от опасности и соединиться с Бэрдом внушило Муру спасительную мысль покинуть линию отступления в Португалию и перейти на линию отхода в Галисию, что доставляло ему два преимущества: увеличение сил на треть и приближение к надежному порту погрузки. Потому он решил двигаться на Бенавенте, приказав Бэрду двигаться туда же из Асторги. Несчастному Муру обещали радушный прием, ресурсы всякого рода и легкие победы, но оказалось, что испанцы терпели одно поражение за другим, разбегались во всех направлениях и не способны были прокормить даже самих себя. Генерал Мур пребывал в состоянии неописуемого удивления, недовольства и даже отвращения и считал необходимым перейти к отступлению. Впрочем, ни одну из этих прискорбных истин он не скрывал от своего правительства.

Наполеон поначалу не занимался англичанами, потому что хотел прежде уничтожить испанские армии, предоставив британцам зайти на Иберийский полуостров поглубже, чтобы затем наверняка окружить и разбить их. Между тем, узнав из движений своей кавалерии на Талаверу, что англичане находятся между Талаверой, Авилой и Саламанкой и что от Тахо они дошли до линии Дуэро, он почувствовал, что настало время действовать против них, и распорядился собрать силы, необходимые для их полного уничтожения.

Наполеон приказал маршалу Лефевру передвинуться из Вальядолида в Эскориал, что приближало его к Мадриду. Ему следовало занять позицию между Эскориалом, Толедо и Талаверой, тогда в Мадрид можно было бы подтянуть корпус маршала Виктора. Лефевр получил, наконец, польскую дивизию, остававшуюся до сих пор позади, и голландцев, оставленных на некоторое время на побережье Бискайи. С драгунами Мило и кавалерией Лассаля ему предстояло сформировать правый фланг армии у Талаверы численностью около 15 тысяч человек.

Готовясь напасть на англичан, стойкость которых была ему известна, Наполеон хотел располагать одним из своих лучших корпусов, под командованием одного из самых энергичных своих маршалов. Это был 6-й корпус, и командовал Ней. Наполеон упрекал Нея в медлительности выдвижения на Сорию и хотел возместить ущерб за свой упрек, дав ему разгромить англичан. Он уже вызвал Нея из Сарагосы, поручив по пути оттеснить Кастаньоса, и предписал ему ускорить движение, дабы он мог недолго отдохнуть в Мадриде, прежде чем передвинуться на Тахо или Дуэро.

Итак, Наполеон намеревался собрать в Мадриде корпуса Виктора, Лефевра, Нея, Императорскую гвардию и значительную часть кавалерии, что позволяло ему вскоре нанести решающий удар. Вызов в Мадрид маршала Нея со всем 6-м корпусом, включая дивизию Лагранжа, временно передававшуюся маршалу Монсею для боя в Туделе, лишал последнего возможности продолжать осаду Сарагосы, ибо у него уже недоставало сил для атаки на город. Наполеон отдал маршалу Мортье приказ повернуть с 5-м корпусом и занять позицию на Эбро, дабы прикрыть осаду Сарагосы, предоставив, однако, заботу об атаках исключительно маршалу Монсею.

Прекрасная дивизия Делаборда, первая дивизия генерала Жюно, только что прибыла в Виторию. Наполеон предписал ей Бургос. Затем он приказал дивизии Оделе, второй дивизии Жюно, двигавшейся непосредственно за первой, идти в том же направлении как можно скорее. Драгуны Лоржа, сопровождавшие 5-й корпус, были направлены туда же, а драгуны Милле подтянуты к Мадриду. Маршалу Сульту Наполеон предписал марш, сообразный всем этим передвижениям. Маршал вступил в Астурию и, гоня перед собой остатки армии астурийцев, вернувшихся от стен Эспиносы, продвинулся до лагеря Коломбрес. После многократных горячих боев Сульт собрал некоторое количество пленных и множество боеприпасов и товаров, завезенных англичанами в порты Кантабрии. Наполеон предписал ему перейти через горы в королевство Леон, где, соединившись с корпусом Жюно и драгунами Лоржа и Милле, он должен был противостоять англичанам, если они двинутся на правый фланг французов, или теснить их, если они будут отступать перед войсками из Мадрида или даже двигаться вслед за ними в Португалию. Таким образом, с тремя армейскими корпусами, Императорской гвардией и огромной кавалерией в Мадриде, а также с двумя армейскими корпусами и большой кавалерией за правым флангом Наполеон был готов действовать против англичан на всех направлениях и преследовать их повсюду, куда бы они ни отступили. Для начала новых операций он ожидал лишь прибытия маршалов Лефевра и Нея.

В это время в Арагоне и в Каталонии происходили другие события. В Арагоне маршал Монсей был лишен средств эффективно действовать против Сарагосы. Правда заботами генерала Лакоста в это время была приведена из Памплоны в Туделу, а из Туделы – по Арагонскому каналу – в Сарагосу тяжелая артиллерия. Арагонцы, со своей стороны, также оправлялись от поражения и укреплялись в своей столице. Все эти промедления служили подготовке памятной осады.

В Каталонии, после отступления Жозефа на Эбро, генерал Дюэм оставался заблокированным в Барселоне, не имея возможности выйти за ее ворота. Дивизии Лекки и Шабрана, особенно пострадавшие от боев, насчитывали от силы восемь тысяч пехотинцев, что вместе с артиллерией и кавалерией доводило силы Дюэма лишь до девяти с половиной тысяч человек. Все усилия по снабжению Барселоны морским путем оказались бесплодны, поскольку англичане занимали залив Росас, цитадель которого защищали три тысячи солдат испанских регулярных войск. Генерал Дюэм рисковал вскоре остаться без продовольствия, как для себя, так и для многочисленного населения столицы. Именно поэтому Наполеон приказывал Сен-Сиру ускорить операции и как можно скорее двигаться на помощь Барселоне.

Генералу Сен-Сиру предстояло пройти через всю восставшую и охранявшуюся многочисленными войсками Каталонию. Его силы состояли из дивизии Релье в 7 тысяч человек, Французской дивизии Суама в 6 тысяч человек, Итальянской дивизии Пино в 5 тысяч, Неаполитанской дивизии Шабо в 3 тысячи, тысячи артиллеристов и двух тысяч всадников, в целом – 23–24 тысячи солдат. В случае воссоединения с Дюэмом его силы увеличились бы до 34–36 тысяч человек.

Защищавшая эту провинцию испанская армия, численность которой можно было оценить лишь приблизительно, доходила до 40 тысяч человек. Она состояла из линейных войск, привлеченных с Балеарских островов и перевезенных в Каталонию английским флотом, линейных войск, привлеченных из Португалии и также доставленных в Каталонию англичанами; одной гренадской дивизии под командованием генерала Рединга; одной арагонской дивизии под командованием маркиза де Лазана, брата Палафокса; наконец, регулярных войск провинции. Главнокомандующим войсками был назначен дон Хуан де Вивес, сражавшийся ранее против Франции во время революционных войн и немало похвалявшийся одержанными тогда победами. Армии помогали добровольцы, называвшиеся микелетами, формировавшие батальоны терсиос и игравшие роль легких войск. Подвижные, храбрые, хорошие стрелки, эти добровольцы оказывали армии многочисленные услуги. Следует упомянуть также и соматены, род ополчения, включавшего всех жителей, которые, по старинному обычаю, массово поднимались по звону колокола на защиту деревень и городов, занимали и отстаивали главные проходы. Добавим, что в Каталонии было множество крепостей, контролировавших сообщение по суше и на море, таких как Фигерас, которым владели французы, и Росас, Херона, Остальрик и Таррагона, которыми французы не владели.

Географическое положение Каталонии превращало ее в отдельный театр военных действий. Вот почему Наполеон поручил ее покорение генералу, превосходному, когда он действовал в одиночку, глубокому в комбинациях и первому среди военных того времени в методической войне, не считая, разумеется, самого Наполеона.

Инструкции, полученные Сен-Сиром, предоставляли ему полную свободу относительно операций в Каталонии и требовали лишь одного – как можно скорее снять блокаду с Барселоны. Поскольку французы уже владели Фигерасом, на пути к Барселоне оставалось захватить три крепости: Росас – слева у моря и Херону и Остальрик – справа в глубине. Эти крепости в гористом краю были расположены так, что их трудно было обойти путями, пригодными для провоза артиллерии. В то же время останавливаться для трех регулярных осад прежде разблокирования Барселоны было недопустимо. Генерал Сен-Сир решил осадить только Росас и имел на то две причины, достаточно обоснованные, чтобы извинить задержку, которая должна была из этого проистечь. Во-первых, Фигерас был недостаточно сильным опорным пунктом за Пиренеями, во-вторых, залив Росас был привычным пристанищем английских эскадр, блокировавших Барселону, а их присутствие не позволяло снабжать город продовольствием.

Сен-Сир перешел границу в первые дни ноября. Дивизия Релье, изначально размещавшаяся в Ла Жонкере, к 6 ноября передвинулась к Росасу. Дивизия Пино тотчас последовала за ней, сопровождая обозы тяжелой артиллерии. Дивизия Суама, подошедшая третьей, расположилась за Флувией, небольшой рекой, орошающей равнину Альт-Эмпорда. Задачей дивизии Суама было прикрытие Росаса от испанских войск, которые могли попытаться помешать осаде.

В то время как французские армии в Кастилии и Арагоне наслаждались великолепной погодой, армии в Каталонии пришлось терпеть проливные дожди, в течение многих дней заливавшие весь край. До 12 ноября никакие движения были невозможны. Когда дождь кончился, французы подошли к Росасу и обложили гарнизон в его стенах. Трехтысячный гарнизон под командованием опытного офицера включал знающих инженеров, которых, впрочем, в Испании всегда было достаточно. Крепость Росаса представляла собой пятиугольник, расположенный между морем и песчаным участком, в центре пространного, глубокого залива, защищенного от непогоды. При входе в залив располагался форт, защищавший своей артиллерией лучшую часть якорной стоянки. Дивизия Мазучелли послала два батальона начинать атаку форта. Гарнизон форта и крепости поддерживал огонь английской эскадры из шести линейных кораблей и нескольких мелких судов.

Энергично отбив несколько вылазок, в ночь на 19 ноября французы открыли перед Росасом траншею на двух противоположных фронтах, на востоке и западе, чтобы огнем из траншей подавлять всякое сообщение с морем. Установленная через несколько дней береговая батарея сделала стоянку настолько опасной для англичан, что они были вынуждены удалиться и предоставить гарнизон крепости самому себе.

Городок Росас, состоящий из нескольких домишек рыбаков и торговцев, располагался на востоке, вне крепостной ограды. Его атаковали в ночь на 27 ноября. Испанцы энергично оборонялись и отступили, потеряв 300 человек и оставив 200 пленных. Французам бой обошелся в 45 человек убитыми и ранеными. С этой минуты гарнизон лишился какой-либо поддержки извне.

В это время операции против форта продолжались. Вручную втащив несколько орудий большого калибра на высоты и разрушив форт, французы вынудили гарнизон оставить его. Третьего декабря перед Росасом была открыта следующая параллель, 4-го – установлена брешь-батарея, и оставалось только предпринять штурм, когда гарнизон, через шестнадцать дней после открытия траншеи, согласился сдаться в плен. Сопротивление было достойным и соответствовало правилам. Французы взяли в плен 2800 человек, множество раненых и значительное количество снаряжения, доставленного англичанами. Благодаря этой важной победе сообщение с Барселоной через море становилось если не надежным, то по крайней мере вполне осуществимым, и французская линия, опираясь отныне на Фигерас и Росас, обеспечивалась одновременно на суше и с моря. После взятия Росаса генерал Сен-Сир без колебаний двинулся к Барселоне.

Он отсылал свою кавалерию в Русильон, ибо не мог прокормить ее в Лампурдане. Теперь он призвал ее обратно, чтобы повести с собой к Барселоне. Артиллерия, хоть и весьма желательная при предстоящих встречах с испанской армией, была слишком обременительной во время движения через Каталонию, особенно при необходимости избегать большой дороги, прикрываемой крепостями Хероны и Остальрика. Генерал Сен-Сир принял крайне смелое решение оставить артиллерию в Фигерасе, уведя с собой только артиллерийских лошадей. Дюэм писал ему из Барселоны, что располагает огромным количеством снаряжения из арсенала этой крепости и что если Сен-Сир приведет лошадей, будет из чего сформировать полный артиллерийский обоз. Вследствие чего генерал взял с собой только лошадей, мулов, пехотинцев и не взял ни одной повозки. Раздав солдатам четырехдневный паек и по пятьдесят патронов, Сен-Сир приготовился выступить налегке, решив при встречах с испанской армией пробиваться штыками.

Девятого декабря он выдвинулся к Флувии, оставив в тылах дивизию Релье, которая была необходима в Роса-се и Фигерасе для охраны французской базы. С Сен-Сиром выступили 15 тысяч пехотинцев, 1500 всадников и 1000 артиллеристов, то есть 17–18 тысяч человек. Мощный авангард, состоявший из арагонского корпуса маркиза де Лазана и подразделения армии Вивеса под командованием генерала Альвареса, уже предпринял несколько атак на дивизию Суама. Атаки были успешно отбиты. Генерал Сен-Сир оттеснил этот авангард от Флувии и вынудил его стремительно отступить. Перед ним открывались две труднопроходимые дороги. Дорога в глубь страны, открывавшаяся справа, подставляла его под удар пушек Хероны и Остальрика, идти мимо которых было если не невозможно, то по крайней мере опасно. Дорога вдоль моря, открывавшаяся слева, подставляла его под удар английских флотилий, обстреливающих из своих пушек все видимые с моря проходы, и микелетов, подкреплявших ружейным огнем артиллерию англичан. Сен-Сир решил двигаться поочередно обоими путями, переходя с одного на другой поперечными дорогами. Для начала он постарался убедить испанцев, будто направляется к Хероне и собирается предпринять ее осаду после осады Росаса. Он 11 декабря выдвинулся в направлении этой крепости, а когда увидел, что испанский авангард поспешно выдвигается к ней сам, повернул влево на дорогу, которая вела на побережье, к Паламосу. Утром 12-го генерал Сен-Сир прибыл в Паламос, подвергся незначительному обстрелу с английских канонерок и направился к Видрерасу, вернувшись на этот раз на большую дорогу в глубине суши, потому что предполагал, что испанцы, обманувшись тем, что он направился на Паламос, теперь бросятся к морю. Так и случилось. Присланный из Барселоны корпус под командованием Миланса двинулся к морю, несколько подразделений из Остальрика, микелеты и соматены тоже бросились к побережью, чтобы вместе с англичанами защитить главные проходы, где они предполагали встретить французов.

Из Паламоса генерал Сен-Сир направился по поперечной дороге к Видрерасу, где заметил войска Лазана и Альвареса, которые недавно обманул, заставив устремиться к Хероне. Теперь они были вынуждены следовать за ним на расстоянии, но не могли преградить ему путь. Имея за спиной десять тысяч человек Альвареса и Лаза-на, а слева – подразделения, охранявшие море, генерал Сен-Сир продвигался будто кабан, окруженный охотниками. Дорога, по которой он шел, вела его прямо под пушки Остальрика. Благодаря легкости снаряжения он смог пройти через окружавшие Остальрик высоты, избежав большой дороги и отделавшись попаданием нескольких ядер, причинивших ему не больше вреда, чем английские канонерки. Четырнадцатого числа он сделал остановку в окрестностях Остальрика, а 15-го возобновил движение к Барселоне, обойдя обе крепости, прикрывавшие дороги на суше, и теперь мог опасаться только встречи с армией дона Хуана де Вивеса.

Дон Хуан де Вивес, уведомленный посланным к нему курьером, оставил блокаду Барселоны и преградил путь генералу Сен-Сиру. Он занял позицию в Кардедеу на лесистых высотах, через которые проходит большая дорога в Барселону, расположив на них 15 тысяч человек и ожидая прибытия на правый фланг Миланса с еще 5 тысячами. Окрестности прикрывали бесчисленные микелеты. Это-то регулярное войско, занявшее превосходную позицию, прикрытую множеством артиллерии и бесстрашных стрелков, и предстояло опрокинуть французскому генералу, чтобы пробиться к Барселоне.

Сен-Сир тотчас принял решение. Дивизии Пино, которая двигалась впереди, он дал приказ не разворачиваться и не стрелять, ибо это означало потерю времени и боеприпасов, которыми следовало дорожить, а карабкаться, пригнувшись, по обрывистой дороге в Кардедеу и прокладывать себе путь штыками. К сожалению, прежде чем приказы главнокомандующего были переданы и поняты, бригада Мазучелли из дивизии Пино развернулась слева от дороги, под огнем дивизии Рединга, и сильно пострадала. Сен-Сир тотчас перебросил на ее крайний левый фланг Французскую дивизию Суама, приказав ей двигаться плотной колонной и атаковать неприятеля штыками. Прямо перед ним и на самой дороге он предписал подобное же движение бригаде Фонтана, второй бригаде Пино, направив ее плотной колонной на центр испанцев. Вправо от дороги он послал два батальона атаковать оконечности испанской линии. Кавалерия, готовая атаковать там, где позволит участок, двигалась вперед в промежутках между колоннами.

Приказы генерала, исполненные с точностью и редкостной энергией, принесли самый скорый и полный результат. Колонна Суама на крайнем левом фланге и бригада Фонтана в центре столь решительно атаковали испанскую линию, что прорвали и опрокинули ее в мгновение ока, вызволив, таким образом, оба крыла не вовремя развернувшейся бригады Мазучелли. Итальянские драгуны и 24-й французский драгунский полк галопом атаковали уже потесненных испанцев и разметали их. Неприятель бросился наутек, оставив на поле боя 600 убитых, 800 раненых, 1200 пленных, всю артиллерию и парк боеприпасов, в котором французы так нуждались.

До Барселоны оставалось пройти лишь один этап. Следовало добраться до нее как можно скорее, ибо провиант закончился. Погрузив на артиллерийских и кавалерийских лошадей раненых, которые могли вынести переезд, и оставив на милость соматенов тех, кто был не в состоянии выдержать дорогу, генерал Сен-Сир пустился в путь к Барселоне, куда прибыл 17-го, к величайшему удивлению испанцев и радости солдат Дюэма, исполнившихся горячего удовлетворения при виде французской армии, снявшей с них блокаду.

Помимо артиллерии, захваченной в Кардедеу, Сен-Сир нашел в Барселоне многочисленную и прекрасную артиллерию, которую было очень легко снарядить с помощью приведенных им лошадей. Он потерял совсем немного людей, и его войска насчитывали не менее 17 тысяч человек в боеготовом состоянии. Генерал Дюэм, в свою очередь, располагал, за вычетом больных и раненых, 9 тысячами годных к активной службе солдат. Таким образом, их объединенные войска составляли 26 тысяч человек, что было равно численностью и намного превосходило качеством все войска, какие могли выставить против них испанцы.

Сен-Сир решил развить свои преимущества, повсюду преследовать испанскую армию и полностью ее уничтожить, чтобы затем приступить к поочередной осаде крепостей. Предоставив солдатам для отдыха два дня, он вышел из Барселоны 20 декабря и двинулся на Льобрегат со своим армейским корпусом и одной из двух дивизий Дюэма, дивизией Шабрана. Другой дивизии, дивизии Лекки, он поручил охрану Барселоны. Ему было довольно и 20 тысяч человек, чтобы опрокинуть всех, кто встанет у него на пути.

К вечеру 20-го Сен-Сир прибыл к реке Льобрегат. Испанцы, в количестве 30 с лишним тысяч человек и мощной артиллерией, расположились на лесистых высотах, прикрываемых Льобрегатом, который можно было перейти вброд лишь в нескольких местах. Мост в Молинс-дель-Рее, через который идет дорога из Барселоны в Валенсию, был защищен труднодоступными укреплениями. С хорошими войсками неприятель мог бы рассчитывать на подобную позицию и чувствовать себя на ней в безопасности.

Сен-Сир взялся захватить ее с таким искусством, которое делало его одним из первых тактиков своего времени. Утром 21 декабря он расположил перед Молинс-дель-Реем дивизию Шабрана, предписав ей установить батарею так, словно она собирается приступить к серьезному бою, и ничего не упустить, чтобы убедить испанцев, что именно тут будет подлинное место атаки. Затем, когда другие колонны перейдут Льобрегат ниже по течению, следовало стремительно атаковать мост, захватить его и расположиться на дороге в Валенсию, выходящую в тылы неприятеля. Сен-Сир выдвинул дивизию Пино вниз по течению, с приказом перейти Льобрегат вброд в Льорсе, а дивизию Суама – еще ниже, с приказом перейти реку вброд в Сан-Хуан-Деспи. Перейдя Льобрегат, обе дивизии должны были обойти позицию испанцев, энергично атаковать ее и захватить, отбросив неприятеля на дивизию Шабрана, и тогда спастись смогли бы немногие.

Распоряжения генерала Сен-Сира были исполнены точно, по крайней мере в большей своей части. Генерал Шабран произвел ложную атаку на Молинс-дель-Рей, а дивизии Пино и Суама перешли Льобрегат в двух указанных пунктах и вышли в тыл неприятельских позиций. В минуту, когда французы собирались атаковать их, вторая линия испанцев, проходившая колоннами через промежутки в первой и производившая этот маневр с большой точностью, захотела остановить французов, но распалась при виде французских штыков. Тогда испанцы в беспорядке стала разбегаться, оставив артиллерию, парк боеприпасов и бросая ружья. Если бы в эту минуту генерал Шабран захватил Молинс-дель-Рей и вышел в тылы испанцев, никому не удалось бы спастись. Но Шабран захватил эту позицию слишком поздно, чтобы его присутствие на дороге в Валенсию оказалось полезным. Тем не менее это сражение стало для испанцев еще одним ужасным разгромом, а французам доставило пятьдесят орудий, огромное количество ружей, брошенных при бегстве, и 1200–1500 пленных, собранных кавалерией.

С этой минуты Сен-Сир стал хозяином кампании в Каталонии, и теперь никакое препятствие не мешало ему проходить по ней в любом направлении. Покоренная Барселона не могла более ничего предпринять.

Таким образом, во второй половине декабря французы были свободны в движениях в Каталонии, заняты подготовкой осады Сарагосы в Арагоне, захватили Астурию и Старую Кастилию силами маршала Сульта, владели Мадридом и Новой Кастилией и рассылали кавалерийские патрули через Ла-Манчу до Сьерра-Морена. Им оставалось сделать только шаг, чтобы вторгнуться на юг Иберийского полуострова, но прежде Наполеон хотел располагать всеми своими корпусами – либо для того чтобы захватить англичан с тыла, если они углубятся на север Испании, либо чтобы прорваться на юг, если они будут отступать в Португалию. Согласно противоречивым донесениям дезертиров и пленных, возможно было и то и другое.

Но в ту самую минуту, когда в Каталонии совершались вышеописанные счастливые события, подошли маршевые корпуса, а более обстоятельные донесения прояснили положение. Итак, Наполеон располагал в Мадриде корпусами Виктора, Нея, Лефевра, Императорской гвардией и драгунскими дивизиями Латур-Мобура, Ла Уссе и Мило, численностью около 75 тысяч человек, готовых к немедленному выступлению. Наполеону было чем нанести решающий удар. Уже прибывали дивизия Делаборда, дивизия Луазона, драгуны Лоржа, драгуны Милле и, наконец, маршал Сульт, перешедший из Астурии в королевство Леон с дивизиями Мерля и Мерме и подразделением кавалерии. Каждую минуту Наполеон ждал точных донесений об англичанах, чтобы принять в их отношении окончательное решение.

Генералу Муру было затруднительно в той же степени, как и Наполеону, узнавать правду в стране, где французам ничего не говорили из ненависти, но ничего не говорили и англичанам, из отвращения к иностранцам, пусть даже эти иностранцы и были союзниками. После долгих колебаний генерал, в конце концов, принял план кампании. Обеспокоенный своим положением среди французских армий и испытывая отвращение к испанцам, которых он сначала считал пылкими, преданными и готовыми помогать ему, но которые оказались впавшими в уныние, подавленными и предоставляющими всё только за деньги, он был не прочь удалиться, и удалился бы, если бы его не остановили мольбы центральной хунты, нашедшей прибежище в Севилье, и если бы английский посланник Фрер не подкрепил мольбы хунты настойчивыми требованиями. Уже направлявшийся к Дуэро на соединение с Дэвидом Бэрдом, генерал Мур решил передвинуться в Вальядолид, что сообщало видимость угрозы коммуникациям французов, не мешая ни его соединению с Бэрдом, ни его отступлению на Ла-Корунью. Приняв решение, английский генерал двинулся из Саламанки на Вальядолид, предписав Бэрду соединиться с ним в Бенавенте. Но едва он начал движение, как из депеш, перехваченных испанцами и за несколько луидоров проданных английской кавалерии, узнал, что маршал Сульт переходит из Астурии в королевство Леон, а его войска весьма уступают численностью британской армии. В депешах говорилось, что маршал располагает лишь двумя пехотными дивизиями, составляющими, вместе с кавалерией, не более 15 тысяч человек; в то время как англичане, после соединения с генералом Бэрдом, должны были располагать 30 тысячами.

Двадцатого декабря они произвели соединение в Майорге, и их силы составили 29 тысяч человек, в том числе 24 тысячи пехотинцев, 3 тысячи всадников, 2 тысячи артиллеристов и 50 орудий. Генерал Мур поспешил написать маркизу Ла Романе, двигавшемуся с остатками армии Блейка в Галисию, чтобы тот не бросал его один на один с французами. Маркиз Ла Романа, ставший в то время испанским генералиссимусом и главнокомандующим армиями Старой Кастилии, Леона, Астурии и Галисии, воссоединил 20 тысяч человек в состоянии абсолютной нужды и неспособности предстать перед неприятелем. Поэтому он вел их через Леон и Асторгу в Галисию, где надеялся реорганизовать под прикрытием гор, еще более надежным в зимнее время. Мур, не столько сожалея о его поддержке, сколько беспокоясь, что он запрудит своим войском дороги Галисии, отныне единственную линию отступления английской армии, настойчиво просил Ла Роману возвратиться в Леон. Ла Романа в самом деле отвел туда около 10 тысяч наименее оборванных и наименее дезорганизованных солдат армии Блейка, от которой ожидали стольких чудес, и даже послал на Эслу авангард в 5–6 тысяч человек.

Генерал Мур, соединившись с Дэвидом Бэрдом и располагая 29 тысячами отличных солдат и примерно 10 тысячами испанцев, полезных по крайней мере в качестве легких войск, начал, крадучись, продвигаться к Сульту, желая и страшась встречи с ним, – желая, когда он думал о небольшой численности солдат маршала, и страшась при мысли о множестве французов, разбросанных по Испании, и о быстроте, с какой Наполеон умел передвигать их.

Девятнадцатого декабря Наполеон уже точно знал, от дезертиров из армии Дюпона, что английская армия, насчитывавшая, по их словам, 15–20 тысяч человек, покинула Саламанку и движется в Вальядолид. Кроме того, Наполеон точно знал, что еще один английский корпус пришел из Ла-Коруньи в Асторгу. Поэтому он предполагал, что численность англичан доходит до 30 тысяч человек, и поначалу с трудом мог объяснить себе их движения, ибо до сих пор считал, что они готовятся скорее отступить в Португалию, нежели зайти в тыл французов. Но вскоре Наполеон разгадал правду, сделав вывод из движения англичан к северу: очевидно, они хотели сменить линию отступления и перевести ее на дорогу в Ла-Корунью. Он тотчас принял решение, со стремительностью и прозорливостью, которые не покидали его никогда.

Ничуть не обеспокоившись тем, что обнаружил англичан на своей линии операций, Наполеон желал теперь, чтобы они зашли еще дальше, чтобы самому оказаться в их тылах. Он предписал Сульту и всем корпусам, которые двигались на Бургос и дальше, сконцентрироваться между Каррионом и Паленсией и использовать время не на движение вперед, а на соединение друг с другом, ибо хотел скорее приманить англичан, нежели оттеснить их. Сам он решил быстро отойти к Гвадарраме, перейти через нее между Эскориалом и Сеговией и атаковать англичан с фланга, если по счастью они достаточно далеко продвинутся в Старую Кастилию, чтобы встретить маршала Сульта. Если они и в самом деле появились бы в Вальядолиде, можно было быстро окружить их и захватить всех до одного. Но следовало как можно скорее выдвигаться в этом направлении, пользуясь превосходной погодой для решающего марша.

Получив сведения 19 декабря, Наполеон приказал Нею выдвигаться 20-го с двумя дивизиями. По пути к нему должны были присоединиться драгуны Ла Уссе, а дивизии Дессоля и Лаписа должны были последовать за ними так быстро, как позволяло их нынешнее расположение вокруг Мадрида. В случае подтверждения не вполне достоверных сведений, на основании которых он задумал это значительное движение, Наполеон намеревался выдвинуться со всей пешей и конной Императорской гвардией и огромным артиллерийским резервом на соединение с Неем и атаковать англичан. Он вел бы, таким образом, почти 40 тысяч человек, Сульт мог присоединить еще около 20 тысяч. Этих сил было более чем достаточно, чтобы при правильном исполнении маневра раздавить и взять в плен всех англичан.

Охрану Мадрида и Аранхуэса Наполеон доверил маршалу Виктору с дивизиями Руффена и Виллата и Германской дивизией Леваля, которую маршал Лефевр не увел в Талаверу. Кроме того, Наполеон придал ему самую многочисленную в армии драгунскую дивизию Латур-Мобура. Лефевру, располагавшему в Талавере Французской дивизией Себастиани, Польской дивизией, кавалерией Лассаля и драгунами Мило, то есть 10 тысячами пехотинцев и 4 тысячами всадников, Наполеон приказал стремительно передвинуться к мосту через Тахо в Альмарасе. Лефевру было приказано отбить мост у армии Эстремадуры, оттеснить ее за Трухильо, после чего повернуть вправо, двинувшись в Сьюдад-Родриго. Разбитые, но не окруженные, англичане могли отступить и в Португалию, и тогда через Сьюдад-Родриго можно было перерезать им путь к отступлению и закрыть выход к морю.

Наполеон пустился в путь 22-го, направив гвардию вслед за дивизиями Дессоля и Лаписа. Он повторил Жозефу приказ по-прежнему оставаться в королевском доме Пардо, считая преждевременным его возвращение в Мадрид и смену военного правительства гражданским.

Отбыв утром из Чамартина, он быстро пересек Эскориал и прибыл к подножию Гвадаррамы, когда пехота гвардии начинала подъем на нее. Погода, до сих пор превосходная, испортилась в то самое время, когда предстояли форсированные марши. Увидев скопления пехоты у входа в ущелье, загроможденное к тому же артиллерийскими повозками, Наполеон пустил лошадь галопом и достиг головы колонны, которая оказалась задержанной ураганом. Крестьяне говорили, что переход в таких условиях чрезвычайно опасен, но это не могло остановить покорителя Альп. Он приказал гвардейским егерям спешиться и двигаться плотной колонной за проводниками. Отважные кавалеристы, идя в голове армии и уминая снег собственными ногами и ногами своих лошадей, расчищали путь тем, кто шел следом. Наполеон взошел в гору пешком, среди егерей гвардии, опираясь, когда чувствовал усталость, на руку генерала Савари. Холод, столь же жестокий, как в Эйлау, не помешал ему с гвардией перейти Гвадарраму. Он собирался заночевать в Вильякастине, но был вынужден остановиться на ночлег в деревушке Эспинар, где переночевал в убогом здании почты, каких множество в Испании.

На следующий день Наполеон с гвардией прибыл в Вильякастин. За горами снег сменился дождем, и вместо мороза французы столкнулись с ужасной грязью, увязая в землях Старой Кастилии, как двумя годами ранее увязали в Польше. Пехота продвигалась с трудом, артиллерия не двигалась совсем. Удалось дойти только до Аревало. Ней, выступивший на два дня раньше, не продвинулся дальше Тордесильяса.

Уставший ждать Наполеон решил выйти в авангард, дабы направлять движения корпусов. Оставив Императорскую гвардию и дивизии Дессоля и Лаписа, он 26-го прибыл с егерями в Тордесильяс, где получил от Сульта депешу, доставленную за двенадцать часов. Сульт, покинув Астурию, находился в тот день в Каррионе – с дивизией Делаборда слева и драгунами Лоржа во Фречилье. Ему сообщили о присутствии англичан между Саагуном и Вильялоном, в одном марше от французских войск. Располагая после соединения с Делабордом и Лоржем 20 тысячами пехотинцев и 3000 всадников, Сульт был в состоянии защищаться, но не имел средств атаковать англичан, силы которых составляли 29–30 тысяч.

Депеша Сульта исполнила Наполеона надежд и тревоги. «Если англичане еще день пробудут на этой позиции, – отвечал он, – они погибли, ибо я иду им во фланг». Действительно, Ней в этот самый день вступал в Медину-де-Риосеко и выдвигался на Вальдерас и Бенавенте. Наполеон приказал Сульту неотступно преследовать англичан, если они будут отступать, но если они атакуют, на один марш отступить: ибо, чем дальше они зайдут, тем лучше.

К несчастью, фортуна, так послужившая Наполеону, не доставила ему удовольствия захватить всю английскую армию, хоть он и заслужил эту победу искусностью и смелостью своих операций. Генерал Мур, прибыв 23 декабря в Саагун и собираясь совершить еще один марш навстречу войскам Сульта, которые, по его расчетам, вдвое уступали ему по численности, получил два донесения. Во-первых, он узнал, что в Паленсии для французской кавалерии заготовлены значительные запасы фуража. Во-вторых, маркиз Ла Романа получил из окрестностей Эскориала и передал ему известие, что к Гвадарраме направляются мощные колонны, очевидно, чтобы перейти с юга на север, из Новой Кастилии в Старую. Получив все эти сведения вечером 23-го, генерал Мур отменил приказ о движении на Каррион. На следующий день, поскольку слухи о приближении многочисленных французских войск только нарастали, он испугался какого-нибудь великого маневра со стороны Наполеона и решился на отступление. Вечером он начал отводить пехоту, а 25-го – кавалерию и арьергард. Дэвид Бэрд отошел к Эсле, переправившись через нее в Валенсии; основная часть армии также отошла на Эслу, перейдя ее по мосту в Кастрогонсало. Оба пункта перехода вели к Бенавенте, и 26-го генерал был в Бенавенте, ускользнув из сетей, в которые собирался заманить его Наполеон. После того как утром 27-го переправились все отставшие, обозы и последние кавалерийские корпуса, мост взорвали, причинив великое неудовольствие испанцам.

Страстно желавший настичь англичан Наполеон, хоть и передвинулся с егерями в авангард, смог, однако, достичь Вальдераса лишь 28 декабря, а в Бенавенте был лишь 31-го. Маршал Ней, генералы Лапис, Дессоль и Императорская гвардия, хоть и спешили соединиться с ним, но не поспевали – ни за ним, ни за его конными егерями. Следовавший Леонской дорогой маршал Сульт находился к неприятелю гораздо ближе. Наполеон приказал ему неустанно преследовать противника, но солдаты по колено увязали в глубокой грязи.

Первого января 1809 года маршал Бессьер, двигавшийся впереди Наполеона с 7–8 тысячами всадников, подходил к Асторге, в то время как генерал Франчески, двигавшийся перед Сультом, подходил к ней также, но по Леонской дороге. Невозможно представить себе, какая неразбериха царила на дороге и в самой Асторге. Ла Романа не посчитался с горячими просьбами Мура не занимать дорогу и идти в Астурию и двинулся в Ла-Корунью, сочтя Галисию более безопасной в силу ее удаленности и защищенности горами. В результате обе армии – и английская, и испанская, – столь различные нравами, духом и видом, встретились на одной дороге и, мешая друг другу, загромоздили ее. На каждом шагу встречались оборванные испанцы, останавливавшиеся не от усталости, а потому что их настигли сабли французских всадников; не способные передвигаться англичане, большей частью пьяные; великое множество повозок, влекомых быками и груженных испанскими оборванцами или богатым снаряжением англичан. Можно было собрать огромную добычу, однако более всего французских солдат поразил вид множества застреленных прекрасных лошадей. Когда лошади уставали, англичане стреляли им из пистолета в голову и дальше шли пешком: они готовы были скорее убить своих боевых товарищей, нежели оставить их неприятелю. Все жилища на дороге были разорены. Англичане, видя, что население не расположено делиться с ними своими припасами, грабили и сжигали дома, причем нередко, напившись испанским вином, погибали в пожарах и сами.

Наполеон, двигавшийся за авангардом, вступил в Асторгу 2 января. В пути его нагнал курьер из Франции, и император захотел прямо в дороге ознакомиться с доставленными ему депешами. Разожгли большой бивачный костер, и Наполеон принялся за чтение депеш. Они возвещали ему о том, в чем он никогда не сомневался, – о вероятном начале большой войны с Австрией в начале весны. Упустив случай, когда французы сражались на Висле, Австрия решила не упускать случай, когда они сражались на Тахо, и готовилась к войне с очевидностью, не оставлявшей сомнений в ее намерениях. В то же время сгущались тучи на Востоке. Вряд ли возможно было теперь с помощью мирных переговоров добиться от турок того, что было обещано русским. Более того, Россия, хоть и оставалась верна союзу с Францией за условленную плату дунайскими провинциями и по-прежнему настаивала, чтобы Австрия не подвергала Европу новым потрясениям, не выказывала, однако, прежнего воодушевления, с тех пор как речь шла не о Константинополе, а только о Бухаресте и Яссах. Наполеону нужно было быть готовым к тому, что задача разгромить Австрию, Германию и Англию ляжет только на его плечи, и потому следовало использовать январь, февраль и март на подготовку Германской и Итальянской армий. Крепко задумавшись, он вновь пустился в путь к Асторге. Его видимая озабоченность поразила всё его окружение.

С прибытием в Асторгу все планы переменились. Наполеон не отказался, разумеется, от неотступной погони за англичанами, но отказался преследовать их сам, вверив эту заботу маршалу Сульту, который двигался по Леонской дороге и был ближе к Асторге, маршал Ней, двигавшийся через Бенавенте. Он передал под командование Сульта дивизии Мерля и Мерме, а также дивизии Делаборда и Оделе из корпуса Жюно. В случае необходимости Сульта должен был поддержать маршал Ней с дивизиями Маршана и Матье. Наполеон приказал маршалу Сульту преследовать англичан до победы и во что бы то ни стало помешать им погрузиться на корабли.

Затем он отослал в Мадрид дивизию Дессоля. Дивизию Лаписа он оставил в Старой Кастилии, пожелав сохранить в этой провинции войска. Наконец, Наполеон направился с Императорской гвардией в Вальядолид, дабы расположиться там и оттуда руководить делами Испании и Европы.

Распустив корпус Жюно для укрепления корпуса Сульта, он решил возместить ущерб генералу Жюно, вверив ему командование войсками, осаждавшими Сарагосу, которыми маршал Монсей командовал, на его взгляд, слишком вяло. Наполеон назначал Монсею действовать позднее в Валенсии, которую тот хорошо знал. Произведя все эти диспозиции, Наполеон отбыл в Вальядолид, чтобы заняться там организацией Германской и Итальянской армий, а также руководить движениями Испанской армии.

Итак, маршал Сульт пустился в погоню за генералом Муром. К несчастью, дорога была размыта постоянными дождями и забита остатками английской и испанской армий. Путь то и дело преграждали обозы с боеприпасами, оружием, провиантом и лагерным снаряжением, принадлежавшие англичанам и ведомые испанскими погонщиками, которые пускались наутек, едва завидев шлемы французских драгун. Французы сотнями подбирали английских солдат, валившихся с ног от усталости или пьяных и не способных оказать никакого сопротивления.

Тридцать первого декабря генерал Мур покинул равнину и вошел в горы в Мансанале, в нескольких лье от Асторги. На следующий день он был в Бембибре, где тщетно призывал своих солдат покинуть винные погреба и дома до появления французских драгун, и в конце концов ушел из Бембибре в арьергарде своей кавалерии и резерва, так и не сумев увести с собой всех солдат. Многие из них также попали в руки французов.

В Понферраде генералу Муру пришлось выбирать между дорогами на Виго и на Ла-Корунью, обе они вели к прекрасным рейдам, весьма подходящим для погрузки многочисленной армии. Он предпочел дорогу на Ла-Корунью, ибо она была короче, и убедил маркиза де Ла Роману двигаться в Виго через Оренсе, освободив, таким образом, дорогу в Ла-Корунью для своих войск. Ла Романе он дал три тысячи человек легких войск, которым надлежало занять позицию в Виго на случай, если позднее придется отступать туда, и слал курьера за курьером к Сэмюэлу Худу, командующему британским флотом, с приказом отправить все транспорты из Виго в Ла-Корунью.

Третьего января он передвинулся на Вильяфранку. Желая остановиться там и позволить войскам передохнуть, Мур решил дать арьергардный бой в деревне Пьетрос перед Вильяфранкой, на довольно неплохой военной позиции. Дорога, пройдя по узкому ущелью, спускалась на открытую равнину, шла через Пьетрос и вновь поднималась на высоту, усаженную виноградниками, на которой генерал Мур и расположил три тысячи пехотинцев, шестьсот всадников и многочисленную артиллерию.

Дивизия генерала Мерля и легкая кавалерия генерала Кольбера вступили в первое ущелье с пехотой впереди, готовясь сломить любое сопротивление. Но англичане расположились на второй позиции, в конце равнины. Французы без помех миновали ущелье, и кавалерия, возглавив колонну, галопом устремилась на равнину. Она обнаружила тут множество английских стрелков и была вынуждена дождаться пехоты, которая, подойдя вскоре, рассыпалась в стрелковые линии. Генерал Кольбер, лично расставлявший вольтижерские роты, получил пулю в голову и скончался, выразив перед тем трогательные сожаления о том, что так рано отнят у прекрасной карьеры, открывавшейся перед ним.

Выведя пехоту на равнину, генерал Мерль пересек деревню Пьетрос и мощной колонной атаковал позицию англичан в лоб, в то время как стрелки, пробираясь через виноградники, обходили их правый фланг. После оживленной перестрелки англичане отступили, оставив немного убитых, раненых и пленных. В этом арьергардном бою французы потеряли пять десятков убитыми и ранеными, в том числе генерала Кольбера, офицера высочайших достоинств. Спустившаяся темнота не позволила продвигаться дальше. Неприятель покинул Вильяфранку ночью и передвинулся в Луго, где, по слухам, имелась сильная военная позиция.

На следующий день преследование продолжилось, однако, несмотря на превосходство французской пехоты на марше, невозможно было двигаться быстрее англичан из-за состояния дорог и затруднений с перевозкой артиллерии. Французские солдаты жили тем, что оставалось после англичан, которые грабили и доводили до отчаяния своих несчастных союзников.

Вечером 5 января французы оказались в виду Луго. По пути они подобрали множество пушек и казну, которую англичане сбросили с обрыва. Солдаты наполнили карманы, не побоявшись спуститься в глубокие овраги. Пиастров было собрано на сумму около 1 800 000 франков.

Вечером 5 января английская армия заняла позиции перед Луго. Генерал Мур, неотступно преследуемый французами и всякий день ожидавший столкновения с ними, видя, как его армия тает на глазах из-за скорости чрезмерного затянувшегося марша, принял решение, которое и следует нередко принимать при отступлении, а именно остановиться на выгодной позиции и дать сражение.

Подойдя к Луго вечером, французы едва различали неприятеля. Они также остановились на сильной позиции, в Сан-Хуан-де-Корбо, где могли, не теряя из виду англичан, в безопасности ожидать присоединения всех отставших. На следующий день, 6-го, на линию начали прибывать дивизии Мерме и Делаборда, но половина их состава, а также артиллерия и обозы с боеприпасами еще не подтянулись. В таком положении нечего было и думать об атаке на англичан. Однако отставшие и артиллерийские обозы подтягивались с каждой минутой, и на следующий день уже можно было давать сражение. Но сильная позиция англичан смущала Сульта, и он отложил сражение на 8-е. В тот день присоединилась наибольшая часть французских средств, однако подошла еще не вся артиллерия. Сульт вновь отложил атаку на день, решив передвинуть на правый фланг кавалерию, чтобы ослабить левый фланг англичан.

Однако он переоценил терпение генерала Мура, вообразив, что тот, прибыв в Луго 5-го и прождав три дня, останется там еще и 9 января. В самом деле, Мур, использовав эти дни на поднятие духа своей армии, отправку обозов и самых уставших солдат, почел за лучшее не испытывать долее фортуну. Он скрытно снялся с лагеря в ночь на 9 января, позаботившись оставить множество костров и арьергард, дабы обмануть французов.

На следующий день французы обнаружили позицию Луго оставленной и снова собрали на ней богатую добычу из продовольствия и снаряжения. В самом Луго и в окрестностях подобрали 700–800 пленных, которые, несмотря на неоднократные приказы командиров, не сумели вовремя отступить.

Мур достиг Бетансоса 11-го числа и, наконец пройдя через высоты, опоясывающие Ла-Корунью, спустился на берега прекрасного и обширного залива, в глубине которого располагается этот город. К несчастью, вместо того чтобы увидеть в гавани множество парусов, он увидел лишь несколько военных кораблей, годных разве что для сопровождения армии, но не для ее транспортировки. Противные ветра препятствовали основной массе транспортных судов подойти из Виго к Ла-Корунье. При таком зрелище Мур исполнился тревоги, а английская армия – уныния. Тем не менее генерал принял меры для обороны в Ла-Корунье в ожидании прибытия флота. Река Меро, широкая и заболоченная в своем устье, протекает между Ла-Коруньей и высотами, через которые к ней можно подойти. Перейти ее можно по мосту в Бурго. Но его взорвали. Взорвали также, с ужасающим грохотом, сотрясшим залив, огромную массу пороха, которую англичане собрали в пороховом складе, расположенном в некотором удалении от городских стен.

Итак, лучшие войска заняли позицию на высотах, окружающих Ла-Корунью. На берегу собрали всех больных, раненых, искалеченных и снаряжение для немедленной погрузки на те военные и транспортные корабли, что стояли в заливе. Мур погрузился в тревожное ожидание перемены ветра, без которой он мог оказаться вынужденным капитулировать.

Французский авангард следовал вечером 11-го за англичанами до моста Бурго и видел, как взлетели на воздух его обломки. Лишь на следующий день подтянулась дивизия Мерля, а за ней дивизии Мерме и Делаборда. Остановившись перед Меро, Сульт отправил кавалерию Франчески влево, на поиск переправ, однако обнаруженные переправы не годились для артиллерии. Несколько подразделений он послал вправо к морю, чтобы подыскать место для расположения батарей и обстрела залива и набережных Ла-Коруньи, что было весьма затруднительно на таком дальнем расстоянии.

Сульт потратил на ремонт моста в Бурго 12 и 13 января, что позволило подтянуться отставшим и снаряжению. Починив мост, он 14-го переправил часть своих войск через Меро, пересек первую линию высот и расположился на их обратной стороне, напротив высот менее возвышенных и более близких к Ла-Корунье, занятых англичанами. Дивизия Мерме формировала крайний левый фланг, дивизия Мерля – центр, дивизия Делаборда – правый фланг, напротив самого залива Ла-Коруньи. На таком расстоянии уже было возможно установить несколько батарей.

Между тем, не чувствуя себя достаточно сильным, ибо его армия насчитывала не более 18 тысяч человек, в то время как численность англичан, даже после всех потерь, составляла 17–18 тысяч боеготовых солдат, Сульт решил дождаться всех отставших солдат и артиллерии. Англичане, в свою очередь, ждали прибытия конвоя, который никак не показывался, и терзались самой жестокой тревогой.

В течение следующих трех дней ветер переменился, и несколько сотен парусников постепенно появились в заливе и пристали у набережных Ла-Коруньи, вне досягаемости французских ядер. Французские солдаты видели их с высот и во весь голос требовали сражения, ибо английская армия собиралась от них ускользнуть. Сульт, потратив три дня на улучшение позиций, ожидание отставших, размещение на крайнем левом фланге батареи в двенадцать орудий для продольного обстрела всей английской линии, утром 16-го окончательно разведал позицию англичан и решил предпринять попытку обойти их линию. Деревушка под названием Эльвина, расположенная на крайнем левом фланге французов и на крайнем правом фланге англичан, во впадине, разделявшей обе армии, прикрывалась стрелками дивизии Бэрда. По сигналу Сульта дивизия Мерме двинулась на Эльвину, в то время как батарея левого фланга причиняла страшные опустошения на всей протяженности неприятельской линии, стреляя из-за спин французских солдат. Дивизия Мерме отбила у англичан Эльвину и вынудила их отступить. В эту минуту Мур, выйдя на поле боя с решимостью дать бой прежде погрузки, перенес центр своей линии на деревню, дабы прийти на помощь Бэрду, и отправил к своему крайнему правому флангу часть дивизии Фрезера, чтобы помешать французской кавалерии обойти позицию.

Дивизии Мерме, столкнувшейся с превосходящими силами, пришлось отойти. Тогда генерал Мерль, формировавший центр, ввел в бой свои старые полки. Бой стал ожесточенным, деревня несколько раз переходила из рук в руки. Второй легкий покрыл себя славой в этих повторных атаках, но день завершился без выраженного превосходства какой-либо из сторон.

Кровопролитный бой, в котором французы потеряли 300–400 человек убитыми и ранеными, а англичане около 1200 человек, закончился к закату. Генерал Мур, лично ведя свои полки в бой, был настигнут ядром, перебившим ему руку и ключицу. Перенесенный на носилках в Ла-Корунью, он скончался при вступлении в нее, под конец кампании, которая, будь она руководима хуже, могла бы обернуться для Англии разгромом. Он умер со славой, оплакиваемый армией, которая, хоть и критиковала его порой, тем не менее отдавала справедливость его благоразумной твердости. Генерал Дэвид Бэрд также получил смертельное ранение. Генерал Хоуп принял верховное командование и в тот же вечер, вернувшись в крепость, приказал начинать погрузку. Стены Ла-Коруньи были достаточно крепки, чтобы остановить французов и дать англичанам время выйти в море.

Английские войска погрузились 17–18 января, оставив, помимо раненых, подобранных французами на поле боя, некоторое количество больных и пленных и довольно много снаряжения. Они потеряли в этой кампании около шести тысяч человек пленными, больными, ранеными и убитыми, более трех тысяч лошадей, огромное количество снаряжения, не утратив, безусловно, ни толики воинской чести, но изрядно растеряв в глазах испанцев свой политический вес, ибо оказались бессильны, по крайней мере в ту минуту, спасти Испанию.

Наполеон, всё более настоятельно призываемый событиями в Австрии и Турции, которые свидетельствовали о приближении новой всеобщей войны, решил отбыть из Вальядолида в Париж, оставляя испанские дела в состоянии, позволявшем надеяться вскоре на полное подчинение Иберийского полуострова. Англичане были отброшены в Океан, французы оккупировали север Испании до Мадрида, активно продолжалась осада Сарагосы, генерал Сен-Сир одерживал победы в Каталонии. Наполеон предполагал послать в Португалию Сульта со 2-м корпусом, в который влился корпус Жюно, оставив Нея в горах Галисии и Астурии для окончательного покорения этих краев; расположить на равнинах обеих Кастилий Бессьера с множеством кавалерии и, в то время как Сульт будет двигаться к Лиссабону, направить Виктора с тремя дивизиями и двенадцатью кавалерийскими полками на Севилью. Овладев Лиссабоном, Сульт мог через Элваш послать одну из своих дивизий Виктору, чтобы помочь подчинить Андалусию. Покорив Сарагосу, войска бывшего корпуса Монсея могли двинуться в Валенсию и завершить покорение юга Испании. Жозеф, располагавшийся в Мадриде с дивизией Дессоля, корпусом Лефевра, включающим Германскую и Польскую дивизии и Французскую дивизию Себастиани, обладал достаточным резервом, чтобы внушить к себе почтение в столице и передвинуться туда, где возникнет нужда. Согласно планам Наполеона, весь Иберийский полуостров мог быть покорен уже имеющимися на нем силами за два месяца операций, если вмешательство Европы не переменит положения.

Но прежде Наполеон хотел предоставить армии месячный отдых, с середины января до середины февраля. Именно столько времени, по его расчетам, должна была продлиться осада Сарагосы. За месяц Сульт должен был собрать войска, присоединить еще не успевшие подойти части корпуса Жюно и подготовить артиллерию; дивизии Дессоля и Лаписа должны были отдохнуть в Мадриде;

оправившейся кавалерии следовало подготовиться к маршу, и всё было бы готово к действиям на юге Иберийского полуострова. Единственная операция, которую Наполеон предписал исполнить без промедления, состояла в переброске маршала Виктора с дивизиями Руффена и Виллата на Куэнку для уничтожения остатков армии Кастаньоса, который, казалось, замышлял какую-то атаку. Приказы Наполеона соответствовали этим планам. Он направил к Сульту остатки корпуса Жюно; приказал подготовить парк осадной артиллерии для Виктора (следовало взломать ворота Севильи, если эта столица окажет сопротивление); приказал пригнать из опорных пунктов лошадей для снаряжения артиллерии и отправить из Байонны, в маршевых батальонах, новобранцев для пополнения корпусов. Сочтя, что генерал Жюно, сменивший маршала Монсея в командовании 3-м корпусом, и маршал Мортье во главе 5-го корпуса недостаточно активно проводят осаду Сарагосы, Наполеон поручил командование этими корпусами оправившемуся после падения маршалу Ланну, дабы привнести больше энергии и связности в ведение осады, которая превращалась в сколь необыкновенную, столь и ужасающую военную операцию.

В заключение Наполеон занялся подготовкой вступления Жозефа в Мадрид. Жозеф до сих пор оставался во дворце Пардо, горя нетерпением вернуться в столицу, но не решаясь на это без позволения брата, хотя его и призывало туда уже всё население, видя в его возвращении надежный залог смягчения режима и скорой смены военной власти гражданской. Наполеон говорил, что не намерен навязывать Испании своего брата и испанцы свободны не принять его в качестве короля, но тогда, не имея причин их щадить, он применит к ним военные законы и будет обращаться с Испанией как с завоеванной страной. Движимые этим страхом и свободные от враждебных влияний, возбуждавших их против новой монархии, жители Мадрида присягнули на верность Жозефу в приходах города. Эта формальность, выполненная в декабре, в январе всё еще не доставила им столь желанного, хоть и не любимого, короля. Наконец, Наполеон согласился на вступление Жозефа в столицу Испании, но прежде захотел, чтобы ему доставили в Вальядолид список клятв, принесенных в приходах. Он принял эту депутацию менее сурово, нежели ту, которую Мадрид высылал к своим воротам в декабре, но достаточно ясно объявил ей, что если Жозеф будет вынужден вновь покинуть столицу, последняя подвергнется самому жестокому и ужасному наказанию. В так называемой преданности испанского народа дому Бурбонов Наполеон отчетливо различал демагогические страсти, ибо под видом чистейшего роялизма таилась самая необузданная демагогия. Этот склонный к крайностям народ вновь принялся за убийства, мстя за неудачи испанских армий. Повсюду, где не оказывалось французских войск, честные люди дрожали за свое имущество и собственные жизни. Желая преподать суровый урок убийцам, Наполеон приказал арестовать в Вальядолиде дюжину злодеев, известных своим подстрекательством к массовым убийствам, и казнить их.

«Прежде всего, – писал он брату, – вы должны постараться внушить к себе страх, а уж потом любовь. Меня здесь уже просили помиловать бандитов, которые предавались убийствам и грабежам, но были весьма довольны моим отказом, и с тех пор всё пришло в порядок. Будьте справедливы и сильны, и столь же справедливы, сколь сильны, если хотите править».

Кроме того, Наполеон приказал арестовать в Мадриде сотню убийц, истреблявших французов под тем предлогом, что они иностранцы, а испанцев под тем предлогом, что они предатели. Он приказал расстрелять нескольких из них, пожелав, чтобы эти суровые меры вменялись в вину ему одному и чтобы, при известной мягкости нового короля, злодеев не покидал ужас, внушаемый победителем Европы.

Отправив эти приказы, Наполеон покинул Вальядолид, решив проделать путь из Вальядолида в Байонну мчась во весь опор, дабы выиграть время, настолько он торопился прибыть в Париж. Он отбыл из Вальядолида утром 17 января с несколькими адъютантами, сопровождаемый пикетами Императорской гвардии, расставленными от Вальядолида до Байонны. Весь этот путь он проделал верхом. Повсюду он говорил, что вернется недели через три, и сказал это даже Жозефу, обещав ему возвратиться раньше, чем через месяц, если не начнется война с Австрией.

Получив позволение вернуться в Мадрид, Жозеф приготовился к торжественному вступлению в столицу. Он любил пышность, как все братья Наполеона, искавшие во внешнем великолепии то, что тот обретал в своей славе. Жозеф, однако, желал вернуться в столицу, осененный блеском какой-нибудь новой победы. Изгнание англичан с испанской земли было весьма выдающейся победой, способной отнять всякое доверие к поддержке Великобритании. Но со дня на день ожидалась победа маршала Виктора над остатками армии Кастаньоса, укрывшейся в Куэнке, и Жозеф решил вступить в Мадрид, как только о ней станет известно. Конечно, самым удачным событием стало бы взятие Сарагосы, но необычайное упорство ее защитников не позволяло пока на него надеяться.

Маршал Виктор, располагавший дивизией Руффена, незамедлительно направил ее в Аранхуэс на соединение с дивизией Виллата и драгунами Латур-Мобура, и 12 января выдвинул обе дивизии и драгун на Таранкон. Его силы составляли двенадцать тысяч человек, лучшее войско в Европе, способное опрокинуть в 3–4 раза больше испанцев, чем предстояло встретить.

Утром 13-го дивизия Виллата смело двинулась на Уклес. Позиция состояла из двух довольно высоких вершин, между которыми располагался городок Уклес. Крылья испанцев опирались на эти вершины, а центр – на город. Внезапно атаковав их своими старыми полками, генерал Виллат выбил противника со всех позиций. В то время как слева 27-й легкий опрокинул правый фланг испанцев, в центре 63-й линейный взял Уклес приступом, уничтожив около двух тысяч человек, вместе с монахами монастыря Уклеса, стрелявшими по французским войскам. Французы обошли испанцев справа и вынудили их отойти на Карраскосу, где в ущельях Алькасара их поджидала дивизия Руффена. Убегая во весь дух к Алькасару, несчастные действительно натолкнулись на эту дивизию, которая двигалась на них из узкого ущелья. Они тотчас заняли позицию для обороны, но, атакованные в лоб 9-м легким и 96-м линейным и обойденные 24-м, были вынуждены сдаться. Часть их попыталась прорваться в само ущелье, откуда вышла дивизия Руффена, и бежать через этот проход, где еще оставалась артиллерия генерала Сенармона, отставшая из-за дурных дорог.

Сенармон поставил свою артиллерию в каре и, стреляя во все стороны, остановил колонну беглецов, отбросив ее на штыки дивизии Руффена. В результате этой блестящей операции было взято в плен около тринадцати тысяч человек и захвачено тридцать знамен и многочисленная артиллерия.

Победа в Уклесе надолго обеспечила покой в Мадриде и показала, как нетрудно будет захватить юг Иберийского полуострова. Однако думать об этом было еще рано. Прежде нужно было, чтобы Жозеф водворился в Мадриде, французская армия отдохнула, а Сарагосу взяли. События в Ла-Корунье стали известны. Все знали, что англичане отступили в беспорядке, бросив снаряжение и потеряв на дорогах и на поле боя четверть состава, главных офицеров и главнокомандующего. Захват целой испанской армии в Уклесе стал новой победой, отлично подходившей для вступления короля Жозефа в Мадрид. Наполеон хотел, чтобы вступление брата в столицу было триумфальным. Он отдал ему дивизии Дессоля и Себастиани, чтобы его сопровождали лучшие войска и чтобы он явился испанцам в окружении старых легионов, покоривших Европу. «Я посылал к ним ягнят, – говорил он, имея в виду новобранцев Дюпона, – и они их сожрали. Я пошлю к ним волков, которые сами сожрут их».

Во главе этих грозных солдат Жозеф и вступил в Мадрид 22 января, под перезвон колоколов, пушечный салют и в присутствии населения столицы, покоренного победой, почти покорившегося новой монархии и, хотя по-прежнему в душе оскорбленного, всё же предпочитавшего владычество французов владычеству кровожадной черни. Население с большим почтением и даже удовлетворением встречало Жозефа, который прошествовал во дворец, где его посетили гражданские и военные власти, духовенство и придворные.

Среди этих видимых проявлений покорности взятие Сарагосы держало людей в ожидании и оставляло еще некоторую надежду упорно сопротивляющимся испанцам. Испанцы разбегались в открытом бою, ничуть не заботясь о воинской чести и былой славе, – в Сарагосе они искупали все унижения, причиненные их оружию, противопоставляя французским солдатам самую славную оборону, какую когда-либо оказывал осажденный город иностранному вторжению.

Мы уже говорили о неизбежных промедлениях в осаде, вследствие перекрестного движения французских войск вокруг этого города. Обе стороны воспользовались этими задержками для подготовки самых ужасных средств нападения и обороны – как внутри, так и снаружи Сарагосы. Арагонцы, гордые оказанным сопротивлением и убедившиеся в крепости своих стен, были полны решимости отомстить обороной столицы за все поражения, которые они терпели в открытом бою. После Туделы они отступили в количестве 25 тысяч в крепость и привели с собой 15–20 тысяч крестьян, фанатиков и законченных контрабандистов, отличных стрелков, способных с крыш и из окон убивать одного за другим тех самых солдат, от которых они удирали на равнине. К ним присоединились гонимые страхом окрестные жители, так что население Сарагосы, обыкновенно насчитывавшее 40–50 тысяч, возросло более чем до 100 тысяч.

Огромные запасы зерна, вина, скота были собраны в городе, потому что окрестные жители, спасаясь, везли с собой всё, что имели. Англичане прислали обильное военное снаряжение, и город располагал всеми средствами для долгого сопротивления. Подкрепив подлинный патриотизм испанцев и их природное упорство варварством и фанатизмом, на публичных площадях возвели виселицы, угрожая немедленно казнить любого, кто заговорит о капитуляции.

В Арагонской армии, укрывшейся в Сарагосе, имелось множество подразделений линейных войск и весьма способных и преданных офицеров инженерных частей. Они возвели вокруг Сарагосы многочисленные и грозные укрепления.

Эта крепость не имела регулярных укреплений, но свойства участка, на котором она располагалась, и природа ее сооружений могли сделать ее весьма сильной в руках народа, решившего отстаивать ее до смерти. Крепость окружала стена без бастионов и земляных укреплений, но с одной стороны ее защищала река Эбро, на правом берегу которой она и располагалась, а с другой стороны – такие массивные сооружения, как Замок инквизиции и монастыри (капуцинов, Санта-Энграсия, Святого Иосифа, августинцев и Святой Моники). Эти здания представляли собой настоящие крепости, для проникновения в которые требовалось пробивать бреши и которые прикрывала речушка Уэрва, протекавшая вдоль части стены Сарагосы прежде своего впадения в Эбро. В самом городе также имелись большие монастыри с крепкими стенами и массивные квадратные дома с немногочисленными, как принято в южных странах, окнами, заранее обреченные на разрушение, ибо было решено, что при прорыве внешней обороны каждый дом будет превращен в цитадель, которую будут защищать до конца. В домах были устроены бойницы и проделаны внутренние переходы, каждая улица была перегорожена баррикадами с пушками. Однако прежде чем дойти до внутренней обороны, рассчитывали долго продержаться в укреплениях, сооруженных снаружи и имевших реальную ценность.

Французам предстояло захватить линию монастырей и Уэрвы, стену с отвалами, затем штурмовать один за другим дома, под огнем сорока тысяч защитников, снабженных провизией и боеприпасами и полных решимости дать разрушить город, который принадлежал не им, а дрожащим и покорным жителям.

Помимо восьми тысяч человек дивизии Газана, которая ограничивалась наблюдением за предместьем левого берега, и девяти тысяч человек дивизии Сюше, размещенной в Калатаюде, генерал Жюно, принявший верховное командование осадой, располагал 14 тысячами пехотинцев, 2 тысячами артиллеристов и солдат инженерных частей и 2 тысячами всадников – превосходных воинов под командованием несравненных офицеров.

Инженерной частью командовал генерал Лакост, адъютант Наполеона, офицер высоких достоинств, деятельный, неутомимый и находчивый. Ему помогали инженер-полковник Ронья и командир батальона Аксо, ставший впоследствии знаменитым генералом Аксо. Четыре десятка офицеров того же рода войск, замечательных своей доблестью и подготовкой, дополняли штат. Генерал Лакост не потерял месяц, протекший в приходах и уходах войск. По его приказу двадцать тысяч инструментов, сто тысяч мешков с землей и шестьдесят артиллерийских орудий большого калибра перевезли из Памплоны в Туделу по суше, а из Туделы в Сарагосу по Арагонскому каналу. В то же время солдаты инженерных частей изготовили несколько тысяч корзин для переноски земли и фашин. Генерал артиллерии Дедон превосходно помогал ему во всех этих операциях.

С 29 на 30 декабря генерал Лакост с согласия генерала Жюно открыл траншею в 160 туазах от первой линии обороны, состоявшей из укрепленных монастырей, фрагментов стены с земляными отвалами и частично русла Уэрвы. По его предложению был принят план трех атак: отвлекающей атаки дивизии Морло слева на Замок инквизиции, настоящей атаки дивизии Мюнье в центре на Санта-Энграсию и плацдарм Уэрвы и, наконец, атаки дивизии Гранжана справа на грозный монастырь Святого Иосифа. Последняя атака была самой важной, ибо захват монастыря открывал путь на другой берег Уэрвы, к слабо укрепленной части стены и кварталу, через который надеялись выйти на широкую улицу Косо, пересекавшую весь город. Открыв траншею, поспешно приступили к совершенствованию первой параллели и продвигались ко второй с целью приблизиться к монастырю Святого Иосифа справа и плацдарму Уэрвы в центре.

Тридцать первого декабря была энергично отбита вылазка, предпринятая регулярными войсками гарнизона, а 2 января открыли вторую параллель. Последующие дни были посвящены установке нескольких батарей из уже прибывших тридцати орудий – для разрушения плацдарма Уэрвы и замка Святого Иосифа и подавления огня неприятельской артиллерии, размещенной за первой линией обороны. Во время этих работ, в которых участвовали более двух тысяч человек под руководством солдат инженерных частей, осажденные засыпали французские траншеи градом камней и гранат. Французы отвечали огнем стрелков, прятавшихся за мешками с землей и прицельно обстреливавших амбразуры неприятеля.

Десятого числа завершенные батареи начали прямой и рикошетный обстрел плацдарма Уэрвы и монастыря Святого Иосифа. Французской артиллерии удалось вскоре подавить огонь испанской артиллерии и открыть для атаки обширную брешь в монастыре Святого Иосифа справа и небольшую брешь в плацдарме Уэрвы для атаки в центре. Поскольку последняя еще не стала доступной, атаку на плацдарм отложили, но не стали откладывать штурм монастыря, потому что взятие монастыря должно было повлечь ускорение подкопных работ. Так как огонь продолжался до четырех часов вечера 11 января, и к этому часу брешь стала проходимой, французские солдаты смело бросились на штурм монастыря. Эту трудную операцию осуществляли вольтижеры и гренадеры двух старых полков, 14-го и 44-го линейных, с двумя батальонами Вислинских полков. Командовал ими офицер Сталь, командир батальона 14-го полка. Четырехугольное здание монастыря опиралось на Уэрву. Неприятель расположил в нем три тысячи человек.

В назначенный час командир батальона Аксо с четырьмя пехотными ротами и двумя орудиями 4-го калибра открыто выдвинулся из траншей и атаковал монастырь с фланга, обстреляв продольным огнем его сторону, обращенную к руслу Уэрвы, что перепугало защитников и заставило многих из них перебраться через реку обратно. Командир батальона Сталь выдвинулся с фронта к краю рва. Но обломки стены не заполнили ров глубиной 18 футов, край которого был отвесным, ибо сухая и прочная почва Испании держится без откосов и обмуровки. Бесстрашный Жюно, лично участвовавший в операции, снабдил своих гренадеров несколькими лестницами. Одни воспользовались для спуска в ров лестницами, другие попрыгали в него безо всяких предосторожностей и под предводительством доблестного Сталя под огнем устремились к пролому. Но вскарабкаться к бреши оказалось чрезвычайно трудно. В то время как французские солдаты предпринимали это гибельное усилие, офицер инженерной части Дагене, во главе сорока вольтижеров, обошел ров по дну, повернул влево к боковой стороне и обнаружил мост, ведущий через ров внутрь укрепления. Поднявшись на мост со своими людьми, он атаковал гарнизон монастыря и облегчил Сталю прохождение через брешь. Французы уничтожили и утопили триста испанцев и захватили сорок. Операция, занявшая не более получаса, обошлась в тридцать человек убитыми и сто пятьдесят тяжелоранеными.

Шестнадцатого брешь в плацдарме Уэрвы сделалась проходимой, было решено атаковать плацдарм, и сорок польских вольтижеров, ведомые офицерами и солдатами инженерных частей, устремились к укреплению и быстро вскарабкались на него, самостоятельно и с помощью лестниц. Во время подъема вдруг взорвалась заложенная неприятелем мина, к счастью, не ранив ни одного из солдат. Пробравшись на плацдарм, они изгнали его защитников, которые отошли на другой берег Уэрвы, взорвав за собой мост.

Захватив монастырь Святого Иосифа, прилегающий к стене справа, и плацдарм Уэрвы в центре, французы завладели половиной линии внешних укреплений. Теперь предстояло перейти Уэрву в двух пунктах, в которых к ней подошли, – перебросить крытые мосты через узкую, но зажатую между крутыми берегами реку, пробить бреши в участках стены, расположенных за ней и опиравшихся на монастырь Санта-Энграсия с одной стороны, и на августинский монастырь с другой. Наконец, следовало возвести новые батареи для подавления артиллерийского огня, который становился более плотным и смертоносным.

На эти работы ушли дни с 16 по 21 января. В этот день прибыл, наконец, знаменитый маршал Ланн, который приближался тогда к концу своей героической карьеры, ибо стоял январь 1809 года и до ужасного сражения в Эсслинге оставалось лишь несколько месяцев. Его присутствие могло поддержать дух солдат. Жюно нравился солдатам своей храбростью, но нужен был такой командир, как Ланн, который, взяв на себя смелость изменить приказы Наполеона, заставит содействовать успеху осады все силы французов. К этому времени окончание инженерных работ, чрезвычайно активно произведенных генералом Лакостом и его помощниками Ронья и Аксо, позволило, наконец, приступить к генеральному штурму, в результате которого французы должны были проникнуть в город и начать ужасающую домовую войну от дома к дому.

Двадцать шестого января пятьдесят орудий большого калибра начали обстрел Сарагосы, открывая бреши справа и слева, засыпая город бомбами, снарядами и ядрами. После того как огонь продолжался весь день и половину дня следующего, открылись три проходимые бреши и было решено немедленно начинать генеральный штурм.

В строю был весь 3-й корпус во главе с Жюно и Ланном. Справа в укреплениях ожидала сигнала дивизия Гранжана, состоявшая главным образом из 14-го и 44-го линейных полков. В центре с нетерпением ждала того же сигнала дивизия Мюнье, опиравшаяся справа на дивизию Морло. Слева 40-му линейному и 13-му кирасирскому назначалось сдерживать вылазки со стороны Замка инквизиции, подвергавшегося до сих пор только отвлекающим атакам.

В полдень Ланн дал желанный сигнал, и тотчас штурмовые колонны вышли из укреплений. Подразделения вольтижеров из 14-го и 44-го и саперов под командованием Сталя вышли из укрепленного здания маслобойни и устремились к самой правой бреши. Неприятель, предвидевший, что французы пойдут на приступ из этого здания, подложил мину под участок, через который должны были пройти солдаты. Два фугаса с ужасающим грохотом взорвались одновременно позади первой штурмовой колонны, не причинив вреда ни одному человеку. Колонна устремилась к бреши и завладела ею, но при попытке продвинуться дальше ее остановил ружейный огонь из домов, располагавшихся за ней, и картечный огонь из многих батарей, возведенных на уличных плацдармах. Понеся большие потери (в том числе был тяжело ранен доблестный Сталь), французы ограничились закреплением в бреши и установлением сообщения с маслобойней, служившей отправным пунктом. Взорванная неприятельской миной земля облегчила выполнение этой задачи.

У второй бреши, открытой рядом с первой, но несколько левее, тридцать шесть гренадеров 44-го, ведомые доблестным офицером Гётманом, в свою очередь устремились на приступ. Несмотря на град пуль, они прошли через брешь и укрылись в домах, расположенных вблизи стены. За ними последовала одна колонна, и французы попытались выйти из домов. Но едва они приближались к дверям или окнам других домов, как ужасающий ружейный огонь из тысячи отверстий обрушивался на храбрецов, имевших дерзость показаться снаружи. Тем не менее французы завладели прилегающими домами, переходя из одного в другой через проделанные внутри проломы, и добрались таким образом до одной из главных улиц города, Квемады, которая ведет от стены прямо к улице Косо. Но картечь с баррикад не позволяла выдвинуться на нее, и у второй бреши пришлось ограничиться захватом дюжины домов.

В центре бой был таким же горячим. Вислинские вольтижеры, направляемые офицерами и солдатами инженерных частей, устремились к бреши, проделанной в монастыре Санта-Энграсия. Они добрались до бреши без излишних потерь, проникли в нее и вступили в монастырь, изгнали его оккупантов, вышли на площадь Санта-Энграсия, проникли даже в окружающие ее дома и в небольшой монастырь по соседству. Захватив площадь Санта-Энграсия, они захватили и большую улицу с таким же названием, ведущую, как и улица Квемада, к Косо. Но многочисленные баррикады, ощетинившиеся изрыгающей картечь артиллерией, не позволяли двигаться дальше без огромных потерь. Для дальнейшего продвижения требовались подкопы и минирование.

От монастыря Санта-Энграсия по открытому участку французы дошли до выступающего угла, который образует городская ограда. Влево от него тянулась линия стены сухой кладки, со рвом и отвалами, доходившая до монастыря капуцинов и далее до Замка инквизиции. Хотя в планы атаки не входил захват этой линии укреплений, непредвиденный случай возбудил рвение дивизий Морло и Мюнье, и они с неслыханной смелостью ринулись вперед. Батарея, размещенная в монастыре, сильно досаждала дивизии Морло, и карабинеры 5-го легкого с удовольствием бросились на нее в атаку. За ними последовал весь полк, и батарея была захвачена. При таком зрелище солдаты 115-го линейного не смогли усидеть в траншеях, кинулись к стене, идущей от Санта-Энграсии к монастырю капуцинов, спустились в ров, взобрались по амбразурам на эскарп и завладели стеной и всей артиллерией.

Так в этот кровопролитный день французы завладели всем периметром стены. Если бы это была обыкновенная осада, состоящая в захвате укрепленной части крепости, Сарагоса бы пала. Но предстояло захватывать каждый квартал, и великая борьба только начиналась. Испанцы потеряли 500–600 человек убитыми, две сотни пленными и всю линию наружных стен. Французы потеряли 186 человек убитыми и 593 ранеными, то есть почти 800 человек, что составляло значительные потери, ставшие результатом чрезмерного рвения и героической храбрости войск.

Захват стены в трех пунктах избавлял от необходимости новой атаки на крайнем левом фланге у Замка инквизиции, ибо теперь следовало атаковать испанцев в домах, а ограда утратила важность для обороны. Дивизия Морло осталась наблюдать за левым флангом, а дивизии Мюнье и Гранжана, общей численностью 9 тысяч человек, приступили к захвату домов с помощью подкопов и минирования.

Обе дивизии разделились на две части по 4500 человек в каждой и сменяли одна другую в этой ужасной борьбе, где нужно было поочередно вести подкопы и биться врукопашную в тесных помещениях. Никогда, даже во времена, когда вся война проходила в осадах, не видывали ничего подобного. Испанцы баррикадировали двери и окна домов, проламывали стены внутри для сообщения между домами, проделывали в стенах бойницы, дабы иметь возможность обстреливать улицы, которые, кроме того, были перегорожены во многих местах баррикадами, оснащенными артиллерией. Едва французские солдаты показывались наружу, как их осыпал град пуль с верхних этажей и из подвальных окон, и накрывала картечь с баррикад.

С тех пор как началась война от дома к дому, французы теряли не менее ста человек в день. Именно в одной из таких атак был убит пулей в голову доблестный и искусный генерал Лакост. Полковник Ронья сменил его и был, в свою очередь, ранен. Командир батальона Аксо также получил ранение.

Наступило 18 февраля. Сарагосу атаковали уже пятьдесят дней, двадцать девять из которых употребили на проникновение за ее стены, а двадцать один – на продвижение по улицам. Близилась минута, когда иссякшая доблесть неприятеля должна была найти решающий повод к капитуляции в какой-нибудь крупной неудаче. В этот самый день, 18-го, в городе должны были взорвать здание Университета, а в предместье – завладеть монастырем, прилегающим к мосту через Эбро. Утром Ланн приказал начинать атаку предместья. Пятьдесят орудий загремели, атакуя монастырь, кирпичные стены которого были толщиной не менее четырех футов. К трем часам пополудни была, наконец, проделана проходимая брешь. Один батальон 28-го и один батальон 103-го устремились к бреши и проникли в нее, истребив три или четыре сотни испанцев. От монастыря солдаты устремились к мосту. Гарнизон предместья, видя, что путь к отступлению отрезан, попытался прорваться. Три тысячи человек бросились к мосту, их попытались остановить, смешались с ними, многих порубили, но многим удалось пройти. Четыре тысячи оставшихся были вынуждены сложить оружие и сдать само предместье.

Эта блестящая решающая операция, проведенная самим Ланном, обошлась французам не более чем в десять человек убитыми и сто ранеными. Она отняла у населения его главное убежище и открыла город обстрелу с левого берега.

В то время как эти события совершались в предместье, дивизия Гранжана в полной боевой готовности ожидала подрыва здания Университета. Оно действительно взорвалось, с ужасающим грохотом, с помощью заряда в 1500 фунтов пороха, и тотчас солдаты 14-го и 44-го, бросившись на приступ, завладели началом Косо и обеими ее сторонами.

Как ни велика была храбрость монахов и крестьян, их ярость не могла устоять перед поражениями 18 февраля. Лишь треть сражавшихся оставалась на ногах. Мирное население было в отчаянии. Палафокс умирал от неизвестной болезни. Оборонная хунта решила, наконец, капитулировать. На следующий день, 20-го, хунта прибыла в лагерь и согласилась сдать крепость. Было договорено, что все, кто оставался в гарнизоне, выйдут через главные ворота, ворота Портильо, сложат оружие и станут военнопленными, если не захотят перейти на службу королю Жозефу.

Двадцать первого февраля десять тысяч пехотинцев и две тысячи всадников, бледных и исхудавших, продефилировали перед охваченными жалостью французскими солдатами. Затем французы вошли в несчастный город, который представлял собой одни руины, наполненные гниющими трупами. Из ста тысяч человек – жителей города и укрывшихся в его стенах беженцев – погибли пятьдесят четыре тысячи. Треть зданий была полностью разрушена, две другие трети изрешечены ядрами, залиты кровью, заражены смертельными миазмами.

Сердца французских солдат были глубоко взволнованы. Французы тоже понесли жестокие потери: из четырнадцати тысяч солдат, активно участвовавших в осаде, были выведены из строя три тысячи. Двадцать семь офицеров инженерных частей из сорока были ранены или убиты, и в числе погибших находился знаменитый и несчастный Лакост. Погибла половина солдат инженерных частей.

Таков был конец Второй испанской кампании, начавшейся в Бургосе, Эспиносе и Туделе, окончившейся в Сарагосе и отмеченной присутствием Наполеона на Иберийском полуострове, стремительным отступлением англичан и видимым подчинением испанцев королю Жозефу. Как бы неутомимы они ни были, их можно было утомить; как бы слепы они ни были, их можно было просветить и заставить оценить преимущества правления, которое нес им Наполеон в лице своего брата. После Эспиносы, Туделы, Сомосьерры, Ла-Коруньи, Уклеса и Сарагосы они были действительно сокрушены и деморализованы, по крайней мере на время; и если бы им не помогли новые общеполитические осложнения, они еще раз возродились бы благодаря иностранной династии. Но тайны судеб были пока скрыты непроницаемой завесой.

Получив от Камбасереса письмо с пожеланием доброго нового года, Наполеон отвечал ему: «Чтобы вы смогли обратиться ко мне с таким пожеланием еще три десятка раз, следует быть благоразумным».

Но сумеет ли он стать таковым? В этом был весь вопрос. Он один после Бога держал в руках судьбы испанцев, германцев, поляков, итальянцев и французов.

В то время он еще был способен сохранять благоразумие и непоправимые ошибки еще не были совершены. Еще было возможно, хотя и сомнительно (в силу того, какой ход он задал событиям), что благодаря ему Испания возродится, Италия освободится от австрийцев, Франция останется такой же великой, какой он ее сделал, а его могила окажется на берегах Сены, не оказавшись прежде на другом конце Океана.

XVI

Регенсбург

Отбыв верхом из Вальядолида 17 января 1809 года и прибыв 18-го в Бургос, а 19-го в Байонну, Наполеон сел в карету, едва успев отправить несколько приказов, и 22 января прибыл среди ночи в Тюильри, застав всех врасплох своим внезапным появлением. Его возвращения не ожидали так скоро и ощутили некоторую тревогу, как во Франции, так и во всей Европе. Причины тревоги объяснимы причинами самого его преждевременного возвращения. Он покинул Вальядолид, предоставив завершить покорение Испании своим генералам (к несчастью, разобщенным и слабо связанным робким командованием Жозефа), потому что со всех сторон до него доходили известия, что Австрия с небывалым пылом продолжает военные приготовления, которые она столько раз приостанавливала и столько раз возобновляла за последние два года. Из Вены, Мюнхена, Дрездена и Милана Наполеону сообщали подробности этих приготовлений, не оставлявших больше никаких сомнений в неотвратимости войны, из Константинополя доносили о неслыханных усилиях Австрии рассорить турок с Францией и примирить их с Англией, из Парижа, наконец, писали, что в умах царит брожение, что при дворе робко, но заметно интригуют, а в городе говорят смело, словом, повсюду все обеспокоены и недовольны, злоумышляют и злословят.

По возвращении в Париж Наполеону и в самом деле предстояло найти Францию такой, какой он ее еще не видел. И причины перемен коренились целиком и полностью в Испанской войне, которая начала оказывать свои пагубные последствия.

Прежде всего, не одобряли саму войну, которое утяжеляла и без того нелегкое бремя, давившее на Империю. Порицали коварство в отношении неумных и немощных государей. Сама Испанская кампания, когда народные ополчения рассеивались при одном только появлении Наполеона, наводила на печальные размышления. Все знали, что ему пришлось перебросить армии с Севера, где в них по-прежнему нуждались, на Юг, откуда Франции не угрожала никакая серьезная опасность, разбросать их по ненасытной земле, где они тратили силы, разгоняя небоеспособные армии, которые возрождались в герильясах, когда переставали существовать в виде армейских корпусов. Все думали, что это бездна, которая поглотит много денег и людей ради неясного результата, желательного, конечно, в эпоху Людовика XIV, но бесконечно менее важного во времена владычества Франции на континенте, результата, с которым можно было бы и подождать в виду стольких незавершенных дел и который сильно затруднял установление всеобщего мира, и без того труднодостижимого. Но довершало общественное порицание весьма распространенное убеждение, что Австрия воспользуется удалением французских армий на Иберийский полуостров и возобновит войну. К этой уверенности добавлялся страх, что к ней присоединятся другие державы и коалиция станет всеобщей. В то же время, начали вызывать повсеместное недовольство непрерывно повторяющиеся воинские призывы, и война, которая до сих пор была лишь поводом к триумфу, предметом гордости и средством донести до самых отдаленных деревушек свидетельства императорской щедрости в отношении старых солдат, стала восприниматься как ощутимое страдание.

Столь переменчивая парижская публика – то послушная, то хулящая, то возносящая до небес, но никогда до конца не покорная и не мятежная, – выражалась с необычайной свободой. Казалось, ей надоело восхищаться своим императором, и она, забыв, что он уничтожил эшафот и восстановил алтари, вернул спокойствие и порядок, с упоением припоминала его промахи, комментировала ошибки, но за всем этим проглядывала неуверенность в будущем, выражавшаяся в печальных и нередко горьких речах. Ставки по государственным бумагам, несмотря на упорные закупки Казначейства, падали ниже 80 франков, объявленных Наполеоном нормой для 5-про-центной ренты, и упали бы еще ниже, если бы не постоянные усилия по их поддержанию.

В правительстве тревога была не менее заметна. Всё время, что продолжалась недолгая кампания Наполеона за Пиренеями, Законодательный корпус собирался на заседания. Его занимали, как было тогда принято, не политикой, а финансовыми делами и в особенности законодательством. Обсуждался Уголовный кодекс, возбудивший множество разногласий. Обычно весьма немногочисленные оппоненты набирали не более 10–15 голосов против предлагаемых законопроектов, однако при обсуждении различных положений этого кодекса они собирали до 80—100 голосов «против» из 250–280 голосовавших. Камбасерес, со свойственной ему проницательностью распознав возрождение духа противоречия, предупреждал Наполеона об опасности и пытался уговорить его отложить завершение работы над Уголовным кодексом на следующий год. Но не знавший препятствий Наполеон пожелал представить Уголовный кодекс на обсуждение немедленно, и теперь сопровождавшие голосование жаркие споры удивляли благоразумных людей и сердили хоть и отсутствовавшего, но внимательного к происходящему во Франции, властителя.

Поощряемые его отсутствием, некоторые люди позволяли себе распускать языки и затевать интриги. Двое в особенности довели до неосторожности забвение покорности, к которой, казалось, привыкли почти за десять лет. То были Фуше и Талейран. Фуше, превосходный министр полиции с первых дней Консульства, обладал в то же время двумя существенными недостатками: он старался придать себе важности за счет правительства и стремился во всё вмешиваться. Так, он осмелился советовать императрице Жозефине развестись, полагая, что угодит Наполеону, добившись от нее жертвы, о которой тот не осмеливался просить, хоть и пламенно ее желал. Подобное предложение от министра полиции показалось Жозефине продиктованным самим императором, ибо она не могла предположить, что министр возьмет на себя смелость совершить подобный демарш без дозволения, и из этого произошли семейные волнения, которые весьма огорчили Наполеона. Стремясь к стабильности, которая ускользала от него, он желал наследника и чувствовал, как постепенно созревает в нем решение о разводе. Но чем ближе подходила решающая минута, тем менее он хотел заранее причинять себе боль, которая должна была быть для него весьма ощутимой. Фуше он выразил резкое неодобрение, и тот был принужден униженно просить у императрицы прощения. Камбасерес сделался посредником и примирителем в их ссоре, но доверие к Фуше с тех пор стало быстро таять.

Положение Талейрана также сделалось весьма шатким, и равным образом по его собственной вине. Он уже не раз давал Наполеону повод к недоверию и недовольству, особенно когда в 1807 году покинул министерство иностранных дел ради тщеславного желания стать великим сановником Империи. Он вновь обрел императорскую милость, сделавшись активным орудием политики, которая привела к войне в Испании, и Наполеон то возил его с собой в Эрфурт, то оставлял в Париже, чтобы он сглаживал в глазах европейских дипломатов все неприятные и тревожные для иностранных дворов черты французской политики. Но менее всего способен был Талейран противостоять сиюминутному общественному мнению, и Испанская война, став предметом всеобщего порицания, годилась в его глазах уже только на то, чтоб от нее отречься. Он не упускал случая сказать, что ничуть ее не советовал, а начав отрекаться, дошел и до дела герцога Энгиенского, ибо в минуту немилости Наполеону припоминали все промахи и Талейран не желал оказаться его сообщником ни в одном из них.

Ошибки Талейрана не ограничились отречениями, он примирился с Фуше, после десяти лет взаимной ненависти и поношений. Истинной причиной их примирения было то, что вскоре могли представиться обстоятельства, при которых такой союз стал бы необходим им обоим. Наполеон, как им казалось, кончит тем, что напорется на кинжал фанатика в Испании или на пушечное ядро в Австрии. Оба они, склонные верить в изменение порядка вещей, который был им не по вкусу, находили, что Наполеон неминуемо падет жертвой опасностей, которыми слишком часто пренебрегает. Что станется с нами?

Что мы будем делать? – задумывались они и, очевидно, не находили ответа. Преувеличивая, по обыкновению, полупризнания этих двоих друг другу, утверждали, что ими подготовлен план правления на случай падения Наполеона. Им приписывали даже идею передать императорскую корону Мюрату, который, прежде чем удалиться в Неаполь, донес до Парижа свое недовольство тем, что не стал королем Испании.

Эти пустые толки не заслуживали бы упоминания, если бы не свидетельствовали о начале брожения умов в результате ошибок Наполеона и если бы их досадным следствием не стали бы чрезмерное внимание иностранцев к происходящему в Париже и их уверенность, что власть Наполеона ослабела, народу надоела его политика, его силы уменьшились и настало, наконец, время объявить ему новую войну.

Еще до отъезда из Вальядолида Наполеон знал об этих интригах и неудовольствии. Помимо министров, у него было множество корреспондентов, которые сообщали ему всё, что слышали. Многое он узнал в дороге, хотя и мимоходом. Едва войдя в Тюильри, он был засыпан тысячью донесений о том, что происходило в его отсутствие. Эти сильно преувеличенные донесения не могли обмануть его проницательный ум, но мы охотно принимаем то, что угождает нашему гневу, и Наполеон поверил или, казалось, поверил, во многие неправдоподобные вещи. Он вызвал Камбасереса и с чрезвычайной горячностью пересказал тому всё, что прочитал, особенно возмущаясь Фуше и Талейраном, которые, по его словам, могли помириться лишь с самыми дурными намерениями. Камбасерес постарался его успокоить, что удалось ему лишь отчасти. Наполеона оскорбляло, что о наследовании говорят так, будто он вот-вот умрет, но еще более его оскорбляло отречение от его политики человека, который был к ней причастен и которого он брал в Эрфурт и оставлял в Париже для ее защиты. Главная гроза должна была обрушиться на голову Талейрана.

На совете министров, на котором присутствовали многие великие сановники, находившиеся в Париже, Наполеон выразил недовольство всем и всеми, ибо не осталось ничего, чем он был бы доволен. Ему не нравилось, что общество оставили в заблуждении насчет текущих событий, представив последнюю победоносную кампанию как поражение, он бросил несколько едких упреков в адрес тех, кто говорил и поступал так, будто вопрос о наследовании трона был открыт, как при близящемся закате правления. С крайней горечью Наполеон отозвался о тех, кто, отрекаясь от него, не побоялся отречься от самого себя. Наконец, уже не сдерживаясь, меряя большими шагами зал и обращаясь к Талейрану, который стоял неподвижно, прислонившись к камину, Наполеон заявил ему, бурно жестикулируя: «Вы смеете утверждать, месье, что непричастны к смерти герцога Энгиенского? Вы смеете утверждать, что непричастны к Испанской войне! Непричастны к смерти герцога Энгиенского! Так вы забыли ваши письменные советы? Непричастны к Испанской войне! Вы забыли, как советовали мне в письмах вернуться к политике Людовика XIV? Забыли, что были посредником во всех переговорах, которые привели к нынешней войне?!»

Наполеон был слишком разгневан, чтобы ограничиться одними словами. Он пожелал официально уведомить публику о том, что Талейран впал в немилость. Этот человек, любивший все виды почестей, стремился стать великим камергером, когда выполнял обязанности министра иностранных дел, а став великим сановником, оставался и великим камергером, соединив денежные выгоды с выгодами нового сана. И вот, на следующий же день после бурного заседания совета министров, Наполеон приказал отобрать у Талейрана ключ великого камергера и передать его Монтескью, одному из самых уважаемых членов Законодательного корпуса, соединявшего с новыми титулами титулы старые, весьма ценимые Наполеоном, когда они добавлялись к действительным заслугам.

Усмирив злые языки в своем окружении, но не усмирив их в обществе, которое невозможно подвергнуть опале, Наполеон тотчас перешел к важным делам, приведшим его в Париж. Этими делами были дипломатия и война, и заниматься ими следовало одновременно, ибо Франция находилась накануне разрыва с Австрией. Военные приготовления на всем пространстве империи, все ее политические интриги при европейских кабинетах обнаруживали почти твердую решимость. Близость весны заставляла думать, что на подготовку войны осталось не более двух – трех месяцев. Потому следовало торопиться, чтобы не оказаться застигнутым врасплох. Но именно искусством правильно использовать время и чудом создавать то, чего не было, Наполеон владел в совершенстве, новое и разительное доказательство чему он предоставил и на этот раз.

Одновременно с военными приготовлениями ему предстояло вести переговоры, чтобы либо предотвратить войну, либо подготовить себе союзников для уверенности в ее результате. Несколькими месяцами ранее, первый раз вернувшись из Испании, он имел объяснения с послом Австрии, столь откровенные, развернутые и обернувшиеся, между тем, столь незначительными последствиями, что возобновление их казалось излишним и сколь мало достойным, столь и неэффективным. Наполеон рассудил, что единственный способ заставить Венский кабинет задуматься, если это было еще возможно, это проявить крайнюю сдержанность с ее послом и крайнюю откровенность с другими представителями иностранных дворов. Поэтому он был вежлив, но холоден и скуп на слова с Меттернихом и гораздо более откровенен с другими послами, признался им в причине своего возвращения в Париж, объявив, что вернуться так скоро его вынудили военные приготовления Австрии и что он собирается ответить на них грозным вооружениями.

«Можно подумать, что в Вене протекает не Дунай, а Лета и там забыли все уроки. Нужны новые уроки? Их получат, и на сей раз, ручаюсь, они будут ужасны. Я не хочу войны, она мне невыгодна, вся Европа свидетель, что все мои усилия и внимание направлены к полям сражений, выбранным Англией, то есть к Испании. Австрия, которая спасла англичан в 1805 году, в минуту, когда я собирался пересечь залив Кале, вновь спасает их, останавливая меня в минуту, когда я собирался преследовать их до Ла-Коруньи. Она дорого заплатит за то, что снова отвлекла меня. Либо она тотчас прекратит вооружаться, либо ей придется выдержать разрушительную войну. Если она разоружится, не оставив мне сомнений в своих будущих намерениях, я сам вложу меч в ножны, ибо не желаю извлекать его нигде, кроме Испании и против англичан. В противном случае война неминуема, и она будет столь решительна, что у Англии не останется союзников на континенте».

Наполеон произвел желаемое впечатление на всех, кто его слышал, ибо он был искренен и говорил правду, утверждая, что не хочет войны, но сделает ее ужасной, если его к ней принудят.

Во Франции то по одной, то по другой причине задерживался министр иностранных дел России Румянцев. После Эрфуртской встречи он прибыл в Париж вслед за Наполеоном, чтобы следить за предстоящими переговорами с Англией и по возможности ускорить приобретение дунайских провинций. Когда переговоры провалились, Румянцев мог возвратиться в Санкт-Петербург к своему молодому господину, ожидавшему его с горячим нетерпением. Но один довод, вытекавший из их общих пожеланий, удержал Румянцева. Нужно не более двух месяцев, говорили ему в Париже, чтобы закончить испанские дела, вернуть короля Жозефа в Мадрид и вновь короновать, сбросить англичан в море и внушить Европе мысли о повиновении вместо мыслей о сопротивлении замыслам, созревшим в Эрфурте. Поэтому в его интересах было несколько повременить с предложениями Константинополю относительно Молдавии и Валахии, ибо если Наполеон одержит полную победу, то Австрия не осмелится затеять новую войну, Англия не найдет союзников на континенте, турки не найдут таковых ни на суше, ни на море, а Россия приобретет дунайские провинции, как она почти приобрела Финляндию посредством небольшой локальной войны весьма ограниченного значения. Ради этого стоило потерпеть еще два месяца, и эти месяцы Румянцев счел полезным провести вблизи событий, исхода которых ожидал.

Наполеон сдержал слово и за два месяца рассеял испанские армии в прах, прогнал англичан из Испании, вернул брата в Мадрид, но всё же не дал понять, что Испанская война окончена. Не на это надеялся русский посол, и не это обещал Наполеон. Тотчас по приезде он виделся с Румянцевым, вновь очаровал его, умом сделав то, чего не сделал оружием, выразил свой гнев по поводу нового вмешательства Австрии, вырвавшей англичан у него из рук, и выказал решимость отомстить за подобное вероломство. Поскольку он был уверен в том, что всё еще располагает огромными силами, он явил себя представителю России не хвастливым и заискивающим, но твердым и уверенным и потребовал от него выполнения принятых в Эрфурте обязательств.

«Я рассчитываю на слово вашего хозяина. Он обещал предоставить в мое распоряжение армию, если Венский кабинет перейдет к агрессии. Пусть выполнит обещание; пусть активнее ведет войну с Финляндией и покончит с этой маленькой державой; пусть выставит на Дунай достаточную армию, чтобы расстроить все интриги англичан и австрийцев при турецком дворе; пусть, наконец, пошлет значительные силы на Верхнюю Вислу, чтобы дать понять Австрии, что мы не шутим. Сам я намерен собрать на Дунае триста тысяч французов и сто тысяч германцев. Вероятно, их присутствие вынудит Австрию оставить нас в покое, чего мне больше всего хотелось бы и для себя, и для вас, ибо тогда вы получите Молдавию и Валахию почти без единого выстрела, а я смогу без новых трат завершить покорение Иберийского полуострова. Если этого окажется недостаточно и придется употреблять силу, что ж, тогда мы навсегда раздавим противодействие нашим совместным планам!» К подобным речам ничуть не напуганного человека Наполеон прибавил надлежащие ласки, чтобы дополнить произведенное впечатление, и добился от Румянцева самых удовлетворительных заверений.

К беседам с Румянцевым Наполеон присовокупил тысячу тонких знаков внимания, сводив его на мануфактуры Гобеленов, Севра, Версаля, всюду показывая чудеса своей империи и всякий раз даря образчики, так что, как сказал сам Румянцев, он уже боялся чем-либо восхищаться, опасаясь тотчас получить новые подарки в виде ковров, фарфора и роскошного оружия.

Обойдясь приличествующим образом с послом своего главного союзника, Наполеон имел столь же полезные беседы с посланцами Рейнского союза. Он сказал им и написал их хозяевам – королям Баварии, Саксонии, Вюртемберга и Вестфалии и герцогам Баденскому, Гессенскому и Вюрцбургскому, – что не хочет ввергать их в преждевременные расходы требованием немедленного сбора войск, но побуждает их к нему подготовиться, ввиду того что ожидает в скором времени начала военных действий; что нужно быть готовыми противостоять силе силой, дабы предупредить войну, если это еще возможно, либо предрешить ее благополучный исход, если она неизбежна; что он сам соберет 150 тысяч французов и итальянцев на По и 150 тысяч французов на Верхнем Дунае и рассчитывает на 100 тысяч германцев; что с 400 тысячами человек он предупредит войну или победит в ней и навсегда оградит своих союзников от обратных истребований, на которые притязает Австрия в отношении германских держав, прежде зависевших от империи или подчиненных ей. Наполеон написал также королю Баварии и королю Саксонии, требуя собрать главную часть их войск в Мюнхене, Дрездене и Варшаве. Не доверяя Пруссии, которая могла начать подражать Австрии, он известил ее, что если она призовет хотя бы одного человека сверх двенадцати тысяч, оговоренных их тайной конвенцией, он тотчас объявит ей войну.

К этим заявлениям, тем более многозначительным, что они опирались на действительные меры предосторожности, Наполеон прибавил движения собственных войск, ставшие продолжением комбинаций, задуманных и предписанных им еще в Вальядолиде. Комбинации эти были настолько обширны, насколько требовали ситуация и масса известных и неизвестных врагов, с которыми вскоре ему предстояло иметь дело.

Находясь в Испании, Наполеон с крайним вниманием следил за исполнением своих приказов. Главные из них относились к проведению двух призывов, разрешенных Сенатом в сентябре 1808 года. Один включал призывников 1810 года, набираемых, согласно обыкновению, на год раньше, но не ранее 1 января 1809 года: они должны были в течение года служить только внутри страны. Этот призыв включал 80 тысяч человек. Но поскольку его было недостаточно для планов Наполеона, он задумал обратиться к предыдущим контингентам 1806, 1807, 1808 и 1809 годов, из которых прежде набирали всякий раз не более 80 тысяч человек. Сочтя ежегодный 80-тысяч-ный призыв недостаточным, Наполеон решил довести его до 100 тысяч, что позволяло ему потребовать дополнительных 20 тысяч человек с каждого предыдущего контингента. К тому же этот призыв должен был доставить ему более крепких молодых людей, нежели те, кого он призывал обычно, поскольку им должно было исполниться уже по 20, 21, 22 и 23 года, в то время как призывники 1810 года были восемнадцатилетними.

Двумя годами ранее Наполеон декретировал формирование полков из пяти батальонов. До сих пор окончательному выполнению этой меры мешали различные причины: недостаточное количество призывников, неминуемо большие расходы и, наконец, непрестанное передвижение полков, тративших время, когда они не сражались, на переходы с Вислы на Тахо или с По на Эбро. В силу всех этих причин в большинстве полков еще только формировались четвертые батальоны и почти нигде не было пятых.

Отправив в Испанию корпуса маршалов Виктора (бывший 1-й), Мортье (бывший 5-й), Нея (бывший 6-й) и Лефевра, а также всех драгун и перебросив из Итальянской армии войска, достаточные для увеличения армии в Каталонии втрое, Наполеон весьма ослабил Германскую армию. В Рейнской армии под командованием Даву у него оставалось шесть пехотных дивизий: прекрасные дивизии Морана, Фриана, Гюдена (некогда составлявшие 3-й корпус); превосходная дивизия Сент-Илера из корпуса Сульта; знаменитая дивизия гренадеров и вольтижеров Удино; дивизия Дюпа из двух полков, охранявшая вместе с голландцами ганзейские города; четырнадцать несравненных кирасирских полков, перед которыми не могла устоять никакая европейская пехота; наконец, семнадцать полков легкой кавалерии и грозная артиллерия. К этим силам следовало добавить дивизии Карра-Сен-Сира и Лег-рана, принадлежавшие корпусу Сульта, а ныне направленные к Парижу, и дивизии Буде и Молитора, долгое время остававшиеся на Эбро в качестве костяка резервной армии, а после отведенные к Лиону в предположении так и не осуществившейся экспедиции на Сицилию. Эти прекрасные войска, хоть и лучшие в Европе, составляли, тем не менее, примерно 110 тысяч человек, за вычетом солдат, которые по возрасту или ранениям были уже непригодны к службе. Таких сил было недостаточно для усмирения Австрийского дома, и вот каким образом Наполеон задумал их увеличить.

Рейнская армия включала двадцать один пехотный полк, каждый из которых получил по три боевых батальона, как только было начато формирование четвертых батальонов. Получив четвертые батальоны, Рейнская армия должна была представлять 84 батальона в 70 тысяч пехотинцев. Наполеон задумал превратить корпус Удино, состоявший из гренадерских и вольтижерских рот тех полков, которые не входили в действующую армию, в соединение четвертых батальонов. Поскольку корпус включал двадцать две вольтижерских и гренадерских роты, принадлежавших армии Даву, Наполеон отослал их к нему, чтобы они служили ядром формирования четвертых батальонов его армии, отправив для их доукомплектования стрелковые роты из сборных пунктов Эльзаса, Лотарингии и Фландрии. Другие элитные роты корпуса Удино принадлежали тридцати шести полкам, отправленным из Германии в Испанию. Наполеон решил равным образом сделать эти роты ядром тридцати шести четвертых батальонов, которые будут пока служить в Германии (где они все и находились), с тем чтобы позднее перевести их в Испанию, если там будут продолжать служить их полки. Эти четвертые батальоны доукомплектовывались стрелковыми ротами со сборных пунктов на севере и востоке Франции. Они подлежали распределению в три дивизии по двенадцать батальонов в каждой и после формирования должны были представлять 30 тысяч пехотинцев. Состав Рейнской армии мог увеличиться до 130 тысяч пехотинцев, не считая 5 тысяч дивизии Дюпа.

Из предписанного призыва Наполеон захотел взять людей и для того, чтобы довести состав кавалерийских полков до 1100 человек. Четырнадцать кирасирских полков насчитывали в своих рядах 11–12 тысяч всадников, и Наполеон надеялся, забрав всех свободных солдат со сборных пунктов, довести их численность до 13–14 тысяч. Он предполагал довести до 14–15 тысяч действующий состав семнадцати полков легкой кавалерии, а также привлечь часть драгунских полков, занятых в Испании. Сборные пункты были переполнены подготовленными драгунами, которых Наполеон в данную минуту считал более полезными в Германии, нежели в Испании. Поэтому он приказал Мадридскому главному штабу отослать в сборные пункты состав третьих боевых эскадронов, предварительно переведя в первый и второй эскадроны всех боеспособных солдат, что должно было оставить почти неизменным действующий состав сил в Испании и доставить кадры для пополнения частей, формировавшихся на сборных пунктах. Наполеон задумал постепенно привлечь со сборных пунктов всех обученных солдат, перевести их в третьи и четвертые эскадроны и отправить в Германию, составив из этих сорока восьми эскадронов двенадцать временных драгунских полков по четыре эскадрона в каждом.

Драгунские сборные пункты располагались в Лангедоке, Гиени, Пуату и Анжу. По мере поступления призывников Наполеон надеялся получить сначала три, затем шесть и, наконец, двенадцать тысяч драгун. В результате, он мог рассчитывать, менее чем через два месяца, на 13–14 тысяч кирасиров, 14 тысяч гусар и егерей и 3 тысячи драгун, то есть 30 тысяч кавалеристов. Располагая 130 тысячами пехотинцев, 30 тысячами всадников, 20 тысячами артиллеристов, 5 тысячами дивизии Дюпа и 15–20 тысячами гвардии, он мог собрать в Германии 200 тысяч французов, которые, вместе со 100 тысячами союзных войск германцев и поляков, обеспечивали ему 300 тысяч солдат на Дунае. Та же система формирования должна была обеспечить 100 тысяч человек в Италии.

В Италии Наполеон располагал двенадцатью пехотными полками, в которых было почти завершено формирование четвертых и начато формирование пятых батальонов. Они разделялись на четыре дивизии по три полка, по 9-10 тысяч человек в каждом, включая артиллерию. Первая из этих дивизий находилась в Удине, вторая в Тревизо, третья в Мантуе, четвертая в Болонье. Из армии Далмации отозвали третьи батальоны восьми составлявших ее полков, переведя годных к службе людей в два первые батальона и отозвав только кадры из третьих, что не намного ослабило действующие силы, которым назначалось охранять эту удаленную провинцию. Использовав состав этих восьми третьих батальонов и создав еще восемь новых, в Падуе собрали шестнадцать пехотных батальонов, сформировавших пятую дивизию численностью не менее 12 тысяч человек. Наконец, из нескольких третьих и четвертых батальонов Неаполитанской армии и двух цельных полков из самого Неаполя составили прекрасную дивизию, которая под командованием генерала Миолиса охраняла Римское государство. Наполеон приказал Мюрату, ставшему королем Обеих Сицилий, разделить его армию на две дивизии, разместив одну между Неаполем и Реджо, а другую между Неаполем и Римом, так, чтобы последняя, имея возможность при необходимости откомандировать одну бригаду на Рим, освободила дивизию Миолиса.

Англичане были достаточно заняты в Испании, а в случае начала войны на Севере стали бы заняты и у побережья Германии, чтобы стоило опасаться их нападения на юг Италии. Поэтому можно было собрать шесть дивизий в 58 тысяч пехотинцев, в основном старых солдат, уже давно не сражавшихся и пламенно желавших вернуться к прежнему ремеслу. Пять драгунских полков и пять гусарских и егерских предоставляли, с помощью сборных пунктов, новый ресурс в 8 тысяч человек кавалерии. Вместе с 6 тысячами артиллеристов, можно было получить армию в 72 тысячи французов. Добавив к ней 18–20 тысяч итальянцев, а в случае продвижения вперед и 10 тысяч французов из Далмации, в Италии можно было собрать около 100 тысяч человек, которых легко было перебросить в Германию. Соединение всех войск позволяло атаковать Австрийский дом силами 400 тысяч солдат.

Осуществление этих мер, предписанных Наполеоном еще в ноябре-декабре 1808 года и ускоренное в январе 1809-го, когда Наполеон расположился в Вальядолиде, возобновилось с небывалой энергией после его возвращения в Париж. Но если поступление людей на сборные пункты осуществлялось быстро, другие части организации запаздывали. Поставки обмундирования, изготовление которого требовало времени, обучение, которое не могло быть поспешным, формирование новых кадров, требовавшее привлечения большого количества способных офицеров, оставляли желать лучшего. Двух-трех оставшихся до начала войны месяцев могло оказаться недостаточно, и были опасения, что если война разразится раньше, подготовиться к ней не успеют.

Догадываясь о том, что ему придется возводить укрепления на Дунае, на острове Донауинзель, и, разумеется, предвидя роль этой огромной реки в будущей войне, Наполеон приказал запасти, помимо обычных орудий инженерного корпуса, 50 тысяч мотыг и лопат, которые надлежало везти вслед за армией на обозных телегах. Кроме того, он присоединил к гвардии батальон моряков из Булони в 1200 человек. Поскольку имелась особая нужда в офицерах и младших офицерах для новых кадров, он затребовал 300 офицеров из военной школы Сен-Сир. Располагая большой кавалерией и собираясь широко ее использовать против австрийской пехоты, Наполеон отозвал из Испании генералов Монбрена и Лас-саля, маршала Ланна, как раз завершившего осаду Сарагосы, и маршала Массена.

Не желая пока совершать никаких враждебных действий, ибо Австрия еще не позволила себе таковых, Наполеон счел полезным приблизить войска к предполагаемому военному театру, чтобы подвести их без чрезмерных походных тягот к пунктам сосредоточения войск и в то же время послать Австрии многозначительное предупреждение, которое, возможно, заставит ее опомниться и наведет на благоразумные размышления. Вследствие чего он приказал дивизии Дюпа покинуть побережье Балтики и подойти к Магдебургу. Все остававшиеся еще французские подразделения в Данциге, Штеттине, Кюстрине и Глогау он приказал заменить польско-саксонскими войсками. Маршалу Даву он предписал передвинуться из Саксонии к Франконии, расположить штаб-квартиру в Вюрцбурге и отправить одну из дивизий на Байройт. Генералу Удино он предписал переместиться, с согласия короля Баварии, из Ганау в Аугсбург, дивизиям Карра-Сен-Сира и Леграна – из окрестностей Парижа в окрестности Меца, дивизиям Буде и Молитора – из Лиона к Страсбургу. Вюрцбург, Аугсбург и Страсбург должны были много значить для Австрии.

Наполеон рекомендовал принцу Евгению не ставить войска лагерем, чего не позволяло еще время года, но постепенно направлять во Фриуль первые четыре дивизии, артиллерийское снаряжение и кавалерию, так чтобы в двадцать четыре часа можно было собрать пятьдесят тысяч боеготовых солдат. Мюрату он повторил приказ перебросить его войска в Рим, дабы высвободить дивизию Миолиса. Наконец, генералу Мармону, который командовал в Далмации, Наполеон послал приказ сосредоточить армию на Заре, оставив в заливе Каттаро и в нескольких важных пунктах только необходимые гарнизоны, построить там укрепленный лагерь с годовыми запасами, приготовившись, таким образом, либо к многомесячному противостоянию значительным силам, либо к выдвижению и присоединению к Итальянской армии.

К военным приготовлениям, которые не означали пока враждебных действий, Наполеон прибавил дипломатический демарш: он приказал генералу Андреосси, послу в Вене, покинуть столицу, но не запрашивая паспорта, что походило бы на объявление войны, а сославшись на давно испрашиваемый и наконец полученный отпуск.

Все эти обширные приготовления требовали соответствующих финансовых средств. Испанская война, катастрофически ослабляя военные силы Франции в результате их распыления, в равной степени уменьшала и ее финансовые ресурсы. И хотя создание кассы обслуживания и армейского казначейства позволяло Наполеону в настоящее время не стесняться в средствах, ресурсы, между тем, начинали таять, и легко было предвидеть их истощение. Но он полагал, что победа всё исправит, и не упускал ничего, чтобы ее себе обеспечить: новобранцы стекались на сборные пункты, формировались новые кадры, а главные армии выдвигались в Верхний Пфальц, Баварию и Фриуль, чтобы запугать Австрию или атаковать ее, если от угроз она перейдет к действиям.

К несчастью, эта держава зашла слишком далеко, чтобы отступать. Она так и не утешилась, потеряв за пятнадцать лет (с 1792 по 1806) Нидерланды, владения империи в Швабии, Милане и Венеции, Тироль, Далмацию и, наконец, саму императорскую корону! Поскольку Наполеон непрестанно подвергал новым опасностям судьбы Европы и ее собственную, Австрия только ждала случая вернуть потерянное. Покушение на испанскую корону пробудило всю ее страсть. Она искренне возмущалась и показывала это тем охотнее, что Наполеон впервые, похоже, испытывал затруднения. Кампания в Испании скорее подогрела, нежели охладила ее пыл. Наполеон, конечно, разбил испанские армии, что не было чудом, ибо он выставил свои лучшие войска против неорганизованных крестьян, но он скорее разогнал этих крестьян, нежели победил, и уж наверняка не привел их к повиновению. Вена подбадривала себя и другими доводами, не менее влиятельными, а именно всеобщими настроениями в Германии, уставшей от французов, которые, мало того что побеждали и унижали ее столько раз, еще и оккупировали и мучили ее слишком долго. Гнусный Байоннский акт и трудности, с которыми столкнулся Наполеон в Испании, возбуждали негодование и возвращали надежду Германии и Австрии. Пруссия, лишенная короля, который после Йены жил в удалении в Кенигсберге, не смея показаться своим подданным лишь для того, чтобы сообщить им о необходимости выплаты 120 миллионов контрибуций, готова была восстать целиком, от Кенигсберга до Магдебурга.

В странах, союзных Франции, настроения были не намного лучше. В Саксонии, хотя Наполеон и одарил ее правящий дом Польшей и королевским титулом, говорили, что король предает дело Германии ради личных интересов и душит подданных налогами и воинскими наборами. Вестфалия, где на смену старому Гессенскому дому, скупому во все времена, пришел молодой государь из дома Бонапартов, составив чрезвычайный контраст с этим домом блеском роскоши гораздо больше, нежели мудростью правления, затаила самую горячую ненависть. Бавария, Вюртемберг и Баден, где государи получили новые титулы и территории, за которые население расплачивалось содержанием войск, воинскими наборами и налогами, во весь голос жаловались на своих государей, принесших собственные народы в жертву личному честолюбию.

Во всех этих людях жажда национальной независимости пробуждала жажду свободы и внушала желание избавиться от государей, которые не могут избавиться от Наполеона. Самые горячие головы заходили и дальше и вступали в тайные общества, чтобы освободить Европу от ее притеснителя, и народы – от их абсолютных правителей. Тиролю, питавшему наследственную привязанность к Австрийскому дому, было несносно иго Баварии, и тирольцы готовились поднять всеобщее восстание в первый же день военных действий. То был, правда, лишь сердечный порыв германских народов. Им предстояло перенести еще немало страданий, а французам – немало невзгод, прежде чем они решатся восстать против новоявленного Аттилы. Но не было никаких сомнений, что после первой же победы Австрии вскоре поднимется и вся Германия и от Франции отступятся даже ее союзники.

Все эти факты, с преувеличениями передаваемые в Вену, довели возбуждение в столице до предела. Там думали, что пришло, наконец, время действовать и не упустить случая, как произошло в 1807 году. Вена в 1809 году являла собой картину Берлина в 1806-м.

К этому порыву присоединялся другой, порожденный самими приготовлениями, которые с конца 1808 года зашли так далеко, что теперь нужно было либо ими воспользоваться, либо от них отказаться. После всех своих военных неудач Австрия задумалась об их причинах и способах их устранения. Поставив во главу военного министерства эрцгерцога Карла, она поручила ему так реорганизовать австрийскую армию, чтобы при первом благоприятном случае можно было возобновить войну против Франции с б\льшими шансами на победу. Принц, добросовестно стараясь выполнить задачу, прежде всего увеличил кадры, пополнив третьи батальоны полков, чтобы они могли превратиться в боевые батальоны. Он задумал ландвер, род ополчения по примеру французской гвардии, состоявший из дворянства и народа, притом что первое руководило вторым, и собиравшийся в определенных пунктах для формирования резервных корпусов. Ополченцев весьма активно обучали, и каждое воскресенье в австрийских городах молодые люди всех классов занимались строевыми упражнениями под руководством старых дворян, давно ушедших в отставку из армии, но готовых вернуться в нее ради службы династии, которой остались верны. Созвали Венгерский сейм и просили его организовать народное ополчение, состоявшее в основном из кавалерии и не зависимое от регулярных полков, набиравшихся из венгерских солдат. Сейм проголосовал за ополчение и за выделение чрезвычайных средств на его организацию.

Таким образом, военные приготовления уже не трудились скрывать и даже ускоряли их для войны, которую собирались начать весной, то есть через два-три месяца. Рассчитывали на 300 тысяч человек действующих войск, на организацию которых эрцгерцог Карл потратил три года, на 200 тысяч резервных войск, включая ландвер, и, наконец, на силы венгерского ополчения, исчислить которые было невозможно. В Каринтии, Верхней Австрии и Богемии уже начали собирать полки и приступили к формированию армейских корпусов. Возводились укрепления в трех крепостях, входивших в план операций. Этими крепостями были Энс, у слияния Дуная и Энса, с мостом в Маутхаузене, для прикрытия Вены от вторжения из Баварии; Брук-на-Муре, для прикрытия Вены от вторжения из Италии; и Комарно, где создавался опорный пункт на случай отступления в Венгрию, что указывало на намерение вести войну до победного конца и не считать ее законченной даже в случае потери Вены. Столицу неприкрыто вооружали, затаскивая пушки на ее крепостные стены.

Речи, которыми подобное поведение в мирное время объясняли себе и другим, сводились к тому, что уничтожение Испанского дома предвещает скорое покушение на дом Австрийский, и поэтому нужно быть готовыми к марту или апрелю; что на Австрию неминуемо нападут, а потому следует опередить вероломного врага; что неважно, кто выстрелит первым, ибо в глазах честных людей настоящий агрессор один – исполнитель Байоннского покушения. Б\льшая часть населения чистосердечно верила таким речам, двор верил в них мало или не верил совсем, хотя низложение Бурбонов встревожило его всерьез; но в подлинное отчаяние австрийцев приводили собственные неудачи, и потому, упустив случай напасть во время Польской войны, они опасались теперь упустить случай во время войны Испанской. Всё дворянство разделяло эти чувства, движимое одновременно горькими воспоминаниями нации и дурными страстями германской аристократии. Не самый меньший пыл в этом своего роде крестовом походе проявляли эрцгерцоги, за исключением, однако, главного и наиболее ответственного из них, эрцгерцога Карла. Ему назначалось быть главнокомандующим, и он трепетал не при мысли о ядрах, ибо не было более доблестного солдата, чем он, а при мысли вновь очутиться лицом к лицу с победителем Тальяменто, когда на кон будет поставлена судьба австрийской монархии. Он готовился к войне, не желая ее. Дабы поддеть его смелость, его прозвали князем Мира, позаимствовав это имя из испанских событий.

Так, в течение многих месяцев непрестанно вооружаясь и воодушевляя друг друга подобными речами, правители Австрии дошли до состояния открытой вражды, и им стало абсолютно необходимо принять решение. К тому же, внезапное возвращение Наполеона в Париж, его обращение к государям Рейнского союза и, наконец, движение французских войск к Верхнему Пфальцу и Баварии заставляли думать, что Франция и сама готовилась к войне, которой ее надеялись застигнуть врасплох. В результате, желая уберечься от несуществующей опасности, ее породили. Война была предрешена. Отдали приказ собрать пять армейских корпусов в Богемии, два в Верхней Австрии, два в Каринтии и один в Галиции.

К усилиям военного управления присоединились усилия дипломатии по подготовке другого военного средства – альянсов. Фиктивно прерванные отношения с Англией были возобновлены, а предложенные ею субсидии – приняты; продолжено уже начатое дело примирения с турками; задумана попытка вернуть императора Александра к тому, что называли европейскими интересами, но подразумевали под ними, конечно, свои собственные.

В Константинополе австрийской дипломатии следовало активно продолжать весьма хорошо просчитанную политику: отдалить турок от Франции, сблизить их с Англией и склонить к нападению на Россию, если она продолжит соглашаться с Наполеоном, либо оставить ее в покое, если она порвет с ним, и бороться лишь с общим врагом Европы. Это было нетрудно после изменения отношения Франции к туркам. В самом деле, объединившись с Россией, она уже не могла по-прежнему пользоваться их доверием. Дабы приукрасить случившуюся после Тильзита перемену, Франция сослалась, в качестве извинения, на падение ее превосходного друга Селима, на что султан Мустафа отвечал, что его падение не должно охладить Францию, ибо Порта остается ее лучшим другом.

Тогда Наполеон отвечал, что, раз так, он займется устройством доброго мира между русскими и турками, но не решился говорить об условиях. Однако, поскольку русские и до, и после Эрфурта настаивали, чтобы с турками было покончено и у них забрали дунайские провинции, а турки, со своей стороны, жаловались Франции, что она не доставляет им обещанного мира, Наполеон в конце концов, чтобы занять и тех и других, дал понять туркам, с выражениями самого горячего сожаления, что они более неспособны защитить Молдавию и Валахию, от которых будет правильнее отказаться, обеспечив себе такой ценой прочный мир, и сосредоточить все ресурсы в провинциях. Он обещал немедленно добиться для них соглашения и гарантировать от имени Франции целостность Оттоманской империи, если они согласны такой ценой покончить с войной, которая грозит, в случае их нежелания, обернуться для них гибелью. Невозможно представить себе, какую революцию в умах произвело это предложение французской дипломатии. Гнев султана Махмуда [преемника Мустафы], дивана, улемов и янычар был беспредельным, и это простое предложение столь сильно потрясло турецкое правительство, что волнение молниеносно передалось всей нации. Тотчас заговорили о вооружении 300 тысяч человек и даже о народном ополчении. Во Франции видели уже только коварного бывшего друга, обманывающего бывших союзников, чтобы предать их ненасытному соседу.

Наблюдавшая за этими переменами Австрия заявила туркам, что секрет знаменитой встречи в Эрфурте есть ни что иное, как обещание французов отдать русским устье Дуная, что Франция предала Порту России, чтобы добиться ее снисходительности к испанским делам, что она пытается получить прощение за предательство своих друзей-испанцев посредством предательства своих друзей-турок. К этой мрачной картине Австрия добавила весьма неточный рассказ о том, что происходит в Испании, где французы, как оказалось, наголову разбиты восставшими крестьянами и, главное, английскими войсками;

а поскольку мусульмане суеверно относятся к победе, рассказ произвел на них решающее впечатление, ибо представлял Наполеона осужденным самим Богом. В заключение Австрия сделала вывод, что Порта должна отдалиться от Франции, сблизиться с Англией, забыть о недавнем проходе через Дарданеллы адмирала Дакворта и опереться на австрийские и английские армии, дабы противостоять притязаниям грозного соседа и предательству коварного друга.

Эти речи, обращенные к отчаявшимся сердцам, проникли в них с невероятной быстротой и в скором времени вызвали в Константинополе целую революцию во внешней политике. Австрия уведомила англичан об успешности своих происков и добилась возвращения в Дарданеллы [английского посланника] Адера, которому не пришлось долго ждать позволения явиться в Константинополь. По настоянию австрийской дипломатии ему отправили приглашение, он прибыл, и, после недолгих переговоров, в первых же числах января 1809 года с Англией был подписан мир. С этой минуты Порта оказалась в распоряжении новой коалиции, готовая делать всё, к чему побудят ее ради их общего дела Австрия и Англия.

В Санкт-Петербурге происки Австрии были не менее активны, чем в Константинополе, но успеха не имели. Своим представителем в данных обстоятельствах венский двор выбрал князя Шварценберга, мужественного солдата, неопытного в тонкостях дипломатии, но внушающего доверие своей честностью и способного невольно ввести в заблуждение относительно подлинных намерений его двора, едва ли ему самому известных. Ему было поручено заявить, что намерения Австрии прямы и бескорыстны, она не хочет ни на что посягать, а ее единственной заботой, напротив, является защита от посягательств, подобных Байоннскому, и что если император Александр пожелает вернуться к правильной оценке европейских и российских интересов, он найдет в ней надежного и не завистливого друга, который не станет препятствовать приращениям к ее территории, совместимым с мировым равновесием. Шварценбергу поручалось особо указать на вероломство Франции в отношении Испании, которое не позволяло более никому оставаться ее союзником, не теряя чести. Наконец, при благоприятном исходе переговоров, он должен был предложить руку наследника Австрийской империи великой княжне Анне, что не могло встретить препятствия со стороны императрицы-матери и восстановило бы близость между двумя императорскими дворами.

Император Александр в то время уже не был искренен в отношениях с Наполеоном, хотя и был таковым в первое время, когда увлеченность химерическими планами побуждала его во всем одобрять своего союзника. С тех пор как речь не шла более о Константинополе, а только о Бухаресте и Яссах, иллюзии развеялись. Несомненно, дунайские провинции были вполне достаточным приобретением для России, однако это более позитивное и менее ослепительное приобретение не вызывало в Александре прежнего воодушевления и, напротив, внушало ему озабоченность средствами его осуществления. Он понимал, что то, что уступал ему Наполеон, еще придется завоевывать мучительными усилиями, и разочарование, всегда столь стремительное у Александра, уже начинало овладевать. Он считал Наполеона еще слишком могущественным, чтобы ссориться с ним, но не считал его уже ни столь победоносным, чтобы иметь большие выгоды, оставаясь его союзником, ни столь незапятнанным, чтобы в союзе с ним была та же честь. Но поскольку от Австрии и Англии он скорее всего не мог получить тех приобретений, которые продолжали оставаться его главной страстью, то есть дунайских провинций, и поскольку новый поворот в его привязанностях мог его обесчестить, он решил придерживаться союза с французами, постаравшись извлечь из него наибольшую выгоду и заплатив за него как можно меньше. Поэтому война Франции с Австрией была для Александра крайне нежелательным обстоятельством. Она затрудняла покорение турецких провинций и требовала от него дорогостоящих усилий по отправке армии в Галицию в помощь Наполеону, что означало добавление еще одной войны к тем четырем, что он уже вел против шведов, англичан, персов и турок.

Александр объяснился с Шварценбергом с полной откровенностью. Не сумев скрыть смущения, когда австрийский министр упрекнул его в пособничестве недостойному поведению Наполеона в Байонне, Александр остался нечувствителен к призыву снова встать на сторону общеевропейского дела и указал на лживость и притворство Австрии в последние два года, когда она не переставала говорить о мире, а сама готовилась к войне. Он закончил заявлением, что имеет недвусмысленные обязательства, полностью соответствующие интересам его империи, которые он не преминет выполнить; что если Австрия дойдет до разрыва с Францией, она будет раздавлена Наполеоном, но России также придется вмешаться, ибо она останется верна обязательствам и присоединит свои войска к французским. Затем Александр отклонил всякие инсинуации относительно семейного альянса с Австрией, ибо никак не мог отдать эрцгерцогу княжну, которую почти обещал Наполеону.

Австрийский посланник был ошеломлен такими откровенными заявлениями. Высший свет Санкт-Петербурга, не столь пылкий, разумеется, как высший свет Вены, внушал ему, в то же время, надежду на другой результат. Более опытный посол увидел бы, что за чувствами, разделяемыми в некоторой мере и самим Александром, стоят интересы, связанные в эту минуту с интересами Франции;

что русская аристократия и императорская семья могут следовать капризу, позволяя себе речи, сообразные их предубежденности, но император и его кабинет должны придерживаться иного поведения; и если они могут приобрести прекрасные территории, в то время как Наполеон уничтожает Бурбонов, их роль предопределена: они позволят придворным и женщинам заниматься болтовней, а сами будут вершить дела своей империи, постаравшись добраться, среди всех этих волнений, до столь желанных берегов Дуная.

Милейший князь Шварценберг, ничего не поняв в этих видимых противоречиях, отправил своему двору депеши, которые должны были остановить Австрию, если она еще могла остановиться. Видя, что произвел некоторое впечатление на представителя Австрии, Александр понадеялся, что тот добьется, может быть, чего-нибудь от своего двора, но, не рассчитывая, тем не менее, на это, стал готовиться к предстоящей войне. Ему хотелось как можно скорее покончить с войной в Финляндии. Он послал подкрепление, доводившее действующие в этой провинции силы почти до 60 тысяч человек, и приказал выдвигаться в центр Швеции по замерзшему морю. Одна колонна, огибая Ботнический залив, направлялась через Улеаборг на Торнио и Умео. Вторая колонна, выйдя из Ваасы, переходила Ботнический залив по льду, двигаясь на помощь первой под Умео. Третья колонна, главная, также шла по льду, двигаясь через Аландские острова на Стокгольм. Гвардия и две дивизии располагались между Санкт-Петербургом, Ревелем и Ригой, для охраны побережья Балтийского мора от нападений англичан. Четыре пехотные и одна кавалерийская дивизия, общей численностью 60 тысяч человек, были направлены в Галицию, но скорее для поддержания равновесия сил, чем для помощи французским армиям.

Если на Западе Александр хотел быть сдерживающей силой, то на Востоке он хотел быть завоевателем. Он послал в низовья Дуная восемь дивизий, в том числе одну резервную из третьих батальонов, которой назначалось следовать в направлении между Трансильванией и Валахией, чтобы иметь возможность либо прийти на помощь армии вторжения в Турцию, либо повернуть к армии Галиции и тем или иным образом содействовать происходящим там событиям. Общая численность войск, действовавших на этом направлении, доходила до 120 тысяч человек.

Поведение России расстроило Венский кабинет, который ожидал от нее меньше противоречий своим планам, ибо судил о ее настроениях по речам русского дворянства в высшем свете. Однако он понадеялся, что Санкт-Петербургский кабинет не сумеет долго противостоять общественному мнению, особенно после первых побед австрийских армий. Шестьдесят тысяч человек, направленные в Галицию, были сочтены простым наблюдательным корпусом, против которого достаточно было выставить куда меньшие силы, предназначив их скорее для наблюдения, нежели для боевых действий. Таким образом, поведение России не было воспринято как довод против войны: напротив, было решено ускорить ее начало, чтобы быстрее одержать над рассеянными от Магдебурга до Ульма французскими войсками ту самую первую победу, которая воодушевит все державы.

После того как февраль и часть марта ушли на военные приготовления и разъезды дипломатов, было решено выдвигать войска на театр операций к началу апреля. В Вене сосредоточились на разработке плана кампании. Прежде всего определили, что в Италии и Галиции будут задействованы наименьшие силы империи. Было решено послать 50 тысяч человек под командованием эрцгерцога Иоганна для поддержки восстания в Тироле и чтобы занять своим присутствием силы французов в Италии. К ним добавили еще 8—10 тысяч человек, чтобы воевать с генералом Мармоном в Далмации. Эрцгерцогу Фердинанду с 40 тысячами человек назначалось сдерживать собравшуюся под Варшавой польско-саксонскую армию и наблюдать за русскими, продвигавшимися к Галиции.

Наилучшим и наиболее многочисленным войскам предстояло действовать в Германии, в верховьях Дуная, где они должны были попытаться настичь французов, прежде чем те успеют сосредоточиться. Верховным главнокомандующим этой армией назначался эрцгерцог Карл, который и организовал ее, в качестве военного министра. Она составляла около 200 тысяч человек, ее основной силой была пехота, а также всегда превосходная в Австрии артиллерия, но в ней было совсем немного кавалерии. Армия делилась на шесть основных корпусов и два резервных, размещавшихся в Богемии и в Верхней Австрии.

В целом все силы составляли 300 тысяч человек активных войск, включая войска, действующие в Италии и Галиции. В тылах резерв и венгерское ополчение должны были прикрывать Вену, а в случае потери Вены отойти в Венгрию, воссоединить там остатки действующей армии и продолжать войну. Эта вторая порция войск, составлявшая более 200 тысяч неопытных, но до некоторой степени обученных ополченцев, доводила ресурсы Австрии до 500 тысяч человек.

Следовало решить, каким образом использовать 200 тысяч человек основных сил, которым назначалось действовать в Германии и нанести первый удар.

Два плана действий имелись в ту минуту в Генеральном штабе эрцгерцога Карла. Первый состоял в том, чтобы выдвинуться из Богемии в центр Германии к Байройту и, в расчете на то, что войска французов еще разбросаны по Саксонии, Франконии и Верхнему Пфальцу, разбить их по отдельности и поднять на борьбу всё германское население своим внезапным появлением и стремительно одержанными победами. Этот смелый план, который вел австрийцев через Байройт и Вюрцбург к самым воротам Майнца, имел то преимущество, что выводил их кратчайшим путем к Рейну, вносил беспорядок в расположения французов и вызывал самое горячее волнение в Германии. Но самой своей смелостью он предполагал такие черты в исполнении, какие обыкновенно присущи лишь величайшим полководцам, обычно удачливым и потому уверенным в себе. В то время ни в Германии, ни где-либо еще, за исключением Франции, таких полководцев не было. Этот план, назначением которого было застать французов врасплох, был бы, несомненно, хорош, если бы их и в самом деле застали врасплох и если бы смелость исполнения равнялась смелости замысла; но если бы застичь французов врасплох не удалось, он мог стать гибельным, ибо они успели бы передвинуться с Эльбы на Дунай, воссоединиться между Ульмом и Регенсбургом, оказаться на левом фланге австрийской армии, добраться по Дунаю до Вены, рассеять ее подразделения, оставленные в Баварии, и, возможно, даже перерезать ее линию операций. Со столь щедрым на непредвиденные маневры генералом, каким был Наполеон, следовало весьма опасаться именно такого развития событий.

Более скромный и более надежный второй план состоял в том, чтобы выдвигаться обычным путем вдоль Дуная, по которому должны были подойти и французы, выставить против них двести тысяч человек и, воспользовавшись своей лучшей подготовленностью, разгромить их, прежде чем они успеют воссоединить свои войска.

Оба плана долго обсуждались офицерами Генерального штаба, генералом Мейером и генералом Грюнне. Но, как всегда случается в подобных обстоятельствах, вопрос решился благодаря случаю. Рыскавшие среди французских войск шпионы обнаружили движения генерала Удино на Ульм и маршала Даву на Вюрцбург. Тогда стало ясно, что при выдвижении через Богемию на Байройт прибудут на место слишком поздно и обнаружат на своем левом фланге французов, идущих на Вену по Дунаю. Поэтому корпуса, которые должны были изначально собираться в Богемии, решили передвинуть в Верхнюю Австрию. Однако случилось то, что случается при дурном руководстве: сохранив частично первый план, приняли второй, но при уменьшении основной массы сил, которые собирались задействовать в его исполнении. Было решено оставить в Богемии 50 тысяч человек под командованием генералов Беллегарда и Коловрата, а 150 тысяч перевести в Верхнюю Австрию и направить через Баварию на Регенсбург, навстречу французам. Первое из этих соединений должно было выйти через Верхний Пфальц на Бамберг, растянув левый фланг до Регенсбурга. Второе должно было вторгнуться в Баварию и подняться вдоль Дуная, растянув правый фланг до Регенсбурга. Обе армии, имея сообщение у реки, могли при необходимости воссоединиться, но при этом с немалыми шансами на неудачу. Так и выдвинулись, оседлав Дунай, не сделав выбора между двумя планами, по-прежнему надеясь начать действовать раньше французов и обезопасить себя от их движения на фланге переводом части австрийских сил из Богемии в Баварию.

Вследствие принятия этой новой системы, первый корпус, сформированный в Жатеце под командованием генерал-лейтенанта Беллегарда, и второй корпус, сформированный в Пльзене под командованием генерала артиллерии Коловрата, сохранив прежние пункты воссоединения, получили приказ выдвинуть к первым дням апреля пятьдесят тысяч человек через дальнюю границу Богемии на Байройт. Корпуса Гогенцоллерна, Розенберга и эрцгерцога Людвига, сформированные в Праге, Писеке и Будеёвице, и первый резервный корпус князя Иоганна Лихтенштейна, сформированный в Иглау и состоявший из гренадеров и кирасиров, получили приказ к первым дням апреля перейти из Богемии в Австрию, пересечь Дунай и подойти к Инну, границе Баварии. На Инне им надлежало соединиться с корпусом генерал-лейтенанта Гиллера, сформированным в Вельсе, и со вторым резервным корпусом генерала Кинмайера, сформированным в Энсе. Все шесть корпусов должны были вместе вторгнуться в Баварию по правому берегу Дуная, стремясь соединиться у Регенсбурга с левым флангом Беллегарда и Коловрата.

Однако невозможно было, не заходя в притворстве далеко за дозволенные пределы, продолжать говорить о мире, приводя в движение армии и посылая им приказ через две недели пересечь границы. Вследствие чего Меттерниху было предписано сделать французскому правительству предварительное заявление, которому назначалось служить переходом от миролюбивых заверений к самому факту войны.

Второго марта Меттерних объявил от имени своего двора министру иностранных дел Франции Шампаньи, что внезапный приезд императора Наполеона в Париж, его обращение к государям Рейнского союза с требованием собрать их контингенты, некоторые статьи в газетах и передвижения французских войск побуждают Франца I привести в движение свои войска, но он принужден к такому решению поведением французского правительства и не отказывается еще от своих мирных намерений.

Шампаньи отвечал Меттерниху с холодностью и недоверием и сказал, что переход Австрии со стези мира на стезю войны произошел уже полгода назад, что она уже полгода готовится к скорым военным действиям и император Наполеон на этот счет не обманывался и, со своей стороны, принял все необходимые меры: Францию не удастся застичь врасплох, а за последствия войны, если они будут катастрофическими, Австрии придется винить только себя.

Меттерних пожаловался на молчание в его отношении императора Наполеона и на неведение, в каком оставили Австрию во время переговоров в Эрфурте, будто приписывая исключительно недостатку дружеских объяснений недоразумение, которое грозило привести к войне. Шампаньи высокомерно возразил, что Наполеон не желает разговаривать с послом, которого обманывает его собственный двор, или же он сам обманывает французский двор, ибо ничто из обещанного не выполнено: ни прекращение военных приготовлений, ни признание короля Жозефа, ни возвращение к мирным расположениям; что с представителем, на слова которого нельзя полагаться, объяснения бесполезны; что Австрия спасла англичан, перейдя Инн в 1805 году, когда Наполеон готовился пересечь пролив Кале; что она только что спасла их вновь, помешав Наполеону преследовать их до Ла-Коруньи; что тем самым она дважды помешала триумфу Франции над ее соперницей и восстановлению необходимого всем прочного мира; что она будет за это наказана, и на сей раз Наполеон будет не менее стремителен, не менее подготовлен, не менее сокрушителен, чем прежде.

Министры расстались без каких-либо предложений, которые позволили бы надеяться на сохранение мира. Меттерних, казалось, сожалел о войне, ибо предвидел ее гибельные последствия, Шампаньи, казалось, не страшился новой войны, выказав вдобавок раздражение преданного подданного, никогда ни в чем не видящего вины своего господина.

Наполеон, хоть и хотел верить в мир, ибо желал его сохранить, не мог продолжать верить в него после заявления Меттерниха его министру иностранных дел. Им овладел тот необыкновенный пыл, который охватывал его, когда события принимали опасный оборот, и 3–4 марта он энергично отдал приказы войскам. В своем прежнем убеждении, что Австрия не начнет действовать раньше конца апреля или начала мая, он назначал пунктами сбора: Аугсбург для генерала Удино, Мец для дивизий Карра-Сен-Сира и Леграна, Страсбург для дивизий Буде и Молитора, Вюрцбург для маршала Даву. Теперь он назначил другие пункты, более приближенные к неприятелю, и ускорил отправку к ним людей и снаряжения. Ульм назначался местом сбора четырех дивизий Буде, Молитора, Карра-Сен-Сира и Леграна. Две первые, уже на марше из Лиона к Страсбургу, получили приказ повернуть к Бельфору и двигаться прямо на Ульм, пройдя кратчайшей дорогой через Черный лес. Дивизии Карра-Сен-Сира и Леграна получили приказ не останавливаться в Меце и, не теряя ни минуты, двигаться на Ульм через Страсбург. Подкрепления и снаряжение были без промедления направлены на линию следования войск, чтобы соединиться с ними по дороге и доукомплектовать их по пути.

Для корпуса Даву, называвшегося еще Рейнской армией, Наполеон не изменил пункта сбора. Он поспешно отправил туда подкрепления для доукомплектования трех его первых боевых батальонов и подразделения, которые должны были стать основой состава четвертых батальонов. Всем пехотным и кавалерийским дивизиям предстояло пройти через Вюрцбург, где они и должны были найти принадлежавших им людей и снаряжение. Он только приказал Даву, штаб-квартира которого находилась в Вюрцбурге, тотчас передвинуть дивизии в Верхний Пфальц и расположить их в Байройте, Бамберге, Нюрнберге и в Регенсбурге, для противостояния австрийским войскам из Богемии.

Прежде Наполеон обращался с предупреждением к государям Рейнского союза, а после 2 марта отправил им приказы как глава этого союза. Он потребовал от Баварии 40 тысяч человек, которых поместил под командование старого маршала Лефевра, говорившего по-немецки. Король Баварии хотел, чтобы войсками командовал его сын, но Наполеон не разрешил, предоставив юному принцу командование одной из баварских дивизий. Пунктами воссоединения трех баварских дивизий Наполеон назначил Мюнхен, Ландсхут и Штраубинг, расположенные достаточно далеко за Инном, чтобы эти дивизии не застали врасплох австрийцы, и достаточно выдвинутые перед Лехом и Дунаем, чтобы прикрыть пункты сосредоточения французских войск. У короля Вюртемберга он потребовал 12 тысяч человек, которые должны были собраться в Нересхайме и служить под командованием генерала Вандама, выбору которого король Вюртемберга воспротивился, но Наполеон заставил его принять. У великого герцога Баденского и у герцога Гессен-Дармштадтского Наполеон потребовал две дивизии в 8–10 тысяч человек каждая, которые должны были собраться к концу марта в Пфорцхайме и Мергентхайме. У герцогов Вюрцбургских, Нассау и Саксонских он потребовал одну объединенную дивизию, которая должна была собраться в Вюрцбурге при штаб-квартире маршала Даву. У короля Саксонии Наполеон потребовал собрать 20 тысяч саксонцев перед Дрезденом и 25 тысяч поляков перед Варшавой.

В целом эти контингенты образовали 100 тысяч человек действующих войск, в том числе 80 тысяч германцев и 20 тысяч поляков. Бернадотту, подходившему из ганзейских городов с Французской дивизией Дюпа, Наполеон поручал взять саксонцев под свое командование и затем соединиться с Великой армией на Дунае. Для охраны Варшавы было достаточно поляков, прикрытых соседством русских. Поскольку ход военных действий мог повлечь временное оставление Дрездена и Мюнхена, Наполеон повелел передать государям, правившим в этих двух столицах, чтобы они были готовы покинуть свои резиденции и перебраться в центр Рейнского союза, предложив им, если им будет угодно, совершить короткое путешествие во Францию и великолепно обслуживаемые императорские жилища.

Свои силы Наполеон организовал следующим образом. Среди маршалов, которыми он располагал, троих он ценил превыше других, то были Даву, Ланн и Массена. Он решил разделить между ними силы французской армии, доверив каждому из них по 50 тысяч человек. Даву сохранял дивизии Морана, Фриана, Гюдена из Рейнской армии, кирасиров Сен-Сюльписа, дивизию легкой кавалерии и четвертую пехотную дивизию генерала Демона, состоявшую из четвертых батальонов, что составляло в целом 50 тысяч опытных солдат, лучших, вне всякого сравнения, какими располагала Франция в то время. Этот корпус, разместившийся в Байройте, Амберге и Регенсбурге, собирался в Регенсбурге. Дивизия Сент-Илера, откомандированная от Рейнской армии, часть легкой кавалерии, кирасиры генерала д’Эспаня и три дивизии Удино составляли другой корпус в 50 тысяч человек, под командованием знаменитого Ланна, и сосредоточивались в Аугсбурге. Наполеон добавил к нему бригаду из 1500–2000 тысяч португальцев и корсиканских егерей. Дивизии Карра-Сен-Сира, Леграна, Буде и Молитора, с прекрасной дивизией легкой кавалерии, гессенцами и баденцами составляли третий корпус такой же численности и собирались в Ульме под командованием героического Массена. Кирасиры и карабинеры генерала Нансути, многочисленная дивизия легкой кавалерии и драгуны составляли резерв в 14–15 тысяч всадников под командованием Бессьера. Двадцатитысячная гвардия доводила основную массу войск, сосредоточенную между Ульмом, Аугсбургом и Регенсбургом, до 190 тысяч человек. Баварцы под командованием Лефевра формировали превосходный корпус союзников в 20 тысяч человек. Другой корпус, из вюртембержцев, баденцев и гессенцев, формировал Ожеро. Наконец, Бернадотт командовал саксонцами. Бертье был назначен начальником штаба, а Дарю – интендантом армии. Себя Наполеон сделал главнокомандующим. Армия получила название Германской, ибо Великая армия находилась уже не в Германии и не в Италии, а в Испании.

Наполеон намеревался из Регенсбурга идти прямо на Вену, большой дорогой вдоль Дуная, доверив реке снаряжение, больных и раненых, что предполагало изначальное нанесение австрийцам ужасного удара. Именно с этой целью он приказал закупить множество лодок на реках Баварии и постепенно, по мере того как он будет пересекать притоки этой великой реки, сплавлять их к Дунаю. С этой же целью он отозвал из Булони 1200 лучших моряков флотилии и добавил их к своей гвардии.

Итак, он собирался сосредоточить все силы в Регенсбурге, оставив без внимания Тироль и предоставив австрийцам продвигаться в него сколь угодно далеко, будучи уверен, что окружит их и зажмет между Германской и Итальянской армиями, если они не поспешат отойти назад.

Регенсбург назначался отправным пунктом операций в предположении, что австрийцы не предпримут наступления раньше конца апреля. В случае, если они начнут действовать раньше, Наполеон имел в виду менее выдвинутый отправной пункт в Баварии и, вместо того чтобы вести войска из Аугсбурга в Регенсбург на соединение с войсками Даву из Вюрцбурга, предполагал выбрать промежуточный пункт, Донауверт или Ингольштадт, чтобы туда отошло соединение из Аугсбурга и подошло соединение из Регенсбурга. Поэтому он пожелал располагать складами продовольствия и снаряжения не только в Аугсбурге, но и в Донауверте и в Ингольштадте, которые могли сделаться при случае местом всеобщего сбора и отправным пунктом для марша на Вену. Таким образом, Регенсбург, в случае отсроченных военных действий, и Донауверт или Ингольштадт, в случае немедленного начала военных действий, назначались главными штаб-квартирами.

С такими инструкциями и отбыл Бертье. Дарю получил подобные же инструкции относительно отправки снаряжения. Между Аугсбургом и Страсбургом, с одной стороны, и Вюрцбургом и Майнцем, с другой, были расставлены эстафеты для соединения телеграфных линий границы и ежедневной отправки в Париж известий с военного театра. Были также установлены чрезвычайные почтовые станции, чтобы Наполеон мог быстро преодолеть расстояние от Сены до Дуная. Подготовившись таким образом, он стал ждать движения австрийцев, желая как можно дольше оставаться в Париже, дабы одушевлять своей волей военное управление, прежде чем отправляться воодушевлять своим присутствием армию, которой назначалось сражаться под его командованием.

Внезапно, когда Наполеон отдавал последние распоряжения, стало известно, что австрийцы дошли в своей дерзости до захвата в Браунау французского курьера, доставлявшего депеши из венской миссии в миссию Мюнхена. Изъятие вверенных ему депеш, несмотря на горячий протест курьера и печати двух посольств, которые должны были внушить к ним почтение, показалось Наполеону равноценным разрыву. В приступе сильнейшего гнева он приказал послать запрос Меттерниху и, в качестве карательной меры, предписал произвести немедленный арест австрийских курьеров на всех дорогах. Его приказы, в точности и без промедления исполненные, доставили ему весьма важные депеши, изъятые на Страсбургской дороге. Он прочитал их с величайшим вниманием и пришел к выводу о том, что военные действия будут начаты в середине апреля. Запрос паспортов, сделанный Меттернихом, окончательно подтвердил близость войны, и Наполеон приказал Бертье отправляться в Донауверт и собирать армию в Регенсбурге, если можно будет успеть, либо, если времени окажется недостаточно, отводить ее за Лех к Донауверту, оставив в Регенсбурге одну дивизию Даву. Не спуская глаз с телеграфа, Наполеон приготовился отбыть по первому сигналу.

Военные действия, начала которых Наполеон ожидал 15–20 апреля, начались несколько раньше. Приказы начинать кампании в Италии, Баварии и Богемии были отданы 9–10 апреля. Генерал-лейтенант Беллегард, командовавший 50 тысячами человек, которым назначалось выйти через Богемию, перешел границу Верхнего Пфальца в двух пунктах, Тиршенройте и Вернберге. Корпуса генерал-лейтенантов Гогенцоллерна, Розенберга, Гиллера и эрцгерцога Людвига и два резервных корпуса Иоганна Лихтенштейна и Кинмайера, составлявшие вместе с артиллерией 140 тысяч человек, располагались 1 апреля вдоль Трауна, а 9 апреля – вдоль Инна, франко-баварской границы, переход которой означал начало войны и должен был повлечь за собой одну из самых кровопролитных кампаний века. Вечером 9-го возглавивший войска эрцгерцог Карл, которого сопровождал император, прибывший в Линц, чтобы быть ближе к военному театру, послал одного из своих адъютантов к королю Баварии с письмом, объявляющим, что он имеет приказ выдвигаться вперед и будет обращаться как с врагами с любыми войсками, которые окажут ему сопротивление. Это письмо и стало единственным объявлением войны, адресованным Франции и ее союзникам. Вместо ответа король Баварии Максимилиан покинул свою столицу и отбыл в Аугсбург, а баварские войска, располагавшиеся на Изаре, в Мюнхене и Ландсхуте и уже перешедшие под командование Лефевра, получили приказ оказать сопротивление.

Утром 10 апреля австрийская армия перешла Инн и начала войну. Она не знала точного месторасположения французов, но располагала сведениями о том, что французы находятся в Ульме, Аугсбурге и Регенсбурге, куда двигался Даву. Она надеялась застать их врасплох в таком рассредоточенном состоянии, дойти до Дуная, прежде чем они успеют окончательно сосредоточиться, перейти его между Донаувертом и Регенсбургом, соединиться правым флангом с корпусом Беллегарда и победоносно вторгнуться в Верхний Пфальц, Швабию и Вюртемберг. Корпуса Гиллера и эрцгерцога Людвига, а также второй резервный корпус, общей численностью 58 тысяч человек, возглавляемые принцем-главнокомандующим, перешли Инн в Браунау утром 10 апреля. Корпус Гогенцоллерна, численностью 27–28 тысяч человек, в ту же минуту перешел Инн под Мюльхаймом. Четвертый корпус и первый резервный корпус, всего в 40 тысяч человек, осуществили переход в Шердинге, неподалеку от места впадения Инна в Дунай. На крайнем левом фланге, дивизия Елачича, примерно в 10 тысяч человек, перешла Зальц и направилась на Мюнхен. На крайнем правом фланге бригада Вецсея, насчитывавшая 5 тысяч человек и состоявшая из легких войск, должна была следовать вдоль Дуная, вести разведку на правом флаге и занять крепость Пассау в месте слияния Инна и Дуная.

Перейдя Инн, австрийцы тремя колоннами двинулись к Изару, где ожидали встретить баварские войска и начать бои. Хоть они и постарались сделать свою армию более мобильной, но продвигались медленно, прежде всего, по привычке, во-вторых, из-за дождей и, наконец, из-за обременительных передвижных складов. Рассчитывая вести захватническую войну, но не умея жить повсюду, как французы, они задумали заменить свои огромные провиантские склады передвижными складами, следовавшими за армией. Помимо передвижных складов, они везли превосходное понтонное снаряжение и множество артиллерии, поэтому на несколько дней завязли между Инном и Изаром и только 15-го подошли к Изару. До сих пор им встречались только кавалерийские разъезды баварцев, которые австрийцы не трогали, чтобы продлить свою приятную иллюзию, что германцы не станут оказывать им военного сопротивления. Эрцгерцог Карл приготовился перейти Изар перед Ландсхутом 16 апреля и теперь уже не мог ни строить иллюзий, ни внушать их кому-либо, ибо на другой стороне реки стояли баварцы, готовые к обороне.

Утром 16-го он, возглавив корпус эрцгерцога Людвига, двинулся к переходу через Изар. Дорога из Браунау, по которой шли австрийцы, по лесистым склонам спускается к берегам реки, протекающей через Ландсхут, и за ним разливается по зеленым лугам. Город расположен на склонах холмов и на берегу реки, которая разделяется на его территории на два рукава. Ландсхут был занят баварской дивизией Деруа. Оставив холмы и правый берег реки, дивизия разрушила мост через больший рукав, расставила многочисленных стрелков в предместье Зелигенталь и построилась в боевые порядки за лугами, на лесистых высотах Альтдорфа, напротив высот, с которых спускается дорога к Ландсхуту. Генерал Радецкий, возглавлявший авангард австрийцев, выйдя из верхнего города к реке и к перерезанному мосту, был встречен весьма горячим стрелковым огнем, на который ответили огнем стрелки Градисканского полка. Эрцгерцог, со своей стороны, воспользовался высотами и пустил в ход грозную артиллерию, атаковав с ее помощью предместье Зелигенталь на другом берегу Изара, разрушил эту часть Ландсхута и сделал ее непригодной для обороны. Затем он приказал восстановить настил моста на оставшихся опорах и перешел по нему через реку, не встретив никакого сопротивления в оставленном предместье. К полудню корпус эрцгерцога Людвига с многочисленной кавалерией, сопровождаемый на некотором расстоянии корпусом Гогенцоллерна, вышел из города и развернулся перед баварской дивизией Деруа, боевые порядки которой располагались напротив, на высотах Альтдорфа. Между австрийцами и баварцами завязался горячий артиллерийский бой, но когда баварцы получили известие, что австрийцы перешли Изар выше у Мосбурга и ниже у Дингольфинга, они в правильном порядке отступили через леса на Дунай. Потери с обеих сторон составили около сотни человек. Баварцы отошли на Дунай, в Дюрнбахский лес, куда уже отступила дивизия королевского принца [Людвига] и дивизия генерала Вреде. Там они находились рядом с французами, ожидавшими их с крайним нетерпением.

Эрцгерцог Карл перешел Изар в Ландсхуте с корпусом эрцгерцога Людвига и корпусом князя Гогенцоллерна. За ними без промедления последовали резервные корпуса Иоганна Лихтенштейна и Кинмайера. На его левом фланге корпус генерала Гиллера занял Мосбург, а на правом фланге корпус Розенберга занял Дингольфинг. Таким образом, все шесть армейских корпусов, назначавшихся для действий в Баварии, общей численностью около 140 тысяч человек, находились за Изаром. Оставалось сделать лишь несколько шагов, чтобы встретить французов, ибо Изар отделяют от Дуная лишь двенадцать лье. Но чтобы преодолеть эти двенадцать лье, предстояло перебираться через мелкие речушки, такие как Абенс слева и Большой и Малый Лаабер справа, через холмы, леса и болота – заросший глухой чащобой край. Следовало хорошенько подумать, прежде чем углубляться в эту опасную местность, с риском столкнуться в любую минуту с французской армией, всегда грозной, хотя еще и не возглавляемой Наполеоном. Австрийский главнокомандующий задумал двигаться прямо вперед через пространство между Изаром и Дунаем и выйти к реке у Нойштадта и Кельхайма. Там он должен был оказаться между двумя известными ему соединениями французов, Аугсбургским и Регенсбургским; тогда он мог повернуть к Регенсбургу, атаковать Даву, захватить Регенсбург и соединиться с генералом Беллегардом. В результате его силы возрастали до двухсот тысяч человек, и он мог без помех двинуться на Рейн, сметая на своем пути застигнутых врасплох французов, не успевших соединиться.

Семнадцатого апреля эрцгерцог Карл принял окончательное решение следовать двумя дорогами в Нойштадт и Кельхайм. Он предписал генералу Гиллеру двигаться из Мосбурга в Майнбург на Абенсе, чтобы предохраниться от французов, которые, как известно, были в Аугсбурге, в то время как дивизия Елачича, размещенная левее, будет подходить на соединение с его корпусом. Ближе к центру эрцгерцогу Людвигу назначалось двигаться в Нойштадт и также следовать вдоль Абенса, дабы наблюдать за баварцами, скопившимися в Дюрнбахском лесу. В центре корпусу Гогенцоллерна было предписано перейти оба Лаабера и следовать в Кельхайм в сопровождении двух резервных корпусов, в то время как справа корпус Розенберга и бригада Вецсея будут производить разведку на поперечной дороге из Экмюля в Регенсбург.

Так, с двумя корпусами слева, тремя в центре и шестым справа, разделенными промежутками в двадцать лье, эрцгерцог Карл двинулся от Изара к Дунаю, через пересеченный участок, заключенный между Ландсхутом, Нойштадтом, Кельхаймом, Регенсбургом и Штраубингом. Генерал-лейтенанту Беллегарду, прибывшему в Верхний Пфальц, он приказал живо потеснить на Регенсбург последние ряды маршала Даву, дабы подготовить общее воссоединение всех австрийских сил.

В первый день эрцгерцог двигался размеренно, не столь неспешно, как обычно, но всё же слишком медленно для данных обстоятельств. Он подошел к Пфеффенхаузену – с одной стороны, и к Ротенбургу – с другой. Восемнадцатого числа он, по-прежнему неосведомленный относительно левого фланга, зная только, что за Абенсом у Аугсбурга находятся баварцы и французы, но лучше информированный о правом фланге, где, как он знал, Даву подходил к Регенсбургу, решил, что французы разделены надвое, и утвердился в мысли атаковать в первую очередь Даву. Приближалась минута самых решительных событий, ибо со всех сторон эрцгерцог был окружен французами и баварцами в почти непроходимой глухой местности, где можно было вдруг оказаться лицом к лицу с неприятелем. Тремстам – четыремстам тысячам австрийцев, французов, баварцев, вюртембержцев, баденцев и гессенцев предстояло пять дней кряду сталкиваться в ожесточенных боях на этом тесном пространстве, причем преимущество должно было остаться не за более храбрыми, ибо храбрецов было достаточно с обеих сторон, а за тем, кто сумеет лучше сориентироваться среди хаоса лесов, болот, холмов и долин!

В то время как австрийцы, опережая французов, готовились застичь их врасплох, последние приближались к военному театру, который представал перед ними с обратной стороны, но выглядел столь же запутанным. На французском правом фланге (на левом австрийцев) Массена, соединившийся в Ульме с дивизиями Буде, Молитора, Карра-Сен-Сира и Леграна, двигался в Аугсбург на соединение с корпусом Удино. Численность его войск не превышала 55–60 тысяч человек. В двадцати пяти лье, на левом фланге французов и на правом фланге австрийцев Даву подходил к Регенсбургу с Рейнской армией, состоявшей из дивизий Морана, Фриана, Гюдена и Сент-Илера, кирасиров Сен-Сюльписа и легкой кавалерии Монбрена, насчитывавшей около 50 тысяч солдат. Наконец, между этими двумя соединениями, но ближе к Регенсбургу, чем к Аугсбургу, у Кельхайма и Нойштадта находились, как мы помним, баварцы, укрывшиеся в Дюрнбахском лесу в количестве 27 тысяч человек. Туда же через Ингольштадт подходили вюртембержцы в количестве 12 тысяч. Таким образом, французские войска представляли разбросанные соединения, общей численностью в 140–150 тысяч человек, в том числе 100 тысяч французов и около 40–50 тысяч германцев. Императорская гвардия еще не прибыла на место, подкрепления растянулись по дорогам Швабии и Вюртемберга длинными колоннами людей, лошадей и снаряжения.

Благодаря подготовленным заранее средствам связи Наполеон был вовремя уведомлен о происходящем. Узнав 12-го вечером о переходе австрийцев через Инн, он ночью сел в карету и утром 17-го прибыл в Донауверт.

Хотя ему было не менее трудно, чем эрцгерцогу Карлу, разобраться во множестве противоречивых донесений в глухом краю, он узнал от баварцев о переходе австрийцев через Изар в Ландсхуте и, с присущей ему проницательностью, понял, что главная австрийская армия направляется к Дунаю, надеясь пройти между соединениями французов в Аугсбурге и Регенсбурге. Поскольку ему хватило нескольких минут, чтобы это понять, он с невероятной быстротой принял решение использовать оставшееся время на сосредоточение войск, подтянув к Нойштадту Даву из Регенсбурга, а Массена – из Аугсбурга. Эти внезапные движения Даву и Массена в присутствии неприятеля представляли серьезные опасности. Именно на их преодоление Наполеон и употребил весь свой гений, осуществив одну из самых прекрасных операций своей долгой и чудесной карьеры.

Прибыв 17-го в Донауверт без гвардии, без военного дома, без лошадей и без штаба, он без промедления отдал приказы, использовав для их отправки первых попавшихся офицеров, ибо Бертье находился в ту минуту в Аугсбурге.

Прежде всего он приказал Массена покинуть Аугсбург утром и двигаться на Абенс в левый фланг австрийцев, решив в дальнейшем направить движения маршала к Дунаю или к Изару, к Нойштадту или к Ландсхуту в зависимости от позиции, которую займет армии по прибытии. Наполеон предписал ему оставить в Аугсбурге хорошего коменданта, два германских полка, всех ослабевших и уставших людей, продовольствие, снаряжение и всё, что нужно, чтобы продержаться две недели, отбыть, пустив слух о движении в Тироль, и затем как можно скорее двигаться к Дунаю. Даву он приказал без промедления покинуть Регенсбург, оставив один полк для охраны города, осторожно, но решительно двигаться вверх по Дунаю между рекой и австрийцами и через Абах и Обер-Зааль выйти на соединение с ним в окрестностях Абенсберга, где Абенс впадает в Дунай. Корпус Даву составлял около 50 тысяч человек. Подведя их к Абенсу, за которым располагались баварцы и куда направлялись вюртембержцы, кирасиры Нансути и д’Эспаня, дивизия Демона и большой парк артиллерии, Наполеон мог располагать примерно 90 тысячами человек, вполне достаточных, чтобы дождаться Массена, который должен был подвести еще 40–50 тысяч. После этого последнего воссоединения Наполеон был в состоянии уничтожить великую австрийскую армию, какую бы позицию она ни заняла и какой бы маневр ни осуществила.

Приняв и отправив эти диспозиции тем, кто должен был их исполнить, Наполеон перебрался из Донауверта в Ингольштадт, чтобы приблизиться к назначенному им месту сосредоточения войск. Его приказам, отправленным в ту же минуту, не пришлось проделать долгий путь до Аугсбурга, и Массена смог без промедления во второй половине того же дня приступить к подготовке к выступлению наутро 18-го. Но поскольку расстояние до Регенсбурга было вдвое б\льшим, Даву получил приказы лишь поздним вечером. В ту минуту он находился в окрестностях Регенсбурга с четырьмя пехотными дивизиями, кирасирской дивизией и дивизией легкой кавалерии. Генералы Нансути и д’Эспань с тяжелой кавалерией и частью легкой кавалерии, генерал Демон с четвертыми батальонами и большой парк перешли на левый берег Дуная.

Даву пришлось преодолеть немало трудностей, чтобы сконцентрироваться вокруг Регенсбурга. Дивизия Фриана на пути в Амберг оказалась вовлечена в недолгий бой с пятьюдесятью тысячами Беллегарда. Она доблестно выдержала бурю, энергично потеснив авангарды австрийцев, и, в то время как она сопротивлялась, остальной корпус, возглавляемый дивизией Сент-Илера, прошел к Регенсбургу. Весь день 17-го, когда Наполеон отправлял приказы, ушел на бурную артиллерийскую перестрелку с австрийцами под самыми стенами города, в ожидании прибытия генерала Фриана. Даву понадобился весь следующий день для завершения присоединения дивизии Фриана, после чего он передвинул свои войска на правый берег Дуная, в то время как дивизия Морана, продолжая сражаться под стенами Регенсбурга, удерживала австрийцев Беллегарда и прикрывала переход через реку. Дивизии Сент-Илера и Гюдена перешли с левого на правый берег Дуная. Тяжелая кавалерия Сен-Сюльписа сделала то же, а легкая кавалерия под командованием Монбрена выполнила разведку в направлении Штраубинга, Экмюля и Абаха, чтобы определить местоположение эрцгерцога, ибо Даву находился между пятьюдесятью тысячами человек, пришедшими из Богемии, и основным войском австрийцев, пришедшим из Ландсхута. Главной целью разведки было изучение дорог правого берега, которыми Даву предполагал двигаться вдоль Дуная. Он предпочел следовать правым берегом, пусть и открытым врагу, потому что пути сообщения на нем были проходимы и вели прямо к цели. Он хорошо знал, что во время марша эрцгерцог будет двигаться рядом, но не боялся быть атакованным или сброшенным в Дунай, ибо был уверен, что в случае столкновения его войска ответят ударом на удар и всё равно присоединятся к Наполеону в назначенном месте.

Нужно было подойти сбоку к лесистым высотам, отделяющим долины Большого и Малого Лаабера от Дуная, пересечь их и спуститься по противоположному склону к Абенсбергу, куда Наполеон старался подвести разрозненные части своей армии. Этот маршрут можно было проделать по разным дорогам. Справа от Даву открывалась большая дорога из Регенсбурга в Ингольштадт, ведущая по берегу Дуная в Абенсберг через Абах и Обер-Зааль. Она была широка и удобна, но зажата в проходе между высотами и Дунаем. Маршал Даву мог следовать по ней, но если бы в проходе его настиг неприятель, он рисковал быть разгромленным. Даву отправил по ней обозы и артиллерию, послав охранять ее пехотный батальон, который выдвинулся вперед, чтобы занять главные проходы. Слева открывалась поперечная дорога из Регенсбурга в Ландсхут, пересекавшая Большой Лаабер в Экмюле. Эта дорога тоже была широка и удобна, но шла прямо через расположения неприятеля. Даву послал по ней свой авангард из четырех егерских и гусарских полков и двух батальонов 7-го легкого полка под командованием генерала Монбрена, для наблюдения за австрийцами и отвлечения их во время предстоящего марша. Основной части армии предстояло передвигаться по небольшим деревенским дорогам, переходящим с одного склона высот на другой. Дивизии Фриана и Гюдена, формировавшие первую колонну, возглавляли и замыкали кирасиры Сен-Сюльписа. Дивизии Сент-Илера и Морана, формировавшие вторую колонну, возглавляли и замыкали егеря Жакино. Обе колонны должны были выйти на другой склон высот между Большим Лаабером и Дунаем, на выходе из Абахского ущелья у Обер-Зааля соединиться с колонной обозов и выйти к Абенсбергу, даже с вероятностью остаться незамеченными австрийцами, настолько лесистой, гористой и глухой была местность. Авангард, рисковавший столкнуться на большой дороге из Экмюля в Ландсхут с австрийцами, идущими из Ландсхута, должен был продвигаться с осторожностью и, послужив завесой для двух пехотных колонн, свернуть вправо и вернуться к назначенному месту сбора всего армейского корпуса.

Приняв эти диспозиции, Даву приказал выступать утром 19-го. Днем 18-го закончили проходить через Регенсбург, и вечером дивизия Фриана, перейдя реку по мосту, провела ночь вместе со всей армией на правом берегу. Опасную миссию охраны Регенсбурга от многочисленных армий, которые собирались атаковать его и с левого, и с правого берега, Даву назначил 65-му линейному полку. Он предписал закрыть ворота, забаррикадировать улицы и обороняться до победного конца, пока не подоспеет помощь.

На рассвете 19-го четыре армейские колонны начали предписанный им трудный марш: обозы справа вдоль Дуная, две пехотные колонны в центре по деревенским дорогам, авангард слева по большой дороге из Регенсбурга в Ландсхут через Экмюль. Отбыв ранним утром и двигаясь через лесистые склоны, французы поначалу не встречали неприятеля. Между тем встреча не могла замедлить произойти, ибо было невозможно, чтобы соединения в сотни тысяч человек, маневрируя в трех-четырех лье друг от друга, в конце концов не столкнулись и не вступили в бой.

В эту минуту эрцгерцог Карл, проведя день в лагере Рора, на плато, отделяющем Абенс от Большого Лаабера, прямо на обратной стороне высот, переходом через которые были заняты французы, принял, наконец, решение. С каждым шагом всё более убеждаясь, что Даву находится в Регенсбурге, он решил выдвинуться туда 19-го и произвел следующие диспозиции. Генерал Гиллер, формировавший крайний левый фланг со своим корпусом и дивизией Елачича, получал приказ двигаться на Зигенбург и соединиться с корпусом эрцгерцога Людвига, остававшимся перед Абенсбергом вместе со вторым резервным корпусом для охраны Абенса. Эрцгерцог Карл, в сопровождении корпуса Гогенцоллерна (за вычетом нескольких батальонов, оставленных для наблюдения в Кирхдорфе), корпуса Розенберга, первого резервного корпуса и бригады Вецсея, составлявших 70 тысяч человек, выдвигался на Регенсбург, оставив на левом фланге под командованием генерала Гиллера и эрцгерцога Людвига более 60 тысяч человек. Так, в то время как Наполеон с величайшими усилиями концентрировал свои войска, австрийский главнокомандующий рассредоточивал свою армию на отрезке более чем в тридцать лье между Мюнхеном и Регенсбургом.

Он выдвинулся утром 19-го, в то же время, что и Даву, и почти в том же порядке. Две колонны пехоты, одну из которых составлял корпус Гогенцоллерна, а другую корпус Розенберга и гренадеры резерва, покидали лагерь Рора и выдвигались через высоты, через которые пробирались и французы, по двум дорогам: через Гросмусс, Хаузен, Тенген и через Лангвайд, Шнейдарт, Заальхаупт. Бригада Вецсея, бригада из корпуса эрцгерцога Людвига, легкая кавалерия и отсоединенная от резерва тяжелая кавалерия двигались на Регенсбург по дороге из Ландсхута, то есть через Экмюль, и должны были встретиться с авангардом генерала Монбрена.

Французы выступили на рассвете. Колонна обозов, которая двигалась вдоль берега Дуная, прикрываемая высотами и пехотными дивизиями, не могла повстречать неприятеля. Две пехотные колонны, состоявшие из дивизий Гюдена, Фриана, Морана и Сент-Илера, возглавляемые и замыкаемые кавалерией, довольно долго продвигались, ничего не обнаруживая. В девять часов утра головы обеих колонн пересекли высоты, спустились на их обратную сторону и заметили немногочисленных австрийских стрелков. Дивизия Гюдена, формировавшая голову левой колонны, развернула стрелков 7-го легкого, столкнувшись со стрелками князя Розенберга. Произошел довольно оживленный бой за деревню Шнейдарт. Но французские войска, имея приказ двигаться, не остановились, и, в то время как стрелки 7-го легкого вели упорную перестрелку, Моран и Гюден, которые формировали головы колонн, перешли в галоп, ускоряя движение войск к Обер-Фекингу и Унтер-Фекингу, где они должны были соединиться с колонной обозов у выхода из Абахского ущелья, вблизи от предписанного места всеобщего сбора. После доблестного боя стрелки 7-го легкого последовали за Гюденом, уступив Шнейдарт австрийцам, которые сочли, что захватили его. Но поскольку австрийцы продолжали продвигаться, дивизии Сент-Илера и Фриана, формировавшие хвост французских пехотных колонн, также не могли с ними не встретиться.

В то время как корпус Розенберга, после боя с 7-м легким, проходил через Шнейдарт, корпус Гогенцоллерна вступал в лесной массив, который вырисовывался в форме подковы перед Тенгеном. В эту минуту генерал Сент-Илер, проходивший через тот же Тенген со своей дивизией, увидел впереди, на лесной опушке, австрийцев Гогенцоллерна и рассыпавшихся перед ними стрелков. Пока 10-й легкий теснил неприятельских стрелков, Даву, находившийся в эту минуту рядом с генералом Сент-Илером, направил 3-й линейный вправо, а 57-й – влево, чтобы захватить лесистые высоты, располагавшиеся перед ним полукругом, в центре которого виднелась ферма Ройт. Третий линейный быстро выдвинулся вперед, на ходу заряжая оружие, но, атаковав слишком стремительно и не успев построиться, потерпел неудачу и был вынужден отойти под градом картечи и пуль. Тем временем 57-й, построившись в атакующие колонны, занял позицию слева от 3-го и потеснил неприятеля с холмов, которые тот занимал перед лесом. Вскоре вернувшись в строй, 3-й поддержал это движение, оба полка оттеснили австрийцев в леса и прочно закрепились на отвоеванном участке. В это время три других полка, 10-й, 72-й и 105-й, выстроились справа, слева и позади Тенгена, готовые поддержать два первых. К несчастью, артиллерия запаздывала из-за плохих дорог, и французы могли противопоставить массивной неприятельской артиллерии только шесть орудий.

Видя, что в этом пункте бой проходит благополучно, Даву помчался к дивизиям Гюдена и Морана, чтобы убедиться, что они без происшествий добрались до Унтер-Фекинга и Обер-Фекинга, разместить их на крайнем правом фланге и помешать тому, чтобы неприятель, позиция которого была ему неизвестна, прорвался через крайний правый фланг к Дунаю.

На противоположной оконечности, слева, генерал Фриан, задержавшийся из-за плохих дорог, в свою очередь вышел на Заальхаупт между полуднем и часом дня и, заслышав стрельбу со стороны Тенгена, поспешил занять позицию слева от дивизии Сент-Илера с намерением поддержать ее. Он выдвинул вперед 15-й легкий и 48-й линейный под командованием генерала Жилли, чтобы вызволить фланг дивизии Сент-Илера, а на равнине, между Заальхауптом и Тенгеном, разместил вторую бригаду кирасиров Сен-Сюльписа, для обеспечения оконечности своей линии. Генералу Пире с полком легкой кавалерии было поручено связать дивизию с авангардом генерала Монбрена у Дюнцлинга.

Генерал Жилли стал вытеснять неприятеля из лесов слева от дивизии Сент-Илера. Командир батальона Саррер вошел в них с четырьмя ротами 15-го полка и выгнал оттуда австрийцев, а 15-й и 48-й полки заняли позицию на фланге дивизии Сент-Илера и выдвинули вперед вольтижерские роты, завязавшие с австрийскими стрелками ужасающую перестрелку.

В то время как эти движения осуществлялись на крыльях дивизии Сент-Илера, бой в центре шел с переменным успехом. Тридцать третий справа и 57-й слева от подковы, в глубине которой виднелась ферма Ройт, потеряли много людей и исчерпали свои боеприпасы, которые нелегко было пополнить, поскольку артиллерийские подводы еще не подошли. Генерал Сент-Илер заменил на линии огня 33-й полк 72-м, а 57-й – 105-м, и тогда огонь возобновился с новой силой. Князь Гогенцоллерн выдвинул вперед полки Манфредини и Вюрцбурга, возглавляемые князем Людвигом Лихтенштейном, направив их в атаку на оконечности подковы, середину которой занимали французы. Все командиры во время этих атак были ранены: Даву, вернувшись к дивизии Сент-Илера, расположился в центре с батальоном 33-го и отбивал все атаки, захватывая пленных из головных подразделений австрийцев.

Тогда неприятельские генералы перешли в атаку на левом фланге Сент-Илера, в месте соединения с дивизией Фриана. Князь Людвиг Лихтенштейн, возглавив Вюрцбургский полк и схватив знамя, двинул колонну прямо на французов. Генерал Жилли с гренадерами 15-го и батальоном 111-го двинулся навстречу князю Людвигу и отбил атаку штыками. Князь возобновил атаку и получил несколько пулевых ранений. Австрийцы были оттеснены. В центре князь Гогенцоллерн предпринял новую атаку на дивизию Сент-Илера, но французская артиллерия, подоспев в эту минуту, засыпала австрийцев картечью и сдержала их. Тогда 10-й легкий в штыковой атаке вошел в лес, потеснил австрийцев на Хаузен и вынудил их отступить. Это движение поддержала вся линия французов, и австрийцы могли быть отброшены на Хаузен, но князь Морис Лихтенштейн, во главе полка Кауница, остановил яростную погоню французов. Князь был ранен, спасая свой армейский корпус.

День клонился к вечеру, но ни французы, ни австрийцы не хотели вводить в бой все силы. Маршалу Даву было достаточно выполнить свою миссию, добравшись целым и невредимым до окрестностей Абенсберга. Его правый фланг, образованный дивизиями Гюдена и Мо-рана, уже достиг места сбора, а левый, образованный дивизиями Сент-Илера и Фриана, завладел полем боя в Тенгене. Маршал удовольствовался тем, что заночевал победителем на поле боя, дожидаясь для дальнейших движений приказов Наполеона.

Эрцгерцог Карл, со своей стороны, неподвижно следил за боем с высот Груба с двенадцатью батальонами гренадеров первого резервного корпуса. Видя слева от себя бой с Гогенцоллерном, а справа – с Розенбергом, он испугался, что столкнулся с основными силами французов и, желая соединить все войска, прежде чем вступать в генеральное сражение, предоставил корпусу Гогенцоллерна биться, не оказав ему помощи. Он намеревался возобновить бой на следующий день, подтянув к себе эрцгерцога Людвига, стоявшего перед Абенсом, и приказав генералу Гиллеру занять позицию, которую оставит эрцгерцог Людвиг.

День оказался весьма кровопролитным. Французы потеряли 200 человек из авангарда генерала Монбрена, 300 из дивизии Фриана, 1700 из дивизии Сент-Илера, несколько человек из дивизии Морана и 100–200 баварских всадников, в целом 2500 человек. Австрийцы потеряли 500 человек в Дюнцлинге, около 4500 человек в Тенгене, несколько сотен в Бухе и Арнхофене, в целом почти 6 тысяч человек. Множество их солдат было рассеяно. Общий результат был еще более значителен, ибо Даву благополучно проскользнул между рекой и австрийцами, соединился правым фангом с окрестностями Абенсберга и победоносно атаковал левым флангом центр неприятеля.

Наполеон воспользовался преимуществами, достигнутыми Даву. Прибыв в ночь на 20-е из Ингольштадта в Фобург, он узнал о дневных событиях и, тотчас вскочив на коня, помчался в Абенсберг, чтобы лично произвести рекогносцировку местности. С высоты плато, на которое он подтянул войска Даву, Наполеон увидел, что австрийские войска, сражавшихся в Тенгене, соединены с войсками, рассредоточенными вдоль Абенса, посредством цепочки немногочисленных и дурно расположенных постов. Не зная точно, где находится главный армейский корпус эрцгерцога Карла, он ясно видел, что главнокомандующий чрезмерно растянул свою линию, и, воспользовавшись преимуществом концентрации, перешедшим на его сторону после удачного движения Даву, задумал заставить австрийцев заплатить за последствия рассредоточения, которому они неосторожно подвергли себя.

Он тотчас принял следующие диспозиции. Взяв на время у Даву часть его корпуса и оставив ему дивизии Сент-Илера и Фриана с легкими войсками Монбрена (в целом 24 тысячи человек), он временно передал дивизии Морана и Гюдена, кирасир Сен-Сюльписа и егерей Жакино под командование только что прибывшего Ланна. Маршалу Даву он предписал твердо держаться в Тенгене и отбивать какие бы то ни было новые атаки, ибо армия будет совершать поворотное движение вокруг этого пункта, чтобы прорвать центр неприятеля и оттеснить его на Ландсхут. Маршалу Ланну с 25–26 тысячами человек, переданными в его распоряжение, Наполеон приказал двигаться прямо вперед и захватить Рор, формировавший, по его мнению, центр позиции австрийцев. Вюртембержцев он расположил у Арнхофена, между Ланном и баварцами, которым предписал двигаться на захват Арнхофена. Дивизия Вреде, стоявшая за Абенсом, должна была ждать, когда неприятельская линия двинется с места, затем форсировать Абенс и выйти на левый фланг австрийцев. Каждая из этих атак направлялась на отдельный пост австрийцев, которые вместе формировали длинную цепь от Абенса до Лаабера. Прорвав все эти посты, Наполеон хотел продвинуться до Ландсхута и завладеть там линией операций эрцгерцога, атаковав либо его арьергард, либо его самого, если он отступит к Ландсхуту.

Чтобы сделать операцию более надежной, Наполеон приказал Массена изменить направление его движения. Думая, что у него достаточно войск (ибо Даву охранял Тенген с 24 тысячами человек, Ланн должен был захватить Рор с 25 тысячами, Лефевр готовился атаковать Арнхофен и Оффенштеттен с 40 тысячами вюртембержцев и баварцев, а в тылы прибывали дивизия Демона и кирасиры Нансути), Наполеон направил Массена на Ландсхут через Фрайзинг и Мосбург, приказав ему быть в Мосбурге рано утром 21-го, дабы перерезать австрийцам путь. В случае своевременного прибытия Массена он рассчитывал захватить всех австрийцев, находившихся между Дунаем и Изаром.

В это время эрцгерцог Карл, остановленный в движении на Регенсбург боем с дивизиями Сент-Илера и Фриана, столь же мало осведомленный, как и его противник, о движениях неприятеля, но не понимавший столь хорошо, как тот, чего ему следует опасаться, вообразил, что упорное сопротивление, с которым он столкнулся, обнаруживает присутствие в Тенгене императора Наполеона со всеми его силами, и решил подтянуть к себе оставшийся перед Абенсом корпус эрцгерцога Людвига, поручив генералу Гиллеру занять оставляемую им позицию. Он принял решение дождаться присоединения своего левого фланга между Грубом и Дюнцлингом и возобновить бой с небывалой мощью. Однако Карл предоставил эрцгерцогу Людвигу свободу истолковать его приказ и сражаться там, где он окажется, если будет атакован у Абенса.

Именно так и случилось. Утром 20 апреля эрцгерцог Людвиг заметил приближавшиеся с Абенса войска: то были вюртембержцы, баварцы, Демон и Нансути; другие войска подходили по дороге из Регенсбурга: то были Моран, Гюден, Жакино и Сен-Сюльпис. Людвиг понял, что на него готовится серьезная атака и, вместо того чтобы двигаться на соединение с братом главнокомандующим, решил защищаться на своей позиции, в ожидании прибытия корпуса Гиллера.

Между 8 и 9 часами вся линия от левого до правого фланга пришла в движение. На левом фланге Ланн с 20 тысячами пехотинцев Морана и Гюдена, 1500 егерями Жакино и 3500 кирасирами Сен-Сюльписа, решительно выдвинулся на Бахель по Рорской дороге через лесистую местность, прорезанную многочисленными ущельями. Он натолкнулся на австрийского генерала Тьерри в сопровождении одной пехоты, потому что его кавалерия, двигавшаяся быстрее, уже достигла Рора. Ланн двинул на него егерей Жакино. Австрийская пехота попыталась укрыться в лесу, но, атакованная прежде, чем до него добралась, и порубленная саблями прежде, чем успела построиться в каре, оставила множество убитых и пленных и в беспорядке отступила на Рор.

Соединившиеся в Роре генералы Тьерри и Шустек попытались помочь друг другу. Две пехотные дивизии Ланна стремительно надвигались на них, возглавляемые егерями и кирасирами. Гусары Кинмайера с силой атаковали егерей Жакино, но кирасирский французский полк отбросил их в беспорядке к деревне Рор. В эту минуту деревню атаковала пехота Морана. При поддержке кирасиров ее с фронта атаковал 30-й полк, в то время как 13-й и 17-й обходили ее с флангов. После безрезультатной ружейной перестрелки генералы Шустек и Тьерри отступили из Рора на Роттенбург по одной из двух дорог, которые ведут от Дуная к Изару, – дорогой из Кельхайма в Ландсхут. Поскольку открытая местность за Рором затрудняла отступление, австрийская кавалерия делала благородные попытки прикрыть свою пехоту. Но если она обладала некоторым преимуществом над французскими гусарами, то французские кирасиры, обрушившись на нее, всё же безжалостно порубили ее саблями. Вся пехота, находившаяся на дороге, была захвачена. Таким образом, к концу дня подошли к Роттенбургу, притом что беспорядок у австрийцев постоянно нарастал. Генерал Тьерри, спешившийся, чтобы собрать свои войска, был настигнут новыми атаками и захвачен с тремя целыми батальонами. Гусары Кинмайера и драгуны Левенера заплатили за свою преданность почти полным уничтожением. Генералы Шустек и Тьерри, потеряв убитыми, ранеными и пленными 4–5 тысяч человек, были бы полностью уничтожены, если бы к счастью для них к ним на помощь не подоспел генерал Гиллер. Вместо того чтобы спуститься по Абенсу к Зигенбургу и Бибургу, где сражался эрцгерцог Людвиг, Гиллер повернул вправо и встал на позицию в Роттенбурге.

Ланн мог атаковать корпус Гиллера и одолеть его теми силами, которыми располагал. Но он выполнил долгий марш, к нему еще не присоединились вюртембержцы и баварцы, и он остановился в ожидании новых приказов, поскольку день уже клонился к вечеру. Он потерял не более двух сотен человек против 4–5 тысяч убитых и захваченных в плен у неприятеля. Кроме того, он собрал пушки, обозы и почти всех раненых в Тенгенском бою, разбросанных по деревням, через которые прошел.

В то время как Ланн теснил в беспорядке отступавших австрийских генералов Тьерри и Шустека, вюртембержцы и баварцы с чрезвычайной силой атаковали позицию Кирхдорфа, энергично оборонявшуюся войсками генералов Рейса и Бианки под командованием эрцгерцога Людвига. Несколько раз баварцев отбрасывали ружейным огнем и штыками, когда они подходили слишком близко. Но после полудня, когда вюртембержцы захватили деревню, прикрывавшую правый фланг австрийцев, а генерал Вреде перешел Абенс на их левом фланге, эрцгерцог Людвиг был вынужден отступить дорогой в Ландсхут. Австрийцы потеряли около 3 тысяч человек убитыми и пленными, а баварцы и вюртембержцы – около тысячи.

Бои 20 апреля, которые Наполеон назвал сражением при Абенсберге, были хотя и менее жаркими, чем бои 19-го, стоили австрийцам, учитывая потери, понесенные на обоих направлениях, около 7–8 тысяч человек; так что их потери за два дня составили уже 13–14 тысяч. Но это сражение имело огромное значение как маневр и решило судьбу первой части кампании, ибо отрезало эрцгерцога Карла от его левого фланга, отбросив последний на Изар, в то время как самому эрцгерцогу предстояло быть прижатым к Дунаю у Регенсбурга. Прибыв вечером в Роттенбург, Наполеон был вне себя от радости. Его противник был отброшен на Изар, а австрийцы деморализованы, как пруссаки после Йены. Он еще не видел ясно всего, что готовила ему фортуна, ибо из ответов допрошенных пленных не смог разобрать, где находились эрцгерцоги. Предположив, что эрцгерцог Карл может быть перед ним на дороге в Ландсхут, Наполеон решил двигаться туда, чтобы настичь его при переходе через Изар и атаковать, если Массена, направленный в этот же пункт, подойдет вовремя.

Увиденное днем склоняло Наполеона к выводу, что все отступают к Изару и Даву, ставшему поворотной осью на левом фланге, остается лишь двигаться прямо вперед и захватывать остатки австрийских войск. Поэтому он предписал Даву оттеснить те войска, которые, по его предположению, располагались перед Тенгеном, и последовать за движением всей французской линии на Изар, с тем чтобы позднее повернуть на Регенсбург и раздавить Беллегарда, когда будет покончено с эрцгерцогом Карлом. Наполеон не подозревал, что войска, которые, по его предположению, располагались перед Тенгеном, и были основными силами австрийцев под предводительством эрцгерцога Карла.

Тот, в самом деле, весь день 20-го прождал возобновления боя в Тенгене и присоединения эрцгерцога Людвига. Но поскольку бой не возобновлялся, эрцгерцог Людвиг не присоединялся, а на обеих дорогах, ведущих от Дуная к Изару, показалось множество французов, Карл начал опасаться за свой левый фланг и занял выжидательную позицию, дабы попытаться соединиться с братом, если тот не подвергнется разгрому. Эрцгерцог задумал расположиться на лесистых высотах, отделявших Большой и Малый Лаабер от долины Дуная, поперек дороги, которая из Ландсхута ведет в Регенсбург через Экмюль. Весь кирасирский резерв получил приказ встать на обратной стороне высот, у выхода на равнину Регенсбурга, гренадеры – у вершины, корпуса Гогенцоллерна и Розенберга – на склоне, обращенном к Лааберу, справа и слева от Экмюля. На этой позиции эрцгерцог Карл опирался на Регенсбург, повернувшись лицом к Ландсхуту, и был готов изменить линию операций, если его левый фланг окажется от него отрезанным, и усилить себя корпусом Беллегарда, если лишится корпуса Гиллера. Со своей стороны, генерал-лейтенант Гиллер, который командовал, помимо своего корпуса, и корпусом эрцгерцога Людвига, подвергаясь беспощадному преследованию на дорогах из Нойштадта и Кельхайма в Ландсхут, счел необходимым как можно скорее добраться до этого пункта, ибо справедливо отчаялся соединиться с эрцгерцогом Карлом и опасался, как бы не был захвачен и сам Ландсхут, где сосредоточились множество раненых и всё армейское снаряжение. Он приказал своим колоннам двигаться ночью, чтобы прибыть в Ландсхут ранним утром.

В ночь на 21 апреля австрийцы по двум дорогам стеклись в Ландсхут. Французы, встав почти так же рано, двумя бурными потоками устремились туда же. Наполеон, проспав сидя всего несколько часов, с рассветом был уже на коне, дабы самому руководить преследованием на Ландсхутской дороге. Хоть и не зная по-прежнему о присутствии эрцгерцога Карла у Экмюля, он по зрелом размышлении откомандировал дивизию Демона, кирасиров Нансути, баварские дивизии генерала Деруа и королевского принца на свой левый фланг к Большому Лааберу, не пожелав оставлять Даву в столь неопределенном положении лишь с 24 тысячами человек. Сам же с 25 тысячами Ланна продолжил преследование корпусов Гиллера и эрцгерцога Людвига, в то время как баварский генерал Вреде теснил их на дороге из Пфеффенхаузена. Наполеон рассчитывал на прибытие Массена в Ландсхут, по крайней мере, с 30 тысячами человек.

Двигаясь с пехотой Морана, кирасирами Сен-Сюльписа и легкой кавалерией, он ранним утром приблизился к Ландсхуту, на каждом шагу подбирая беглецов, раненых, пушки и большие обозы. При выходе из лесов у Альтдорфа, откуда видно было зеленеющую равнину Изара и город Ландсхут, его взору открылась неописуемая сумятица. Кавалерия австрийцев теснилась у мостов вместе с пехотой, стекаясь к ним по двум дорогам, которыми следовали корпуса Гиллера и эрцгерцога Людвига. Заторы усугублялись армейским снаряжением, и в особенности обозом понтонов, назначавшихся для переправы через Дунай и даже через Рейн, на случай если небо будет благосклонно к походу против Франции.

Бессьер – как и Ланн, как и сам Наполеон, – прибыв без подготовки и имея в своем распоряжении от силы одного-двух адъютантов, вел кирасиров Сен-Сюльписа, егерей Жакино и 13-й легкий дивизии Морана. При виде открывшегося зрелища он тотчас приказал своим егерям атаковать австрийскую кавалерию. Та доблестно оборонялась, несмотря на беспорядок, заторы и болотистый скользкий участок, но массированная атака французских кирасиров вынудила ее отступить. Тогда австрийские генералы поспешили провести кавалерию через мосты, перед которыми выставили пехоту, чтобы дать время обозам перебраться на другой берег. В Ландсхуте, в возвышенных кварталах, они расположили гренадеров д’Аспре. Но вскоре подтянулась вся дивизия Морана: 13-й легкий и 17-й линейный атаковали австрийскую пехоту одновременно с французской кавалерией. Пехота не устояла перед таким натиском и была вынуждена поспешно отступить к мостам Ландсхута, чтобы успеть перейти на другой берег. Отойдя через реку, она оставила множество пленных, значительное количество артиллерийских обозов и понтоны. Тринадцатый полк и батальон 17-го прорвались в предместье Зелигенталь и захватили его, несмотря на ожесточенный ружейный огонь.

Оставалось пересечь большой мост через главный рукав Изара. Австрийцы подожгли его. Генерал Мутон, адъютант Наполеона, возглавив гренадеров 17-го, повел их на горящий мост, прошел по нему под градом пуль и стал подниматься по крутым улочкам Ландсхута на другом берегу Изара. В эту минуту подошел Массена с дивизиями Молитора и Буде, одной из двух дивизий Удино и легкой кавалерией генерала Марула. Он подошел слишком поздно, чтобы помешать отступлению австрийцев, но достаточно рано, чтобы его ускорить. При виде этого ужасающего соединения сил австрийцы оставили Ландсхут, бросив в нем, помимо множества снаряжения, 6–7 тысяч пленных и некоторое количество убитых и раненых. Они лишились своей линии операций, а с ней и всех военных богатств, какие теряют вместе с главной дорогой.

В то время как Наполеон осуществлял это триумфальное преследование со своим центром, подкрепленным частью сил Массена, слева, со стороны Даву, которому он приказал теснить всех на своем пути и который вновь столкнулся с эрцгерцогом Карлом, слышались пушки. Канонада встревожила Наполеона, ибо он, хоть и продолжал считать, что преследует основную часть австрийской армии, не был уже вполне уверен, не оставил ли б\льшую ее часть сражаться с Даву. И вот что произошло с последним.

Получив накануне вечером приказ оттеснить слабые войска, которые, как предполагалось, оставались на Лаабере после сражения в Абенсберге, Даву выдвинулся ранним утром, в ту же минуту, когда Наполеон выдвинулся на Ландсхут. Дивизии Сент-Илера и Фриана, отдохнув 20-го после боя, покинули Тенген 21-го в пять часов утра, последовав за корпусами Гогенцоллерна и Розенберга, передвигавшимися на позиции, назначенные им эрцгерцогом Карлом, на склонах высот между долиной большого Лаабера и Регенсбургской равниной. Авангард обеих дивизий, выйдя из небольшой долины Тенгена в долину Большого Лаабера, встретил арьергард австрийцев на лесистом плато между Шнейдартом и Парингом. Стрелки 10-го рассыпались впереди, чтобы оттеснить стрелков неприятеля, в то время как французские гусары атаковали его легкую кавалерию. Австрийцев стали теснить, а вскоре подвезенная галопом конная батарея накрыла их картечью и заставила поспешно отступить. Корпуса Розенберга и Гогенцоллерна, опасаясь, что столкнулись со значительной частью французской армии, сочли должным без промедления отступить, чтобы не потерять времени и средств занять посты, назначенные им на дороге из Ландсхута в Регенсбург, справа и слева от Экмюля. Обе дивизии французов продвинулись вперед, дивизия Сент-Илера – справа, вдоль берега Большого Лаабера, а дивизия Фриана – слева, вдоль подножия лесистых высот, образующих один из склонов долины. Эта дивизия, следовавшая мимо высот, наполненных стрелками Розенберга, испытывала куда больше трудностей, чем дивизия Сент-Илера. Генерал Фриан, желая избавиться от стрелков, выделил из полков вольтижеров, которые под предводительством доблестного капитана инженерных войск Анраца вытеснили из леса австрийцев, угрожавших левому флангу.

При дальнейшем продвижении появились две деревни: Паринг у подножия скал и Ширлинг на берегу реки. Следовало завладеть и той, и другой. В то время как французские стрелки очищали леса, генерал Фриан двинул на Паринг 48-й полк, захватил деревню в штыковой атаке и взял четыреста пленных. Генерал Сент-Илер, направив подобную же атаку на Ширлинг, так же захватил его и взял в нем несколько сотен пленных. В это время заметили прибывающих со стороны Ландсхута, по предусмотрительному приказу Наполеона, баварцев, дивизию Демона и кирасиров Нансути. Поспешно восстановили мосты через Большой Лаабер для соединения с этими полезными подкреплениями. Наступил полдень, и в этот самый час Наполеон вступил в Ландсхут.

В то время как Фриан и Сент-Илер продвигались, корпуса Розенберга и Гогенцоллерна занимали позиции на высотах, окаймляющих Большой Лаабер, в том самом месте, где через них проходит дорога из Ландсхута в Регенсбург. Пересекая Большой Лаабер перед замком Экмюль, дорога шла на подъем через лес и затем выходила на Регенсбургскую равнину. Слева от дороги, выше Экмюля, находились две деревни, Обер-Лейхлинг и Унтер-Лейхлинг, опиравшиеся одна на другую и нависавшие над небольшим оврагом, который выходил к Большому Лааберу. Корпус Розенберга расположился в этих двух деревнях, а корпус Гогенцоллерна, расположив авангард за Большим Лаабером в направлении Ландсхута, занял позицию на подъемах дороги, возвышавшихся над Экмюлем.

Даву приблизился и стал развертывать свою линию на расстоянии пушечного выстрела от австрийцев, расположив Фриана слева, перед деревнями Обер-Лейхлинг и Унтер-Лейхлинг, а Сент-Илера и баварцев справа, на низинных участках, омываемых Большим Лаабером. В то время как французы развертывались на позициях, внезапно выдвинулась вперед колонна венгров. Даву, возглавлявший авангард, располагал конной батареей. Он тотчас открыл огонь, и столь удачно, что австрийская колонна, опрокинутая валом картечи, в беспорядке отступила на прежнюю позицию. Тогда французы подошли к австрийцам ближе и начали обмениваться с ними ужасающей канонадой, которая безрезультатно продолжалась несколько часов, ибо австрийцы, лишь прикрывая подступы к регенсбургской равнине, не собирались переходить в наступление. Даву, заподозрив, что перед ним значительные силы и, вероятно, сам эрцгерцог с главной армией, не хотел начинать решающее сражение без приказа Наполеона и без достаточных на то сил. К ночи он приказал прекратить бессмысленный огонь, и австрийцы поспешили последовать его примеру, чтобы отдохнуть, в чем они весьма нуждались. Фриан расположился перед Обер-Лейхлингом, опершись левым флангом на лесистые вершины, отделявшие французов от регенсбургской равнины. Сент-Илер расположился перед Унтер-Лейхлингом, будучи отделен от австрийцев небольшим оврагом, спускающимся к Большому Лааберу. Баварцы и кавалерия растянулись по равнине вдоль берега реки.

Общие потери за 21 апреля составили 1700 человек у французов и 10 000 у австрийцев – убитыми, ранеными и пленными.

По окончании дня Даву без промедления отправил генерала Пире к Наполеону, чтобы уведомить его о происходящем и сообщить о позициях и силах австрийцев в лабиринте лесов и рек, заключенном между Ландсхутом и Регенсбургом. Французский император, встревоженный канонадой, доносившейся с его левого фланга от Экмюля, не ложился, дожидаясь донесений, которые не замедлили поступить к нему со всех сторон. С присущей ему чудесной проницательностью Наполеон отчасти догадался о положении вещей и уже почти не сомневался в том, какие позиции занял неприятель. Он чувствовал, что на его левом фланге, на дороге из Ландсхута в Регенсбург через Экмюль, располагается либо сам эрцгерцог Карл с основной массой сил, либо по меньшей мере Богемская армия, перешедшая по мосту в Регенсбурге с левого на правый берег Дуная. В первом случае следовало со всеми силами передвинуться в Экмюль, во втором – значительно усилить маршала Даву. На основании того, что он узнал о бое в Лейхлинге, Наполеон в два часа ночи отправил к Экмюлю кирасиров Сен-Сюльписа и вюртембержцев под командованием Вандама, поскольку те и другие оставались несколько позади Ландсхута и, следовательно, им нужно было проделать меньший путь, чтобы отойти обратно к Экмюлю. Наполеон тотчас отослал генерала Пире к Даву с известием об этом подкреплении и обещанием прислать еще более значительное, когда положение окончательно прояснится.

В самом деле, с каждой минутой поступали всё новые указания, и одно из них, а именно взятие австрийской армией Регенсбурга, рассеяло все его сомнения. Ранее Наполеон приказывал Даву оставить в Регенсбурге один полк для охраны города, что было бы ошибкой, ибо одного полка было мало, если бы не требовалось срочно выдвигаться на Абенсберг с наибольшими, по возможности, силами. Даву оставил в Регенсбурге превосходный 65-й полк под командованием полковника Кутара, с приказом забаррикадировать ворота и улицы города и обороняться до победного конца. Девятнадцатого апреля полковнику Кутару пришлось иметь дело с Богемской армией; он оказал ей мощное сопротивление ружейным огнем, сразив не менее восьмисот неприятельских солдат. Но на следующий день на правом берегу показалась армия эрцгерцога Карла, подошедшая из Ландсхута, а он остался без патронов, поскольку израсходовал все патроны накануне. Уведомленный об этом, Даву послал Кутару два ящика боеприпасов со своим доблестным адъютантом Тробрианом, но их захватили, и патроны не попали в Регенсбург. Полковник Кутар, стиснутый двумя армиями, не имея более возможности сделать ни единого выстрела и обороняться штыками с высоты стен и баррикад, был вынужден сдаться. Таким образом, эрцгерцог Карл завладел Регенсбургом, обоими берегами Дуная и пунктом соединения с Богемской армией, что отчасти возместило ему ущерб за разъединение с эрцгерцогом Людвигом и генералом Гиллером, но не вернуло ни двадцати четырех тысяч человек, уже потерянных за три дня, ни линии операций, ни морального преимущества, полностью уничтоженного и перешедшего к его противнику.

Едва узнав о злоключениях 65-го полка, Наполеон тотчас обрел уверенность, что эрцгерцог Карл находится на его левом фланге между Ландсхутом и Регенсбургом, ибо 65-й был зажат меж двух армий; что перед маршалом Даву в Экмюле находится наибольшая часть австрийских сил; что, наконец, нужно без промедления поворачивать влево со всеми силами, чтобы поддержать Даву и атаковать эрцгерцога Карла. Ночью Наполеон отправил Сен-Сюльписа с четырьмя кирасирскими полками и Вандама с вюртембержцами и приказал Ланну немедленно выступать с шестью кирасирскими полками генерала Нансути и дивизиями Морана и Гюдена, предписав ему двигаться всю ночь, чтобы быть в Экмюле к полудню и предоставить солдатам час отдыха перед боем.

Ничего не делая наполовину, Наполеон пожелал выступить и сам, вместе с маршалом Массена и его тремя дивизиями и великолепной кирасирской дивизией генерала д’Эспаня. Войска Даву, вместе с дивизиями Фриана и Сент-Илера, сильно поредевшими после боев 19-го и 21-го, с баварцами и дивизией Демона насчитывали 32–34 тысячи человек. Генералы Вандам и Сен-Сюльпис подводили к нему еще 13–14 тысяч. Ланн с дивизиями Морана и Гюдена и кирасирами Нансути вел еще 25 тысяч, что составляло в целом 72 тысячи человек. Наполеон, вместе с Массена и кирасирами д’Эспаня, должен был довести общее число солдат перед Экмюлем до 90 тысяч человек. Этого было более чем достаточно, чтобы одолеть эрцгерцога Карла, даже если он уже соединился с Богемской армией. Наполеон приказал передать Даву, что прибудет со всеми своими силами между полуднем и часом дня, просигналит о своем прибытии несколькими артиллерийскими залпами и по этому сигналу нужно будет тотчас начинать атаку.

Отправив эти приказы, на рассвете 22 апреля Наполеон отбыл, в сопровождении Массена, на Экмюль – одно из полей сражений, которое обессмертил его гений. С 19 апреля бои не прекращались. Предстояло сражаться и в этот памятный день, с еще большей силой и с еще более многочисленными войсками, чем в предыдущие дни.

В самом деле, и с той, и с другой стороны всё готовилось к решающему сражению. Эрцгерцог Карл не мог более надеяться вернуть себе свой левый фланг, отброшенный за Изар. У него оставалось лишь одно желание – соединиться с Богемской армией, что становилось легко после взятия Регенсбурга. Но он, в свою очередь, захотел предпринять что-нибудь, что в случае успеха уравновесило бы его преимущества. И эрцгерцог задумал план атаковать тремя колоннами Абах, в том же направлении, каким следовал Даву, двигаясь от Регенсбурга на Абенсберг. Поскольку у Абаха находился только авангард генерала Монбрена, который после боя 19-го в Дюнцлинге с корпусом Розенберга не прекращал перестрелки с легкими австрийскими войсками, было возможно прорваться и выйти в тылы французов. Но вечно колеблющийся эрцгерцог совершил при исполнении своего плана столько ошибок, что сделал его осуществление невозможным. Прежде всего, чтобы дать время генералу Коловрату, отделенному от Богемской армии, перейти Дунай, он решил начинать атаку только между полуднем и часом дня, как раз тогда, когда Наполеон собирался форсировать Экмюльский проход. Эрцгерцог Карл разделил свои войска на три колонны. Первая, состоявшая из корпуса Коловрата, с частью бригады Вецсея в авангарде, должна была двигаться из Бургвейнтинга на Абах. Она насчитывала 24 тысяч человек. Вторая, состоявшая из дивизии Линденау и остатка бригады Вецсея, под командованием князя Иоганна Лихтенштейна, должна была двигаться через Вейлоэ на Пейзинг. Она насчитывала 12 тысяч человек и возглавлялась главнокомандующим. Наконец, третья колонна, численностью 40 тысяч человек, состоявшая из корпуса Розенберга, располагавшегося в Обер-Лейхлинге и Унтер-Лейхлинге перед маршалом Даву, корпуса Гогенцоллерна, преграждавшего Экмюльскую дорогу, и гренадеров резерва и кирасиров, охранявших выход на регенсбургскую равнину у Эглофсгейма, должна была оставаться без движения и оборонять от французов дорогу из Ландсхута в Регенсбург, в то время как две первые колонны будут атаковать у Абаха. Тем самым, эрцгерцог готовился наступать своим правым флангом, численностью 36 тысяч человек, в то время как его левый фланг, численностью 40 тысяч, будет оборонять подъем на высоты, отделяющие Большой Лаабер от долины Дуная. Наполеон, двигавшийся на помощь Даву к Экмюлю, собирался атаковать этот левый фланг всеми своими силами. Оба генерала собирались атаковать коммуникации друг друга, но первый с нерешительностью, а второй с непреодолимой силой.

Левый фланг эрцгерцога, защищавший дорогу на Регенсбург в окрестностях Экмюля, располагался следующим образом. Корпус Розенберга размещался на середине подъема на высоты, окаймляющие Лаабер, за деревнями Обер-Лейхлинг и Унтер-Лейхлинг, фланкируя регенсбургскую дорогу. Несколько дальше и ниже размещался корпус Гогенцоллерна, занимавший берега Большого Лаабера, Экмюльский замок и идущую на подъем дорогу над замком. На регенсбургской равнине, перед Эглофсгеймом и за ним, держались кирасиры и гренадеры. Таким образом, бой должен был произойти перед деревнями Обер-Лейхлинг и Унтер-Лейхлинг, затем на Экмюльской дороге и, наконец, на регенсбургской равнине.

До восьми часов густой туман окутывал поле брани, где должна была пролиться кровь стольких тысяч людей. Как только туман рассеялся, одна сторона приготовилась к обороне, другая – к атаке. Маршал Даву расположил на левом фланге дивизию Фриана, чтобы направить ее на лесистые вершины, на которые опирались деревни Обер-Лейхлинг и Унтер-Лейхлинг, на правом фланге – дивизию Сент-Илера, для лобовой атаки на обе деревни, занятые крупными силами австрийцев. Правее и ниже, на берегу Большого Лаабера, он построил баварскую и вюртембергскую кавалерию, а за ней – французские кирасирские дивизии. Австрийцы заняли наилучшие позиции на высотах, которые им предстояло защищать. Князь Розенберг забаррикадировал деревню Унтер-Лейхлинг, чье положение было более уязвимо, разместил часть своих сил в самих деревнях, а остальные – на нависающем над ними лесистом плато. Для связи с дорогой он развернул на одном из холмов полк с множеством артиллерии. Бригада Бибера из корпуса Гогенцоллерна плотной массой располагалась на дороге над Экмюлем, а несколько подразделений Вукасовича расположились на другом берегу Большого Лаабера, поджидая французов, подходивших из Ландсхута.

К полудню плотные войсковые колонны показались со стороны Ландсхута: то приближались галопом дивизии Морана и Гюдена, возглавляемые вюртембержцами и замыкаемые Ланном, Массена и самим Наполеоном. Условный сигнал давать не пришлось, ибо о начале боя возвестило столкновение авангардов. При выходе из Буххаузена вюртембержцев встретила картечь батареи Вукасовича и атака его легкой кавалерии. Поначалу оттесненные, но вскоре вновь поведенные в атаку доблестным Вандамом, при поддержке дивизий Морана и Гюдена, вюртембержцы захватили Линтах, прошли вдоль Большого Лаабера перед Экмюлем и соединились левым флангом с дивизией Демона и баварцами. На их правом фланге, перед Экмюлем и Рокингом, рассыпались аванпосты дивизии Гюдена.

При первом пушечном выстреле по авангарду бесстрашный Даву двинул вперед обе свои дивизии. Французская артиллерия изрыгнула град снарядов на весь фронт австрийцев и вынудила их укрыться в Унтер-Лейхлинге и Обер-Лейхлинге. Слева дивизия Фриана выдвинулись на леса, на которые опирался правый фланг корпуса Розенберга, а справа дивизия Сент-Илера – на Лейхлинги. Смертоносный ружейный огонь обрушился на дивизию Сент-Илера, но не поколебал старое войско доблестного генерала, прозванного в армии рыцарем без страха и упрека. Первым был захвачен Обер-Лейхлинг, расположенный глубже в овраге и более уязвимый. Но австрийцы энергично оборонялись в забаррикадированном Унтер-Лейхлинге: атаковавший деревню 10-й легкий в один миг потерял под двойным огнем из деревни и из леса над ней пятьсот человек убитыми и ранеными. Однако полк прорвался в деревню, опрокинул штыками ее защитников и взял несколько сотен пленных. Полки Беллегарда и Рёйсс-Грайца, защищавшие деревни, отступили на лесистое плато. В это время дивизия Фриана слева атаковала леса, с которыми соединялись обе деревни, и потеснила полки Шателера, эрцгерцога Людвига и Кобурга, формировавшие правый фланг князя Розенберга. Возглавляемые генералом Барбанегром 48-й и 111-й устремились со штыками наперевес на занятые австрийцами лесные опушки и опрокинули неприятеля. Корпус Розенберга, оттесненный с одной стороны к лесам, с другой – за обе деревни на лесистое плато, был прижат к впадине, через которую проходит Экмюльская дорога, и, отступив к ней, пытался там удержаться.

В эту минуту внизу справа, перед Экмюлем, начались столь же мощные атаки. Кавалерия баварцев, при поддержке французских кирасиров, атаковала кавалерию австрийцев, а вюртембергские пехотинцы устремились на Экмюль, чтобы отбить его у пехоты Вукасовича. Осыпанные градом пуль со стен замка, они не отчаялись и, возобновив атаку, захватили его. За замком открылась поднимающаяся в гору дорога, занятая множеством пехоты и кавалерии. Слева виднелись остатки корпуса Розенберга, защищавшие плато над деревнями Обер-Лейхлинг и Унтер-Лейхлинг, справа – лесистые высоты Рокинга, на которых расположилась часть бригады Бибера. Следовало захватить эти пункты.

В ту минуту, когда Наполеон отдавал приказ о решающей атаке Ланну и Массена, генерал Сервони, развернувший перед ним карту, был убит ядром. Ланн двинул дивизию Гюдена вправо на лесистые высоты Рокинга. Дивизия перешла Большой Лаабер, с одной стороны вскарабкалась прямо на высоты Рокинга, с другой, продолжая движение вправо, обошла их и шаг за шагом отбила у бригады Бибера, отстаивавшей каждую пядь земли. Кавалерия, в свою очередь, устремилась на участок дороги, представлявший крутой подъем и прикрытый плотной колонной. Первыми атаковали вюртембергские и баварские всадники, но столкнулись с легкой кавалерией австрийцев: храбро устремившись вниз по наклонному участку, кавалерия опрокинула союзников к самому берегу Большого Лаабера. Французские кирасиры, придя им на помощь, галопом поднялись по склону, опрокинули австрийских всадников и достигли вершины дороги в ту же минуту, когда над их головами показалась пехота Гюдена, завладевшая высотой Рокинга.

Слева продолжался бой между Сент-Илером и полками Беллегарда и Рёйсс-Грайца за лесистое плато над Лейхлингом. Сент-Илер наконец прорвался на плато и оттеснил с него оба полка на дорогу. Тогда на пехоту Сент-Илера устремились генералы Штуттерхейм и Соммарива с легкой кавалерией Винцента и гусарами Штипшица. Но французские пехотинцы остановили их, выставив штыки, и оттеснили к дороге на Регенсбург, выйдя к ней с одной стороны, в то время как пехота Гюдена выходила с другой. Тогда австрийская кавалерия, скопившаяся на дороге, вновь атаковала французских всадников, была атакована в ответ и, наконец, уступила.

К этому часу оборона австрийцев была прорвана со всех сторон, а дорога на Регенсбург принадлежала французам, ибо Фриан слева, пройдя через лес, уже спускался на обратный склон высот, а Гюден справа выходил на регенсбургскую равнину у Гайлсбаха. Войска Розенберга и Гогенцоллерна, обойденные справа и слева, искали убежища за австрийскими кирасирами, построившимися в боевые порядки в Эглофсгейме. Французская кавалерия рысью последовала за ними, сопровождаемая слева пехотой Фриана и Сент-Илера, а справа – пехотой Гюдена. Было семь часов вечера, приближалась ночь, а вслед за баварскими и вюртембергскими всадниками выходили на равнину, сотрясая землю копытами лошадей, десять кирасирских полков Нансути и Сен-Сюльписа. Ужасное столкновение двух конниц было неизбежно, ибо одна пыталась прикрыть равнину, по которой отступал эрцгерцог Карл, а другая хотела захватить ее, чтобы довершить победу под самыми стенами Регенсбурга. В то время как французские кирасиры с кавалерией союзников на флангах выдвигались на дорогу, занимавшие дорогу австрийские кирасиры, также с легкой кавалерией на флангах, устремились на них в атаку. Кирасиры Готтесгейма галопом ринулись на французских кирасиров. Те, хладнокровно поджидая противников, дали залп из всего своего огнестрельного оружия, а затем часть их, устремившись вперед, атаковала неприятеля во фланг и опрокинула его.

Спустилась ночь, и благоразумнее было остановить бой. Наполеон с Массена и Ланном прибыли в Эглофсгейм. После нескольких минут обсуждения возобладало наиболее разумное решение, и второе сражение, в том случае если эрцгерцог займет позицию перед Регенсбургом, или же его преследование, если он отступит за Дунай, было отложено на следующий день.

Этот бой, названный Экмюльским сражением и заслуживший свое название из-за численности участвовавших в нем войск и решающего значения, обошелся французам примерно в 2500 человек, большей частью принадлежавших дивизиям Фриана и Сент-Илера, которые своим поведением в эти четыре дня добились для своего командующего маршала Даву славного и честно приобретенного титула князя Экмюльского. Австрийцы потеряли в сражении около 6 тысяч убитых и раненых, множество орудий и 3–4 тысячи пленных. Экмюльское сражение окончательно отделило эрцгерцога Карла от корпусов Гиллера и эрцгерцога Людвига и, после того как у него была отнята линия операций, Бавария и большая дорога на Вену, в беспорядке отбросило его в Богемию.

Впервые за четыре дня Наполеон смог предаться отдыху, хоть и недолгому, ибо на следующий день хотел завершить череду этих великих и прекрасных операций. Впрочем, он подозревал, что сражения ему давать не придется, так как эрцгерцог Карл поспешно перейдет через Дунай, однако он намеревался сделать этот переход по возможности трудным и даже гибельным.

Эрцгерцог Карл остановился в движении на Абах, как только узнал о разгроме своего левого фланга. Не сумев вовремя предотвратить этот разгром, ошеломленный эрцгерцог горячо упрекал себя за то, что недостаточно упорно сопротивлялся политике войны. Ему ничего не оставалось, кроме как стремительно перейти Дунай и соединиться с Богемской армией, половину которой, под командованием Коловрата, он уже присоединил, а затем двигаться вдоль великой австрийской реки по одному берегу, в то время как Наполеон будет двигаться по другому. Эрцгерцог принял решение безотлагательно переходить Дунай по каменному мосту в Регенсбурге и по лодочному мосту, перебросив его несколько ниже Регенсбурга с помощью средств перехода, привезенных Богемской армией. Корпусу Коловрата, утром направленному на Абах и вечером возвратившемуся к Бургвейнтингу, назначалось прикрывать отступление, ибо он не участвовал еще в боях и был наименее уставшим. Основной части армии предстояло пройти через Регенсбург и перейти Дунай по городскому мосту. Резервному корпусу предстояло переправляться по лодочному мосту, в то время как кавалерия построится на равнине и займет французов отвлекающим сабельным боем.

На следующий день диспозиции эрцгерцога были исполнены достаточно упорядоченно и успешно. Задолго до рассвета многие армейские корпуса прошли через Регенсбург, в то время как генерал Коловрат, медленно отходя к городу, пропускал войска эрцгерцога. Гренадеры скопились ниже Регенсбурга, чтобы также осуществить переход. Кавалерия маневрировала между Обертраублингом и Бургвейнтингом.

Французы также пришли в движение в ранний час. Как только стало возможно различать предметы, легкая кавалерия по приказу Наполеона двинулась на разведку, чтобы узнать, что предстоит: сражение или преследование беглецов. Австрийская кавалерия в данных обстоятельствах продолжала вести себя с величайшей преданностью, ринулась на конницу французов, и между ними завязался новый бой. Из-за своей благородной преданности австрийские всадники потеряли около тысячи человек, но, отступая к городу, привлекали к себе внимание, и таким образом им удалось скрыть от французов вид лодочного моста, по которому переправлялись гренадеры. Наконец французские кавалеристы заметили переправу и сообщили об этом артиллеристам Ланна, которые быстро подвезли пушки и принялись обстреливать австрийцев. Большое количество гренадеров было убито, многие утонули. Сам мост разрушился, но основная часть войск успела отступить, за исключением нескольких сотен человек. Даву слева, с дивизиями Фриана и Сент-Илера, Ланн справа, с дивизиями Морана и Гюдена, и кавалерия в центре вышли к городу лишь в ту минуту, когда через него проходили последние австрийские батальоны. Ворота перед французами немедленно закрылись.

Наполеон хотел войти в город в тот же день, чтобы отомстить за поражение 65-го линейного, завладеть мостом через Дунай и обеспечить себе средство последовать за эрцгерцогом Карлом в Богемию. Город окружала простая стена с башнями на некотором расстоянии друг от друга и с широким рвом. Он не подлежал регулярной осаде, но, будучи обороняем множеством народа, мог продержаться несколько часов и даже несколько дней и тем самым чрезвычайно задержать погоню за эрцгерцогом. Наполеон приказал выдвинуть из рядов и поставить в линию всю артиллерию Даву и Ланна, чтобы обрушить стены несчастного города. Множество орудий начали изрыгать ядра и снаряды, и во многих кварталах начались пожары. Горя нетерпением сломить сопротивление города, Наполеон слал к Ланну адъютанта за адъютантом с приказами ускорить взятие. Бесстрашный маршал приблизился к воротам и приказал направить огонь всей своей артиллерии на один выступающий дом, возвышавшийся над стеной. Под ударами ядер дом вскоре обрушился в ров и частично заполнил его обломками. Гренадеры 85-го спустились в ров по лестницам, вскарабкались на стену, наполовину разрушенную ядрами, проникли в город, направились к одним из ворот и открыли их 85-му полку, который колонной вошел в Регенсбург. Город был взят. Этот день, пятый с начала кампании, стоил неприятелю еще 2 тысяч человек убитыми и ранеными и 6–7 тысяч пленными.

Вот эти пять дней. Девятнадцатого апреля маршал Даву, поднявшись вдоль Дуная из Регенсбурга в Абенсберг, столкнулся с эрцгерцогом Карлом в Тенгене, противостоял ему и остановил его.

Двадцатого апреля Наполеон, соединив половину корпуса Даву с баварцами и вюртембержцами и подтянув маршала Массена к Абенсбергу, прорвал у Рора линию австрийцев и отделил эрцгерцога Карла от генерала Гиллера и эрцгерцога Людвига.

Двадцать первого апреля Наполеон продолжил это движение и окончательно разделил неприятельское войско, захватив Ландсхут и линию операций австрийцев, в то время как маршал Даву снова столкнулся с эрцгерцогом Карлом в Лейхлинге и удержал его.

Двадцать второго апреля, догадавшись, что эрцгерцог Карл не отступил через Ландсхут, а находится на его левом фланге у Экмюля, перед корпусом Даву, Наполеон внезапно повернул на Экмюль и в этом сражении на фланге неприятельской линии одолел австрийцев и прижал их к Регенсбургу.

Наконец, 23 апреля он завершил пятидневные бои взятием Регенсбурга, оттеснив в Богемию эрцгерцога Карла, соединившегося с армией Беллегарда, но отделенного от армии Гиллера и эрцгерцога Людвига.

Наполеон открыл себе дорогу на Вену, которую защищали теперь не более 36–40 тысяч деморализованных солдат, и захватил огромное количество снаряжения, находившегося на главной линии операций неприятеля. Он отбросил эрцгерцога Карла в ущелья Богемии, вернул своему оружию всё его превосходство, уничтожил и захватил около 60 тысяч человек и более ста пушечных орудий. Всего этого Наполеон добился, руководствуясь подлинными принципами ведения войны. Лучше одержать чуть менее блестящую победу, сообразуясь с этими принципами, которые в конце концов есть лишь правила здравого смысла, одержать чуть меньшую победу, не подвергая себя гибельной опасности, нежели одержать великую победу, чрезмерно полагаясь на удачу. Наполеон никогда бы не пал, если бы руководил политикой так, как в данном случае руководил войной.

XVII

Ваграм

Возможно, австрийцам, несмотря на свойственную им медлительность, и удалось бы разбить французские армии, разбросанные от Вислы до Тахо, однако неожиданное прибытие Наполеона расстроило опасные планы их внезапного нападения. В ходе пятидневных боев он разгромил главное соединение австрийских войск и отбросил их разрозненные остатки на берега Дуная. Но если Наполеон один и сумел заменить всё, чего еще недоставало его армиям, своей активностью, энергией и высочайшей проницательностью, этого не могло произойти там, где его не было, а его не было ни в Италии, куда выдвинулся эрцгерцог Иоганн с восьмым и девятым корпусами, ни в Польше, куда выдвинулся эрцгерцог Фердинанд с седьмым корпусом.

В Италии кампания началась неудачно, что оказало бы, конечно, досадное влияние на ход событий, если бы победы французов меж Ландсхутом и Регенсбургом не были столь значительны. Безрассудство и необдуманность действий эрцгерцога Иоганна в Италии, столкнувшись с благоразумием, но и с неопытностью принца Евгения, восторжествовали на некоторое время над доблестью французских солдат. Эрцгерцог Иоганн, завидовавший брату эрцгерцогу Карлу, и его штаб, завидовавший Генеральному штабу, долго спорили по поводу надлежащего плана действий. Сначала эрцгерцог хотел вступить прямо в Тироль, пройдя от истоков Дравы к истокам Эча, выйти к Вероне и обойти все передовые оборонительные рубежи французов, разом передвинувшись на линию Эча горной дорогой, открытой в результате восстания в Тироле.

Не опасаясь встретить на плато Риволи генерала Бонапарта или бесстрашного Массена, рассчитывая на ревностное содействие тирольцев, эрцгерцог Иоганн имел все причины принять такой план, который среди прочих преимуществ обладал еще тем, что удерживал эрцгерцога вблизи Баварии и давал возможность участвовать в операциях на Дунае. Но, как всегда случается при спорах соперников, был принят план усредненный, согласно которому в Тироль направлялся отдельный корпус, а основная часть армии вторгалась в Италию. Сообразно этому плану и были распределены силы.

Восьмой корпус был собран в Филлахе в Каринтии под командованием генерала Хастелера, которому он изначально и предназначался; девятый корпус собрался в Лайбахе в Карниоле под командованием графа Игнаца Дьюлаи, бана Хорватии. Хорошо знавший Тироль генерал Хастелер был отделен от восьмого корпуса с 12 тысячами человек, которым предстояло двигаться через Пустерталь, в то время как основная часть армии должна была следовать в том же направлении по равнине. С этими 12 тысячами и при содействии тирольцев генерал располагал достаточными силами против баварцев, присутствие которых в Тироле ограничивалось 5–6 тысячами. Во время его движения через Лиенц на Бриксен, восьмой и девятый корпуса должны были двигаться из Филлаха и Лайбаха к Удине. Оба корпуса вместе с артиллерией составляли 48 тысяч человек превосходных войск. Двадцать тысяч человек ландвера, отлично экипированных, исполненных энтузиазма, но не обученных, должны были оставаться на страже границы, прикрыть ее полевыми укреплениями и сформировать из своих лучших батальонов резерв для действующей армии. Подразделению в 7–8 тысяч человек, к которому ожидалось присоединение ополченцев Хорватии, назначалось наблюдать за Далмацией, откуда мог появиться генерал Мармон. Как и в Баварии, во Фриуле французов надеялись застать врасплох.

Для победоносного продвижения в Италии австрийцы полагались не только на силу оружия, но и на тайные происки, осуществлявшиеся от гор Тироля до Мессинского пролива. Австрийцев в их дерзком предприятии поддерживало убеждение, что Европа устала от власти Наполеона, и они рассчитывали, что их поддержит не только Тироль, но и Венеция, всё еще оплакивавшая свое недавнее падение; и Пьемонт, поневоле ставший французской провинцией; и церковные владения, превращенные в департаменты Империи или являвшиеся свидетелями угнетения папы; и королевство Неаполь, лишившееся своих древних государей, отделенное от Сицилии и желавшее вернуть свою династию и свои земли. В этих странах были подготовлены тайные агенты в лице дворян, недовольных режимом равенства, введенным французами, и священников, жаждавших верховенства Церкви или оплакивавших оскорбительное притеснение святого отца.

Между тем, хотя французское владычество и было неприятно итальянцам как владычество иностранцев, хотя оно и стоило им много крови и денег, подавляющее большинство населения не могло не признавать его достоинств, которых не могли заставить полностью забыть даже страдания военного времени. И потому итальянцев было не так просто расшевелить, как тирольцев, которые с крайним нетерпением ожидали возвращения австрийских знамен. Тирольцы без устали слали в Вену многочисленных эмиссаров, обещая по первому сигналу поднять мятеж и предлагая через граубюнденцев и швейцарцев распространить волнение вплоть до Швабии и Пьемонта. Их пылкость обманула венский двор, убедив его в том, будто вся Европа переполнена тирольцами и испанцами, жаждущими стряхнуть иго нового Аттилы. Англичан отчасти посвятили в эти надежды и происки, и те обещали свое активное содействие, как только австрийцы захватят Ломбардию до Павии и откроют побережье Адриатики от Триеста до Анконы.

Десятого апреля всё было готово к одновременному началу военных действий в Каринтии и в Баварии. В этот день авангарды эрцгерцога Карла перешли Инн, а авангарды эрцгерцога Иоганна подошли к выходам из Карнийских и Юлийских Альп без какого-либо предварительного объявления войны. Вместе него отправили к французским аванпостам в Понтеббе вестового с заявлением эрцгерцога Иоганна, в котором тот объявлял, что вступает в Италию и его придется пропустить, иначе он прибегнет к силе. Полчаса спустя подразделения кавалерии и легкой пехоты ринулись к французским аванпостам и даже захватили несколько из них. Соблюдя еще меньше формальностей в отношении баварцев, владетелей Тироля, генерал Хастелер еще накануне, то есть 9 апреля, вторгся в горный край Пустерталь, отделяющий Каринтию от итальянского Тироля.

Для вторжения во Фриуль перед австрийцами открывались две дороги. Первая шла от Вены через Каринтию, спускалась с Карнийских Альп к Тальяменто и вела к Озоппо. Вторая шла из Карниолы, спускалась с Юлийских Альп к Изонцо и вела к Пальманове или Удине. Наполеон принял меры предосторожности против австрийского вторжения на обеих дорогах, на первой дороге построив форт Озоппо, а на второй – крепость Пальманову. Но и форт, и крепость, служившие армии опорными пунктами, не могли ее заменить и не представляли собой непреодолимых препятствий.

Однако эрцгерцог Иоганн не воспользовался ни той, ни другой дорогой, выбрав промежуточный путь через истоки Изонцо и город Чивидале в Удине. Этот путь был нелегок для многочисленной армии, обремененной тяжелым снаряжением, и именно поэтому эрцгерцог решил, что он должен быть менее защищен, чем два других. Он двинул по нему б\льшую часть своей армии, состоявшую из восьмого и девятого корпусов, а на дороги из Каринтии и Карниолы послал только авангарды. Полковник Вокманн с несколькими батальонами и эскадронами должен был завладеть Понтеббой, атаковав в горах французские аванпосты, а генерал Гавасини с одним подразделением должен был перейти Изонцо выше Градишки и двигаться на Удине, где предстояло воссоединиться всем частям австрийской армии.

Все эти комбинации были излишни, ибо Евгений, не ожидая нападения раньше конца апреля, располагал лишь дивизией Сера перед Удине и дивизией Бруссье перед Понтеббой. Австрийцам пришлось только отбросить аванпосты на всех дорогах, которыми они шли: 10-го полковник Вокманн оттеснил авангарды дивизии Бруссье, генерал Гавасини без труда перешел Изонцо, а главный корпус с еще меньшими затруднениями вышел к Удине, где находилась только одна французская дивизия.

Евгений, захваченный врасплох внезапным появлением неприятеля и не привыкший к командованию, хоть и привыкший к войне под командованием своего приемного отца, был горячо взволнован столь новым для него положением. Из восьми дивизий, составлявших его армию, при нем находились, как мы уже сказали, только дивизии Сера и Бруссье. Несколько сзади, между Ливенцей и Тальяменто, располагались французские дивизии Гренье и Барбу, а также итальянская дивизия Североли, а дальше, у Эча, – французская дивизия Ламарка, итальянская дивизия Руска и драгуны, составлявшие основу кавалерии Евгения. Шестая его французская дивизия, дивизия Миолиса, всё еще оставалась далеко позади, задержанная положением в Риме и Флоренции.

В таких обстоятельствах Евгению оставалось только одно решение – быстро отойти назад к основной массе сил и сконцентрироваться. Каким бы неприятным не было отступление, следовало решаться на него как можно скорее, ибо никогда не следует считать неприятным решение, приводящее к хорошему результату. Евгений и решился на него, но с сожалением, которое вскоре должно было стать для него роковым, ибо помешало довести движение по сосредоточению войск до нужного пункта. Он приказал дивизиям Сера и Бруссье отойти за Тальяменто и передвинуться к Ливенце, куда должны были спешно подойти дивизии Гренье, Барбу, Североли, Ламарка и Груши. Генерал Сера просто отошел назад без боев. Бруссье пришлось дать весьма горячие бои полковнику Вокманну, который искусно теснил его из долин верхнего Тальяменто. К счастью, австрийцы, хоть и намеревались застигнуть французов врасплох, двигались не слишком быстро. На путь от границы до Тальяменто они потратили четыре дня, что давало время произвести концентрацию войск, чем и сумел бы воспользоваться более опытный генерал, нежели принц Евгений.

Отойдя за Тальяменто, он присоединил французские дивизии Гренье и Барбу, итальянскую дивизию Северо-ли и остановился между Порденоне и Сачиле, поскольку австрийцы преследовали его весьма вяло. Прибыв туда, он совершил ошибку, оставив в Порденоне без всякой поддержки сильный арьергард, состоявший из двух батальонов 35-го и одного полка легкой кавалерии, под командованием генерала Саюка. Генерал Саюк, не выказав бдительности, необходимой в авангарде при движении вперед и в арьергарде при отступлении, совершил другую ошибку, запершись вместе со своими солдатами в Порденоне, вместо того чтобы разведать местность. Узнав о присутствии французского арьергарда, австрийцы выдвинули вперед подразделение пехоты и внушительное кавалерийское войско, полностью окружили Порденоне, отрезав все коммуникации этого пункта и Сачили, и атаковали Порденоне. Французские войска, не готовые к обороне, были вынуждены отступить и искать спасения в стремительном бегстве, но на дороге они натолкнулись на многочисленную кавалерию, атаковавшую их со всех сторон. Французские гусары пытались прорваться, некоторым удалось ускользнуть, остальные были порублены саблями или взяты в плен. Пехота искала спасения в доблестном сопротивлении. Оба батальона 35-го, старого итальянского полка, встали в каре и могли бы остановить австрийских всадников, если бы тех было меньше. Они сразили выстрелами из ружей несколько сотен всадников и усеяли землю трупами людей и лошадей. Но вскоре у французов кончились патроны и остались только штыки. Пять сотен несчастных французских солдат заплатили за нерадение своего генерала, пав под саблями австрийцев. Остальные были взяты в плен.

Это досадное происшествие усилило пыл австрийских войск, которые впервые за долгое время заставляли французов отступать, и породило в них надежду на победу.

Евгений собрал генералов, столь же растерянных, как он сам: они привыкли героически сражаться при Наполеоне, но не командовать, и были готовы скорее пойти на смерть, чем высказаться по столь важному вопросу, как необходимость дать сражение. Очевидно, благоразумнее всего было продолжать отступление вплоть до воссоединения всех войск и нахождения выгодной для сражения позиции. При отступлении к Пьяве ожидалось присоединение пяти французских пехотных дивизий и одной итальянской, двух прекрасных драгунских дивизий и ломбардской королевской гвардии. Наконец, и сама река Пьяве представляла превосходную линию обороны. Но Евгений не обладал ни достаточным опытом, ни достаточным авторитетом, чтобы не считаться с ропотом в армии. Задетый молчанием генералов и пересудами солдат, он решил остановиться перед Ливенцей, между Сачили и Порденоне, на незнакомом участке, не представлявшем никаких преимуществ, где еще не успели сконцентрироваться его войска.

Вечером 15-го, после поражения в Порденоне, он приказал остановиться и возобновить наступление во всех пунктах. При отступлении он присоединил к дивизиям Бруссье и Сера дивизии Гренье, Барбу и Североли. Все пять дивизий насчитывали около 36 тысяч человек, тогда как численность австрийских войск составляла 45 тысяч наилучших солдат. Превосходство австрийцев было слишком явным, к тому же участок оказался неудобным. На правом фланге располагались деревушки, изгороди, затопленные земли и многочисленные каналы, прочно занятые австрийцами. В центре участок возвышался, образуя гребень, через который шла дорога из Сачили в Порденоне. На дороге французы владели деревней Фонтанафредда, напротив Порденоне. На левом фланге склон гребня переходил в равнину, простиравшуюся до самого подножия Альп. На ней виднелись два городка – занятый французами Ровередо и занятый австрийцами Корденонс. Итак, справа находилась пересеченная местность, усеянная препятствиями, в центре – дорога, идущая перпендикулярно от линии французов к линии неприятеля, слева – равнина.

К несчастью, Евгений и начальник его штаба Виньоль столь же необдуманно приняли план сражения, сколь и само решение его дать. Даже не проведя разведки местности, они решили, что на рассвете 16 апреля генералы Сера и Североли выдвинутся справа на Пальсе и Порчиа и попытаются захватить их любой ценой, а в центре дивизия Гренье займет позицию на дороге перед Фонтанафреддой и начнет наступление лишь после того, как Сера и Североли преодолеют многочисленные препятствия. Слева Бруссье, подойдя к генералу Гренье по равнине Ровередо, займет такую же выжидательную позицию. И наконец, сзади генерал Барбу будет поддерживать французскую линию. Этот порочный план давал австрийцам время улучшить свои позиции.

Утром 16 апреля французские солдаты, не знавшие, куда их ведут, но довольные тем, что будут сражаться с неприятелем, которого не привыкли бояться, решительно двинулись в бой. Французы Сера и итальянцы Североли храбро бросились на Пальсе и Порчиа и одолели первые препятствия. Эрцгерцог Иоганн, хоть и обладал б\льшим опытом и притязаниями, чем скромный принц Евгений, выказал не больше рассудительности, чем его противник, ибо, захватив накануне французов в Порденоне, дал захватить себя самого врасплох в том же месте. Он тотчас вскочил на коня и примчался на позицию перед Порденоне. Увидев хорошо заметных на открытом участке солдат Гренье на дороге из Фонтанафредды и солдат Бруссье на французском левом фланге, эрцгерцог вообразил, что французы собираются отвести свой левый фланг на центр, а центр на правый фланг, и, чтобы помешать им выполнить это предполагаемое движение, развернул свой девятый корпус из Корденонса на Фонтанафредду, оставил по-прежнему неприкрытой местность между Корденонсом и Порденоне и совсем не подумал о восьмом корпусе, бившемся с генералами Сера и Североли на пересеченном участке между Пальсе и Порчиа.

Но там-то и происходила кровопролитная и ожесточенная схватка необычайно доблестных солдат, которыми руководили двое недальновидных главнокомандующих. Восьмой австрийский корпус, намного превосходящий численностью дивизии Сера и Североли, не собирался уступать им участок, часть которого они захватили. Генерал Коллоредо бросил на них австрийскую дивизию, отбил Порчиа и Пальсе и восстановил положение. Тогда генерал Сера выдвинулся вперед во главе резерва и вернулся в утраченные деревни, ведя за собой и французов, и итальянцев. Французы водворились в этих деревнях, театре многих ужасов. Австрийцы обороняли каждый дом и каждую изгородь, оказывая яростное сопротивление. Обреченный на бездействие на дороге из Фонтанафредды в Порденоне, генерал Гренье отправил на правый фланг два батальона, чтобы содействовать окончательному захвату Порчиа. Генерал Барбу тоже выслал два батальона из арьергарда в те же пункты. Подкрепления компенсировали, несомненно, численное превосходство австрийского восьмого корпуса, но на этом усеянном преградами участке, который было так же трудно потерять, как и захватить, они ничего не решали, ибо левый фланг и центр продолжали бездействовать. Противники ожесточенно сражались, когда девятый корпус, выдвинувшись наискосок от Корденонса к Фонтанафредде, атаковал дивизию Бруссье, формировавшую левый фланг французов. Доблестный генерал Бруссье расставил эшелонами 9-й, 84-й и 92-й линейные, превосходные 4-батальонные полки, из которых состояла его дивизия. Он хладнокровно дождался неприятельской пехоты и, расстреляв ее с невероятной меткостью с близкого расстояния, опрокинул почти всю линию. Затем его полки, встав в каре, встретили атаку австрийской конницы, усеяли землю убитыми и, при всей доблести неприятельских всадников, оттеснили их, отбив у них охоту к подобным атакам.

Между тем весьма многочисленный девятый корпус обходил левый фланг французов и, по всей видимости, угрожал городку Сачиле за Фонтанафреддой, где находился главный мост через Ливенцу. В случае захвата моста была бы потеряна основная коммуникация и французам остались бы для отступления только дурные мосты в низовьях Ливенцы. Евгений встревожился за свои коммуникации и, хотя исход боя был еще неясен, приказал отступать – столь же необдуманно, сколь необдуманно приказал дать сражение.

Французские солдаты отступили к Ливенце, сокрушенные унизительной ролью, которую их заставляли играть. Правый фланг в порядке добрался до моста в Бруньере, ибо пересеченный участок с этой стороны был неудобен для преследования, а австрийцы были изнурены тяжелым боем. Все усилия неприятеля во время попятного движения французов переключились на его левый фланг, отступавший по открытому участку. Дивизия Бруссье спасла армию своим доблестным поведением, то поджидая неприятельскую пехоту и расстреливая ее в упор, то становясь в каре и останавливая штыками кавалерию. Когда центр и арьергард французов миновали Сачиле, она вступила в городок последней, исполнив восхищения даже неприятеля.

Ночью, поскольку Евгений решил отступать к Конельяно, чтобы как можно скорее прикрыться Пьяве, непогода и столкновение артиллерийских повозок и обозов с войсками произвели ужасающий беспорядок, и за Пьяве войска добрались в состоянии, делавшем мало чести Итальянской армии, некогда столь славной. К счастью, непривычные к победам австрийцы, спешившие насладиться успехом и задержанные непогодой, столь же затруднившей их погоню, как и отступление, несколько дней не предпринимали атак на Евгения. Тем самым они дали ему время оправиться от поражения и приостановить его последствия.

По пути к Евгению присоединились, хоть и слишком поздно, пехотная дивизия Ламарка и кавалерийская дивизия Груши. Кроме того, к нему прибыл тот, кто в данную минуту был важнее всякого подкрепления, – знаменитый генерал Макдональд, один из лучших офицеров Революции, хоть он и проиграл битву при Треббии. Связи Макдональда с Моро обрекли его на многие годы опалы и бездеятельного прозябания, в то время как равные ему, а то и уступавшие по возрасту и заслугам, получали блестящие состояния. Огромная нужда в генералах и офицерах вследствие непрерывных войн заставила вспомнить о многих из тех, кем долго пренебрегали. Не захотев послать в Италию Массена из опасения низвести к второстепенной роли принца Евгения, Наполеон решился послать к нему генерала Макдональда, дабы он направлял и поддерживал молодого военачальника.

Евгений, не пожелав иметь в лице этого офицера слишком очевидного опекуна, не стал назначать его начальником Главного штаба, но создал для него приличествующее место, разбив свою армию на три крыла – левое, центра и правое. Правое, самое значительное и важное, состоявшее из дивизий Бруссье и Ламарка и драгун де Пюлли, было вверено генералу Макдональду. Командование центром, включавшим дивизию Гренье и дивизию Дюрютта, содержавшую часть дивизии Барбу, было отдано генералу Гренье. Оставшаяся часть дивизии Барбу была отправлена в Венецию в качестве гарнизона. Левое крыло было пожаловано генералу Бараге-д’Илье и состояло из итальянцев и некоторого количества смешанных с ними, дабы подавать им пример, французов. Из дивизии Сера, Итальянской гвардии и драгун Груши принц Евгений сформировал 10-тысячный резерв. В целом его армия выросла до 60 тысяч человек, из числа которых генерал Макдональд располагал 17 тысячами. Тем самым он мог существенно влиять на ход событий, без всякой видимости верховного командования. Но принц Евгений, будучи сколь скромен, столь и благоразумен, советовался с ним во всех важных случаях и мог только радоваться его советам.

Макдональд поддержал решение медленно отступать к Эчу, дабы прибыть туда в наилучшей форме и обрести силы для возобновления наступления. Войска, в самом деле, отошли на Эч, где отдохнули, оправились и скоро вновь стали достойны славного имени Итальянской армии.

В горном краю, возвышавшемся над равнинами верхней Италии, события приняли еще худший оборот, и в Тироле австрийцы добились еще бо́льших преимуществ, чем во Фриуле. Генерал Хастелер перешел границу 9 апреля и, пройдя из Каринтии в Тироль, выдвинулся к Лиенцу. Хотя и было условлено с тайными вожаками тирольского восстания, что они дождутся 12–13 апреля, они не удержались и начали действовать 11-го. Во всех долинах итальянского Тироля восстание было единодушным. В германском Тироле восстание также оказалось стремительным и всеобщим. Некий Андреас Гофер добился огромного влияния на своих соотечественников, несколько бывших военных, некогда служивших Австрии, также стали самыми активными агентами мятежа. Среди них особенно отличался майор Теймер. Поскольку Франция потребовала сбора на Изаре всей Баварской армии, в Тироле осталось лишь около 5 тысяч баварцев, разбросанных по склонам Бреннера от Бриксена до Инсбрука. Там оказались и две колонны французских войск, примерно в 4 тысячи новобранцев, следовавших из Италии в Германию для пополнения дивизий Буде и Молитора, кирасиров д’Эспаня и егерей Марула. Эти не нюхавшие пороха солдаты формировали временные маршевые подразделения под командованием офицеров запаса, в большинстве своем уставших ветеранов. Более чем 20 тысяч неустрашимых воодушевленных горцев, грозных стрелков, в соединении с 12 тысячами австрийцев, не могли столкнуться с длительным сопротивлением 4–5 тысяч баварцев и 3–4 тысяч французских новобранцев.

При приближении генерала Хастелера все баварские посты уже были захвачены. Все, кто смог спастись, соединившись на оконечности итальянского Тироля у перевала Бреннер, были атакованы Гофером и многочисленным соединением Мерана. Окруженные со всех сторон и яростно атакованные, они сложили оружие, а поскольку война была национальной, вскоре в удручающе большом количестве стали происходить преступления против человеческого права. И с той и с другой стороны истребляли пленных. Итальянский Тироль был полностью сдан до Ровередо, где располагалась дивизия генерала Бараге-д’Илье.

Длинная вереница французских новобранцев, растянувшаяся от Вероны до Инсбрука, оказалась перерезана повстанцами на две части. Часть французов отступила к Вероне, где оказалась в безопасности, другие бросились через перевал Бреннер, льстя себя надеждой встретить в Инсбруке французские аванпосты. Но поскольку французы подошли к Инсбруку, когда город уже перешел к неприятелю, они не смогли защититься и были вынуждены сдаться, в количестве около трех тысяч человек, что было вдвойне неприятно, ибо, помимо морального ущерба, это означало лишение многих корпусов необходимого им пополнения. Кроме того, некоторые из этих несчастных французов, которых приняли за баварцев, подверглись варварскому обращению, что навлекло на генерала Хастелера ужасную кару со стороны Наполеона.

Найдя германский Тироль освобожденным, Хастелер счел должным вернуться с Андреасом Гофером в Тироль итальянский, для содействия операциям эрцгерцога Иоганна. Вернувшись через Бреннер на Тренто, он предстал перед позицией генерала Бараге-д’Илье со всеми тирольскими ополченцами и 7–8 тысячами австрийцев.

Французский генерал, обойденный через боковые долины, не мог удержать Тренто и отступил на Ровередо. Вновь обойденный, он был вынужден отступить на Риволи, где, опершись на Итальянскую армию, занятую реорганизацией, мог более не ждать серьезных нападений. Так, оба Тироля и Фриуль за двадцать дней перешли в руки неприятеля.

Бои в это время шли не только в Италии, Тироле и Баварии, но и повсюду на севере Европы, где вступление Австрии в войну воодушевило сердца и внушило безумные надежды. Застарелая соседская неприязнь к Австрии во многом смягчила эти чувства в Баварии. Но в Швабии, в бывших австрийских провинциях, во Франконии, в мелких государствах, отнятых у церковных князей, даже в Саксонии, где присоединение польской короны льстило только правящему дому, в Гессене, где правил Жером Наполеон, при известии о смелом нападении Австрии сдерживаемая поначалу ненависть вспыхнула с новой силой. По мере удаления от Рейна и властной руки Франции смелость возрастала и переходила во враждебные вылазки.

Всего сильнее дерзость проявляла себя в Пруссии, где отчаяние дошло до предела. Французский артиллерийский обоз, следовавший с берегов Вислы в Магдебург, подвергся нападению, оскорблению и недостойному обращению. В Берлине о войне заговорили вслух еще прежде ее объявления, а с ее началом предрекали, что она будет удачной, все к ней присоединятся, а если сломленный и приунывший король Фридрих-Вильгельм откажется в ней участвовать, все вопреки ему ринутся навстречу австрийским армиям.

Жил в Берлине офицер, известный под именем майора Шилля, который в 1806 и 1807 годах успешно вел партизанскую войну против французов во время осад Данцига, Кольберга и Штральзунда. Он возглавлял кавалерийскую часть и входил в состав Берлинского гарнизона. Его храбрость и нескрываемая ненависть к французам сделали его народным кумиром. Однажды вечером стало вдруг известно, что майор Шилль, уже несколько дней проводивший допоздна смотры своего корпуса, исчез вместе с пятьюстами всадниками, составлявшими всю гарнизонную кавалерию. Поговаривали, что он направился на Эльбу, чтобы присоединиться к гессенским повстанцам, а затем и к австрийцам, продвигавшимся к Саксонии. Его побег произвел чрезвычайное впечатление, ибо всем хотелось верить, что майор действует с ведома прусского правительства. Между тем, это было заблуждение. Растерявшиеся министры примчались выразить искреннее сожаление французскому послу, заверив, что ни они, ни король не имеют отношения к столь безрассудному и преступному поведению, и пообещав принять самые строгие меры в отношении лиц, ставивших под удар правительство их родины. Но пока они говорили, подобное же нарушение субординации, в подражание действиям кавалерии, выказала и пехота, и целые роты скрылись вслед за майором Шиллем. Догнать мятежников можно было только с помощью конницы, которую увел с собой майор.

Не менее важные события происходили на Висле. Седьмой австрийский корпус под командованием эрцгерцога Фердинанда в составе 37–38 тысяч человек двигался на Варшаву, спускаясь вдоль Вислы. Поскольку он формировался в Галиции, ему предстоял недолгий путь, к тому же он отбыл довольно рано, как и все австрийские корпуса. Его операции, как и операции в Германии и Италии, начались 10 апреля. Польской армией командовал князь Юзеф Понятовский. Наполеон, занятый подготовкой великих ударов по Австрийскому дому, не смог уделить этой армии много времени. Удалось собрать 15 тысяч человек регулярных войск и небольшое саксонское подразделение, оставшееся в Варшаве. Наполеона не тревожило численное превосходство австрийцев над польскими войсками, ибо он рассчитывал сам решить исход войны в Вене и, хотя и не строил иллюзий насчет содействия русских, всё же верил, что их присутствия на границах великого герцогства будет достаточно, чтобы парализовать австрийский корпус эрцгерцога Фердинанда. Но содействие русских было еще более ничтожным, чем он предполагал.

Император Александр выделил для войны с Австрией лишь 60 тысяч человек, которые в ту минуту еще не собрались, по различным причинам, большей частью весьма основательным, но которые легко было неверно истолковать. Прежде всего, Россия не ожидала, что война начнется так скоро, и не спешила к ней подготовиться. Кроме того, проливные дожди сделали почти непроходимой обширную местность, отделявшую Неман от Вислы. Наконец, Александр и Румянцев, хоть и охладели к союзу с французами, оставались всё же единственными его сторонниками, и им приходилось преодолевать сопротивление многих, чтобы добиться повиновения, когда речь шла о помощи Наполеону. В самом деле, трудно было добиться от русских выступления против австрийцев на стороне французов для содействия восстановлению Польши. Правда, содействие оплачивалось Финляндией, Молдавией и Валахией, и если жертва была велика, велика была и награда! Впрочем, пока Наполеон одерживал победы на Дунае, в помощи русских не было насущной нужды, и самым досадным следствием ее отсутствия должно было стать порожденное между двумя императорами недоверие.

Всё это объясняет, почему князь Понятовский, справедливо надеявшийся если не на прямую, то по меньшей мере на косвенную помощь 60 тысяч русских, оказался 10 апреля один на один с эрцгерцогом Фердинандом. Спускаясь вдоль Вислы, истоки которой находятся между Силезией и Галицией, эрцгерцог двигался по левому берегу реки к Варшаве, по пути расточая населению самые дружеские заверения. Они шли, говорил он, освободить народы, в том числе и поляков, от владычества, почти столь же отвратительного его друзьям, как и его врагам.

Однако поляков непросто было обмануть подобными речами. Они слишком хорошо понимали, что бывшие участники раздела их родины не могут быть ее освободителями. И князь Понятовский решительно выдвинул навстречу эрцгерцогу Фердинанду 12 тысяч человек. Это были те самые солдаты, которые впервые начали воевать вместе с французами в 1807 году и которые теперь, соединив с их природной храбростью и пламенным патриотизмом начала военной выучки, обретенные во французской школе, представляли собой превосходное войско. К несчастью, численное превосходство австрийцев было столь велико, что оставалось надеяться лишь на достойное и энергичное, но отнюдь не успешное сопротивление. После нескольких мелких кавалерийских стычек князь Понятовский решил защищать подступы к Варшаве основными силами своих войск. Девятнадцатого апреля он остановился на позиции Рашина, образованной из лесов, перерезанных болотами. В течение восьми часов князь отстаивал эти леса и болота с 12 тысячами солдат у 30 тысяч австрийцев, потерял убитыми и ранеными 1200–1500 человек, уничтожил гораздо больше неприятельских солдат и, опасаясь, что его обойдут на пути к Варшаве, отступил к столице.

Следовало ли защищать столицу, лишенную средств обороны, подвергая ее тем самым опасности неминуемого разрушения, или лучше было оставить ее, заключив соглашение, которое смягчило бы условия неприятельской оккупации и позволило армии целой и невредимой отступить на позиции, которые будет легче сохранить? Такой важный и мучительный вопрос предстояло решить князю Понятовскому после Рашинского боя. Наиболее энергичные поляки требовали упорной обороны, не учитывая ее последствий. Мирные жители страшились потрясений. Просвещенные, и не самые трусливые, патриоты хотели пройти между Модлином и Сероцком в треугольник Нарева и Вислы, укрыться за мощными укреплениями, построенными по приказу Наполеона, найти неодолимый опорный пункт с возможностью отступления, обеспеченной болотами Пултуска, и тем самым спасти столицу, временно отдав ее в руки неприятеля. Подобная жертва редко бывает оправданной, однако на этот раз так и было, и результат впоследствии это доказал.

Князь Понятовский сдал Варшаву, оговорив почетные условия. Он выдвинулся на правый берег Вислы между Модлином и Сероцком, намереваясь атаковать любой корпус, который осмелится перейти реку, с твердой решимостью оборонять свою несчастную родину местными боями, коль скоро уже не мог защищать ее сражениями по всем правилам. Его поведение и благородные слова, с какими он пошел на эту жертву, скорее воодушевили, нежели охладили пыл поляков, и они не замедлили присоединиться к нему, чтобы помочь вернуть столицу, на время отданную австрийцам.

Итак, в Италии французам пришлось отступить к Эчу, в Тироле их атаковали со всех сторон, в Германии их оскорбляло рассерженное население, в Польше их союзники потеряли столицу, возвращенную им по Тильзитскому договору. Все эти известия застали торжествующего Наполеона в Регенсбурге и не слишком его расстроили. Несколько больше огорчили его события в Италии, потому что они обнажали его правый фланг, подвергали его итальянские государства военным невзгодам и, наконец, вредили репутации его приемного сына, которого он нежно любил. Одно обстоятельство почти превратило его неудовольствие в гнев. Евгений, более страшась своего приемного отца, нежели людского мнения, едва осмелился дать ему отчет в своих неудачах и ограничился тем, что написал: «Отец, я нуждаюсь в Вашем снисхождении. Страшась Вашего порицания в случае отступления, я принял сражение и проиграл его». За этим кратким письмом не последовало ни единого разъяснения о положении дел, и молчание длилось многие дни, что весьма стесняло Наполеона, остававшегося в неведении относительно потерь, степени продвижения неприятеля и возможности угрозы его правому флангу во время марша на Вену.

«Пусть вы побеждены, – отвечал Наполеон в нескольких письмах, – пусть так. Я должен был ожидать этого, назначив генералом в Италии неопытного юношу, тогда как не допустил принцев Баварии, Саксонии и Вюртемберга к командованию их собственными солдатами! Я пошлю вам людей для восполнения ваших потерь, я сумею нейтрализовать преимущества неприятеля, но для этого нужно, чтобы я был осведомлен, а я ничего не знаю. Правду, которую должны были сообщить мне вы, я вынужден выискивать в иностранных бюллетенях. Я делаю то, чего никогда не делал, что должно быть превыше всего отвратительно разумному полководцу: я двигаюсь с неприкрытыми крыльями, не зная, что творится у меня на флангах. К счастью, я могу всем пренебречь, благодаря нанесенным мною ударам, но это жестоко – держать меня в подобном неведении!» Наполеон добавлял прекрасные слова, которые мы приводим в точности, ибо они важны для славы одного из величайших его соратников, Массена: «Война – это серьезная игра, в которой рискуют своей репутацией, солдатами и страной. Разумный человек должен чувствовать и понимать, подходит ли он для такого ремесла. Мне известно, что в Италии вы весьма склонны презирать Массена. Однако если бы я послал его, этого никогда бы не случилось. Массена обладает военным талантом, перед которым вам всем надлежит преклониться, а о его недостатках следует забыть, ибо они есть у каждого. Доверив вам Итальянскую армию, я совершил ошибку. Я должен был послать Массена, а вас поставить командовать кавалерией под его началом. Командует же королевский принц Баварии дивизией под началом герцога Данцигского! Если потребуют обстоятельства, вы должны написать королю Неаполя, прося его вернуться в армию, вы передадите ему командование и перейдете под его начало. Вы просто менее опытны, чем человек, который воюет уже восемнадцать лет!» (Бургхаузен, 30 апреля 1809).

Зная, что все иллюзии врагов и весь их кураж рассеются при сокрушительном известии о событиях в Регенсбурге, Наполеон решил, энергично выдвинувшись вперед, остановить, а затем вынудить отступить войска, действовавшие на его флангах и в тылах. Поэтому нападение на Вену, как и в 1805 году, было самым надежным способом разбить все коалиции, существующие и зарождающиеся.

Приняв решение двигаться вдоль Дуная прямо к Вене, Наполеон использовал для выполнения своих замыслов наиболее подходящие средства. Планы австрийцев были ему неизвестны, он знал лишь, что б\льшая часть австрийцев, возглавляемая эрцгерцогом Карлом, отброшена на левый берег Дуная в Регенсбурге, а наименьшая часть, под командованием Гиллера и эрцгерцога Людвига, оттеснена через Ландсхут за Изар. Он сделал вывод, что при движении вперед и неотступном преследовании войск, отступивших через Ландсхут по правому берегу Дуная, нужно остерегаться и той части войск, что отступила по левому берегу в Богемию, была несравненно более значительной и должна была постоянно оказываться на его фланге или в тылах. Предупреждая любые ее попытки навредить армии, нужно было выдвинуть вперед достаточное количество сил, чтобы атаковать генерала Гиллера и эрцгерцога Людвига, и сделать это быстро, чтобы опередить их в пунктах переправы через Дунай, помешав тем самым воссоединиться перед Веной для ее обороны. Исходя из этих условий, Наполеон и рассчитал свои движения.

В Регенсбург французы вошли вечером 23-го. В течение этого дня и на следующий день Наполеон и произвел все диспозиции. Еще прежде, выдвигаясь 22-го из Ландсхута в Экмюль, он направил за Ландсхут Бессьера с легкой кавалерией генерала Марула и частью германской кавалерии в погоню за разбитыми корпусами генерала Гиллера и эрцгерцога Людвига. Для большей надежности Наполеон добавил к ним дивизии Вреде и Молитора и, благодаря этой последней поддержке, был убежден, что любая попытка наступления со стороны неприятеля будет энергично пресечена. На следующий день, 23 апреля, во время обстрела Регенсбурга, он послал одного из самых неустрашимых своих соратников, Массена, занять линию Дуная, дабы он постоянно следовал берегом реки и мог помешать всякому воссоединению эрцгерцогов, попытаются ли они переправиться из Богемии в Баварию, или из Баварии в Богемию. Наполеон приказал Массена спуститься к Штраубингу с дивизиями Буде, Леграна и Карра-Сен-Сира, присоединив к нему одну из дивизий Удино – дивизию Клапареда. Таким образом, по правому берегу Дуная австрийцев преследовали две колонны: колонна маршала Бессьера, двигавшаяся через центр Баварии по пятам за генералом Гиллером и эрцгерцогом Людвигом, и колонна маршала Массена, следовавшая вдоль реки и занимавшая прежде эрцгерцогов переправы в Штраубинге, Пассау и Линце, которые образовывали пункты сообщения между Баварией и Богемией.

Приняв эти меры предосторожности в центре и на правом фланге, Наполеон распорядился корпусом Даву для охраны левого фланга и тыла от возможных атак эрцгерцога Карла. Он вернул маршалу прекрасные дивизии Гюдена и Морана, которые забирал у него для боя в Абенсберге, и забрал у него дивизию Сент-Илера, которой предназначалось вместе с двумя дивизиями генерала Удино сформировать корпус маршала Ланна. Дивизии Фриана, Морана и Гюдена, привыкшие служить с Даву со времен Булонского лагеря и с тех пор остававшиеся за пределами Франции, представляли собой настоящую семью под отеческим присмотром маршала, непреклонного, но преданного своим детям, и являли собой совершенную пехоту для великой войны. Они не грабили, ибо ни в чем не нуждались, у них никогда не было отставших, они никогда не отступали и могли прорвать любого неприятеля, какой только встретится на их пути. Вместе с легкой кавалерией генерала Монбрена, несмотря на потери, они насчитывали 29–30 тысяч человек.

Наполеон приказал Даву покинуть Регенсбург 24-го, двигаться вслед за эрцгерцогом Карлом до границы Богемии, убедиться в том, что он ее пересек, после чего вернуться к Дунаю и двигаться его правым берегом, оставив генерала Монбрена с легкой кавалерией на левом берегу для наблюдения за Бёмервальдом, длинной цепью лесистых гор, отделявшей Богемию от Баварии. Разведав движения эрцгерцога Карла, Даву должен был двигаться вдоль Дуная вслед за Массена, занять Штраубинг, когда Массена двинется на Пассау, и занять Пассау, когда тот двинется на Линц. Генерал Дюпа с французской дивизией в 5–6 тысяч человек и войсками мелких государей получил приказ без промедления явиться в Регенсбург, дабы сменить в нем Даву, когда тот покинет город. Он должен был, в свою очередь, последовать за маршалом и сменять его в Штраубинге, Пассау, Линце, там же, где Даву будет сменять Массена. Наконец, Бернадотт с саксонцами получил приказ покинуть Дрезден, которому никто не угрожал, возвратиться в Саксонию, пересечь Верхний Пфальц и сменить в Регенсбурге дивизию Дюпа.

Таким образом, Дунай оказывался под надежной охраной двух лучших корпусов армии, корпусов Массена и Даву, за которыми следовали два корпуса союзников, а в центре Баварии мощный авангард Бессьера преследовал корпуса Гиллера и эрцгерцога Людвига. Сам Наполеон решил выдвигаться через Ландсхут с дивизиями Сент-Илера и Демона, половиной корпуса Удино, только что подошедшей гвардией и четырнадцатью полками кирасиров вслед за Бессьером, дабы поддержать последнего в случае каких-либо затруднений с корпусами Гиллера и эрцгерцога Людвига, или же повернуть к реке в случае попытки эрцгерцога Карла переправиться через нее на французском фланге или в тылу.

В довершение всех этих мер, Наполеон перебросил баварцев на правый фланг, чтобы они заняли Мюнхен, вернули туда своего короля, оттеснили дивизию Елачича, которая была отделена от корпуса Гиллера, отбросили ее от Мюнхена к Зальцбургу, проникли затем в Тироль и вернули этот край под владычество Баварского дома. Последняя мера обладала тем преимуществом, что давала возможность вести разведку со стороны Италии, предохраняя армию от посягательств эрцгерцога Иоганна. Следовавшие вдоль Дуная корпуса получили приказ арестовывать и отводить к правому берегу все лодки, составляя из них конвои для транспортировки провианта, боеприпасов, больных и новобранцев, подготовить во всех пунктах пекарни, муку, галеты и привести Штраубинг, Пассау и Линц в состояние обороны, чтобы впоследствии можно было охранять реку малыми силами.

Затем Наполеон занялся обеспечением своих корпусов подкреплениями, в которых те нуждались для восстановления потерь и доукомплектования запланированного численного состава, и отдал необходимые распоряжения для скорейшей отправки по Баварской дороге новобранцев и недостающих четвертым батальонам рот со сборных пунктов, а также лошадей для кавалерии. В то же время он написал королям Баварии, Саксонии и Вюртемберга, возвещая им о своих блестящих победах и взывая к их усердию в наборе войск. Он написал братьям Жерому и Луи, торопя их со сбором войск, дабы обезопасить Германию от повсеместно вспыхивавших повстанческих движений. Он приказал заставить короля Пруссии объясниться по поводу чрезвычайной авантюры майора Шил-ля и объявил о своих победах Коленкуру, не послав ему письма для императора Александра, ибо желал молчанием выразить этому государю всё, что он думает об искренности его содействия. Кроме того, он запретил французскому послу слушать какие-либо речи о будущей участи Австрии и условиях мира, которые могли стать следствием столь быстрых побед.

В то время как его корпуса выдвигались вперед, Наполеон оставался в Регенсбурге, отправляя многочисленные приказы, которых требовали ведение столь обширных операций и управление Империей. Вступив в Регенсбург вечером 23-го, он провел там два дня и 26-го отбыл в Ландсхут, дабы присоединиться к армии и самому направлять ее.

Тем временем австрийские генералы приняли почти такой же план отступления, какой приписал им Наполеон. Отброшенному в Верхний Пфальц эрцгерцогу Карлу и не оставалось ничего иного, как отступать через Богемию, возможно быстрее миновать эту провинцию, вновь перейти Дунай в Линце или Кремсе, воссоединиться с генералом Гиллером и эрцгерцогом Людвигом и даже, если получится, подтянуть через восставший Тироль эрцгерцога Иоганна. Генералу Гиллеру и эрцгерцогу Людвигу, отброшенным из Ландсхута за Изар в Баварию, также оставалось лишь отстаивать линии притоков Дуная Инна, Трауна и Энса, задерживая продвижение Наполеона и давая время эрцгерцогам Карлу и Иоганну воссоединиться с ними, чтобы прикрыть Вену всеми силами монархии. Именно такой план и принял эрцгерцог Карл, предписав его исполнение своим братьям.

В соответствии с принятым планом Карл, покинув Регенсбург, поспешил занять позицию в Хаме, у входа в ущелья Богемии. Эта позиция была очень выгодной и стоила того, чтобы за нее сразиться в случае преследования. Эрцгерцог дождался на ней своего снаряжения, отставших и заблудившихся, решившись защищаться с оставшимися у него двадцатью четырьмя тысячами человек в случае новой атаки французов. Даву последовал за ним через Ниттенау, не с намерением дать сражение, а с тем, чтобы наблюдать за его движением и разведать планы. Желая, однако, утвердить свое превосходство, не развязывая боя, он внезапно потеснил австрийские аванпосты к самому Хаму, показав неприятелю готовность к бою. Но эрцгерцог не захотел рисковать в новом сражении или же решил, что прождал достаточно, и снялся с лагеря, оставив Даву множество повозок, больных и отставших, которых тот и взял в плен. Решившись отступать, стоило действовать быстрее, ибо австрийский главнокомандующий оставался на позиции в Хаме до 28-го и потерял два дня, что было досадно, поскольку он был в первую очередь заинтересован достичь моста в Линце, чтобы воссоединиться с корпусами Гиллера и эрцгерцога Людвига. Поскольку дорога к Линцу в Богемии описывает дугу через Пльзень и Будеевице, эрцгерцогу Карлу предстоял долгий путь, в то время как Наполеон двигался к Линцу напрямик по берегу Дуная, по превосходной дороге и с помощью реки, по которой перевозил часть наиболее тяжелых грузов.

Итак, эрцгерцог отступил в Богемию, решив подтянуть все возможные подкрепления и как можно скорее вернуться на правый берег Дуная. Подозревая, однако, что ему не удастся продвигаться достаточно быстро, он послал кратчайшими путями к Пассау генерала Кленау с девятью батальонами, а к Линцу генерала Штутергейма с легкими войсками, чтобы они уничтожили мосты через Дунай в случае невозможности занять эти города. Приняв эти меры и поневоле поддавшись унынию от столь неудачного начала войны, эрцгерцог Карл предложил императору Австрии совершить миролюбивый демарш в отношении Наполеона, под предлогом обмена пленными. Император Франц, необдуманно согласившийся на войну и теперь видевший, до какой степени уже деморализован его брат главнокомандующий, не отказался от миролюбивого демарша, как не отказался и от войны, но попросил, однако, не выказывать чрезмерной слабости с самого начала военных действий. Эрцгерцог Карл приказал начальнику Главного штаба Грюнне составить письмо, в котором он, поздравляя Наполеона с прибытием во французскую штаб-квартиру (чего он не мог не заметить, скромно добавлял эрцгерцог, по тому обороту, какой приняли события), предлагал ему обменяться пленными ради смягчения бедствий войны. Затем он продолжил движение через Богемию, предписав эрцгерцогу Иоганну перейти в Баварию, а эрцгерцогу Людвигу и генералу Гиллеру – упорно оборонять этот край, чтобы все австрийские силы успели воссоединиться за Трауном у Линца.

Увидев, что эрцгерцог Карл уходит в Богемию, Даву тотчас повернул обратно к Регенсбургу, перешел Дунай и начал движение по правому берегу реки, в то время как генерал Монбрен производил разведку на левом. Даву двинулся на Пассау вслед за Массена, который выдвигался на Линц, а в Регенсбурге его сменил генерал Дюпа с двумя тысячами германцев и французов.

В то время как эрцгерцог Карл отступал, генерал Гиллер и эрцгерцог Людвиг, узнав о разгроме главнокомандующего и его отступлении в Богемию, признали необходимость отступления и с их стороны, ибо Наполеон вскоре не преминул бы атаковать их с превосходящими силами. Они решили отходить на Инн, а с Инна на Траун, который надеялись отстоять, закрепившись на нем и воссоединившись с одним из эрцгерцогов, Карлом или Иоганном.

Между тем Наполеон, сопровождаемый гвардией и кирасирами и предшествуемый Ланном с войсками генералов Сент-Илера, Демона и Удино, выдвинул вперед Бессьера и придал погоне мощь прорвавшего плотину потока. Вся армия, с правого до левого фланга, двинулась на Инн: баварцы направились через Мюнхен на Зальцбург, Ланн через Мюльдорф на Бургхаузен, Бессьер через Ноймаркт на Браунау. Поддержав это движение у Дуная, Массена вступил в Пассау и отбил его у австрийцев.

Через десять дней после начала военных действий, 28–29 апреля, французы на всех направлениях подошли к линии Инна и начали восстанавливать мосты, разрушенные или сожженные австрийцами. Вступив 28-го в Бургхаузен, Наполеон был вынужден прождать два дня, пока восстановят полностью сожженный мост. Полученное от эрцгерцога Карла письмо с мирным предложением он отослал Шампаньи, который следовал за штаб-квартирой, приказав ему не отвечать на него. Исполненный уверенности в результате кампании, не предвидя ожидавших его трудностей, Наполеон полагал, что держит судьбы Австрийского дома в своих руках, и не хотел расстраивать свои честолюбивые замыслы порывом необдуманного великодушия.

После того как маршал Массена вступил в Пассау, а вся армия подошла к Инну, следовало без промедления двигаться к Трауну, линию которого нужно было захватить как можно скорее, ибо на ней располагался Линц, где эрцгерцог Карл мог перейти Дунай и воссоединиться с генералом Гиллером и эрцгерцогом Людвигом. Тогда австрийскому главнокомандующему осталась бы вторая и последняя возможность воссоединения его армии перед Веной, если он успеет вовремя добраться до моста в Крем-се и занять позицию в Санкт-Пёльтене для прикрытия столицы. Наполеон немедленно захотел лишить его первого из этих двух шансов, стремительно передвинувшись в Линц. Восстановив мосты через Инн к 30 апреля, он приказал начинать всеобщее движение 1 мая, предписал Массена быстро передвинуться на Линц, по прибытии завладеть сначала городом, а затем мостом через Дунай, если он еще не уничтожен, и после занятия Линца двигаться прямо на Траун. Траун впадает в Дунай двумя лье ниже Линца, протекая у подножья простирающегося до самого Дуная плато, на котором армия могла занять выгодную позицию и противостоять неприятелю. Поэтому мост через Дунай, служивший коммуникацией между Богемией и Верхней Австрией, находился не в самом Линце, а в Маутхаузене, ниже места впадения Трауна в Дунай, и прикрывался самим Трауном и упомянутым плато, на вершине которого располагался город и замок Эберсберг.

Итак, Массена получил приказ выдвинуться 1 мая из Пассау в Линц, а из Линца в Эберсберг. Чтобы преодолеть возможные затруднения, если оставшиеся у двух австрийских генералов 36 тысяч человек успеют занять позицию в Эберсберге, Наполеон хотел подойти к Трауну одновременно в Эберсберге, Вельсе и Ламбахе. Он направил все колонны с Инна на Траун, чтобы прибыть к нему утром 3 мая. Генерал Вреде, дивизия которого прошла через Зальцбург, должен был, после того как его сменят там баварцы, выдвигаться на Ламбах к берегу Трауна. Ланн с войсками генералов Удино, Сент-Илера и Демона должен был двигаться в Вельс и перейти Траун чуть выше Эберсберга. Наконец, Бессьер с гвардией, кирасирами и легкой кавалерией должен был либо перейти реку в Вельсе, либо повернуть к Эберсбергу, если услышит с той стороны канонаду, которая заставит предположить серьезное сопротивление. Бертье получил и исполнил приказ сообщить Массена, что если препятствия будут слишком велики, к нему подоспеет помощь со стороны Вельса или Ламбаха. Однако эти новые приказы, как и предыдущие, предписывали Массена как можно скорее захватить не только Линц и мост через Дунай, но и мост в Маутхаузене.

Французские колонны выдвинулись в указанном порядке. Все они 1 мая вышли за Инн, восстановив мосты. Массена направлялся из Пассау на Эффердинг, Ланн и Бессьер из Бургхаузена и Браунау на Рид.

Вечером 2 мая Массена вступил перед Эффердингом в перестрелку с арьергардом генерала Гиллера, взял пленных и приготовился выступить на следующий день в Линц. Утром 3-го он отбыл, возглавляемый легкой кавалерией Марула и сопровождаемый дивизией Клапареда из корпуса Удино, и на рассвете подошел к Линцу. Вступить в город, отбросив несколько поспешно отступивших постов, и завладеть им было минутным делом. Посланные эрцгерцогом Карлом подразделения Кленау и Штутергейма успели только разрушить мост в Линце и отвести к левому берегу все лодки. Владея Линцем, Массена мог быть уверен, что его мост через Дунай уже не послужит воссоединению эрцгерцогов. Но действительно годный для воссоединения мост находился двумя лье ниже в Маутхаузене и прикрывался Трауном. Было десять часов утра. Массена без колебаний пересек Линц и выдвинулся к Трауну, то есть к Эберсбергу. Внезапно перед ним открылась грозная позиция.

Справа налево перед ним протекал Траун и среди лесистых островов впадал в необъятное русло Дуная. На этой реке виднелся мост, длиной более 200 туазов, за ним – обрывистое плато, над которым возвышался городок Эберсберг, еще выше – крепость Эберсберг, ощетинившаяся артиллерией, а перед мостом и на подъеме на плато – войско примерно в 36–40 тысяч человек. Тут было чем усмирить любого, кроме Массена, внушив мысль подождать, тем более зная, что днем или на следующий день французские колонны осуществят переход через реку и обойдут эту грозную позицию несколькими лье выше Эберсберга. Но это не помешало бы эрцгерцогам уже днем воссоединиться через мост в Маутхаузене, если оставить его в их распоряжении. Потому следовало отобрать его у них немедленно, захватив город и замок Эберсберг. К тому же, на войне решения в большей степени диктуются характером, а не размышлениями, и Массена, встретив врага, с которым он еще не имел случая схватиться в этой кампании, испытывал лишь одно желание – броситься на него и завладеть позицией, которую считал решающей. Поэтому он приказал тотчас начинать атаку.

Перед Эберсбергским мостом вокруг деревни Клейн-Мюнхен располагались австрийские стрелки и посты легкой кавалерии. Генерал Марула приказал атаковать и рассеять саблями тех и других. Всадники вернулись за мост, стрелки укрылись в садах и домах Клейн-Мюнхена. Вслед за легкой кавалерией Марула двинулась первая бригада Клапареда под командованием бесстрашного генерала Коорна. Едва дойдя до места, Коорн во главе своих вольтижеров ринулся на деревню, завладел садами, затем захватил и уничтожил всех оборонявших дома, выдвинулся за деревню и подошел к мосту длиной не менее двухсот туазов, обложенному зажигательными фашинами и изрешеченному огнем неприятеля. Отважный генерал устремился на мост, прошел по нему без соблюдения равнения, убив или захватив всех, кто пытался преградить ему дорогу, и оставив на мосту множество своих, убитых и умирающих. Продолжая продвигаться вперед, он бросил своих солдат атакующими колоннами на плато, занятое австрийской пехотой. Под градом пуль Коорн провел свое войско по дороге, ведущей в Эберсберг, вошел в город, вышел на большую площадь перед замком и оттеснил австрийцев на высоты за ним. К несчастью, они сохранили за собой замок и с высоты его стен поливали смертоносным огнем захваченный французами городок.

Массена, остававшийся на подступах к позиции, принял меры для поддержки Коорна. Подведя орудия всего армейского корпуса, он начал артиллерийский обстрел другого берега и бросил через мост еще две бригады, Лезюира и Фикатье, приказав им взойти на плато и двигаться в Эберсберге на помощь Коорну. Он разослал множество адъютантов к дивизиям Леграна, Карра-Сен-Сира и Буде, торопя их с прибытием на линию.

Бригады Лезюира и Фикатье подоспели как раз вовремя, ибо генерал Гиллер, перейдя в наступление, бросил на Коорна значительные силы и вынудил его отойти в Эберсберг, а затем и оставить главную площадь. Французы вновь отбили ее у австрийцев и попытались завладеть замком, к которому подошли вплотную, но не сумели в него проникнуть. Австрийцы снова вернулись с еще б\льшими силами, что оказалось для них просто, ибо их было около тридцати шести тысяч против семи-восьми тысяч французов, атаковали замок, оттеснили от него французов, проникли в город, прошли через него и снова вышли на главную площадь. Доблестный Клапаред и его солдаты укрылись в окружающих домах, закрепились в них и из окон поливали неприятеля ружейным огнем. Снаряды подожгли несчастный город, и он вскоре заполыхал с такой силой, что в нем трудно стало дышать.

Ужасная бойня продолжалась с одинаковой яростью с обеих сторон, и преимущество должно было остаться за численно превосходящим противником. Французов вот-вот могли сбросить в Траун и наказать за их дерзость, когда показалась дивизия Леграна во главе со своим бесстрашным генералом. Тот прибыл с двумя старыми полками, 26-м полком легкой пехоты и 18-м линейным. Они вступили на мост, заваленный телами убитых и раненых. Чтобы освободить проход, пришлось сбросить в Траун множество тел и, возможно, еще живых раненых. Перебравшись через мост, Легран направил один из полков вправо, в обход австрийцев, окруживших Эберсберг снаружи, а другой полк в центр, по главной городской улице. В то время как несколько колонн его батальонов теснили окруживших город австрийцев, другие пересекли центр города, вышли к главной площади, очистили ее штыками и высвободили уже едва державшегося Клапареда. Затем дивизия Леграна атаковала замок. Генерал приказал саперам вырубить запертые ворота, проник внутрь и уничтожил всех его защитников. С этой минуты Эберсберг принадлежал французам, хоть и превратился в груду дымящихся развалин, откуда исходил невыносимый запах горевших трупов. Французы поспешно миновали город и двинулись на австрийцев, приготовившихся сражаться на линии высот за городом. Но те, завидев издали на равнине приближающиеся колонны дивизий Карра-Сен-Сира и Буде, а слева – французскую кавалерию, перешедшую Траун в Вельсе, не сочли должным продолжать схватку и отступили, оставив за французами место впадения Трауна в Дунай и Маутхаузен. Впрочем, посланцы эрцгерцога Карла уничтожили мост в Маутхаузене так же, как и в Линце, а все лодки отправили к Кремсу.

Приближавшаяся кавалерия составляла тысячу всадников под командованием генерала Дюронеля: Ланн, без труда перейдя Траун в Вельсе, отправил их в обход позиции австрийцев. Было очевидно, что если бы Массена мог угадать, что эрцгерцог Карл со своей армией не успеет подойти к Маутхаузену, а французские войска, перейдя реку выше по течению, смогут содействовать быстрому захвату Эберсберга, то должен был воздержаться от столь кровопролитной атаки. Поле битвы было ужасно, а Эберсберг настолько объят пламенем, что оттуда невозможно было вынести раненых. Чтобы избежать возгорания моста, пришлось даже разобрать часть его настила с обеих сторон, так что сообщение между перешедшими Траун войсками и подоспевшими к ним на помощь оказалось на несколько часов прерванным. Отчаянная схватка стоила французам 1700 человек убитыми, утонувшими, сгоревшими и ранеными. Австрийцы потеряли 3 тысячи человек убитыми и ранеными, 4 тысячи взятыми в плен, множество знамен и пушек.

На грохот канонады галопом примчался Наполеон. Как ни привычен он был к ужасам войны, все его чувства взбунтовались при столь ужасающем зрелище, не вполне оправданном необходимостью сражения, и если бы не восхищение военным гением и энергией Массена, он, возможно, осудил бы произошедшее. Наполеон ничего не сказал, но в Эберсберге остаться не захотел и расположился с гвардией за городом.

Несмотря на твердое намерение воссоединиться с братьями за Трауном, в Линце или Маутхаузене, эрцгерцог Карл не смог ни достаточно быстро продвинуться, ни правильно рассчитать свои движения, чтобы прибыть к Линцу вовремя. Когда Массена стремительно обходил Линц и захватывал Эберсберг, эрцгерцог дошел лишь до Будеевице в Богемии и теперь мог добраться только к Кремсу. Генерал Гиллер и эрцгерцог Людвиг продвигались к Кремсу через Энс, Амштеттен и Санкт-Пёльтен, продолжая уничтожать мосты через все реки, стекавшие с Норийских Альп в Дунай. Еще менее вероятно было, чтобы так скоро успел вернуться эрцгерцог Иоганн, и рассчитывать на него не следовало. Однако довольно было улучить счастливый случай, чтобы соединиться с генералом Гиллером и эрцгерцогом Людвигом, отступавшими вдоль Дуная. Потратив много времени на присоединение отставших, сбор ландвера и включение третьих батальонов галицийских полков, эрцгерцог Карл двигался теперь с 80 тысячами человек и, при воссоединении с двумя соратниками, у которых было не менее 30 тысяч солдат, мог в Санкт-Пёльтене оказаться со 110 тысячами солдат. Тогда можно было бы сразиться с Наполеоном за победу, и при удаче Французская империя пала бы не в 1814-м, а в 1809 году.

Довольный тем, что отнял у эрцгерцогов главный шанс воссоединиться, заняв Линц и Маутхаузен, Наполеон поспешил выдвинуться на Кремс, чтобы отнять у них и этот последний ресурс, и достичь Вены, прежде чем кто-либо успеет преградить ему путь.

После Трауна французские войска вышли к Энсу, протекающему параллельно Трауну и омывающему обратную сторону покоренного французами плато. Однако все мосты на Энсе были полностью уничтожены, и понадобилось не менее двух суток для их восстановления. Энс был перейден только утром 6 мая, после чего французы выдвинулись на Амштеттен. Бессьер с кавалерией и пехотой Удино перешел Энс первым, за ним вскоре последовал Массена, а следом Ланн, который влился в главную колонну, ибо теперь для прохода армии осталась только одна дорога между подножием Альп и Дунаем. Вечером вступили в Амштеттен без единого выстрела. На следующий день армия продолжила движение на Мельк – прекрасную позицию на Дунае, увенчанную великолепным Мелькским аббатством. В нем Наполеон устроил свою штаб-квартиру. Оставался только день до прибытия в Кремс, где в Маутерне находился последний мост, по которому эрцгерцог Карл мог воссоединиться с генералом Гиллером и эрцгерцогом Людвигом. Французы уже были уверены, что доберутся до него беспрепятственно, ибо ничто не предвещало присутствия перед ними большой армии. Восьмого мая авангард выдвинулся к Санкт-Пёльтену, весьма известной позиции на склонах Каленберга, представляющего собой простершийся до Дуная отрог Альп, за которым находится Вена. Именно на этой позиции и могло сформироваться большое соединение австрийцев, если бы эрцгерцоги успели воссоединиться, ибо в Санкт-Пёльтене пересекаются дороги из Богемии, Италии, Верхней и Нижней Австрии и открывается выход на Вену через ущелья Каленберга. Но французы обнаружили лишь арьергарды, отходящие к мосту в Кремсе за Дунай и назад к Вене через Каленберг.

Потеряв не менее двух дней в Хаме и еще несколько на дороге из Хама в Будеевице, эрцгерцог Карл добрался до окрестностей Будеевице только утром 3 мая. В неоправданной надежде произвести воссоединение в Линце, он из Будеевице выдвинулся к Дунаю, вместо того чтобы двигаться, не теряя времени, прямо на Кремс. Приблизившись к Дунаю, он узнал, что Линц и Траун уже заняты, и возобновил путь по Богемии, через Цветль, сохраняя надежду прибыть в Кремс и Санкт-Пёльтен раньше французов. Однако на случай, что ему это не удастся, он разрешил обоим генералам, защищавшим правый берег, перейти на левый, отправив к Вене необходимые силы для защиты столицы. Добравшись до Санкт-Пёльтена, генерал Гиллер и эрцгерцог Людвиг так и поступили. Опасаясь атаки превосходящих сил французов и нового поражения, подобного поражению в Эберсберге, они, как и в 1805 году, перешли Дунай по мосту в Кремсе, после чего уничтожили мост и отвели все лодки к левому берегу, отправив прямой дорогой из Санкт-Пёльтена в Вену только сильное подразделение для содействия ее обороне.

Следуя замыслу опередить эрцгерцогов под стенами Вены и к моральному воздействию вступления в столицу присовокупить материальные выгоды, Наполеон произвел необходимые диспозиции для незамедлительного исполнения своего плана и из своей штаб-квартиры в Мельке предписал следующие меры.

Для взятия Вены нужна была не кавалерия, а пехота, и Ланну было приказано выдвинуть к Вене 9 мая пехотинцев Удино и Демона. За ними без промедления должен был следовать Массена, а основной части кавалерии надлежало двигаться вдоль Дуная для наблюдения за берегами и пресечения попыток перехода со стороны неприятеля. Легкая кавалерия была расставлена между Маутерном, Тульном и Клостернойбургом, вдоль извивов реки вокруг Каленберга. Кирасиры расположились между Санкт-Пёльтеном и Зигхартскирхеном. Приняв эти меры на левом фланге, на правом фланге Наполеон приказал генералу Брюйеру с легкой кавалерией и тысячью человек германской пехоты выдвигаться по Итальянской дороге в горный край Штирии для наблюдения за движениями эрцгерцога Иоганна. Сам Наполеон последовал за Ланном и Массена с гвардией и частью кирасиров. Даву, уже прибывший из Пассау в Линц, получил приказ передвинуться в Мельк, а из Мелька в Санкт-Пёльтен, дабы препятствовать любым попыткам перехода во французских тылах, либо выдвинуться к Вене, если придется дать сражение под ее стенами. Однако, поскольку Пассау и Линц были почти столь же важны, как Кремс, в Пассау был оставлен, до прибытия Бернадотта, генерал Дюпа, а охрана Линца была поручена генералу Вандаму с вюртембержцами.

В то же время Наполеон принял меры для прибытия по Дунаю его конвоев. Повсюду на занятом французами береге он обеспечил порты для отдыха. Конвои, состоявшие из собранных на Дунае и его притоках лодок, перевозили галеты, боеприпасы и уставших солдат. Помимо Пассау и Линца, Наполеон устроил укрепленные посты в Ипсе, Вальдзее, Мельке и Маутерне. В этих пунктах конвои должны были перейти на сухопутную дорогу через Санкт-Пёльтен, более короткую и единственно надежную, ибо дальше Дунай протекал слишком близко к австрийцам и слишком далеко от французов. Наконец, рассудив, что недостаточно мешать переходу неприятеля через Дунай, но напротив, лучшим средством обеспечить свой тыл будет возможность переходить через реку, дабы беспокоить неприятеля и тем самым вынуждать его рассеивать силы, Наполеон приказал возвести из подручного материала два лодочных моста в Линце и в Кремсе.

Позаботившись обо всем, Наполеон, прибывший 8 мая в Санкт-Пёльтен, приказал 9-го начинать движение на Вену. Ланн и Бессьер выдвигались в первой лини, Массена – во второй, гвардия и кирасиры – в третьей. За ними следовал Даву, оставляя посты слева на Дунае и справа на дорогах в Италию.

Вечером 9-го генерал Удино ночевал в Зигхартскирхене. В 10 часов утра 10-го бригада Конру из корпуса Удино вышла Шёнбруннской дорогой к предместью Мариахильф. Наполеон подъехал верхом, дабы лично руководить операциями против столицы, которую он хотел взять немедленно, но не прибегая к ее разрушению.

Потеряв время на бесполезные обходы, эрцгерцог Карл утром 10 мая был слишком далеко, чтобы прийти на помощь Вене. Однако она была способна к обороне. Центр Вены, то есть старый город, окружен прекрасной, правильно укрепленной стеной, выстоявшей в 1683 году против турок. С тех пор непрестанный рост населения привел к появлению множества чудесных предместий, каждое из которых столь же велико, как главный город. Предместья прикрыты невысоким зигзагообразным земляным валом без передовых укреплений, способным, тем не менее, продержаться несколько дней. Вена в изобилии обладала тем, что Наполеон всегда считал самым мощным средством обороны, – деревом, поставляемым в громадном количестве из Альп по Дунаю. Поэтому в ней можно было укрепиться, найдя многочисленных работников среди населения, весьма воодушевленного против иностранцев. Арсенал Вены содержал пятьсот артиллерийских орудий, а Венгрия могла подвезти запас продовольствия. Благодаря такой совокупности средств сопротивление могло стать достаточно долгим, чтобы эрцгерцоги успели прибыть до капитуляции. Поэтому непонятно, почему австрийцы не позаботились об обороне Вены.

Вена не была подготовлена к обороне то ли по легкомыслию, то ли из отвращения к подобным мерам, то ли из страха превратить столицу в поле битвы. Удовольствовались тем, что вооружили пушками старую крепость. Вся защита состояла из двух-трех тысяч простолюдинов, которым вручили ружья, и городского гарнизона (под началом эрцгерцога Максимилиана), включавшего несколько батальонов ландвера и подразделения корпуса Гиллера, в составе 11–12 тысяч человек. Молодой командующий гарнизоном, пылкий, но неопытный, не изучил сильных и слабых сторон вверенного ему поста, исчерпав весь свой патриотизм в пламенных, но бесплодных воззваниях.

Едва кавалерия Кольбера и пехота генерала Конру (дивизия Тарро) предстала перед забранными решеткой воротами предместья Мариахильф, как на прилегающих улицах начались народные волнения. Население обманывали, внушая, что французы разбиты, а эрцгерцог Карл победил и совершает искусные маневры в Богемии, что Наполеон, конечно, может послать к Вене дивизию, чтобы пригрозить столице, но ее вскоре сокрушит вернувшийся эрцгерцог, и поэтому следует противостоять любым посягательствам, ибо они могут происходить лишь от дерзости и наглости неприятеля. Простонародье заполонило улицы с криками ярости, более пугавшими мирных жителей, чем французов. В это время колонна генерала Тарро ожидала, когда откроют зарешеченные ворота. Один французский офицер, капитан Руадо, перелез через решетку и, угрожая стражнику саблей, заставил его отдать ключи. Колонны французов вошли в предместье – кавалерия Кольбера галопом, пехота Конру атакующим шагом. Так дошли, тесня гарнизон, до укрепленной ограды старого города. Едва французы ступили на отделяющую предместья от города эспланаду, как артиллерия изрыгнула с крепостных стен картечь, ранившую нескольких солдат и среди них генерала Тарро. Французы обложили крепость со всех сторон и потребовали капитуляции, но в ответ получили град ядер, повредивший прекрасные жилые дома предместий.

Между тем Наполеон, видя, что невозможно взять город за один день, отправился в Шёнбрунн, чтобы там дождаться прибытия основной части армии. Он назначил губернатором Вены генерала Андреосси, который был его послом в Австрии и не только сам хорошо знал столицу, но и столица его хорошо знала. К этому назначению Наполеон добавил ободряющее воззвание, напоминавшее об образцовом поведении французской армии в 1805 году и обещавшее столь же хорошее обращение в случае, если отношение населения к французам будет того заслуживать.

Генерал Андреосси тотчас посетил предместья, организовал в каждом из них муниципалитеты из известных жителей, сформировал городскую стражу для поддержания порядка и постарался установить связь со старым городом, дабы положить конец обороне, которая могла быть гибельной только для самих венцев. Поскольку огонь продолжался и причинял некоторый ущерб, депутация из предместий решила отправиться к эрцгерцогу Максимилиану и потребовать прекращения неосмотрительного сопротивления. Депутация вошла в Вену утром 11 мая. Ответом на этот мирный демарш стала новая канонада. Наполеон, потеряв терпение, решил прибегнуть к оружию, постаравшись, однако, по возможности избавить несчастные предместья от последствий боя, который мог развернуться между старым и новым городом.

Французские войска вышли к предместью Мариахильф, и Наполеон стал искать другой пункт для атаки. Вместе с Массена он объехал вокруг крепости верхом и с восточной стороны нашел место, где она прилегает к Дунаю. Отходящий от главного русла рукав опоясывает ее, наполняя водой рвы и отделяя от знаменитого променада Пратер. Здесь можно было установить батареи, которые при атаке на укрепленный город могли навлечь ответный огонь лишь на редко стоящие жилища и острова. Кроме того, перейдя через рукав, можно было завладеть Пратером, а отойдя на северо-восток – изолировать Вену от Таборского моста, ведущего на левый берег, отрезав ее от помощи извне, лишив эрцгерцога Карла возможности в нее вернуться, а ее защитников – возможности в ней укрыться, ибо тогда, не позднее чем через двое суток, они были бы захвачены все до последнего.

Наполеон тотчас приказал пловцам из дивизии Буде переплыть рукав Дуная и отправиться на поиски челноков на левом берегу. Под предводительством доблестного адъютанта Буде по имени Сигальди, одним из первых бросившегося в реку, они уплыли под ружейным огнем неприятельских аванпостов и вскоре доставили достаточно лодок для переправы двух вольтижерских рот. Вольтижеры завладели небольшим охотничьим домиком Люстхаус на Пратере, который можно было использовать в качестве укрепленного поста. Выгнав из него австрийских гренадеров и закрепившись там, они превратили этот домик в плацдарм моста, который французы поспешили навести из собранных в окрестностях лодок. В то же время Наполеон приказал поставить на берегу батареей пятнадцать орудий, которые могли обстреливать противоположный берег и косоприцельным огнем – подходы к Люстхаусу. Так французы могли поддержать своих вольтижеров, пока не завершится сооружение моста и к ним не присоединятся более значительные силы. Одновременно близ рукава, на оконечности предместья Ландштрассе, была поставлена батарея из двадцати гаубиц.

В девять часов вечера, после нового требования капитуляции и во время переправы на другой берег, начался обстрел крепости. За несколько часов по несчастному городу было выпущено 1800 снарядов. Улицы в нем узки, дома высоки, население скучено, как во всех укрепленных крепостях, где недостает места, и вскоре во многих местах заполыхали пожары.

С этой минуты переправа через рукав и осада Вены были обеспечены. Утром 12-го эрцгерцог Максимилиан, напуганный перспективой попасть в плен, покинул столицу, столь неуклюже поставленную под удар, уведя лучшую часть гарнизона и оставив сменившему его генералу О’Рейли лишь сборище необученных солдат и кучку неосмотрительно вооруженных простолюдинов. Перейдя Дунай, Максимилиан разрушил Таборский мост. Генералу О’Рейли, если он не хотел бессмысленно сжигать город, оставалось только капитулировать. Он тотчас попросил приостановить огонь, что и было исполнено, и подписал капитуляцию, оговаривавшую неприкосновенность жителей и собственности. Было условлено, что французы войдут в Вену 13 мая.

Так, за тридцать три дня Наполеон, застигнутый врасплох внезапным началом военных действий, первым ударом своего грозного меча рассек надвое австрийские войска в Регенсбурге, а вторым ударом распахнул ворота Вены и водворился в столице, завладев основными ресурсами монархии. Но еще ничего не было кончено ни в Австрии, ни в Германии, и Наполеону предстояло еще развернуть всю силу своего гения, чтобы раздавить врагов. Несомненно, эрцгерцоги уже не могли выставить против него 140 тысяч человек в оборонительном сражении под Веной, и он достиг важного результата, помешав сосредоточению их сил на такой мощной позиции. Но оставалось преодолеть одну из величайших трудностей, какие встречаются на войне, а именно – переправиться через огромную реку на глазах неприятеля и сразиться с ним с рекой за спиной. Наполеон не мог предотвратить этой трудности, ибо она вытекала из природы вещей. После прибытия в Вену ему предстояло иметь дело с эрцгерцогом Карлом, подкрепленным остатками войск Гиллера и эрцгерцога Людвига, всё еще способного выставить против французов на другом берегу Дуная 100 тысяч человек. Именно там, напротив Вены, на левом берегу Дуная, между Эсслингом, Асперном и Ваграмом, должен был решиться исход одной из величайших войн современности. Наполеон имел дело с водной преградой в 500 туазов и армией в 150 тысяч человек, и ему предстояло переправить 500–600 орудий перед лицом армии, поджидавшей его, чтобы сбросить в бездну. Но гений, покоривший Альпы, умел победить и Дунай, как бы широка и своевольна ни была эта река. Однако прежде чем приступить к подобной операции, требовалось принять множество предварительных мер, не менее срочных.

Прежде всего, нужно было прочно закрепиться в Вене и воспользоваться огромными ресурсами столицы, а также обеспечить свои коммуникации и соединиться с Евгением, помешав эрцгерцогу Иоганну соединиться с эрцгерцогом Карлом.

Наполеон вступил в Вену с войсками генералов Сент-Илера, Демона и Удино под командованием Ланна, с дивизиями Буде, Карра-Сен-Сира, Молитора и Леграна под командованием Массена, с гвардией и кавалерийским резервом. Вынужденный после перехода через Дунай противостоять неприятелю либо перед Веной, либо у Кремса, если эрцгерцог попытается напасть на французские тылы, Наполеон расположил корпус Даву таким образом, чтобы тот мог за сутки передвинуться либо на Кремс, либо на Вену. С этой целью он предписал маршалу устроить штаб-квартиру в Санкт-Пёльтене, одну дивизию расставить меж Маутерном и Мельком, а две других сосредоточить в самом Санкт-Пёльтене.

В то же время опасность могла появиться и в Линце, и даже в Пассау. Хотя из-за удаленности этих пунктов передвижение туда эрцгерцога Карла было маловероятно, Наполеон оставил в Линце генерала Вандама с 10 тысячами вюртембержцев, поручив ему восстановить мост, соорудить плацдармы и непрестанно производить разведку в Богемии. В Пассау он разместил Бернадотта с саксонцами. Бернадотт был, однако, недоволен своей участью, полагая, что командование саксонцами недостойно его, и присылал крайне неблагоприятные, даже несправедливые донесения об этих войсках. Саксонцы, конечно, не стоили французских войск и даже испытывали чувства, уже обуревавшие сердца германцев, однако они могли стойко сражаться с австрийцами и выполнять свой долг не хуже баварцев и вюртембержцев. При поддержке и примере некоторого количества французов они стали бы не хуже самих французов. Поэтому, чтобы удовлетворить Бернадотта, жалобы которого ему надоели, Наполеон разделил дивизию Дюпа на две части и, оставив германские войска мелких князей в Регенсбурге под командованием генерала Руйе, направил в Пассау французскую бригаду под командованием самого Дюпа. Таким образом, Бернадотт располагал 4 тысячами французов и 15–16 тысячами саксонцев, составлявшими превосходный корпус. Тем самым, с 20 тысячами саксонцев и французов в Пассау, 10 тысячами вюртембержцев в Линце и 30 тысячами старых французских солдат в Санкт-Пёльтене Наполеон обезопасил свои тылы, сохранив средства дать сражение на фронте.

Впрочем, он не собирался постоянно отводить такое количество войск для охраны своих коммуникаций и надеялся подвести больше сил к решающему пункту, то есть к Вене, после того как баварцы усмирят Тироль, а австрийцы оставят Италию. Поэтому он предписал соорудить мощные укрепления в Регенсбурге, Пассау, Линце, Мельке и аббатстве Готтвейт близ Маутерна, чтобы небольшие корпуса с хорошей артиллерией могли в них обороняться несколько дней кряду. В Регенсбурге, где имелся каменный мост, достаточно было укрепить оборону окружающей крепость стены. Но в Пассау, расположенном у слияния Дуная с Инном, Наполеон приказал построить мосты через Дунай и Инн с плацдармами на обеих реках, укрепленным лагерем на 80 тысяч человек, пекарнями на 100 тысяч рационов в день, значительным запасом зерна и боеприпасов и просторными госпиталями. В Линце он также приказал построить мост с двумя плацдармами, пекарни, продовольственные склады и госпитали. В Мелькском аббатстве он предписал с помощью дерева и земляных укреплений устроить небольшую крепость, вооруженную шестнадцатью орудиями, которая могла бы обороняться силами 1200 человек. Она также должна была содержать госпиталь для нескольких тысяч больных. Подобный пост Наполеон предписал устроить и в аббатстве Готтвейт напротив Кремса, на возвышенной позиции, откуда было видно всё происходящее на много лье на обоих берегах Дуная. Наконец, в самом Кремсе надлежало соорудить лодочный мост с двумя плацдармами, чтобы закрыть проход для неприятеля и оставить его свободным для французов.

Помимо мер предосторожности слева на реке, следовало принять некоторые меры справа в горах, в Тироле и Штирии. Наполеон еще прежде отправлял на усмирение Тироля маршала Лефевра с 24 тысячами баварцев. По завершении этой миссии баварцы должны были передвинуться в Пассау на смену саксонцам, которые могли после этого двигаться к Вене. В Штирию Наполеон уже посылал генерала Брюйера с тысячью всадниками по Итальянской дороге. Миссию наблюдения за этой дорогой он поручил своему адъютанту Лористону, обеспечив его, помимо тысячи всадников Брюйера, 2–3 тысячами баденских пехотинцев, которые, владея немецким языком, были способны не только запугать, но и убедить население страны и вернуть его к спокойствию обещанием хорошего обращения. Генерал Лористон должен был дойти до Мариацелля и вернуться в Вену через Нойштадт.

Другое преимущество этого движения состояло в разведке на итальянских дорогах, где вскоре ожидалось появление эрцгерцога Иоганна. Он мог присоединиться к эрцгерцогу Карлу только в окрестностях Вены, через Каринтию, Штирию и Венгрию. Наполеон должен был сделать в его отношении две вещи: во-первых, помешать ему подойти к Вене неожиданно по дороге из Леобена и Нойштадта, во-вторых, заставить его описать для воссоединения с эрцгерцогом Карлом как можно больший кружной путь, ибо чем более долгий путь ему придется проделать, тем больше шансов будет у Наполеона ко дню решающего сражения присоединить Итальянскую армию и помешать эрцгерцогу Карлу воссоединить свою. Этой двоякой цели Наполеон достиг, искусно расставив вокруг многочисленные кавалерийские посты.

Так, в то время как Лористон двигался по Итальянской дороге из Мариацелля в Нойштадт, Монбрен с двумя бригадами легкой кавалерии был послан на разведку в Брук, на несколько переходов дальше Нойштадта по той же дороге. Кольбер с легкой кавалерией располагался меж Нойштадтом и Эденбургом, Марула – на Дунае от Пресбурга и ниже по течению, и все имели приказ постоянно проводить разведку вокруг озера Нойзидль, чтобы прояснять обстановку со стороны Венгрии.

Пока Наполеон, готовясь к большому сражению, производил диспозиции, которые должны были обеспечить его успех, армии в Италии и в Польше, которые должны были вдали и вблизи содействовать его комбинациям, были, как и он, заняты движением и сражениями. Австрийцы, столь гордо, хотя и медленно дошедшие до Эча, остановились перед этим рубежом, не решаясь продолжать наступление, потому что Итальянская армия реорганизовалась и получила подкрепления, а также из-за неуверенности относительно событий в Германии. Евгений, воодушевленный Макдональдом, воспользовался передышкой, чтобы оправиться и освоиться с видом неприятеля, в чем нуждались не столько его солдаты, сколько он сам и его помощники, напуганные поражением при Сачили. С этой целью он старался чаще выезжать в верховья Эча в разведывательные рейды, которые нередко оборачивались настоящими боями.

Во время одного из рейдов, 1 мая, Макдональд заметил на горизонте скопление обозов, отходивших, казалось, к Фриулю. В это время до штаб-квартиры Евгения еще не дошли известия о событиях в Регенсбурге. Генерал Макдональд, который мог приписать подобное движение только поражениям австрийцев в Баварии, галопом подъехал к Евгению и схватил его за руку. «Победа в Германии! – воскликнул он. – Настало время выдвигаться!» Принц в восторге пожал ему руку в ответ. Оба помчались к аванпостам и убедились своими глазами, а вскоре и узнали из поступивших донесений, что австрийцы отступают. Так чувствовался на расстоянии могучий напор Наполеона. Его победоносное движение в Баварии вынуждало эрцгерцога Иоганна повернуть обратно и вернуться во Фриуль. Он торопился назад с мыслью успеть вовремя подойти к стенам Вены. Как бы то ни было, 1 мая австрийская армия начала отступление, и принцу Евгению оставалось только последовать за ней и причинять ей как можно больше беспокойства.

Евгений выдвинулся вперед в составе трех корпусов и одного резерва: с Макдональдом – справа на равнине, с Гренье – в центре на большой дороге во Фриуль, с Бараге-д’Илье – слева у гор и резервом позади. Вся его армия насчитывала около 60 тысяч человек. Впереди скакали драгуны Груши и Пюлли, захватывая плохо охраняемые обозы и отставшие подразделения неприятеля. Дороги были ужасны, мосты разрушены, и движение происходило медленней, чем того хотелось.

Войска выдвигались к южным склонам Альп от Эча к Бренте и от Бренты к Пьяве. Вечером 7 мая войска вышли к Пьяве и обнаружили, что все мосты через реку разрушены. Было решено перейти реку вброд и атаковать австрийцев, остановившихся в ожидании обозов. На следующий день драгуны Груши и Пюлли перешли реку вместе с пехотным авангардом и напали на австрийцев. Справа подоспел генерал Макдональд, затем подошел генерал Гренье, и все вместе быстро отбросили австрийцев, оставивших множество пушек, обозов, 2500 убитых и раненых и столько же пленных. Еще две тысячи пленных были захвачены на пути от Эча к Пьяве, лишив за несколько дней эрцгерцога Иоганна около 7 тысяч солдат.

Девятого мая французы вступили в Конельяно, 10-го они подошли к Тальяменто, через которую переправились вброд в Вальвазоне. Отправив кавалерию вправо к Удине для снятия блокады с Пальмановы, основная часть армии двинулась влево вдоль Тальяменто к Озоппо. Австрийцам, добравшимся до проходов через Карнийские Альпы, пришлось отбивать свои обозы, и они потеряли еще 1500 человек убитыми, ранеными и пленными. Одиннадцатого мая, когда Наполеон занимал Вену, врагов в Италии уже не осталось. Вступив в этот край с 48 тысячами человек, эрцгерцог Иоганн покинул его, уведя с собой не более 30 тысяч.

Отойдя за Альпы, принц разделил свои войска. Бана Хорватии Игнаца Дьюлаи с несколькими линейными батальонами, восемнадцатью эскадронами и несколькими батареями он отправил из Филлаха на Лайбах, поручив ему набрать хорватских повстанцев, поддержать генерала Стойхевича против генерала Мармона и тем самым прикрыть Лайбах от французских армий Италии и Далмации. После этого у эрцгерцога Иоганна осталось только 20 тысяч человек. Он намеревался либо двигаться через Филлах на Санкт-Пёльтен на соединение с эрцгерцогами, либо присоединить генералов Хастелера и Елачича в Леобене и двигаться с ними на Грац, дабы присоединиться к главной австрийской армии в Венгрии и содействовать обороне монархии сообразно планам главнокомандующего. Но его по пятам преследовал победоносный Евгений, и поджидали кавалерийские сети, расставленные Наполеоном от Брука до Пресбурга.

Движение эрцгерцога Иоганна направляло и движение Евгения, которому приходилось следить одновременно и за эрцгерцогом, и Игнацем Дьюлаи, чтобы первый как можно позднее и с наименьшими силами присоединился к эрцгерцогу Карлу, а второй не помешал соединению Мармона с французской армией Италии. Трудно было выполнять эти задачи, двигаясь единой массой, и Евгений принял решение разделиться. Он дал генералу Макдональду 15–16 тысяч человек, поручив ему следовать дорогой в Лайбах, разблокировать Пальманову, занять Триест, соединиться с Мармоном, после чего уже с силами в 26–27 тысяч воссоединиться с Итальянской армией в Граце на пути в Вену. Себе он оставил 30–32 тысячи человек, с которыми двинулся прямой дорогой к Наполеону. Итальянская армия разделилась 14 мая, и ей суждено было воссоединиться вновь лишь на равнинах Ваграма.

В это время Мармон примерно с 11 тысячами старых солдат, отправленных в Иллирию после Аустерлица, проходил через горы Хорватии, двигаясь в Штирию на соединение с Германской армией. Рассеяв подразделения генерала Стойхевича, он осторожно продвигался вперед, ибо перед ним могли неожиданно предстать как французские, так и численно превосходящие его австрийские войска. Генерал вел себя на этом трудном марше с благоразумием и твердостью, стараясь добыть известия о Макдональде, который, в свою очередь, пытался узнать о нем, но ни тому, ни другому этого пока не удавалось.

События в Италии вызвали подобные же события в Тироле. Генерал Хастелер, привлеченный из итальянского Тироля в Тироль германский опасным положением австрийцев на Дунае, передвинулся в Инсбрук, а из Инсбрука в Куфштайн. Корпус Елачича следовал вдоль подножия гор, отступая на Зальцбург, из Зальцбурга на Леобен. Объединенные под единым командованием войска Елачича и Хастелера общей численностью 17 тысяч человек, уйдя в горы, могли создать досадную диверсию на правом фланге французов и в тылах. Но они получили приказ поддерживать повстанцев, были разделены на множество независимых корпусов, действовали, не согласовываясь с тирольцами, и потому были не опасны.

Лефевр вместе с дивизией Вреде и Деруа двинулся на усмирение германского Тироля. Оттеснив все австрийские аванпосты, он 13 мая встретил генерала Хастелера на позиции в Вергле, атаковал противника в лоб и нанес сокрушительное поражение. Затем, спалив по пути несколько тирольских деревень, он передвинулся под Инсбрук, который согласился сдаться на определенных условиях. Лефевру удалось вступить в него, ни на что не согласившись, благодаря разладу тирольцев, одни из которых хотели сдаться, а другие – сопротивляться до конца. Завладев Инсбруком, генерал мог быть уверен в усмирении Тироля.

Положение в Польше также улучшилось. Отдав австрийцам вместе с Варшавой левый берег Вислы, князь Понятовский решил заставить их поплатиться за это преимущество, как только они захотят перейти на правый берег. Когда несколько австрийских корпусов попытались перейти Вислу, он их уничтожил. Затем, в то время как эрцгерцог Фердинанд, войдя во вкус легких побед, спустился левым берегом Вислы к Торну и безрезультатно требовал его капитуляции, князь Понятовский поднялся по правому берегу к Кракову, чтобы покорить эту старую польскую метрополию, и поднял знамя восстания в Галиции.

Таковы были события в Италии, Австрии и Польше до 15–18 мая. Германия, хоть и скрыто волнуясь, сдерживалась лучше, чем в начале войны: майор Шилль, вынужденный оставить верховья Эльбы и искать убежища на Балтийском побережье, находил повсюду сочувствие, но не содействие: напуганная известиями с Дуная Пруссия объявила майора в розыск и обратилась к французскому правительству с заверениями в дружбе и преданности. Наполеон, закрепившись в Вене и ловко расставив германцев в Регенсбурге, саксонцев в Пассау, вюртембержцев в Линце, корпус Даву в Санкт-Пёльтене, намеревался перейти Дунай и атаковать расположившуюся перед ним главную армию эрцгерцога Карла. При возможности присоединить Даву, обеспечив себе таким образом 90 тысяч солдат, он обладал средством закончить войну, не дожидаясь ни Евгения, ни Макдональда, ни Мармона. Эрцгерцог Карл, усиленный несколькими подобранными в Богемии батальонами и остатками войск генерала Гиллера и эрцгерцога Людвига, мог выставить против него не более 100 тысяч человек. Главной трудностью, которую следовало преодолеть, чтобы покончить с войной, оставалась переправа через Дунай на глазах неприятельской армии.

Как весной переправиться через огромную реку с многочисленными войсками и на виду у не менее многочисленных неприятельских войск? Над этим Наполеон размышлял постоянно. Прежде всего, следовало ли переправляться под Веной? Невозможно было скрыть от неприятеля операцию переправы, ибо преданная Имперскому дому Вена тотчас известила бы эрцгерцога Карла. Оставив на сдерживание Вены силы, которых могло не хватить в день решающего сражения, Наполеон рисковал потерять одновременно и столицу, и содержащиеся в ней ресурсы, и средства коммуникации с принцем Евгением, и моральное превосходство своего оружия. Еще менее осуществимо было спуститься вниз по реке, ибо тогда к опасности ухода из Вены присоединялась более серьезная опасность растянуть линию операций, породить еще один пункт, нуждающийся в охране, и лишить себя еще 25–30 тысяч человек, необходимых для сражения. Таким образом, вынужденным местом переправы оставалась Вена. Оба противника были привязаны к ней: Наполеон – вышеприведенными доводами, эрцгерцог Карл – присутствием Наполеона.

Но можно было перейти реку одним лье выше или ниже по течению, не поступившись вышеприведенными соображениями. Офицеры инженерной части провели на Дунае разведку и обнаружили самые разнообразные трудности для переправы. Перед Веной и ниже Дунай разливался, разделяясь на множество рукавов, и становился очень широким, но менее быстрым и глубоким. Ниже Эберсдорфа, при приближении к Пресбургу, Дунай снова обступали крутые берега, он становился менее широк, но более глубок и быстр. К тому же обрывистые берега представляли серьезное неудобство для наведения мостов.

Наполеон выбрал для предстоящей операции ближайшую к Вене часть Дуная, предпочтя иметь дело с рекой широкой, но менее быстрой и глубокой, и главное, разделенной на многие рукава и усеянной островами, ибо тем самым трудность переправы уменьшалась. Он задумал использовать острова, отделяющие рукава друг от друга, как подспорье в переправе. Трудность перехода сильно уменьшилась бы, если бы удалось найти достаточно большой остров, чтобы вместить многочисленную армию, перейти на него в безопасности, скрывшись от глаз и от ядер австрийцев, после чего осталось бы переправиться лишь через узкий рукав, чтобы добраться до неприятеля. Два острова удовлетворяли этим условиям: остров Шварцах (Шварце-Лакен) против Нусдорфа, выше Вены, и остров Лобау, двумя лье ниже, против Энцерсдорфа. Наполеон остановил выбор на острове Лобау.

Этот остров как нельзя лучше подходил для планов Наполеона. Имевшийся там лес представлял собой непрерывную завесу между французами и неприятелем. Остров был весьма велик, ибо длина его равнялась одному лье, а ширина – полутора лье, из чего вытекало, что даже в его середине французы оставались недосягаемы для неприятельских ядер. После переправы на остров Лобау французам оставалось только переправиться через рукав шириной в 60 туазов, что было непросто, но возможно. Но нужно было переправить на остров многочисленную армию, а для этого пересечь большой Дунай, состоявший из двух огромных рукавов, в 240 и 120 туазов, разделенных песчаной косой. Наведение моста через такую массу подвижной воды было труднейшей операцией, которую необходимо было совершить тайно, прежде чем заметят австрийцы. На виду оставалось построить только последний мост через рукав в 60 туазов, отделявший Лобау от левого берега. Тем самым, разделенная на несколько этапов операция имела шансы на успех. Сначала нужно было собрать необходимые материалы: 70–80 лодок большого размера, несколько тысяч толстых досок, и главное, мощные крепления, чтобы удерживать мост при чрезвычайно быстром течении.

Однако австрийцы, в предвидении, что переход через Дунай может стать важной военной операцией, выказали, покидая Вену, предусмотрительность на этот счет. Они сожгли или затопили большинство больших лодок, сплавив к Пресбургу все оставшиеся. Леса было довольно, но толстые тросы были редкостью, словом, средства швартовки почти полностью отсутствовали. Находившиеся прежде перед Веной мосты были построены на сваях и не требовали швартовки, как лодочные. Нужно было либо ставить сваи и привязывать к ним лодки, что требовало много времени и было бы замечено неприятелем, либо найти мощные якоря. Однако в этой части Дуная мощные якоря не использовались, и достать их было почти невозможно, нужное количество имелось только в Пресбурге или в Коморне. Тем не менее Наполеон постарался заменить недостающий материал различными средствами, и ему весьма помогли генералы Бертран и Пернети, инженер и артиллерист.

Некоторое количество лодок удалось собрать в Вене, сколько-то извлекли из-под воды, восстановили и починили. Так раздобыли около восьмидесяти лодок, одна часть которых предназначалась для моста, а другая – для подвоза материалов. В конце концов в столице нашлись и тросы, ибо навигация по такой реке, как Дунай, непременно требовала довольно значительных их запасов. Доски раздобыли на лесопилках, весьма многочисленных в этой местности. Якоря же Наполеон задумал заменить крупными грузами, такими как пушки большого калибра, найденные в Венском арсенале, или же наполненные ядрами ящики.

Все собранные в Вене материалы сплавили к острову Лобау 16–17 мая. В то же время Наполеон разослал приказы для сосредоточения войск, которым назначалось сражаться за Дунаем. Вся кавалерия, кроме одной егерской дивизии, оставленной в наблюдении за границей Венгрии, была подтянута из Пресбурга и Эденбурга к Вене, в том числе четырнадцать кирасирских полков. Даву, которому вначале предписывалось прийти к Вене со всем корпусом, получил приказ привести только дивизии Фриана и Гюдена, а дивизию Морана расставить между Мельком, Маутерном и Санкт-Пёльтеном для предотвращения нападения корпуса Коловрата, размещенного в Линце. С корпусами Ланна и Массена, гвардией, кавалерийским резервом и двумя третями корпуса Даву Наполеон мог выставить против австрийцев около 80 тысяч человек, чего было вполне достаточно, ибо эрцгерцог Карл собрал не более 90 тысяч человек.

Материалы для сооружения переправы и войска прибыли к Эберсдорфу 18–19 мая. Первой подошла дивизия Молитора, лучшая из дивизий корпуса Массена. Операция началась 18 мая на глазах Наполеона, который покинул Шёнбрунн и переместил свою штаб-квартиру в Эберсдорф. Дивизию Молитора рассадили по лодкам и постепенно перевезли через два больших рукава Дуная на остров Лобау. На стороне острова, обращенной к Эберсдорфу, обнаружилось несколько австрийских аванпостов. Генерал Молитор их оттеснил, но не стал продвигаться дальше середины острова, дабы неприятель не заподозрил всей серьезности операции, и расположил свои войска за небольшой протокой, не шире 12–15 туазов, легко переходимой вброд и протекающей через остров Лобау только при большом подъеме воды.

В это время генерал артиллерии Пернети трудился над сооружением моста через два больших рукава, составлявших в этом пункте почти всю реку, используя для этого около семидесяти крепких лодок. Пришлось неоднократно закреплять всё новые лодки, ибо течение то и дело уносило их, к несчастью, становясь всё сильнее; подъем воды был угрожающим. Наконец, с помощью затопления крупных грузов, удалось закрепить все лодки и выложить из досок настил моста. Весь день 19-го и половина дня 20-го ушли на этот труд, по завершении которого переход на остров Лобау был обеспечен. Через протоку в 12–15 туазов, пересекавшую остров посередине и уже начавшую наполняться вследствие подъема воды, спешно перебросили мост на опорах. Дивизия Буде, одна из четырех дивизий Массена, тотчас перешла на остров и присоединилась к дивизии Молитора. Затем переправились дивизия легкой кавалерии Лассаля и несколько артиллерийских обозов. Этих сил было достаточно, чтобы прочесать остров, что генерал Молитор и исполнил со всей присущей ему быстротой. Французы пересекли Лобау во всю ширину и вышли к последнему рукаву шириной 60 туазов, подобному Сене под Парижем в обычную погоду. Сооружение последнего моста после полудня 20 мая поручили подполковнику Обри, который за три часа установил сообщение с помощью пятнадцати понтонов.

Как только мост был установлен, генерал Лассаль перешел на левый берег с четырьмя кавалерийскими полками, за ним последовали вольтижеры дивизий Моли-тора и Буде. Сразу за сходом с моста начинался небольшой лесок. Слева за лесом располагалась деревня Асперн, а справа – деревня Эсслинг. От одной деревни к другой тянулся неглубокий ров, наполнявшийся водой, когда река выходила из берегов. Кавалерия могла перейти через него легко, ибо то была скорее канава, нежели настоящий ров. Лассаль галопом перевел через него свою кавалерию, рассеял неприятельские аванпосты и прочесал всю равнину Мархфельд.

Теплый и чистый весенний день близился к концу, и в сумерках был обнаружен сильный кавалерийский авангард, явно собиравшийся атаковать Лассаля, который отступил, отошел обратно за вышеупомянутый ров и уклонился от бесполезного столкновения. Несколько сотен вольтижеров, укрывшись в складке местности, встретили австрийскую кавалерию огнем в упор, усеяли землю ранеными и вынудили неприятеля отступить. Так и началась 20 мая кровопролитная битва при Эсслинге!

Дунай был перейден, и если бы австрийцы появились на следующий день, французы успели бы развернуть войска, прежде чем быть атакованными и сброшенными в реку. Однако после полудня, когда французы переходили последний малый рукав, большой мост через два главных рукава разорвался в результате сноса нескольких лодок, уступивших силе течения. Внезапный подъем воды на три фута, причиной которого было раннее таяние снегов в Альпах, вызвал это происшествие, и оно могло повториться. К счастью, генералы Бертран и Пернети за ночь восстановили большой мост.

Еще не окончательно решившись дать сражение со столь ненадежными средствами переправы, Наполеон в то же время не хотел отказываться от результатов начатой операции и решил сохранить эту важную коммуникацию, дабы усовершенствовать ее позднее. Подобную позицию стоило сохранить, независимо от того, будет ли отложено сражение или нет. Вследствие чего дивизия Молитора заночевала в Асперне, а дивизия Буде – в Эсслинге. Кавалерия Лассаля встала биваком перед лесом между деревнями. Наполеон с подразделением гвардии расположился там же и, по своему обыкновению, спал спокойно и полностью одетым. Офицеры, посланные ночью в разведку, вернулись с противоречивыми донесениями. Было решено дождаться завтрашнего дня, и если армии удастся переправиться, то дать сражение, а если не удастся перейти Дунай с достаточными силами, – отступить на остров Лобау.

Поскольку большой мост был за ночь восстановлен, утром 21-го смогли переправиться кавалерия генерала Марула, кирасиры генерала д’Эспаня, пехотная дивизия Леграна и часть артиллерии. Но наличие единственного моста, как через большой рукав, так и через малый, и сама ширина острова Лобау, который нужно было пересекать целиком, чрезвычайно замедляли прохождение войск. Бертье, поднявшись около полудня на колокольню Эс-слинга, ясно увидел, что армия принца Карла спускается по наклонной равнине Мархфельд и описывает вокруг Асперна и Эсслинга обширный полукруг. Бертье был человеком своего времени, он отлично умел оценить на глаз протяженность участка и количество находящихся на нем людей и определил численность австрийской армии в 90 тысяч человек, поняв, что она намеревается напасть на французскую армию во время переправы.

Бертье тотчас обратился с донесением к Наполеону, который увидел в его сообщении лишь то, чего желал сам, то есть случай еще раз разгромить австрийскую армию и покончить с ней. Но внезапно ему доложили о новом прорыве большого моста из-за увеличивавшегося с каждой минутой подъема воды. Дунай, поднявшийся за предыдущий день на три фута, теперь поднялся еще на четыре. Все крепления уступали напору течения. После полудня Наполеон располагал лишь тремя пехотными дивизиями Молитора, Буде и Леграна, дивизиями легкой кавалерии Лассаля и Марула, кирасирской дивизией генерала д’Эспаня и частью артиллерии, то есть примерно 23 тысячами превосходных, однако немногочисленных солдат для сражения с армией в 90 тысяч человек. Поэтому он отдал приказ оставить Асперн и Эсслинг, вновь перейти через малый рукав, не уничтожив при этом мост, ибо его было легко защитить от неприятеля с помощью артиллерии. На острове, под защитой водного потока в 60 туазов, ставшего очень быстрым и очень глубоким, можно было дождаться, когда укрепление большого моста и снижение уровня воды позволят надежно подготовить решающую операцию.

Приказ Наполеона уже начал выполняться, когда дивизионные генералы стали выдвигать весьма резонные возражения против оставления Асперна и Эсслинга. Генерал Молитор заметил императору, что Асперн, где ночевала его дивизия, весьма важен, что для нового его захвата придется пролить потоки крови, и напротив, для продолжительной его обороны против мощных атак хватит и незначительных сил, а потому следует хорошенько подумать, прежде чем решаться на такую жертву. То же самое относилось к Эсслингу. Пока Наполеон взвешивал эти соображения, ему доложили, что большой мост окончательно восстановлен, вода опускается, начали переправляться артиллерийские обозы, груженные боеприпасами, и он может быть уверен, что через несколько часов будет располагать всеми своими ресурсами.

Если бы Наполеон получил еще 20 тысяч человек и, главное, все боеприпасы, ему было бы уже нечего опасаться, и потому он с радостью ухватился за едва не ускользнувшую от него возможность встретиться с австрийской армией и сокрушить ее. Вследствие чего он приказал генералу Буде, еще не оставившему Эсслинг, энергично его оборонять и разрешил генералу Молитору, чья дивизия уже оставила Асперн, прорваться туда снова, прежде чем неприятель успеет в нем закрепиться. Ланн, хотя его корпус еще не переправился через Дунай, захотел быть там, где еще не было его солдат, и принял командование правым крылом, то есть Эсслингом и войсками, которые должны были туда подойти. Под его командование была помещена и кавалерия, что подчиняло ему командовавшего ею Бессьера. Массена был поручен левый фланг, то есть Асперн, который предстояло вновь занять дивизии Молитора. Дивизии Леграна надлежало расположиться за Асперном, вместе с легкой кавалерией Марула. Дивизия легкой кавалерии Лассаля и кирасирская дивизия д’Эспаня заполняли пространство между Асперном и Эсслингом. Так 22-23 тысячи человек собрались сражаться с 90 тысячами.

Эрцгерцог Карл разделил свою армию на пять колонн. Первая, под командованием генерала Гиллера, должна была выдвинуться вдоль Дуная через Штадлау, атаковать Асперн и постараться захватить его совместно со второй колонной. Вторая, под командованием генерал-лейтенанта Беллегарда, должна была двигаться через Кагран и Гирштеттен на тот же Асперн, который, опираясь на Дунай, казалось, прикрывал мост французской армии. Третья колонна, под командованием Гогенцоллерна, двигавшаяся через Брейтенлее в тот же пункт, также должна была атаковать его для большей надежности. Четвертая и пятая колонны, сформированные из корпуса Розенберга, должны были завершить полукруг, описываемый вокруг французской армии, и атаковать Эсслинг и расположенный за Эсслингом городок Энцерсдорф. Поскольку захватить Энцерсдорф, почти не занятый французами, представлялось нетрудным, обе колонны получили приказ объединить свои усилия в Эсслинге. Для связи трех колонн правого фланга с двумя колоннами левого эрцгерцог построил между ними в боевые порядки кавалерийский резерв князя Лихтенштейна. Несколько дальше, в Брейтенлее, располагались в качестве второго резерва элитные гренадеры. Остатки корпуса эрцгерцога Людвига, весьма ослабленного в результате оставления нескольких подразделений в Верхнем Дунае, наблюдали за Штаммерсдорфом, напротив Вены. Корпус Коловрата стоял в Линце. Пять колонн действующих войск вместе с кавалерией Лихтенштейна и гренадерами представляли около 90 тысяч солдат и примерно 300 артиллерийских орудий.

Хотя эрцгерцог выдвинул значительные силы против Асперна, ставшего главной целью атаки, ибо он прикрывал малый мост, полукруглая линия его войск вокруг Асперна, Эсслинга и Энцерсдорфа была слаба в середине и могла быть прорвана атакой французских кирасиров. И тогда над разрезанной надвое австрийской армией нависла бы та же опасность, что грозила теперь французам. Наполеон тотчас заметил это положение и решил им воспользоваться, как только его главные силы переправятся через Дунай. Пока он думал только должным образом охранять место выхода своих войск, стойко обороняя Асперн слева, Эсслинг справа и защищая пространство между ними посредством кавалерии.

После того как Наполеон разрешил генералу Молитору вновь занять Асперн, а генералу Буде сохранить Эсслинг, к трем часам пополудни борьба разгорелась с чрезвычайной силой. Авангард Гиллера под командованием генерала Нордмана двинулся на Асперн и, воспользовавшись временным отходом дивизии Молитора, вступил в него. Австрийцы проникли и на лесистый луг слева от Асперна, простиравшийся до Дуная и представлявший собой род острова, поскольку окружен малым рукавом реки. Завладев им, неприятель мог выдвинуться между Асперном и Дунаем, обойти левый фланг французов и атаковать малый мост – единственное место, пригодное для высадки французских войск либо их отступления. Возглавив 16-й и 67-й линейные полки под командованием лучших армейских полковников Марена и Пети, генерал Молитор атакующим шагом вступил на улицу, образующую середину Асперна, дабы выгнать с нее австрийцев. Опустив штыки, полки двинулись по этой довольно широкой улице, ибо деревни Австрии просторны и построены очень основательно. Французы оттеснили всех ее защитников, продвинулись дальше и вынудили австрийцев оставить площадь вокруг церкви, расположенной в конце улицы. Затем генерал Молитор расположил два своих полка за окружавшим Асперн земляным бруствером и стал поджидать колонну Гиллера, двигавшуюся на помощь авангарду. Подпустив ее близко, Молитор открыл смертоносный огонь в упор, а затем приказал своим солдатам выйти из-за бруствера и бросил их в штыковую атаку на австрийскую колонну, которая в результате была отброшена далеко. В один миг участок был оставлен и первая атака неприятеля энергично отражена. После этого генерал Молитор искусно использовал два других полка своей дивизии, направив 37-й влево на островок, о котором мы говорили, отбив его и сделав неприступным. Справа от входа в деревню он расположил 2-й полк, дабы помешать противнику ее обойти. Массена построил справа позади Асперна дивизию Леграна, чтобы при необходимости пустить ее в бой. Кавалерия генерала Марула, состоявшая из четырех французских и двух германских полков, связывала эту дивизию с кавалерией Лассаля и д’Эспаня у Эсслинга. А дивизии Буде у Эсслинга приходилось иметь дело пока только с двигавшимися к Энцерсдорфу авангардами Розенберга.

Но это было только вступление к ужасному бою. Оттесненный Гиллер вскоре вновь перешел в наступление при поддержке колонны Беллегарда. Обе колонны всей массой обрушились на Асперн со стороны Дуная и с центра. Расположенные перед Асперном 16-й и 67-й линейные полки, ведя непрерывный огонь с близкого расстояния, уничтожили тысячи неприятельских солдат. Но австрийские колонны, непрестанно восполняя свои потери, придвинулись вплотную к брустверу и устремились на него, вынудив полки Молитора отступить вглубь деревни. Генералу Вакану удалось даже захватить оконечность главной улицы, где находилась церковь. Завидев это, бесстрашный Молитор ринулся на генерала со 2-м полком, стоявшим в резерве. Завязалась ужасная схватка. Улица несколько раз переходила из рук в руки. Снаружи подходили всё новые войска, ибо колонны Гиллера и Беллегарда насчитывали не менее 36 тысяч человек, против которых дивизия Молитора боролась силами 7 тысяч. Массена, поддержав их на расстоянии, бросил на австрийцев шесть полков легкой кавалерии генерала Марула. Те устремились галопом на линии австрийской пехоты, которые встречали их, перестраиваясь в каре. Французы прорвали несколько каре, но были остановлены стоявшими позади них австрийцами. Вынужденные отойти, они захватили все-таки несколько пушек и хотя не смогли вытеснить австрийцев с участка, но всё же продолжали бороться за него, мешая неприятелю перенести все силы на Асперн. Внутри деревни три полка генерала Молитора, забаррикадировавшись в домах, использовали для обороны всё, что попадало под руку: повозки, плуги и пахотные орудия, и защищали вверенный им пост с такой же яростью, с какой австрийцы пытались его захватить.

Во время этого ожесточенного боя внутри и снаружи Асперна, Ланн в Эсслинге производил самые искусные диспозиции, чтобы удержать эту деревню, которая, будучи поначалу атакована с меньшей силой, в конце концов подверглась такой же мощной атаке, когда четвертой и пятой колоннам Розенберга удалось соединиться. Ланн встретил их так же, как встречали австрийцев в Асперне, прикрывшись окружавшим Эсслинг земляным бруствером и поражая ружейным и картечным огнем атакующих, которые остановились у подножия препятствия, не решаясь его пересечь.

Но бой стал еще более жестоким, когда колонна Гогенцоллерна, третья и составлявшая центр австрийской линии, вступила, наконец, в схватку при поддержке кавалерийского резерва князя Иоганна Лихтенштейна. Она двигалась на центр французов и могла, прорвавшись между Асперном и Эсслингом, изолировать их друг от друга, обеспечить их захват и сделать поражение неминуемым. Завидев это, находившийся снаружи Эсслинга Ланн решил предпринять мощную кавалерийскую атаку. В его распоряжении имелись четыре кирасирских полка д’Эспаня и четыре егерских полка Лассаля, состоявших под командованием Бессьера. Не учитывая звания последнего, Ланн властно приказал ему атаковать во главе кирасиров, и атаковать со всей силой. Хоть и задетый последним выражением, ибо, как сказал Бессьер, он не имел привычки атаковать иначе, генерал приготовился к атаке с д’Эспанем, оставив Лассаля в резерве для поддержки. Шестнадцать кирасирских эскадронов Бессьера и д’Эспаня галопом ринулись на неприятеля, захватили неприятельскую артиллерию, порубив саблями артиллеристов, а затем устремились на пехоту и прорвали несколько каре. Но, оттеснив первую линию, они обнаружили за ней вторую, до которой не смогли добраться. Внезапно появилась австрийская кавалерия, брошенная на них эрцгерцогом Карлом. Французские кирасиры были жестоко атакованы и оттеснены. Им на поддержку примчался 16-й егерский полк Лассаля, который опрокинул австрийских всадников и множество их порубил саблями. В этом бою был убит картечной пулей доблестный д’Эспань. Бессьер вместе со своим адъютантом Бодрю, окруженный уланами, отстреливался из двух пистолетов и уже схватился за саблю, когда к нему на помощь подоспели заметившие опасность егеря Лассаля. Кирасиры перестроились и вновь атаковали при поддержке Лассаля. Эти неоднократные атаки остановили австрийскую пехоту, помешали Гогенцоллерну прорвать центр французов между Эсслингом и Асперном и доставить подкрепление колоннам Гиллера и Беллегарда, которые не переставали вести ожесточенный бой за Асперн.

Но этих двух колонн и без того было достаточно, чтобы одолеть 7 тысяч человек дивизии Молитора. Дивизия, половина которой уже вышла из строя, держалась только героизмом полковников Пети и Марена и самого генерала Молитора, которые возглавляли все атаки, непрестанно подавая пример солдатам. Наконец, после пятичасовой борьбы, генералу Вакану удалось прорваться в Асперн и почти полностью завладеть им. Генерал Молитор мог быть вытеснен из деревни, которую так важно было удержать, ибо в случае ее потери французов оттеснили бы к мосту через малый рукав и могли сбросить в Дунай. К счастью, по восстановленному большому мосту к концу дня переправились кирасирская бригада Сен-Жермена из дивизии Нансути и пехотная дивизия Карра-Сен-Сира из корпуса Массена. Таким образом, еще оставались ресурсы для предотвращения непредвиденных происшествий, и Массена мог располагать дивизией Леграна, которую он построил за Асперном в качестве резерва. Он поставил Карра-Сен-Сира сзади с приказом наблюдать за мостом, а сам во главе дивизии Леграна вступил в Асперн. Героический Легран с 26-м легким и 18-м линейным полками, теми самыми, с которыми он захватил Эберсберг, пришел на помощь выбившемуся из сил Молитору, прошел атакующим шагом по главной улице Асперна, оттеснил войска Беллегарда к другому концу деревни и вынудил генерала Вакана запереться в церкви. Желая освободить и середину линии, Ланн приказал Бессьеру снова атаковать в центре.

Уже шесть часов длилась упорная борьба: в Асперне и Эсслинге пехота яростно дралась за полыхающие руины, а на равнине между деревнями кавалерийские массы теснили друг друга в сабельной рубке. Эрцгерцог Карл, сочтя, что сделал достаточно, остановив французскую армию у места высадки, и надеясь сбросить ее на следующий день в Дунай, принял решение приостановить огонь, чтобы дать войскам отдых, собрать их и, главное, вывести на линию оставшийся в Брейтенлее гренадерский резерв.

Наблюдавший за сражением Наполеон сохранял уверенность. Хотя половина дивизии Молитора полегла на улицах и в домах Асперна и четверть кирасир д’Эспаня, егерей Лассаля и Марула погибли под картечью, он не сомневался в успехе в том случае, если удастся переправить через Дунай еще двадцать тысяч человек и, главное, парк боеприпасов. Переправа через большой мост продолжалась, несмотря на постоянно прибывавшую воду и плавучие предметы, подхватываемые течением вышедшего из берегов Дуная. Это были вырванные с корнем деревья, унесенные с берегов лодки и даже огромные горящие мельницы, которые неприятель сбрасывал в воду с намерением разрушить единственную коммуникацию французов. Приходилось поминутно отводить эти плавучие массы, либо латать бреши, проделанные ими в мостах. Между тем генералы Пернети и Бертран по-прежнему уверяли, что удержат переправу и что к рассвету будут переправлены корпус Ланна, гвардия, возможно, обе дивизии Даву, подошедшие к Эберсдорфу, и главное, артиллерийский парк, груженный боеприпасами. Наполеон был уверен, что, получив боеприпасы, он даже с частью этих войск сумеет покончить с неприятелем и решить меж Эсслингом и Асперном судьбы Австрийского дома. Поэтому он приказал воспользоваться предоставленной неприятелем передышкой, чтобы дать сражавшимся войскам отдых, в котором они так нуждались. Он расположился на бивак за лесом, перед малым мостом, чтобы лично наблюдать всю ночь за переходом армейских корпусов через Дунай. В ту минуту, когда Наполеон собирался удалиться для недолгого отдыха, его отвлекла бурная ссора, разразившая между двумя его главными соратниками. Бессьер пенял Ланну на то, каким тоном тот передавал ему свои приказы. Оказавшийся поблизости Массена был вынужден остановить храбрецов, которые, проведя весь день под перекрестным огнем трехсот пушечных орудий, теперь готовы были наброситься друг на друга с оружием в руках из-за задетой гордости. Наполеон усмирил их спор, который неприятель должен был окончить на следующий день самым жестоким для них и для армии способом.

Часто прерывавшееся движение войск продолжалось часть ночи, но к полуночи большой мост вновь прорвало. Дунай, поднявшийся вначале на семь футов, теперь поднялся еще на семь. Генералы Бертран и Пернети вновь принялись за ремонт большого моста и вновь заверили, что смогут обеспечить переход. Мост, в самом деле, был починен до рассвета, и сообщение было восстановлено. К рассвету через Дунай перешли прекрасная дивизия Сент-Илера и обе дивизии Удино (все три составляли корпус Ланна), пешая гвардия, вторая кирасирская бригада Нансути, вся артиллерия корпусов Массена и Ланна, приданный кирасирам артиллерийский резерв, две дивизии легкой кавалерии и небольшая дивизия Демона, состоявшая из четвертых батальонов корпуса Даву. Парки боеприпасов переправлялись в промежутках между корпусами. Таким образом, армия в 23 тысячи человек, с которыми накануне днем было начато сражение, увеличилась к вечеру до 30 тысяч в результате прибытия дивизии Карра-Сен-Сира и кирасиров Сен-Жермена, а в результате последней переправы к утру 22-го возросла примерно до 60 тысяч. Этих сил было довольно для победы. К несчастью, недоставало артиллерии, ибо Ланн, Массена и тяжелая кавалерия имели не более 144 орудий, а нужно было противостоять натиску 300 орудий, которыми располагали австрийцы.

К рассвету обе армии были на ногах, а тиральеры[18] перестреливались уже с четырех часов утра. Почти не отдыхавший Наполеон, на коне, окруженный своими маршалами, с величайшей уверенностью отдавал приказы. Зная, сколько солдат переправилось, он не сомневался, что покончит с войной в течение дня. Массена предстояло вновь захватить Асперн и отбить церковь, оставшуюся за генералом Ваканом. Ланну поручалось отражать новые атаки на Эсслинг, а затем, пользуясь расположением неприятеля, по-прежнему представлявшим обширный полукруг, прорвать его в середине мощной атакой правого фланга, внезапно выдвинутого вперед. Даву, обе дивизии которого оставались пока в Эберсдорфе по ту сторону Дуная и ожидались с минуты на минуту, должен был двигаться за Ланном и прикрывать его движение справа.

В соответствии с этим планом Ланн и Массена помчались к Эсслингу и Асперну. Понимая необходимость прочно связать Асперн с Дунаем, Массена расположил на островке слева всю дивизию Молитора, хотя ее численность и уменьшилась с семи тысяч до четырех. Дивизия Леграна, сражавшаяся в конце предыдущего дня в Асперне, продолжала в нем удерживаться. Наполеон направил на Асперн и стрелков Императорской гвардии с четырьмя пушечными орудиями, дабы это недавно сформированное войско получило первый боевой опыт под командованием неустрашимого Массена.

Предоставив охрану Эсслинга генералу Буде, Ланн разместил слева и спереди, между Эсслингом и Асперном, дивизию Сент-Илера, а еще левее и ближе к центру – обе дивизии Удино, кирасиров, гусар и егерей. Последние соединялись с корпусом Массена под Асперном. В резерве позади центра оставались фузилеры гвардии и сама Старая гвардия. Это прекрасное войско прикрывало открытое пространство, отделявшее Эсслинг от Дуная, через которое неприятель, завладев Энцерсдорфом, мог попытаться прорваться. Впрочем, опасное место прикрывалось еще и батареей из 12 орудий, поставленной на другом берегу малого рукава и наискось накрывавшей участок, о котором идет речь. Для поддержки атак артиллерия была расставлена и в промежутках между войсками на линии сражения.

В таком порядке и возобновилось утром сражение. Решив изгнать генерала Вакана из церкви в западном конце Асперна, где тот закрепился, Массена послал Карра-Сен-Сира в помощь Леграну 24-й легкий и 4-й линейный полки дивизии, привыкшие служить вместе. Превосходный офицер полковник Пурайи выдвинулся настолько быстро, насколько позволяли груды тел на главной улице Асперна, и приблизился к церкви, где с раннего утра сосредоточили свои силы генералы Гиллер и Беллегард. Когда 24-й полк вступил с ними в бой, его пыталась обойти по боковой улице австрийская колонна, пересекавшая деревню в противоположном направлении. Четвертый полк под командованием полковника Буальдьё, повернув вправо, перерезал колонну и захватил оба ее батальона. Затем оба полка, под предводительством Леграна, бросились к церкви и кладбищу и вытеснили австрийцев. Дивизия Молитора, расположенная на островке слева и прикрытая засеками, уничтожала ружейными выстрелами всех австрийских тиральеров, которые отваживались показаться в досягаемости ружейного выстрела.

Настала минута осуществить запланированное наступательное движение на центр австрийцев, ибо в то время как генералы Гиллер и Беллегард были вытеснены из Асперна, обе колонны Розенберга по-прежнему удерживались на расстоянии от Эсслинга огнем дивизии Буде, а в середине полукруга австрийской линии находился лишь корпус Гогенцоллерна, слабо связанный с корпусом Розенберга кавалерией Лихтенштейна и поддерживаемый издалека гренадерским резервом. Сомнительно было, чтобы центр австрийцев мог устоять перед двадцатью тысячами пехотинцев и шестью тысячами всадников, которых должен был бросить на него Ланн.

По сигналу Наполеона Ланн двинулся вперед. Оставив Буде в Эсслинге, он выдвинул правый фланг на центр австрийцев. Первыми, плотными колоннами, шли полки дивизии Сент-Илера. Левее и несколько сзади такими же боевыми порядками двигались дивизии Клапареда и Тарро. Еще левее и еще дальше двигалась кавалерия.

Ланн привел войска в движение с энергией, присущей всем его атакам. Помещенный на крайнем правом фланге 57-й линейный полк дивизии Сент-Илера, один из самых грозных полков, выдвинулся атакующим шагом под картечным и ружейным огнем и вынудил австрийскую пехоту отступить. Вся дивизия поддержала 57-й и потеснила с участка войска неприятеля. Свое место в наступательном движении заняли обе дивизии Удино, и когда напор сообщился всей линии, энергично теснимые австрийцы перешли к беспорядочному отступлению. Завидев это, эрцгерцог Карл, как все полководцы, нерешительные на военном совете, но доблестные на поле боя, выказал героическую преданность. Он лично примчался предотвратить грозившую его центру катастрофу. Он, с одной стороны, приказал выдвигаться гренадерам из Брейтенлее, а с другой, предписал Беллегарду передвинуться от Асперна к Эсслингу, дабы укрепить середину линии. В ожидании исполнения приказов, эрцгерцог взял в руки знамя полка Цаха и вышел с ним вперед. Его храбрейшие офицеры пали рядом с ним, в том числе граф Коллоредо, который был сражен ужасающим огнем и которому Карл с болью пожал руку.

Ланн, возглавлявший, как и он, войска, продолжал наступать и, увидев колебания австрийской пехоты, бросил на нее кирасиров Бессьера, которые ринулись на корпус Гогенцоллерна, прорвали несколько каре и захватили пленных, пушки и знамена. Французы приблизились к Брейтенлее, где эрцгерцог оставлял гренадерский резерв. Ланн, уже не сомневавшийся в победе, послал к Наполеону офицера Главного штаба Лавиля с донесением о своем продвижении и просьбой прикрыть его тылы. Лавиль помчался с донесением к Наполеону и нашел его в местечке меж Эсслингом и Асперном. Однако доставленное донесение не вызвало у императора должной радости. В это же время случилось зловещее происшествие. Несмотря на беспримерные усилия Бертрана и Пернети, постоянно прибывающая вода, вырванные с корнем деревья, подхваченные водой с отмелей лодки и сброшенные неприятелем горящие мельницы окончательно прорвали большой мост между Эберсдорфом и островом Лобау. Разрыв моста произошел в минуту, когда к переправе готовились шесть кирасирских полков, обе дивизии Даву и артиллерийские фургоны. Солдат, застигнутых на переправе, сносило вправо и влево на подхваченных течением лодках. Однако более всего следовало сожалеть о боеприпасах, б\льшая часть которых была уже израсходована и запасы которых подходили к концу.

При этой печальной вести, принесенной Мортемаром, Наполеон испугался, выказав после излишней храбрости излишнюю, возможно, осторожность из-за внезапного окончания боеприпасов на поле боя и вынужденного противостояния неприятелю одними штыками и саблями. И, чтобы не подвергать себя риску, пренебречь которым не позволяло благоразумие, он решился на мучительную жертву и отказался от почти завоеванной победы. Мгновенно приняв столь жестокое решение, Наполеон приказал Лавилю тотчас возвращаться к Ланну, потребовать остановить движение и постепенно, дабы не слишком воодушевлять неприятеля, отойти на линию Эсслинга – Асперна. Наполеон также предписал ему беречь боеприпасы, запасы которых истощались.

Получив приказ Наполеона, Ланн и Бессьер были вынуждены, несмотря на горячие сожаления, остановиться среди огромной залитой огнем равнины Мархфельд. Рьяно теснимый к Брейтенлее эрцгерцог не знал, как объяснить внезапную остановку французских колонн. Он воспользовался минутной передышкой, чтобы передвинуть справа налево часть корпуса Беллегарда и выстроить в линии за корпусом Гогенцоллерна шестнадцать гренадерских батальонов резерва и множество артиллерии, ибо располагал почти тремястами орудиями и мог собрать в этом угрожаемом пункте еще около двухсот. Оправившись от первой растерянности, он приказал направить на Ланна ужасающий огонь. Более всех продвинувшаяся дивизия Сент-Илера попала под непрекращающийся в лоб и с фланга картечный огонь. Она медленно отступила, к несчастью, сраженный насмерть картечной пулей, пал ее командир, старый друг Наполеона. Ланн сменил Сент-Илера и отвел его дивизию на менее открытый участок. Он отступал, подобно льву, гнаться за которым опасно. Пытаясь теснить его и подходя слишком близко, австрийцы получали жестокий отпор штыками, их немедленно и резко отбрасывали. С таким же спокойствием Ланн отвел и дивизии Удино. К несчастью, солдаты Удино пострадали больше всех: отступая длинными колоннами, они теряли от ядер целые ряды. Отступление французов исполнило неприятеля уверенности.

Постепенно Ланн отвел всю линию к впадине, тянувшейся от Эсслинга до Асперна и представлявшей род убежища, где могла укрыться пехота. Только артиллерия, хоть и уступавшая артиллерии неприятеля по численности и боеприпасам, осталась на выступающей кромке впадины, дабы остановить движение австрийских колонн, выдвигавшихся с явным намерением произвести отчаянную атаку. В самом деле, корпус Гиллера и часть корпуса Беллегарда передвинулись к Асперну, обе колонны Розенберга вновь приблизились к Эсслингу, а воссоединившийся корпус Гогенцоллерна, подкрепленный частью корпуса Лихтенштейна, готовили против центра французов атаку, подобную той, которую Наполеон предпринял против центра австрийцев.

Натиск действительно казался вначале направленным на центр, ибо корпус Гогенцоллерна, гренадеры и кавалерия Лихтенштейна надвигались на него компактной массой. Заметив их, Наполеон предупредил Ланна, который и сам заметил их, и попросил дивизии Сент-Илера, Удино и кавалерию еще раз проявить преданность во имя спасения армии. Расположив в первой линии дивизии Сент-Илера, Клапареда и Тарро, во второй – кирасиров, а в третьей – Старую гвардию, Ланн подпустил корпус Гогенцоллерна и гренадеров на расстояние в половину дальности выстрела и приказал открыть ружейный и картечный огонь, который был исполнен с такой меткостью, что ряды неприятеля быстро поредели. Затем Ланн выпустил на австрийскую пехоту кирасиров: пехота, уступив в нескольких местах, открылась, как стена, в которой пробили брешь. Князь Лихтенштейн, в свою очередь, устремился на кавалерию Бессьера со своей кавалерией. Но Лассаль и Марула пришли на помощь, и вскоре этот обширный участок стал местом громадного побоища пятнадцати тысяч французских и австрийских всадников, яростно атаковавших друг друга, сходившихся в атаках, расходившихся при отступлении и вновь собиравшихся для новых атак.

После этой долгой схватки движение неприятеля на центр французов как будто приостановилось, и корпус Гогенцоллерна, как парализованный, встал перед бруствером, простиравшимся от Эсслинга до Асперна. Французская артиллерия, частью разбитая, оставалась на кромке впадины, стреляя метко, но не часто, из-за недостатка боеприпасов. Пехота укрылась во впадине, а кавалерия, формируя завесу позади и заполняя пространство меж Эсслингом и Асперном, с восхитительным хладнокровием переносила непрерывный артиллерийский обстрел. Того требовала настоятельная необходимость. Если французы не хотели оказаться сброшенными в Дунай, вода в котором продолжала прибывать, нужно было продержаться до конца дня.

В эту минуту армию постигло страшное несчастье. Ланн, поддерживая мужество солдат, носился от одного корпуса к другому, и один из офицеров умолял его не подвергать себя стольким опасностям и спешиться, чтобы быть менее уязвимым. Маршал последовал его совету, хоть и не привык беречь свою жизнь, и тотчас, будто от судьбы ускользнуть невозможно, был сражен ядром, перебившим ему оба колена. Залитого кровью и почти потерявшего сознание Ланна подобрали Бессьер и командир эскадрона Лавиль. Бессьер, с которым Ланн так дурно обошелся накануне, отвернулся из опасения оскорбить его своим присутствием и сжимал его слабеющую руку. Ланна уложили на кирасирский плащ и отнесли к малому мосту, где находился полевой госпиталь. Известие о ранении Ланна, быстро разнесшееся по всей армии, посеяло в ней глубокую скорбь. Но горевать времени не было, ибо опасность нарастала с каждой минутой.

Остановленный в центре, неприятель развернул яростные атаки на крылья французов – на Асперн и Эсслинг. Генералы Гиллер и Вакан непрерывно атаковали несчастный Асперн, представлявший уже только груду развалин и трупов. Тиральеры гвардии, которых Наполеон вверил Массена, несмотря на свой юный пыл и командовавших ими старых офицеров, были вытеснены из деревни. Тотчас остатки дивизии Леграна и половина дивизии Карра-Сен-Сира под предводительством Массена, разбитого усталостью, но превозмогавшего слабость природы силой души, новь отбили кучу дымящихся руин. Исполнявший приказы Массена Легран в шляпе со срезанной ядром тульей поспевал всюду и нередко был вынужден доставать саблю, дабы удалить от своей груди вражеские штыки. В то же время слева Молитор отбросил австрийцев, пытавшихся захватить островок, в водный поток, за которым продолжал удерживаться. Благодаря общему героическому сопротивлению Асперн остался за французами.

Но эрцгерцог не переставал надеяться захватить Эсслинг. Он приказал двум колоннам Розенберга окружить деревню и лично возглавил яростную атаку гренадеров на ее центр. Сменивший Ланна Бессьер увидел эту новую опасность и попытался ее предотвратить. Наполеон прислал ему в помощь гвардейских фузилеров под командованием генерала Мутона, направив их на левый фланг Эсслинга, которому более всего, по всей видимости, грозила атака австрийских гренадер. Однако Бессьер, находившийся ближе к месту событий, увидел опасность справа, между Эсслингом и Дунаем, и без колебаний изменил указанное Наполеоном направление. Часть своих четырех батальонов он отправил в Эсслинг, а часть – вправо, между деревней и рекой. Там помощь была необходима, ибо с фронта Эсслингу угрожали гренадеры, а справа – колонны Розенберга, готовые пройти между Эсслингом и Дунаем. Эсслинг защищал генерал Буде. Пять раз гренадеры, ведомые фельдмаршалом д’Аспре, возвращались к атаке, и пять раз их отбрасывали ружейным огнем и штыками. Однако на слабо обороняемом правом фланге Буде был окружен одной из колонн Розенберга и вынужден укрыться в крепком здании хлебного амбара, прорезанном бойницами, подобно крепости. Буде держался в нем с неодолимой стойкостью, но неминуемо пал бы, атакуемый со всех сторон, если бы не подоспел Мутон с фузилерами. Гвардейцы отбили у гренадеров д’Аспре часть деревни и остановили солдат Розенберга, пытавшихся пройти между Эсслингом и Дунаем. Однако первого энергичного отпора было недостаточно против вчетверо превосходящего неприятеля, решившегося на последние усилия ради победы. И тут подоспел Рапп с еще двумя батальонами фузилеров и предложил генералу Мутона провести общую штыковую атаку.

Действуя совместно, они обрушились на австрийцев и нанесли им удар, мгновенно оттеснив с одного конца деревни на другой, опрокинули солдат д’Аспре на солдат Розенберга и отбросили всех за Эсслинг. В ту же минуту артиллерия с острова Лобау косоприцельным огнем накрыла австрийцев картечью. Эсслинг был освобожден.

Сражение длилось уже тридцать часов. Наконец, изнуренный эрцгерцог Карл, отчаявшись сбросить французов в Дунай и тоже начав испытывать недостаток боеприпасов, принял решение приостановить кровопролитное сражение и закончить бой, послав все оставшиеся снаряды и ядра на корпуса, располагавшиеся между Асперном и Эсслингом. Так, в то время как в Асперне генералы Гиллер и Беллегард еще сражались за руины несчастной деревни, в центре и у Эсслинга эрцгерцог Карл приказал прекратить атаки и, выдвинув артиллерию, беспощадно обстреливал французские линии. На атаку такого рода французы могли отвечать только хладнокровной неподвижностью. Артиллерия, большей частью разбитая, уже давно остановилась на кромке впадины, прикрывавшей французов, и только изредка стреляла, чтобы дотянуть до окончания боя. Пехота расположилась сзади, наполовину укрытая неровностью участка, а дальше развернулась на два фронта кавалерия, прикрывая центр позиции от Эсслинга до Асперна и пространство между Эсслингом и рекой. Императорская гвардия, расположившись на два фронта параллельно кавалерии, хранила под ядрами полную невозмутимость, и среди канонады слышались лишь крики офицеров «Сомкнуть ряды!». Только этот маневр и оставалось выполнять до наступления ночи, ибо отступление по единственному мосту могло осуществиться лишь под покровом спасительной темноты, которой в мае месяце нужно было дожидаться еще долгие часы.

Наполеон весь день находился на участке внутри угла, который описывала линия от Асперна до Эсслинга и от Эсслинга до реки, и где пролетало столько ядер. Теперь, когда изнуренный неприятель ограничился канонадой, он решил лично исследовать остров Лобау, выбрать на нем наилучшее местоположение для армии, словом, произвести диспозиции к отступлению. Будучи уверен в обладании Эсслингом, занятом остатками дивизии Буде и фузилерами, Наполеон послал к Массена спросить, можно ли рассчитывать и на обладание Асперном, ибо владение обоими опорными пунктами обеспечивало отступление армии. Посланный к Массена офицер Главного штаба Лавиль нашел его сидящим среди обломков, измученного, с воспаленными глазами, но по-прежнему исполненного энергии. Лавиль передал ему сообщение Наполеона, и Массена, поднявшись, отвечал офицеру с необычайным напором: «Ступайте и скажите императору, что я продержусь и два, и шесть, и двадцать четыре часа, если нужно, – сколько понадобится для спасения армии».

Успокоенный насчет Асперна и Эсслинга, Наполеон направился к острову Лобау, приказав передать Массена, Бессьеру и Бертье, чтобы они присоединились к нему, как только смогут покинуть вверенные им позиции, дабы договориться об отступлении, которое должно было осуществиться ночью. Он подъехал к малому рукаву, протекавшему между левым берегом и островом Лобау. Малый рукав и сам уже превратился в широкую реку, мост через которую несколько раз едва не прорывали сбрасываемые неприятелем мельницы. Вид берега надрывал сердце. Длинные вереницы раненых, бредущих из последних сил, раненые, уложенные на землю в ожидании, когда их перенесут на остров Лобау, спешившиеся всадники, сбросившие кирасы для облегчения движения, множество раненых лошадей, инстинктивно прибившихся к реке утолить жажду и путавшихся в креплениях моста, так что становились опасны, сотни разбитых артиллерийских повозок, несказанная сумятица и мучительные стоны – такая сцена открылась Наполеону и поразила его.

Он сошел с коня, зачерпнул руками воды, чтобы остудить лицо, и из ветвей заметил носилки, на которых покоился Ланн с раздробленными ногами. Наполеон бросился к нему, сжал в объятиях и с надеждой заговорил о выздоровлении. Герой по-прежнему, маршал глубоко скорбел лишь о столь раннем окончании своей славной карьеры. «Вы потеряете, – сказал Ланн, – вашего лучшего друга и верного товарища по оружию. Останьтесь в живых и спасите армию». Он с конвульсивной радостью принял объятия Наполеона и выразил всё свое страдание, не высказав ни единого горького слова. В том и не было нужды: один его взгляд, напоминавший о том, что он столько раз говорил об опасности непрерывных войн, вид его раздробленных ног, гибель итальянского героя Сент-Илера, сраженного днем, чудовищная гекатомба 40–45 тысяч человек, полегших на поле боя, – всё это были достаточно жестокие упреки. Сжав Ланна в объятиях, Наполеон думал, вероятно, о том, о чем промолчал умирающий герой, ибо совершающий ошибки гений является самым суровым своим судией.

Затем Наполеон вновь сел на коня и пожелал воспользоваться остатками светлого времени суток, чтобы осмотреть остров Лобау и произвести диспозиции к отступлению. Изъездив остров во всех направлениях и лично осмотрев рукава Дуная, превратившиеся в настоящие моря и тащившие с собой обломки расположенных выше по течению берегов, он убедился, что армия найдет на острове Лобау неприступный укрепленный лагерь, где сможет укрываться два-три дня, пока не будет починен мост через главный рукав. Отделявший остров от австрийцев малый рукав невозможно будет пересечь в присутствии Массена, который преградит путь неприятелю. Ширина острова позволяла оставаться на нем в безопасности даже при обстреле ядрами. С помощью лодок, оставшихся на правом берегу, на остров можно было доставить провиант и боеприпасы, чтобы армия могла прокормиться и обороняться.

Быстро обдумав этот план, Наполеон к ночи вернулся к малому рукаву. Массена прибыл, как только смог доверить охрану Асперна своим помощникам. Бессьер, Бертье, несколько командиров корпусов и Даву, приплывший на лодке с правого берега, собрались в назначенном месте на берегу Дуная и держали военный совет. У Наполеона не было обыкновения собирать подобного рода советы, где неуверенный ум ищет решения, которые не может принять сам. И на этот раз он нуждался не в том, чтобы выяснить мнение своих соратников, а в том, чтобы сообщить им свое собственное, воодушевить их своим замыслом и ободрить поколебавшихся, ибо они не могли не быть до некоторой степени удивлены, встревожены и подавлены, хотя их солдатская доблесть и осталась непоколебима.

Исполненный спокойствия, Наполеон попросил присутствовавших офицеров высказать свое мнение. Выслушав их, он убедился, что последние два дня произвели на них сильное впечатление. Некоторые из них были готовы тотчас перейти обратно не только через малый рукав Дуная на остров Лобау, но и через главный рукав, дабы как можно скорее воссоединиться с остальной армией, даже с риском потерять все пушки, всех артиллерийских и кавалерийских лошадей, 12–15 тысяч раненых и, наконец, честь оружия. Едва подобная мысль дала о себе знать, как Наполеон, взяв слово, с присущей ему властностью и непритворной уверенностью изложил ситуацию. Бой был тяжелым, сказал он, но его нельзя считать поражением, ибо французы сохранили за собой поле боя, и было чудом, после подобного сражения, имея за спиной огромную реку с разрушенными мостами, отступить целыми и невредимыми. Потери убитыми и ранеными огромны, больше, чем потери в других войнах, но потери неприятеля на треть больше. Можно быть уверенными, что теперь австрийцы надолго успокоятся, и можно успеть воссоединиться с подходящей через Штирию победоносной Итальянской армией, дождаться возвращения в строй трех четвертей раненых, подтянуть из Франции многочисленные подкрепления и установить на Дунае крепкие плотницкие мосты, которые превратят переход через реку в обыденную операцию. Поэтому, по мнению Наполеона, не следовало ни тревожиться, ни падать духом. Уместно и необходимо совершить попятное движение, то есть перейти через малый рукав Дуная, укрыться на острове Лобау и дождаться там снижения уровня воды и восстановления моста через главный рукав. Это движение легко выполнимо ночью, и таким образом французы не оставят ни одного раненого, ни одной лошади, ни одной пушки и не потеряют чести оружия.

Однако возможен и другой род попятного движения, одновременно позорного и гибельного. Можно не только перейти через малый рукав, но и кое-как переправиться через большой, забрав только здоровых людей, оставив пушки, лошадей, не менее десяти тысяч раненых и отказавшись от острова Лобау, который является ценным приобретением и участком, пригодным для переправы в более позднее время. Если действовать таким образом, то лучше по возвращении не показываться на глаза венцам, которые призовут эрцгерцога Карла, чтобы выгнать французов из столицы, где они не достойны оставаться. И тогда придется отступать уже не на Вену, а на Страсбург. Движущийся к Вене принц Евгений найдет там, вместо французской армии, неприятеля и погибнет, а перепуганные союзники, отступившись по слабости, обернутся против Франции. Империя падет, и величие Франции за несколько недель обратится в прах.

Словом, Наполеон предвидел и в точности предсказал всё, к чему приведет его политика через пять лет.

Массена, нередко выражавший недовольство и даже горько порицавший стремительность перехода через Дунай, воодушевленный такими доводами и твердостью, взял Наполеона за руку со словами: «Сир, вы благородный человек и достойны командовать нами! Нет, не следует бежать, подобно трусам, будто мы побеждены. Фортуна дурно послужила нам, но мы всё равно одержали победу, ибо неприятель должен был сбросить нас в Дунай, а был сам брошен наземь перед нашими позициями. Не станем же терять нашего положения победителей, перейдем только малый рукав Дуная, и я клянусь вам утопить в нем всех австрийцев, которые захотят перейти его вслед за нами». Даву, в свою очередь, обещал сохранить Вену и отразить любую возможную атаку со стороны Пресбурга или Кремса во время операции по восстановлению мостов, после которой воссоединившейся на одном берегу армии уже не придется страшиться эрцгерцога Карла.

В результате совета, состоявшегося на берегу Дуная, под последними ядрами австрийцев, сердца укрепились. Было решено, что Массена примет верховное командование армией и ночью переправит ее через малый рукав, в то время как Наполеон, перейдя через главный рукав с Бертье и Даву, отправится руководить самыми срочными операциями: доставкой на Лобау провианта и боеприпасов и восстановлением большого моста. Все разошлись ободренными, исполненными решимости и уверенными друг в друге.

Массена возвратился в Асперн, а Наполеон, отдав необходимые приказы, отправился через Лобау на берег главного рукава Дуная. Он не без труда перебрался через множество больших ручьев, образовавшихся на острове вследствие подъема воды. Между одиннадцатью часами вечера и полуночью он вышел на берег большого Дуная и захотел немедленно переправиться через него. Опасность была велика, ибо плавучие предметы, подхваченные водным потоком, в глубокой темноте столкнувшись с хрупким яликом, в который собирался сесть Наполеон, могли его потопить. Но не время было колебаться, когда предстояло столько важных дел, и Наполеон, с уверенностью Цезаря среди волн Эпира, сел с Бертье и Савари в ялик, управляемый несколькими бесстрашными понтонерами, которые доставили его целым и невредимым на другой берег. Высадившись в Эберсдорфе, Наполеон тотчас отдал приказ, чтобы к этому пункту стянули все свободные лодки, наполнили их галетами, вином, коньяком, зарядными картузами, патронами и перевязочным материалом и направили всё это на остров Лобау. Лодок, оторванных от разрушившегося большого моста, хватило, чтобы доставить армии всё необходимое на другую сторону реки. Операцию начали той же ночью.

Тем временем Массена, ставший главнокомандующим, подготавливал отступление в Эсслинге и Асперне. Прямые атаки на эти два пункта завершились. Австрийцы продолжали обстрел, всё более замедлявшийся по мере наступления темноты. Они падали от усталости на поле битвы, в то время как французов обязывала держаться на ногах необходимая в их критическом положении бдительность, хотя они устали не меньше австрийцев. В полночь Массена приказал начинать отступление Императорской гвардии, ближе всех расположенной к реке. Проходя через малый мост, каждый корпус должен был унести своих раненых и увезти свои пушки, оставив только убитых, которых было – увы! – слишком много. После гвардии настал черед тяжелой кавалерии, и поскольку многие солдаты побросали свои кирасы, Массена приказал спешенным всадникам собрать их, не желая оставлять неприятелю никаких трофеев. Часть легкой кавалерии с вольтижерами оставались на линии перед Асперном и Эсслингом, создавая видимость сопротивления. Затем переправились, забрав своих раненых, дивизии Сент-Илера и Удино. За ними последовали дивизии Леграна, Карра-Сен-Сира и, наконец, покинув на рассвете 23-го Эсслинг и Асперн, в лесок, прикрывавший отход к реке, углубились генералы Буде и Молитор в сопровождении множества тиральеров. Изможденный неприятель не заметил отхода войск. Лишь к шести часам утра, обнаружив постепенное исчезновение французских аванпостов, австрийцы заподозрили, что французы отступают, и попытались их преследовать, но были медлительны и не слишком их беспокоили.

Вступив в Эсслинг и выйдя к берегу, австрийцы обнаружили малый мост, по которому проходили последние колонны французов. Они тотчас направили на них свою артиллерию, а вышедшие из леса тиральеры осыпали французов пулями. Решив уйти последним, Массена оставался на левом берегу, вместе с офицерами своего штаба. Ему заметили, что позиции начинают энергично теснить, что его могут внезапно атаковать, что настало время свернуть мост и положить конец беспримерному сопротивлению. Однако он не желал ничего слышать, пока находил на левом берегу хоть какие-то обломки, которые мог спасти. Объехав берег во всех направлениях, он лично убедился, что не оставил ни одного раненого, ни одной пушки, ни одного мало-мальски стоящего предмета, который мог бы достаться неприятелю. Он приказал собрать как можно больше брошенных у Дуная ружей и кирас и согнать в реку бродивших у воды раненых и оставшихся без хозяев лошадей, чтобы вынудить их пересечь реку вплавь. Наконец, убедившись, что на этом берегу, ставшим вражеской землей, его долг исполнен, а вокруг него уже сыплются дождем пули тиральеров, Массена последним сел в лодку. Он приказал перерезать крепления моста, которые течением реки вскоре отнесло к другому берегу, и через несколько минут уже был на Лобау. Австрийцам же пришлось удовольствоваться видом добровольно отступившего неприятеля.

Так закончилось это двухдневное сражение, одно из самых кровопролитных сражений того времени и первое в ряду ужасающих кровавых побоищ последнего периода Империи, в которых за один день истреблялось количество людей, равное населению большого города. Количество убитых и раненых, как в этой битве, так и в остальных, оценить можно только весьма приблизительно. Потери австрийцев равнялись 26–27 тысячам убитых и раненых, потери французов – 15–16 тысячам. Огромная разница в потерях объяснялась тем, что австрийцы почти всё время сражались неприкрытыми, а французы, напротив, укрывались за неровностями участка. Пленных почти не было ни с одной стороны, за исключением нескольких сотен, захваченных в Асперне и Эсслинге и отправленных на Лобау. Единственным результатом сражения было чудовищное кровопролитие.

Самым тяжелым последствием сражения в Эсслинге стали разговоры врагов Франции, поспешивших объявить Германии и всей Европе, что французы побеждены, наголову разбиты и отступают. Но Наполеон, сражаясь среди готового восстать против него континента, вынужденный держаться в центре неприятельской столицы, четыреста тысяч жителей которой лишь ждали сигнала к мятежу, нуждавшийся в надежных дорогах в тылах для подвода подкреплений, не мог обойтись без славы своей непобедимости. Материально он был сильнее, ибо потерял меньше, чем его противник, и закалил своих молодых солдат в грозном испытании. Но морально он был слабее, ибо его враги праздновали его мнимое поражение. Что касается его поведения как генерала, можно лишь восхищаться выбором острова Лобау, сделавшим возможной операцию, во всех иных случаях неосуществимую. Однако следует осудить поспешность, с какой он решился на переправу в такое время года, не собрав достаточных для перехода средств, но столько причин извиняли его нетерпение занять оба берега Дуная, что можно простить ему излишний расчет на удачу в надежде сэкономить время.

Его подлинной и извечной ошибкой была безудержность, которая сначала привела его к Неману, откуда он чудом вернулся, затем на Эбро и Тахо, откуда он вернулся один, оставив там свои лучшие армии, а теперь вновь на Дунай, где ему удавалось держаться лишь новыми чудесами, череда которых могла в любую минуту прерваться и привести к катастрофе. Именно в этом и была его вина, ибо генерал совершал ошибки под давлением самого неосторожного из политиков.

Наполеону надлежало гораздо более страшиться моральных, нежели материальных последствий Эсслингской битвы. Пересуды в Европе об этих двух великих днях могли вызвать непредвиденное сопротивление и лишить его морального превосходства, в котором он нуждался. Между тем Наполеон не сильно встревожился по поводу преимущества, которое его враги могли извлечь из последних событий. Он принял энергичные меры для исправления этого мнимого или действительного поражения, намереваясь даже извлечь из него в ближайшем будущем неожиданные и решающие результаты.

Прежде всего, ему следовало предотвратить попытку эрцгерцога Карла перейти малый рукав Дуная и захватить остров Лобау. Однако, при условии что сорок пять тысяч человек, оставшихся с Массена на острове, получат провиант, боеприпасы и перевязочные средства, Наполеон этого не опасался. Он позаботился отправить им всё необходимое еще ночью 22-го и на следующий день. С этой целью были использованы оставшиеся от разрушенного большого моста лодки, и за тридцать шесть часов Массена получил достаточное количество зарядных картузов и патронов, чтобы пресечь всякую попытку перехода, и довольно галет, чтобы его солдаты не голодали. В изобилии водившиеся на острове Лобау олени и косули должны были доставить этому 45-ты-сячному отряду свежее мясо. Так, благодаря преданности понтонеров, которые, несмотря на чрезвычайный подъем воды в Дунае и плавучие предметы, непрестанно осуществляли крайне мучительный путь среди этих великих опасностей, армия получила всё необходимое для обороны и выживания.

Вторая опасность, которую следовало предотвратить без промедления, заключалась в возможной попытке перехода австрийцев у Пресбурга, в которую Наполеон только и мог поверить, поскольку такой переход почти не требовал смелости. Но для ее предотвращения нужно было преодолеть серьезную трудность: хотя бы временно восстановить мост через главный рукав, ибо при отсутствии моста Даву пришлось бы противостоять эрцгерцогу Карлу лишь силами двух дивизий и немногих оставшихся на правом берегу частей гвардии и тяжелой кавалерии. Третья дивизия Даву, дивизия Морана, оставалась меж Санкт-Пёльтеном и Веной и была необходима для сдерживания столицы. Правда, могучий соратник императора головой клялся, что с 25–30 тысячами солдат остановит всех, кто придет со стороны Пресбурга, а от победителя Ауэрштедта можно было ожидать исполнения обещаний. Но положение его было весьма критическим, и следовало как можно скорее восстановить коммуникации между правым берегом и островом Лобау, чтобы армия могла при необходимости полностью воссоединиться на правом берегу.

Наполеон занялся мостом, не откладывая, хотя знал, в каком состоянии оставил австрийскую армию, перейдя на остров Лобау, а его двойной опыт понимания войны и характера противника убеждал его, что после двух таких дней, как в Эсслинге, не следует опасаться наступления подобного третьего дня. К счастью, только что прибыли гвардейские моряки, вызванные из Булони в Страсбург, а из Страсбурга в Вену; их услугами и воспользовались для ускоренного восстановления коммуникаций. В ожидании реконструкции моста пешая гвардия начала переправляться с острова Лобау в Эберсдорф в лодках. Из понтонов, служивших для переправы через малый рукав, и собранных на реке лодок 25 мая удалось установить мост, непригодный для наступательной операции, но достаточно крепкий для постепенного отступления. Каждое подразделение, прибывавшее на правый берег, придавало маршалу Даву больше сил для противостояния атаке у Пресбурга, притом что нападения на остров Лобау, коль скоро оно не состоялось 23-го или 24-го, опасаться, по-видимому, уже не следовало.

После гвардии переправили дивизию Демона, затем легкую кавалерию, которую надлежало послать в разведку к Пресбургу, тяжелую кавалерию и, наконец, весь корпус Ланна, переданный после смертельного ранения маршала под командование генерала Удино. К 27 мая, по окончании переправы, маршал Даву располагал не менее чем 60 тысячами человек, и никакая попытка перехода эрцгерцога Карла на правый берег не имела более шансов на успех. Наполеон направил Лассаля и Марула на Хаймбург для наблюдения и сдерживания силами девяти полков легкой кавалерии всех, кто может появиться из Пресбурга, будь то армия эрцгерцога Карла или только венгерские повстанцы. Монбрена он направил на Эденбург, на другую сторону озера Нойзидль, для наблюдения за дорогами из Венгрии и Италии, откуда мог показаться отступавший перед принцем Евгением эрцгерцог Иоганн. Генерал Лористон с баденцами и кавалерией генерала Брюйера продолжал держаться у Брука, ожидая появления Евгения, двигавшегося по дорогам Штирии. Даву с дивизиями Фриана, Гюдена и Демона, корпусом Удино и гвардией, то есть с 50–60 тысячами человек, расположился в Эберсдорфе, готовый атаковать эрцгерцога Карла, с какой бы стороны тот ни появился.

Наполеон решил подтянуть к Вене дополнительные силы. Он приказал Лефевру послать одну баварскую дивизию в Линц, на смену дивизии Дюпа и саксонцам, охранявшим этот пункт под командованием Бернадотта, который получил приказ двигаться к Вене с 18 тысячами человек. Весь корпус Массена охранял остров Лобау, ибо остров продолжал оставаться наиболее удобным местом для переправы через Дунай. Наполеон уже придумал такой новый способ им воспользоваться, что неприятель, хотя и уведомленный предыдущей его попыткой, ею же и должен был быть неминуемо введен в заблуждение. Наполеон рассчитал, что для сбора и применения необходимого материала, равно как для спада воды в Дунае, ему потребуется месяц ожидания, а потому он сможет нанести удар, которому назначалось положить конец войне, не ранее, чем к концу июня или началу июля. Столько же времени требовалось для подхода подкреплений, окончательной организации линии операций и прибытия к Вене армии Евгения. И Наполеон приступил к исполнению своего замысла.

Прежде всего он занялся заготовкой материала. Вена изобиловала деревом: Наполеон приказал найти, отобрать и перевезти его запасы под Эберсдорф. Рабочим Вены не хватало работы: он решил нанять их, заплатив австрийскими деньгами, которыми были переполнены захваченные государственные кассы. Он призвал на остров Лобау строителей из Франции. Для исполнения своего плана Наполеон заказал множество лодок всех форм и размеров. Наконец, он отдал необходимые распоряжения для пополнения армии. Позаботившись заранее заполнить сборные пункты, теперь он мог привлечь с них давно призванных людей, будучи уверен, что их сменят недавние призывники. Он приказал направить в маршевых батальонах на Страсбург всех обученных новобранцев, призвав, таким образом, 20–25 тысяч пехотинцев из Франции и 6–8 тысяч пехотинцев из Италии. Те же меры он принял в отношении кавалерии, обладавшей в сборных пунктах значительными ресурсами, и направил многочисленные маршевые эскадроны с Рейна на Дунай. Особое значение Наполеон придал усилению своей артиллерии. Он решил придать двести орудий пехоте, по четыре орудия на полк, используя орудия 3-го и 4-го калибров. Кроме того, он решил довести с 60 до 84 орудий артиллерийский резерв гвардии, подтянув артиллерийские роты из Италии и Страсбурга. В результате его призывов из Франции и Италии в течение одного-двух месяцев должны были подойти около сорока тысяч человек.

Рассчитывая привлечь с итальянских сборных пунктов 7–8 тысяч человек вместе со снаряжением, Наполеон послал генерала Лемарруа в Озоппо для наблюдения за движением людей и снаряжения, зная, что без особого надзора за такими операциями нередко упускаются важнейшие вещи, а какая-нибудь упущенная мелочь может повлечь за собой катастрофу. Помня о захваченной в Тироле колонне новобранцев, Наполеон приказал отправлять новые колонны в составе не менее четырех тысяч человек, под командованием бригадного генерала и по дороге через Каринтию, которой следовал на Вену и принц Евгений.

Евгений действительно достиг этой дороги, и моральное воздействие от его присоединения к Наполеону должно было компенсировать впечатление, произведенное сражением под Эсслингом на предубежденных людей, которые верили в неудачи французов, потому что желали их.

Евгений двигался через Каринтию за эрцгерцогом Иоганном, а генерал Макдональд направлялся в Карниолу вслед за баном Хорватии Игнацем Дьюлаи. Их преследование продолжалось все дни, протекшие до и после Эсслингской битвы, с одинаковыми преимуществами для французов и одинаковыми потерями для австрийцев. К входу в ущелья Карнийских Альп перед фортом Мальборгетто, перекрывавшим проход артиллерии, Евгений подошел 15 мая, в то время как эрцгерцог Иоганн расположился по другую их сторону, на позиции Тарвизио. В штыковой атаке французы вступили в деревню Мальборгетто, обогнули форт и нашли позицию, где можно было поставить батарею из нескольких орудий. Обстреляв форт, они захватили его, благодаря отваге солдат, одолевших укрепления под градом картечи, потеряв не более двух сотен человек, и водрузили французский флаг на вершине Карнийских Альп. Бой произошел 17 мая. В тот же день французы двинулись на Тарвизио, вместе с артиллерией, для движения которой уже не оставалось помех, и стремительно атаковали войска эрцгерцога. Австрийцы потеряли 3 тысячи человек и 15 орудий.

Быстрое продвижение французской армии к дорогам Тироля и Верхней Австрии не оставляло австрийскому принцу иного выхода, как направиться в Венгрию, где у него еще была возможность оказать услугу, либо усилив эрцгерцога Карла, либо помешав воссоединению Германской армии с Евгением, Макдональдом и Мармоном. Последняя роль более всего подходила его желанию действовать самостоятельно и обрести собственную славу на этой войне. Но его брат, желавший всеобщего содействия главному делу, был другого мнения и хотел, чтобы он подошел к Пресбургу, предоставив заняться принцем Евгением и Макдональдом с Мармоном венгерским повстанцам и бану Дьюлаи.

Эрцгерцог Иоганн отошел на Грац, надеясь дождаться там новых приказов, которых просил. Потеряв в этой кампании около 15 тысяч человек и отослав 10–12 тысяч человек бану Дьюлаи, он располагал теперь лишь 15 тысячами солдат, но рассчитывал укрепить свою армию посредством присоединения других войск. Не ожидая уже большой пользы от тирольцев, он счел необходимым отозвать из Тироля генерала Хастелера с 9–10 тысячами человек и генерала Елачича с 8–9 тысячами, приказав обоим пробиваться через Леобен к Грацу и неожиданно атаковать авангард или арьергард армии Евгения. Эрцгерцог надеялся, что генералы, даже оставив в Тироле несколько подразделений для поддержки повстанцев, смогут привести в Венгрию 15 тысяч человек, которые сформируют вместе с оставшимися у него войсками превосходный корпус примерно в 30 тысяч солдат. Вместе с 10–12 тысячами Дьюлаи, венгерскими и хорватскими повстанцами и несколькими батальонами ландвера он рассчитывал получить соединение в 50–60 тысяч солдат и вести кампанию против всех французских войск Италии и Далмации.

То были очередные мечтания из ряда непрестанных грез эрцгерцога Иоганна во время этой кампании, и эти мечтания предполагали преодоление всех трудностей при осуществлении множества присоединений в присутствии войск Евгения, Макдональда и Мармона. В самом деле, тогда как австрийский принц отходил на Грац, отправив генералам Елачичу и Хастелеру приказ присоединиться к нему, Евгений, спеша воссоединиться с Наполеоном под Веной, двигался на Леобен по большой дороге, которая ведет из Фриуля через Каринтию и Штирию в Нижнюю Австрию. Генерал Елачич, в соответствии с полученным приказом, спешно покинул Тироль и пытался проскользнуть мимо Итальянской армии, прячась в горных ущельях и выжидая удобного случая. Так, 25 мая, через три дня после Эсслингской битвы, он добрался до позиции Санкт-Михель перед Леобеном, в то время как Евгений находился несколько правее у Граца, куда он передвинулся для наблюдения за движением эрцгерцога Иоганна к Венгрии. Кавалерийские разъезды вскоре сообщили и тем и другим о неминуемом столкновении, и Елачич, отделенный от эрцгерцога Иоганна Евгением, не имел никакой возможности уклониться от боя. Он занял позицию на высотах Санкт-Михеля у Леобена, понадеявшись противостоять бесконечно превосходящим его силам благодаря особенностям позиции. Но армию Евгения не мог остановить корпус втрое меньшей численности. Атакованный Елачич за несколько часов потерял около 2 тысяч убитыми и ранеными и 4 тысячи пленными. С большим трудом он смог спасти 3 тысячи человек и привести их к Грацу к эрцгерцогу Иоганну.

Еще меньше шансов на присоединение было у генерала Хастелера, который вел с собой не более 5–6 тысяч человек и обнаружил, что дорога через Каринтию и Штирию занята французами.

Эрцгерцог Иоганн, чьи силы в результате присоединения остатков войск Елачича возросли лишь до 18 тысяч человек, еще не знал, что сталось с баном Дьюлаи и хорватскими повстанцами, которые имели дело с Макдональдом и Мармоном. Сочтя разумным приблизиться к Венгрии, эрцгерцог оставил гарнизон в крепости Граца и направился на реку Рааб, ожидая приказов своего брата главнокомандующего и предоставив Евгению двигаться к Вене, чему никто уже не мог помешать, ибо в Бруке его поджидало подразделение генерала Лористона. В самом деле, в окрестностях Брука французские авангарды встретились, и с той минуты воссоединение Итальянской и Германской армий можно было считать состоявшимся.

Макдональд не менее успешно продвигался с 16–17 тысячами человек из Удине в Лайбах. Он перешел Изонцо, обошел форт Превальд, завладел им и вышел к Лайбаху, взяв по пути в плен целый батальон. Одно из его подразделений в то же время заняло Триест. Подойдя к Лайбаху и захватив множество пленных, Макдональд обнаружил большой укрепленный лагерь, обороняемый сильной колонной войск, что делало его захват почти невозможным. Макдональд не решился атаковать его своими силами, опасаясь ослабить себя бесплодной атакой и не суметь затем продолжить кампанию. Он намеревался пройти мимо, спеша присоединиться к Евгению, но внезапно получил от растерянного коменданта крепости предложение о переговорах. Приняв его, Макдональд тем самым мимоходом взял 4–5 тысяч пленных и занял прекрасные укрепления Лайбаха, после чего вернулся на дорогу в Грац, где надеялся встретить основные силы Итальянской армии. Он прибыл туда 30 мая, благополучно пройдя через обширный край и приведя с собой 7–8 тысяч пленных, захваченных в Превальде, Лайбахе и по пути. В ожидании приказов вице-короля, Макдональд остановился в Граце, выслав патрули на дороги Карниолы, чтобы получить известия о Мармоне, который, впрочем, располагал 10 тысячами наилучших солдат и мог не опасаться войск бана Дьюлаи и разбросанных на его пути отрядов повстанцев.

Присоединение Евгения, доставляя Наполеону 45–50 тысяч человек, обеспечивало ему надежное средство отплатить за Эсслингскую битву. С присоединением Даву, Массена, Удино, резерва кавалерии, Императорской гвардии и саксонцев Наполеон мог располагать, даже до прибытия подкреплений, огромной армией в 140 тысяч человек, совершенно достаточной для решающего сражения за Дунаем. Тем самым, Наполеон получил средство покончить с войной тотчас по завершении подготовки к переходу через Дунай. Желая действовать на сей раз наверняка, он намеревался дать это последнее и решающее сражение только тогда, когда через Дунай будет сооружена прочная переправа и Евгений, Макдональд и Мармон будут готовы прямо или косвенно содействовать операциям под Веной.

Именно этой цели служили его предписания Евгению, которого он стал направлять, едва тот оказался в пределах досягаемости, как сына и ученика, страстно желая видеть расцвет его талантов и обеспечить себе его поддержку в готовящихся великих событиях. «Теперь перед вами стоят несколько целей, – писал он Евгению. – Во-первых, вы завершите преследование эрцгерцога Иоганна, дабы не осталось на правом берегу Дуная и на границе с Венгрией ни одного соединения, способного побеспокоить нас в то время, когда мы будем маневрировать вокруг Вены. Во-вторых, прижав эрцгерцога к Дунаю, вы вынудите его искать переправы через реку в Коморне, а не в Пресбурге, чтобы вследствие описанного им кружного пути у него было меньше шансов, чем у вас, участвовать в предстоящем сражении. В-третьих, вы разделите эрцгерцога Иоганна с Хастелером, Дьюлаи и всеми, кто может его усилить, в то время как сами, напротив, присоедините Макдональда и Мармона. В-четвертых, вы займете реку Рааб, которая впадает в Дунай близ Коморна и которой можно прикрыться от Венгрии. Для этого вы должны завладеть крепостью Рааб, контролирующей устье реки, и цитаделью Грац, контролирующей ее истоки, чтобы оставленные затем на этой линии несколько подразделений смогли ее оборонять, в то время как вы скрытно передвинете Итальянскую армию к Вене и сформируете одно из крыльев Великой армии». Таковы были основные цели, предписанные Наполеоном принцу Евгению.

Наполеон рекомендовал ему, предоставив небольшой отдых войскам, оставить несколько подразделений в Клагенфурте и Леобене и выдвигаться на Эденбург к западу от озера Нойзидль, где могли присоединиться Лористон с баденцами и кавалерия Кольбера и Монбрена, то есть подкрепление в 3 тысячи пехотинцев и 4 тысячи всадников. Затем передвинуться на Рааб, провести разведку за рекой, чтобы точно знать, каким путем движется эрцгерцог Иоганн, и маневрировать так, чтобы вынудить его двигаться между Даву, находящимся у Пресбурга, и Итальянской армией, мешая атаковать Макдональда и Мармона. Наполеон предписывал Евгению держать свои войска сосредоточенными, дабы всегда располагать 30 тысячами человек (или 36 тысячами с Лористоном) на случай встречи с эрцгерцогом Иоганном, поспешить со взятием цитадели Грац и присоединением Макдональда и Мармона, бдительно следить за тылами, дабы настичь Хастелера по выходе из Тироля так же, как настигли Елачича, направлять в Вену или отсылать в Озоппо всех больных, раненых и неспособных вернуться в строй, всегда быть готовым либо дать новое сражение эрцгерцогу Иоганну, либо содействовать, с Макдональдом и Мармоном, последнему и великому сражению со всеми силами австрийской монархии на берегах Дуная.

Кроме того, Наполеон предписывал Евгению щадить венгров, если они выкажут миролюбие и доброжелательность в отношении французов, в противном же случае вынудить их терпеть все обычные следствия войны, то есть жить за их счет, но обращаться с ними в любом случае более бережно, чем с австрийцами. Такое различие в обращении венгры заслужили тем, что не выказывали в отношении французов той же враждебности, что остальные подданные Австрийского дома. Не раз доказав Австрии свою преданность, они в то же время противились прямому осуществлению ее власти и в Наполеоне видели представителя Французской революции, пробудившей в них великое сочувствие. По всей стране неизвестно откуда распространился слух, что Наполеон, подобно освобождению Польши, подумывает и об освобождении Венгрии, и склонные к новым идеям венгры, помимо восхищения, которое внушала всем его чудесная карьера, выказывали к нему расположение. Однако настойчивость палатина Иосифа, присутствие двора и его влияние на высшую знать перевесили противоположные влияния, и Венгрия поднялась по призыву эрцгерцогов. Следует признать, что ополчение набрало не более 20 тысяч человек, в том числе 8 тысяч знатных конников и 12 тысяч слабой пехоты, состоявшей из германцев, которым дворяне платили, чтобы их заменили в контингенте ополченцев.

Зная обо всем этом, Наполеон обратился к венграм с дружескими прокламациями, обещая им независимость после наступления мира и избавление от всякого рода поборов во время войны, если они не поднимут против него оружия. Следствием прокламаций стало не разделение венгров с австрийцами, но охлаждение их пыла в отношении австрийского правительства и расположенность принять французов с меньшей враждебностью.

К такому положению вещей и относились предписания Наполеона принцу Евгению относительно Венгрии. Они были в высшей степени благоразумны, как и все остальные военные предписания, которые он адресовал молодому принцу почти каждодневно. Тот исполнял их в меру своих способностей и почти столь же верно, как того мог желать Наполеон для общего результата кампании.

Расположившись в Нойштадте, а в первых числах июня в Эденбурге, в нескольких маршах от Вены и на границе с Венгрией, принц Евгений предоставил отдых армии, сдвинул плотнее составлявшие ее корпуса и присоединил генералов Лористона, Кольбера и Монбрена. Верный плану, начертанному для него Наполеоном, он принялся за поиски эрцгерцога Иоганна, стараясь направить его между Даву и Итальянской армией, чтобы помешать атаковать Макдональда и Мармона. Узнав, что эрцгерцог находится в Кормонде в верховьях Рааба, где получил новые приказы главнокомандующего, Евгений двинулся на Гюнс, а затем на Штайн-ам-Ангер (Сомбатхей), чтобы добраться до него и разгромить. О своих планах он сообщил Макдональду, чтобы тот как можно скорее присоединился к нему.

Макдональд остановился в Граце, ожидая Мармона и пытаясь завладеть фортом Грац. Но хорошо вооруженный и неприступный форт можно было только осадить с помощью тяжелой артиллерии, которой Макдональд не имел, поэтому он завладел городом и вынужден был блокировать составлявшую его главную силу цитадель. Получив сообщение от Евгения, генерал Макдональд, в надежде поучаствовать в готовящихся операциях, поспешил пуститься в путь с дивизией Ламарка, драгунами Пюлли, двумя батальонами дивизии Бруссье и наибольшей частью артиллерии. Перед Грацем он оставил Бруссье с восемью батальонами, двумя полками легкой кавалерии и десятью полевыми орудиями, поручив ему миссию, посильную лишь для целого корпуса, а именно, взять цитадель Грац, присоединить армию Далмации и помешать Хастелеру перейти из Тироля в Венгрию. К счастью, войска были превосходными и могли, как вскоре доказали, противостоять бесконечно превосходящим силам.

Выдвинувшись в Кормонд 9 июня, Макдональд присоединился к Евгению на Раабе, где оба были счастливы свидеться вновь целыми и невредимыми, после месяца опасных движений в разные стороны по вражеским территориям. Вернее всего было бы теперь двигаться вместе, чтобы разбить эрцгерцога Иоганна и тем самым доставить генералам Бруссье и Мармону действенную, хотя и косвенную помощь, выиграв сражение неподалеку от них. Но Евгений, смутно чувствуя, что нехорошо оставлять Бруссье в Граце одного, решил исправить положение, оставив одного в городе Папа генерала Макдональда, чтобы тот находился поблизости от Бруссье и Мармона. Однако это было отнюдь не исправлением, а усугублением совершенной ошибки, поскольку его силы разделялись на четыре части: Мармон с 10 тысячами человек, Бруссье с 7 тысячами, Макдональд с 8 и сам Евгений с 30. Итак, отослав Макдональда к городу Папа, Евгений, вернувшись из Штайн-ам-Ангера на Шарвар, спустился вдоль Рааба вслед за эрцгерцогом Иоганном с 30 тысячами человек своей армии и 6–7 тысячами подразделения Лористона.

Во время маршей принца Евгения эрцгерцог Иоганн, блуждавший между Муром и Раабом и совершавший еще менее точные и верные движения, чем его противник, в конце концов уступил повторному приказу главнокомандующего приблизиться к Дунаю. Он желал получить возможность действовать на границе Венгрии самостоятельно, присоединить генералов Хастелера и Дьюлаи, составить таким образом войско в 50–60 тысяч человек, включая венгерских ополченцев, разбить поочередно корпуса Евгения, Макдональда и Мармона и передвинуться, наконец, на обнажившийся правый фланг Наполеона, чтобы пощекотать его острием своего меча. Если бы подобные победы были возможны или хотя бы вероятны, стоило бы их добиваться, ибо Наполеон, лишившись 50 тысяч солдат, подходивших к нему из Италии и Далмации, и при угрозе его правому флангу и тылу, был неспособен предпринять серьезные действия под Веной и исправить первый переход Дуная более удачным вторым. Но осуществление планов эрцгерцога Иоганна требовало своевременных и быстрых маневров, каких можно было ожидать лишь от искусного полководца и наилучших войск. Поскольку рассчитывать на это не приходилось, стоило предоставить венгерским и хорватским ополченцам досаждать правому флангу Наполеона, а оставшимися у эрцгерцога Иоганна 18–20 тысячами человек распорядиться таким образом, чтобы они были в состоянии по первому зову прибыть к Вене. Потому австрийскому принцу был дан повторный приказ оставить генерала Стойхевича, бана Дьюлаи и Хастелера докучать французам в Венгрии, перебросить гарнизон в Пресбург, а затем расположиться с лучшей частью итальянских войск за Дунаем для участия в битве, которая рано или поздно должна была вновь разразиться на берегах великой реки.

Подчинившись столь прямо выраженным приказам, эрцгерцог Иоганн был вынужден двинуться к Дунаю, последовав берегами Рааба. Некогда укрепленный, но давно заброшенный и не готовый к обороне город Рааб располагался на реке с таким же названием, неподалеку от ее слияния с Дунаем, между Пресбургом и Коморном. С крепостью был связан укрепленный лагерь, представлявший хорошую позицию на Раабе, где к эрцгерцогу Иоганну присоединился его брат эрцгерцог палатин с венгерскими ополченцами. Их силы составляли 12 тысяч пехотинцев и мадьяр вперемешку с германцами, и 8 тысяч кавалеристов-дворян, непривычных к жестоким войнам того времени. С этим-то столь разношерстным 49-тысяч-ным войском эрцгерцоги и желали еще раз сразиться с Евгением, прежде чем оставить ему правый берег Дуная и удалиться на левый.

Уже 12 июня авангарды Евгения наступали австрийцам на пятки, а вечером 13-го они заняли позиции вокруг Рааба, будучи уверены, что на следующий день предстоит горячий бой. Поскольку позиция казалась австрийцам выгодной, они расположились на плато, опершись правым флангом на Рааб и повернувшись спиной к Дунаю, протекавшему в нескольких лье позади, а левым флангом опираясь на простиравшиеся вдаль болота. Вечером 13-го и утром 14-го они занимались улучшением своих позиций и в особенности перемешиванием регулярных войск с ополченцами, для придания последним стойкости первых, в чем следовали весьма разумному приказу эрцгерцога Карла, хотя исполнение этого приказа вынудило их потерять много времени. К сражению они оказались готовы лишь к одиннадцати часам утра 14 июня. К счастью для них, Евгений, хоть и двигался с большим желанием до них поскорее добраться, смог атаковать их не ранее полудня.

Как и австрийские принцы, он следовал течению Рааба, выдвигая свой левый фланг вдоль реки, где у австрийцев был правый фланг, а правый фланг – по болотистой равнине, вдоль левого фланга австрийцев. Евгений двигался эшелонами, первый из которых справа формировала дивизия Сера, второй в центре – дивизия Дюрютта, третий слева – итальянская дивизия Северо-ли. Двигавшиеся позади дивизия Пакто и Итальянская гвардия представляли двойной резерв. Кавалерия распределялась на крыльях. Такая диспозиция отвечала природе местности и распределению сил неприятеля на плато, которое предстояло атаковать.

На болотистой равнине справа виднелась масса венгерской кавалерии, примерно в 7–8 тысяч всадников, весьма блестящих с виду, но совсем не столь грозных, сколь прекрасных внешне. Их поддерживали регулярные гусары, не такие блестящие, но испытанные в Итальянской кампании. Все они состояли под командованием генерала Мешери. Ближе к центру, за илистым ручьем, пехота Елачича и Коллоредо занимала крепкие строения большой фермы и деревню Сабад-Хеги. Между деревней и Раабом, на левом фланге французов, у реки и укрепленного лагеря пехота Фримона формировала правый фланг австрийцев. Укрепленный лагерь, блокированный генералом Лористоном с баденцами, обороняли 4–5 тысяч человек.

Посовещавшись с генералами Груши, Монбреном, Гренье, Сера и Дюрюттом, принц Евгений произвел следующие диспозиции. В то время как развернутая кавалерия Монбрена будет маскировать движения французской пехоты, дивизии Сера, Дюрютта и Североли, выдвигаясь эшелонами, последовательно атакуют с обеих сторон ферму и деревню Сабад-Хеги. Дивизия Пакто и Итальянская гвардия, оставшиеся в резерве, при необходимости поддержат их атаку. Справа Груши и Монбрен атакуют неприятельскую кавалерию, в то время как слева генерал Саюк будет связывать армию с подразделением Лористона. Слишком поздно почувствовав мудрость принципов Наполеона, Евгений послал адъютантов к Макдональду, чтобы тот привел ему из Папа еще 8 тысяч человек, которые были бы ему теперь весьма полезны, ибо он мог выставить только 36 тысяч человек против 40 тысяч, занимавших сильную позицию. К счастью, Макдональд, предвидя, что может быть полезен в Раабе, тогда как в городе Папа он ничего не мог сделать ни для Бруссье, ни для Мармона, сам пустился в путь и уже показывался вдалеке, возглавляемый драгунами Пюлли.

В полдень французы двинулись в атаку на неприятельскую позицию. Поскольку дивизия Сера, формировавшая первый эшелон справа, еще не подошла к линии, Монбрен развернул четыре полка легкой кавалерии и с восхитительным хладнокровием маневрировал под ураганным артиллерийским огнем, будто на плацу. Затем, когда пехота Сера встала на линию, он атаковал венгерскую кавалерию, пустив свои полки в галоп и обрушился на блестящую знать, не без колебаний пришедшую на помощь Австрийскому дому. В один миг это войско рассеялось перед всадниками Монбрена, привыкшими к сабельной рубке даже с кирасирами, и обнажило левый фланг австрийцев. Остались гусары эрцгерцога Иоганна, достойные померяться силами с французами. Они атаковали Монбрена, который тотчас отвечал им и вынудил отступить.

В это время пехота Сера двумя линиями вступила на плато, занятое австрийцами, направившись к строению фермы, стены которой были прорезаны бойницами и защищались двенадцатью сотнями лучших пехотинцев. В то время как Сера атаковал ферму, пехота Дюрютта, формировавшая второй эшелон, под градом снарядов вскарабкалась на плато и атаковала справа деревню Сабад-Хеги, которую итальянская дивизия Североли атаковала слева. Бой завязался по всей линии.

Генерал Сера, подойдя вплотную к ферме, попал под столь ураганный ружейный огонь, что за несколько минут полегли на землю 700–800 его солдат. Генерал отвел первую линию на вторую и затем, когда его доблестные солдаты оправились, повел их на грозное препятствие, откуда исходил столь разрушительный огонь. Несмотря на удвоившиеся ружейные залпы неприятеля, саперы прорубили двери, выломали их, солдаты ворвались в здание со штыками наперевес и отомстили несчастным защитникам фермы за гибель восьмисот своих товарищей. Уничтожив несколько сотен вражеских солдат и взяв в плен остальных, генерал Сера двинулся на левый фланг австрийской линии, который еще держался, отступая на вершину плато.

В это время на плато взошла пехота Дюрютта и вместе с итальянской пехотой Североли атаковала Сабад-Хеги. Здесь бой был таким же упорным, как перед фермой. Австрийцы энергично оборонялись, прячась за домами, и заставили французов дорого заплатить за победу. Основная часть центра и правого фланга, подведенная эрцгерцогом Иоганном к деревне, вступила в нее атакующим строем и потеснила к ручью с одной стороны Дюрютта, с другой – итальянцев Североли. Первая линия обеих дивизий отошла через промежутки во второй линии, но вторая линия не дрогнула и не отступила. Напротив, она выдвинулась вперед, увлекая за собой и первую линию. Генералы Дюрютт и Североли повели свои дивизии на деревню и вместе с первой бригадой дивизии Пакто, подоспевшей им на помощь, захватили ее.

Настало время действовать кавалерии. Монбрен, Груши и Кольбер устремились наперерез австрийцам, пытавшимся отойти к Дунаю. Монбрен прорвал несколько каре и взял множество пленных, но австрийская армия остановила его. Слева 8-й егерский полк дивизии Саюка, продвинувшись дальше, чем вся дивизия, с необычайным жаром атаковал правый фланг австрийцев в ту минуту, когда он удалялся от Рааба, и прорвал всех, кого встретил на своем пути. Полк уже принудил несколько тысяч неприятельских пехотинцев сложить оружие и захватил множество артиллерии, когда австрийцы, заметившие, что французы действуют без поддержки, оправились от замешательства, открыли огонь и весьма сильно потрепали бы полк, если бы ему не пришла на помощь остальная часть дивизии Саюка, запоздало подведенная генералом. Доблестный полк сохранил, тем не менее, 1500 пленных, несколько пушек и знамен.

Видя, что сражение полностью проиграно, эрцгерцоги приказали начинать отступление, которое, благодаря особенностям участка и темноте, стало не столь катастрофическим, как они опасались. Битва, славно искупившая для Евгения и Итальянской армии поражение при Сачили, обошлась французам в 2000 убитых и раненых, а австрийцам – в 3000 убитых и раненых, 2500 пленных и 2000 разбежавшихся солдат. Она вывела из строя войска эрцгерцога Иоганна и эрцгерцога палатина, обеспечила присоединение Бруссье и Мармона и не оставила для французов на правом берегу другой угрозы, кроме неопасных набегов гусар, с которыми могли справиться и несколько кавалерийских подразделений. Макдональд прибыл к вечеру и обнял на поле боя молодого принца, успехам которого горячо радовался.

Таким образом, не только план Наполеона исполнился сообразно его замыслу, хоть и с небольшими ошибками в деталях, но и состоялось присоединение Мармона и Бруссье, несмотря на некоторые происшествия, порожденные отчасти обстоятельствами, отчасти неудавшимися комбинациями Наполеона, который не мог вовремя всё исправить, находясь в отдалении.

Оставшийся в Граце генерал Бруссье сделал несколько рейдов в Хорватию, в направлении движения Мармона, на расстояние 12–15 лье, и всякий раз он давал бану Дьюлаи небольшие сражения, в которых полностью его разбивал. Но, постоянно удаляясь от Граца, он оставлял без охраны дороги из Тироля, и генерал Хастелер, прорвавшись через посты Итальянской армии с 4–5 тысячами человек, прошел в Венгрию гораздо более благополучно, чем генерал Елачич. Мармон, между тем, продвинулся почти до Граца и дал знать о своем приближении генералу Бруссье. Тот при этом известии поспешил спуститься вдоль Мура, надеясь соединиться с Мармоном в Кальсдорфе и оставив в предместье Граца для охраны города два батальона 84-го полка. Но когда он спускался по правому берегу Мура, по его левому берегу поднимался, во главе 15 тысяч человек, бан Дьюлаи, который неожиданно атаковал два батальона, охранявшие Грац. Атакованные целой армией, французские солдаты под командованием полковника Гамбена с героической стойкостью сопротивлялись девятнадцать часов кряду. Они убили 1200 человек, захватили в плен 400–500 человек, и генерал Бруссье успел вернуться к ним на помощь. Узнав о движении бана Дьюлаи, генерал стремительно поднялся вдоль Мура, обрушился на войска Дьюлаи, разогнал их и высвободил батальоны 84-го. Наконец, на расстоянии одного-двух маршей показались авангарды Мармона. Так присоединился к действующим войскам и этот 10-ты-сячный корпус, лучший в армии после корпуса Даву, и генералы Мармон, Бруссье и Макдональд вместе с Евгением были теперь в состоянии доставить Наполеону содействие всех армий Италии и Далмации. Корпуса Стойхевича и Дьюлаи были полностью рассеяны, а оба эрцгерцога (Иоганн и палатин Иосиф) окончательно отброшены за Дунай.

Наполеон был всецело вознагражден за сражение в Эсслинге, и он в этом нуждался, ибо его враги, ободренные злополучным сражением, волновались как никогда и снова пытались возмутить Тироль, Швабию, Саксонию, Вестфалию и Пруссию. При слухах о мнимом поражении французов в Эсслинге поднялись волнения в Форарльберге. Неспокойно было на берегах Боденского озера, в Верхнем Дунае, во всей Швабии, и было очевидно, что если французы потерпят поражение более реальное, чем в Эсслинге, их тылы окажутся под серьезной угрозой.

Австрийцы, знавшие о таком положении дел, ибо они его и создали, усугубили его весьма опасной для французов диспозицией. Они дали герцогу Брауншвейг-Эльсскому, сыну знаменитого герцога Брауншвейгского, возможность набрать корпус из беглецов со всех германских провинций, особенно из Пруссии. Присоединив к нему некоторое количество регулярных войск и ополченцев, общей численностью около восьми тысяч человек, и распустив лживые слухи об одержанной над французами победе, австрийцы направили его из Богемии в Саксонию. Другой корпус, в четыре тысячи человек, также наполовину состоявший из регулярных войск, а наполовину из ополченцев, они направили из Богемии во Франконию, сея на его пути те же слухи. Первый корпус выдвинулся из Праги на Дрезден, куда вошел без единого выстрела, одним своим приближением вынудив дрезденский двор укрыться в Лейпциге. Второй корпус двинулся от Эгера на Байройт, пользуясь тем, что война на Дунае оголила союзников Франции Баварию и Вюртемберг. Они намеревались двигаться в Тюрингию, воссоединиться там под командованием генерала Кинмайера, вступить в Вестфалию и выгнать из нее короля Жерома. Перепуганный Жером поспешил потребовать у Парижа ресурсов, которых не было, и его крики отчаяния в конечном счете посеяли в Париже тревогу.

Появление этих колонн возбудило горячее волнение в Германии, но, несмотря на все надежды австрийцев, не вызвало никакого повстанческого движения, потому что престиж Наполеона был еще велик, считалось слишком трудным одолеть его мощь и слухи о его поражении не настолько убеждали, чтобы решиться взяться за оружие. Пример того, что случилось с майором Шиллем, никого не соблазнял. Этот отважный партизан, считавший, что исполняет тайную волю своего правительства, не повинуясь его явным приказам, ушел из Берлина с корпусом прусской кавалерии и принялся объезжать страну в надежде увлечь за собой армию и население. Везде его сочувственно принимали, но никто за ним не последовал. Приведенный в замешательство суровыми заявлениями из Кенигсберга, он бежал в Мекленбург, затем в Померанию и захватил плохо охранявшуюся крепость Штральзунд с намерением выдержать в ней осаду. Атакованный вскоре голландским и даже датским корпусом, захотевшим доказать Наполеону свою преданность, Шилль не смог отстоять крепость с кавалерией и, пытаясь бежать через одни ворота, в то время как голландские войска входили через другие, попал под саблю голландского всадника. Испуская дух, этот несчастный, жертва собственного беспорядочного патриотизма, видел, как уничтожается его войско. До сих пор это был единственный пример германских восстаний. Тем не менее сердца были ожесточены против французов, и требовалось только действительное, а не предполагаемое поражение, чтобы все народы восстали от одного конца континента до другого.

В Польше кампания князя Понятовского привела к неожиданным, хоть и не очень важным результатам. При его появлении и в самом деле часть галицийцев подняли восстание и начали предоставлять ему продовольствие, боеприпасы и людей. Он вступил в Сандомир и даже угрожал Кракову. Эрцгерцог Фердинанд, оттесненный назад операциями князя Понятовского, был вынужден произвести быстрое отступление, которое можно было бы пресечь и сделать гибельным, перейдя с правого берега на левый и остановив его попятное движение. Генерал Домбровский с 5-тысячным корпусом вознамерился было осуществить этот план, но был неспособен исполнить его в одиночку. Русские, прибывшие на линию в последних числах июня, тогда как должны были оказаться там в апреле, могли исполнить этот маневр и не пустить обратно в Галицию ни одного австрийца. Князь Понятовский молил их совершить эти действия, но столкнулся с очевидной недобросовестностью, которую уже невозможно было объяснить ни временем года, ни разливом рек, ни несовершенством русской администрации. Подлинным мотивом бездействия русских было такое нежелание уничтожать австрийцев ради поляков, что они не повиновались даже приказам своего правительства. Повсюду, где встречались русские и австрийские аванпосты, они пожимали друг другу руки и обещали служить вскоре вместе. Словом, русские дивизии, добравшиеся, наконец, до территории Галиции, казалось, пришли туда только для того, чтобы подавить галицийское восстание. Под предлогом защиты от вторжения в страну они повсюду уничтожали новые польские власти и восстанавливали прежние австрийские.

В то время как русские нарушали таким образом свое слово, вероятно, против воли их государя, поляки, равным образом против воли Наполеона, нарушали слово, данное французами русским, и объявляли во всех своих прокламациях о скором восстановлении Польши. Наполеон весьма настоятельно рекомендовал им говорить только о Великом герцогстве Варшавском и не отталкивать Россию неосторожными заявлениями. Но Наполеона поляки слушали не более, чем русские слушали Александра. Однако следует признать, что Александр, если бы искренне постарался, мог бы повлиять на русских куда сильнее, чем Наполеон на поляков. Но он тоже был русским, и трудиться над восстановлением Польши, помогая полякам против австрийцев, ему было почти столь же неприятно, как его солдатам.

Вся Европа пребывала в смятении, в то время как эрцгерцог Карл и Наполеон боролись друг с другом под стенами Вены. Хотя эти опасные симптомы должны были послужить предупреждением мудрому политику, они не могли ни встревожить, ни отвратить от главной цели столь великого полководца, как Наполеон. Победы и поражения в Польше, партизанские набеги в Саксонии и в Померании, новое отступление баварцев в Тироле ничего не значили. Решающей операцией, которой назначалось усмирить все враждебные настроения, даже если они сопровождались более или менее опасными мятежами, был переход через Дунай и разгром эрцгерцога Карла. Потому Наполеон почти не тревожился и придавал значение только тому, что происходило между Линцем, Леобеном, Раабом, Пресбургом и островом Лобау. Он принял немногочисленные меры предосторожности, совершенно достаточные в том случае, если ему удастся нанести в Вене главный и окончательный удар. Написал в Париж военному министру Кларку и министру полиции Фуше, сурово упрекнув их за то, что они слишком легко поддались страху из-за событий в Дрездене и Байройте. Тревога, так легко овладевшая Парижем, невольно выдала порицание политики Наполеона, которое его раздражало и которого он не прощал даже самым преданным своим соратникам. Впрочем, он был прав, говоря, что имеет значение только то, что происходит на театре, где действует он сам, ибо победив на этом театре, он победил бы всюду. Поэтому Наполеон ничего не упускал, чтобы в самом скором времени победить окончательно и бесповоротно.

После победы Евгения в Раабе, отступления эрцгерцога Иоганна и эрцгерцога палатина за Дунай и присоединения армий Италии и Далмации Наполеону оставалось позаботиться только о том, чтобы воспрепятствовать эрцгерцогам вновь перейти Дунай в Пресбурге или Коморне и последовать за французскими армиями Италии и Далмации, когда те придут сражаться под стенами Вены. Нужно было помешать австрийцам воспользоваться мостом Пресбурга и занять линию Рааба, чтобы прикрыться ею со стороны Венгрии и на три-четыре дня остановить австрийцев, чего было совершенно достаточно для движения армий Италии и Далмации на Вену. Австрийцы владели мостом в Пресбурге и плацдармом в деревне Энгерау. Вдобавок, после победы, одержанной Евгением на реке Рааб, они сохранили крепость Рааб.

Передвинув Даву с одной из его дивизий к Пресбургу, Наполеон поставил перед ним задачу захватить Энгерау, разрушить мост в Пресбурге и даже, если получится, расположенный гораздо ниже мост в Коморне. Евгению он поручил захватить крепость Рааб, не сочтя его недавнюю победу по-настоящему плодотворной без взятия крепости. Хотя никакой генерал не был менее жесток, чем Наполеон, он был, тем не менее, безжалостен в осуществлении своих замыслов и приказал для завладения Пресбургом и Раабом применить все самые суровые военные средства. Предписанные средства были ужасны, но того требовало спасение армии и Империи.

Даву, прибыв к Пресбургу в последних числах мая, прежде всего бросил дивизию Гюдена на укрепления Энгерау, прикрывавшие лодочный мост, наведенный перед Пресбургом и опиравшийся на несколько островов. Понимавшие важность позиции австрийцы отстаивали ее с необычайной энергией. Перед этим простым плацдармом они потеряли 1500–1800, а французы – 800 человек. После захвата укреплений Даву оказался на берегу реки. Часть моста с французской стороны была разобрана, но оставшиеся части, установленные между укрепленными островами, нужно было захватывать поочередно, что требовало проведения трудной и долгой операции. Для уничтожения остальных частей моста были использованы все вообразимые средства. Запускались лодки, груженные камнями, и подожженные мельницы, как делали австрийцы для прорыва большого моста во время Эсслингского сражения. Но мост в Пресбурге, построенный не наспех и к тому же охранявшийся лодочниками, выстоял против всех этих посягательств и ничуть не пошатнулся. Тогда Даву поставил на берегу Дуная батареи камнеметов, мортир и гаубиц и осыпал острова чудовищным градом огня и железа. Австрийские солдаты перенесли такой род атаки с редкостной безропотностью и всё равно остались на островах, вверенных их защите.

Доведенный до крайности подобным сопротивлением, Наполеон приказал предъявить ультиматум самому городу Пресбургу: если город откажется сдаться или хотя бы уничтожить свой мост, то будет разрушен до основания. Даву, порядочный человек, но безжалостный воин, без колебаний приступил к жестокой экзекуции. После предъявления ультиматума коменданту города генералу Бианки он подал сигнал открыть огонь и за несколько часов выпустил по несчастному городу бессчетное количество бомб. После того как во многих кварталах разгорелся пожар, Даву вновь предъявил ультиматум, требуя только того, без чего не мог обойтись, то есть уничтожения моста. Бианки отвечал, что поскольку сохранение моста необходимо для обороны австрийской монархии, город Пресбург скорее подвергнется уничтожению, чем согласится на условия, предлагаемые для его спасения. Даву возобновил бомбардировку, однако видя ее безрезультатность, ибо австрийский генерал упорно сопротивлялся, уступил, наконец, движению человеколюбия и прибег к иным средствам для прекращения сообщения между берегами.

Что нужно было, в конце концов, чтобы достичь поставленной цели? Остановить на три-четыре дня австрийский корпус, который подойдет с этой стороны. И маршал возвел ряд укреплений, связывающих крепость Китзее, обширный остров Шютт и реку и крепость Рааб. Несколько тысяч человек, проводя кавалерийскую разведку у Шютта и реки, обороняя укрепления Энгерау, отступая в случае прорыва к Китзее и продолжая оборонять крепость Рааб, могли занять неприятеля на необходимое количество дней и задержать его прибытие до минуты, когда под стенами Вены всё будет кончено. Такие диспозиции, обговоренные с Наполеоном, в конце концов и были приведены в исполнение и избавили Пресбург от дальнейшего разрушения.

Между тем Лористон, при поддержке Лассаля, приступил к осаде Рааба, предоставив Итальянской армии прикрывать его, что позволяло той отдохнуть от перенесенных тягот. Не хватало тяжелой артиллерии, но Наполеон прислал из Вены несколько гаубиц и орудий 12-го калибра. К счастью, обветшавшая и слабо вооруженная крепость, занятая от силы двумя тысячами человек, долго продержаться не могла. Тотчас после сражения 14 мая начались осадные работы: открыли траншею, поставили осадные батареи и начали проламывать бреши. Через несколько дней такой атаки подручными средствами крепость капитулировала. Поскольку важен был не способ ее захвата, а быстрота, французы легко согласились на выдвинутые гарнизоном условия и вступили в Рааб 22 июня, не разрушив его укреплений.

В исполнение точных и подробных приказов Наполеона крепость Рааб была заново вооружена и приведена в лучшее, чем прежде, состояние обороны. В нее подвезли боеприпасы и провиант, составили гарнизон из уставших и больных солдат Итальянской армии, отремонтировали укрепления, наконец, Наполеон прислал в качестве коменданта знаменитого графа Нарбонна, бывшего военного министра Людовика XVI, одного из последних выживших представителей старого французского дворянства, человека выдающейся храбрости, ума и утонченных манер.

Всю ненужную в Пресбурге и Раабе артиллерию Наполеон приказал подвезти к Вене, а всех раненых отправить в госпитали Ломбардии и Верхней Австрии, не желая оставлять во власти неприятеля ни одной пушки и ни одного человека. Евгению, Макдональду, Бруссье и Мармону он приказал выступать по первому сигналу; не оставлять в рядах ни калек, ни больных, полностью подготовить артиллерию, снабдить войска галетами на неделю, запастись способным следовать за войском скотом и всё организовать так, чтобы дойти до Вены не более чем за три дня. Евгений, располагавшийся в Раабе, мог за три дня преодолеть расстояние, отделявшее его от Вены. Мармон, Бруссье и Макдональд были расставлены таким образом, чтобы выполнить марш за тот же промежуток времени. Даву надо было выполнить только два марша. Было решено, что Евгений оставит генерала Бараге-д’Илье с одной итальянской дивизией перед Энгерау для охраны подступов к Пресбургу, а вся Итальянская армия передвинется на Вену.

Июнь месяц Наполеон посвятил подготовке к сосредоточению своих войск у Вены. Он также использовал его для подготовки перехода через Дунай, чтобы сделать его на сей раз надежным и чтобы происшествия с мостами, случившиеся во время Эсслингской битвы, больше не могли повториться. В результате таких гигантских работ была обеспечена переправа – через обширную водную преграду, в присутствии неприятеля – такого количества войск, каких не приходилось передвигать ни древним, ни современным полководцам.

Лодочный мост через главный рукав, служивший сообщению с островом Лобау, был восстановлен через несколько дней после Эсслингской битвы. Накрепко пришвартованные новые лодки, собранные гвардейскими моряками на берегах реки, сделали мост более прочным, однако его еще два-три раза прорывало из-за июньского подъема воды, а Наполеон хотел располагать более надежными коммуникациями для перехода за Дунай. Остров Лобау, которому назначалось стать отправным пунктом, он решил соединить с правым берегом так, чтобы он сделался с ним единым целым. Для этого существовало только одно средство – сооружение свайного моста. Наполеон решился на его строительство, сколько бы труда ни потребовала подобная операция на такой реке, как Дунай под Веной. В Вене имелись значительные запасы дерева, сплавлявшегося с вершин Альп по притокам Дуная. На заготовку дерева и его транспортировку были направлены все солдаты инженерной части, все безработные плотники, нуждавшиеся в заработках, все высвободившиеся в результате приостановки боев артиллерийские лошади. Многочисленные сваебойные машины, найденные в Вене, были свезены к Эберсдорфу для забивки свай. Двадцать дней спустя над самыми высокими водами возвышались шестьдесят деревянных свай, на которые уложили широкий и прочный настил, способный выдержать любое количество артиллерии и кавалерии. В двадцати туазах ниже по течению сохранили, укрепив, старый лодочный мост, который решили использовать для пехоты, чтобы переправа различных родов войск могла осуществляться одновременно и чтобы сообщение с островом Лобау стало в результате более скорым. Раздобыли огромное множество лодок, в Раабе нашли крепкие якоря, и, благодаря этим новым ресурсам, крепления моста стали абсолютно надежными и уже можно было не опасаться происшествий, подобных тем, которые едва не погубили армию в конце мая.

Мосты неразрывно связали остров Лобау с правым берегом и с Эберсдорфом, ставшим базой операций французов. Следовало проделать еще множество работ на самом острове, чтобы превратить его в просторный, надежный и удобный укрепленный лагерь, снабженный всем необходимым, чтобы прожить там несколько дней.

Пожелав сделать остров самодостаточным опорным пунктом, Наполеон приказал построить на нем пороховой склад, в который доставили из арсеналов Вены значительное количество готовых боеприпасов. Он приказал построить на острове печи, завезти муку и пригнать из Венгрии несколько тысяч быков. Наконец, он отправил туда большие запасы вина, и такого отличного качества, какое французским солдатам доводилось пить разве что в Испании. Желая сделать проход через остров одинаково легким днем и ночью, Наполеон приказал осветить все дороги фонарями на столбах, точь-в-точь как на улицах большого города.

Оставалось подготовить последнюю и самую трудную операцию – переход через малый рукав в присутствии многочисленного неприятеля, предупрежденного и бдительно следящего за французскими войсками на острове. Неприятель был настолько уверен, что вторжение французов на левый берег будет происходить с острова Лобау, что следовало ожидать его прямо перед собой, построенным в боевые порядки, и нужно было приготовиться выйти почти всей массой, чтобы начать сражение в самую минуту высадки на левый берег.

Поэтому прежнее место высадки не годилось. Наполеон решил найти другое, продолжая при этом делать вид, будто собирается переходить в прежнем месте. Малый рукав у оконечности острова резко поворачивал к большому рукаву, описывая на правом фланге острова прямую линию длиной в две тысячи туазов. Выбрав для перехода один из пунктов этой линии, можно было высадиться на весьма удобную для развертывания многочисленной армии равнину.

На левом берегу, напротив того места, где малый рукав резко сворачивал к большому, располагался городок Энцерсдорф, прикрытый оборонительными укреплениями и артиллерией, подобно Эсслингу и Асперну;

несколько ниже простирались вдаль упомянутая равнина и густые леса, покрывавшие участок до самого места слияния обоих рукавов реки. Между Энцерсдорфом и лесами Наполеон и решил осуществить переход.

Прежде всего, он сделал всё возможное, чтобы убедить неприятеля, будто собирается переправляться в старом месте, то есть с левой части острова, и с этой целью приумножил работы в той стороне, сочтя к тому же полезным располагать мостами как слева, так и справа, ибо чем больше будет коммуникаций, тем больше шансов перейти реку и быстро развернуться после перехода. Но самые важные работы производились в правой части острова, вдоль линии, тянувшейся от Энцерсдорфа до слияния обоих рукавов реки. Рассеянные в малом рукаве островки, которые армия окрестила случайными именами, такими как остров Массена, Мельничный остров, остров д’Эспаня, остров Пузе, остров Ланна, остров Александра, – были соединены с островом Лобау постоянными мостами и оснащены тяжелыми батареями, состоявшими из 109 орудий 24-го калибра, мортир и гаубиц. Они предназначались для прикрытия, путем обстрела на большое расстояние, всех пунктов высадки. Батареи острова Массена, Мельничного острова и острова д’Эспаня могли обстреливать Асперн, Эсслинг и укрепления в той стороне. Батареи острова Пузе могли за два часа обратить в прах несчастный Энцерсдорф. Батареи острова Александра могли обстреливать равнину, выбранную для развертывания войск, изрыгая на нее такую массу картечи, что никакое неприятельское войско не имело шанса там продержаться. Поскольку времени было достаточно, батареи установили с бесконечным тщанием, снабдив их земляными брустверами, орудийными платформами и небольшими пороховыми складами. Орудия большого калибра, которые армия никогда не возит с собой, были взяты из Венского арсенала. Лафеты были сооружены рабочими арсенала.

Чтобы сделать переход войск быстрым, одновременным и сокрушительным, Наполеон прибег, помимо артиллерийских средств прикрытия, к комбинациям, до него неизвестным. Он хотел, чтобы за считанные минуты несколько тысяч человек перешли малый рукав, обрушились на австрийские авангарды и захватили их, за два часа пятьдесят тысяч других солдат развернулись на неприятельском берегу для первого сражения, а за 4–5 часов переправились сто пятьдесят тысяч солдат, сорок тысяч всадников и шестьсот орудий. Тогда судьба австрийской монархии была бы решена.

Переправа через реку начинается обычно с внезапной переброски на лодках небольшого количества решительных солдат. Эти отборные солдаты, под руководством превосходного командира, должны разоружить или уничтожить неприятельские авангарды и закрепить швартовы, к которым привязывают лодки моста. Затем переправляется вся армия со всей возможной быстротой, ибо мост образует длинный узкий проход, по которому пехота, кавалерия и артиллерия могут пройти, только сильно растянувшись.

Первая из этих операций, в присутствии такого многочисленного и подготовленного неприятеля, как австрийцы, была самой трудной. Наполеон приказал построить большие паромы, вмещавшие по триста человек: они могли достичь другого берега на веслах и были снабжены откидными мантелетами, прикрывавшими людей во время переправы от ружейного огня, а затем служившими для спуска на берег. Для каждого армейского корпуса было приготовлено по пять паромов, что обеспечивало одновременный и неожиданный переход авангардов в полторы тысячи человек во всех пунктах переправы. Впрочем, неприятель, неточно осведомленный о месте проведения операции, вряд ли мог выставить значительные аванпосты. Привязанный к дереву канат (к которому прицеплены паромы и вдоль которого они движутся между берегами) тотчас после первой высадки обеспечивал возможность продолжать рейсы и постепенно перевозить войска. Вслед за тем должна была начаться установка мостов. Поскольку лодки и снаряжение были подготовлены, места выбраны, а люди осведомлены о том, что им надлежит делать, были основания рассчитывать, что для наведения моста в шестьдесят туазов хватит двух часов. Через малый рукав Наполеон решил перебросить четыре моста: два лодочных, один понтонный и один мост из больших плотов (для кавалерии и артиллерии), для одновременной переправы трех армейских корпусов – маршала Массена, генерала Удино и маршала Даву. Таким образом, несколько тысяч человек, перевезенные на паромах за считанные минуты, сокрушат неприятельские аванпосты, а пятьдесят – шестьдесят тысяч человек, переправленные за два часа под защитой грозных батарей, смогут противостоять силам, которые неприятель успеет собрать, узнав о пункте переправы. И наконец, за четыре-пять часов армия переправится полностью, будет готова дать сражение, а также получит средства для отступления, столь же надежные, как если бы в ее тылу не было великой реки.

Наполеон придумал мост совершенно нового вида, сооружение которого поручил капитану Дессалю. Обыкновенно мост устанавливают, связывая меж собой вереницу лодок. Наполеон задумал перебросить цельный мост, состоящий из лодок, заранее скрепленных крепкими брусьями. Такой мост нужно было спустить на воду в месте переброски, привязав одним концом к берегу и предоставив течению развернуть его другим концом к противоположному берегу, где его должны были тотчас закрепить пробежавшие по нему солдаты. После чего оставалось лишь бросить несколько якорей, которые служили бы точками опоры по всей длине моста. Наполеон подсчитал, что для этой чудесной операции должно хватить нескольких минут, что и подтвердилось впоследствии.

Позади острова Александра, с правой стороны острова Лобау, ниже Энцерсдорфа, напротив равнины, на которую планировалась высадка, имелся внутренний канал, широкий, длинный и достаточно глубокий, в котором и совершалась последняя подгонка всех сооружений. Там расположили и цельный мост, чтобы вывести его в малый рукав в последнюю минуту. Между тем, поскольку канал в конце изгибался, Наполеон предусмотрительно снабдил цельный мост несколькими сочленениями, дабы он мог сгибаться и распрямляться, следуя поворотам канала, в котором был изготовлен.

Полагая, что во время проведения операции потребность в быстром сообщении между берегами будет ощущаться в полной мере, и с избытком исправляя неподготовленность предыдущей переправы, Наполеон приказал собрать во внутренних протоках дерево, плоты и готовые понтоны, чтобы при необходимости перебросить еще несколько мостов и ускорить развертывание армии, а в случае поражения сделать отступление столь же легким, как на обычном поле боя.

Помимо гвардейских моряков, он выписал из Франции и строителей. Под руководством французских инженеров, они содействовали сооружению этой флотилии нового рода. Тысячи работников из разных стран с невероятной энергией трудились на острове, уподобившемся верфям Антверпена, Бреста или Тулона. Огромные балки и бесчисленные доски, перевозившиеся на артиллерийских лошадях, грузились на Дунае на лодки, которые доставляли их к Эберсдорфу, откуда их перевозили во внутренние протоки Лобау, где под топорами плотников они принимали форму, соответствующую их назначению. В шлюпках, вооруженных гаубицами, непрестанно крейсировали гвардейские моряки, наблюдая за работами и обшаривая острова и скрытые заводи реки, дабы приобрести таким образом знание мест, которое могло оказаться весьма полезным в день великой операции.

Почти каждый день приезжая верхом из Шёнбрунна в Эберсдорф, Наполеон контролировал работы и усовершенствовал заказанные им сооружения, при каждом осмотре придумывая какую-нибудь новую комбинацию и добиваясь самого точного исполнения своих замыслов.

Поскольку к 1 июля всё было готово, а все армейские корпуса, которыми Наполеон мог располагать, прибыли или должны были вот-вот прибыть, он дал приказ начинать сбор войск на острове Лобау с 3 июля, завершить его 4 июля, перейти малый рукав в ночь на 5-е и начать сражение в тот же день, если неприятель появится немедленно после высадки, или на следующий, если неприятель не появится незамедлительно.

Первого июля он покинул Шёнбрунн и переместил свою штаб-квартиру на остров Лобау, сделав очевидным, что остров является отправной точкой операций, но не дав никому заподозрить, из какой части острова осуществится высадка войск. Поскольку корпус Массена уже находился на острове, Наполеон последовательно перевел на остров корпус Удино, гвардию, корпус Даву, легкую кавалерию, тяжелую кавалерию и, наконец, подготовленную им многочисленную полевую артиллерию. Кавалерия и артиллерия переправлялись через главный рукав по свайному мосту, пехота – по лодочному. В соответствии с отправленными приказами, Итальянская армия должна была прибыть утром 4-го, армия Далмации и баварцы – не позднее 5-го. Подошедшие к Вене еще несколько дней тому назад саксонцы и Французская дивизия Дюпа перешли на остров Лобау в числе первых. Солдаты отдохнули, отъелись и пребывали в наилучшем расположении духа. Несколько прибывших в июне маршевых батальонов и эскадронов и множество выписавшихся из госпиталей солдат восполнили часть понесенных потерь. Войска Массена, Удино, Даву, Бернадотта, Евгения, Макдональда, Мармона, баварцы Вреде и гвардия составляли примерно 150 тысяч человек, в том числе 26 тысяч всадников и 12 тысяч артиллеристов, обслуживающих 550 орудий. Никогда прежде Наполеон не собирал на поле сражения столь огромных сил.

По прибытии на остров Лобау его внезапно охватило беспокойство. Он вдруг испугался, как бы эрцгерцог Карл не ускользнул, спустившись по Дунаю к Пресбургу. Эрцгерцог и в самом деле мог совершить подобный маневр. Чтобы рассеять сомнения, Наполеон предпринял дерзкую вылазку, которая должна была просветить его относительно планов австрийского главнокомандующего и в то же время обмануть последнего насчет истинного места переправы.

Возле места прежней переправы, где размещалась дивизия Леграна из корпуса Массена, одному офицеру из понтонеров, капитану Байо, было поручено перебросить лодочный мост. К ночи с обеих сторон переправы расставили артиллерию, вольтижеры дивизии Леграна под командованием Сен-Круа погрузились в челноки, переправились через малый рукав и оттеснили австрийские аванпосты на том берегу. Менее чем за два часа капитан Байо, действуя на хорошо изученном участке, навел из заранее приготовленного снаряжения лодочный мост, и дивизия Леграна, спешно переправившись по нему и пройдя через лесок на том берегу, дебушировала[19] между Эсслингом и Асперном. Захватив несколько пленных и убив несколько солдат, показавшаяся дивизия навлекла на себя оживленную канонаду со стороны неприятельских редутов, а с наступлением дня обнаружила развертывание сил, не оставившее сомнений в расположении на участке главной австрийской армии. С этой минуты Наполеон более не опасался неожиданного исчезновения неприятеля; напротив, зная о его присутствии, он был уверен, что сумеет вскоре покончить с войной на просторной равнине Мархфельд.

Эрцгерцог Карл действительно пребывал напротив, на высотах Ваграма, строя тысячи планов, не зная, на каком остановиться и, по обыкновению, даже не пытаясь ни один из них исполнить. Первые дни после Эсслингской битвы он потратил на то, что принимал поздравления с победой, поддаваясь даже на смехотворные преувеличения, которые имели и серьезную сторону, полезным образом воздействуя на умонастроения. Но он не сделал ничего, чтобы после сомнительной победы обеспечить себе победу бесспорную. Почему он не извлек урока из Эсслингского сражения, если результат его показался ему чудом?.. Наполеон расположил редуты по всему периметру острова Лобау, чтобы высадиться под защитой мощной артиллерии большого калибра: разве не естественно было бы возвести редуты и напротив, тем самым сделав неприступным противоположный берег? У державы, воевавшей на своей территории и обладавшей наилучшим снаряжением в Европе, тяжелой артиллерии было более чем достаточно. Однако эрцгерцог укрепил только Эсслинг, Асперн и Энцерсдорф, потому что в этих пунктах проходили бои. Напротив правой части Лобау, на всем протяжении от Энцерсдорфа до слияния двух рукавов, на выбранной Наполеоном для высадки равнине он поставил один-единственный редут с шестью пушками и разместил немногочисленные войска в расположенном среди лесов замке Саксенганг. Возможность высадки с правого фланга острова, которую Наполеон обдумывал в течение сорока дней, ни на минуту не пришла в голову эрцгерцогу Карлу, и он возвел настоящие укрепления только от Асперна до Эсслинга и от Эсслинга до Энцерсдорфа.

Равнина Мархфельд полого поднималась на протяжении двух лье; затем, от Нойзидля до Ваграма, начиналась небольшая цепь высот, подножие которых омывал глубокий и заболоченный ручей Русбах. За ручьем эрцгерцог и расположил основную часть войск, разместив там три армейских корпуса: первый корпус Беллегарда, второй корпус Гогенцоллерна и четвертый корпус Розенберга, в целом около 75 тысяч человек. Эта позиция соединялась с Дунаем второй линией высот, имеющей форму полукруга, проходящего через Адерклаа, Герасдорф и Штаммерсдорф. На ней эрцгерцог расположил еще 65–70 тысяч человек, включавших третий корпус Коловрата, пятый корпус князя Рёйсского и шестой корпус Кленау. Последний охранял берег реки. Двойной резерв, кавалерийский и гренадерский, располагавшийся между Ваграмом и Герасдорфом, связывал меж собой обе части австрийской армии.

Предчувствуя, но не зная наверняка, что всё будет решаться между Ваграмом и островом Лобау, эрцгерцог расположил войска на высотах от Нойзидля до Ваграма, поселил в бараках, заставлял их производить маневры для обучения новобранцев, обильно кормил хлебом и мясом, но недостаточно снабжал соломой, фуражом и водой (не считая корпусов, размещенных у Русбаха), тем самым вынуждая даже терпеть лишения, хотя находился в собственной стране и ему помогал патриотизм всего населения. Численность шести австрийских корпусов с двумя резервами можно было оценить приблизительно в 140 тысяч человек и 400 орудий, кроме того, эрцгерцог рассчитывал еще на 12 тысяч солдат брата Иоганна. Войска были к нему весьма привязаны, уважали его храбрость и знания и предпочитали его брату, но не имели достаточной веры в него. Они страшились встречи с Наполеоном почти столь же сильно, как страшился ее он сам.

Поскольку нараставшее скопление французских войск у Эберсдорфа предвещало скорое начало событий, эрцгерцог Карл, встревоженный канонадой, спровоцированной дивизией Леграна, привел войска в движение в убеждении, что переправа возобновится в прежнем месте. Авангард генерала Нордмана уже занимал Энцерсдорф, равнину справа от острова, небольшой редут и леса у слияния рукавов Дуная. В то время как это наиболее опасное место охранялось простым авангардом, генерал Кленау со всем шестым корпусом занимал укрепления между Асперном и Эсслингом, перед которыми и ожидалось новое появление французской армии. Эрцгерцог Карл спустился с высот Ваграма на равнину Мархфельд с корпусами Беллегарда, Гогенцоллерна и Розенберга (1-м, 2-м и 4-м), чтобы поддержать Нордмана и Кленау. Он приказал также корпусу Коловрата (3-му) спуститься с полукруга высот, образующих его правый фланг от Ваграма до Дуная, оставив князя Рейсского на позиции в Штаммерсдорфе, напротив Вены, для наблюдения. Пехотный и кавалерийский резервы остались позади, в окрестностях Герасдорфа. Эрцгерцог находился на позиции 1 и 2 июля, затем, поскольку французы не появились, решив, что переправа не состоится в ближайшее время, и не желая держать на равнине при удушающей жаре подвергавшуюся множеству лишений армию, он отвел ее обратно на высоты в привычные расположения. Авангард Нордмана он оставил между Энцерсдорфом и редутом, а корпус Кленау – в укреплениях Эсслинга и Асперна.

К 3 июля Наполеон полностью собрал за завесой леса снаряжение для переправы и ждал только прибытия войск, непрерывно переходивших по большим мостам на Лобау. Постоянно растущее скопление войск было заметно уже издалека, и уведомленный эрцгерцог Карл 4 июля приказал артиллерии Асперна, Эсслинга и Энцерсдорфа обстреливать остров Лобау, надеясь, что ни одно из посланных ядер не пропадет даром, попадая в такое скопление людей. И в самом деле, на пространстве шириной в одно лье и окружностью в три лье никогда еще не собирались 150 тысяч солдат, 550 орудий и 40 тысяч лошадей. К счастью, остров был слишком широк, чтобы снаряды, запускаемые из Эсслинга и Асперна, могли оказать смертоносное действие. Для этого понадобилась бы артиллерия большого калибра, как та, которой Наполеон предусмотрительно оснастил свои батареи, в то время как укрепления эрцгерцога располагали только полевыми орудиями. Однако войска Массена, находившиеся ближе всех к неприятелю, потеряли от ядер несколько человек.

На закате 4 июля Массена, Даву и Удино под прикрытием леса перешли на правую часть острова. Массена разместился напротив Энцерсдорфа, Даву несколько ниже, Удино еще дальше, напротив густого леса у слияния рукавов. Вооруженные лодки капитана Баста стояли поблизости на якоре, готовые конвоировать войска высадки. В девять часов приступил к переправе корпус Удино. Бригада Конру из дивизии Тарро, погрузившись на большие паромы, вышла в сопровождении флотилии полковника Баста из внутренних заливов острова Лобау и передвинулась к лесам у слияния рукавов. Стояла глубокая ночь, и небо, затянутое плотными тучами, предвещало бурную летнюю грозу, которая могла только благоприятствовать этому предприятию. Малый рукав был пересечен за несколько минут, хоть он и расширялся при приближении к большому рукаву. Высадившись на противоположный берег, солдаты захватили неприятельских часовых из авангарда генерала Нордмана и затем завладели давешним редутом, исполнив всё это за четверть часа и потеряв лишь нескольких человек. К заранее намеченному дереву был тотчас привязан канат, и паромы, начав сновать между берегами, быстро перевезли остальную часть дивизии Тарро. В ту же минуту капитан Ларю, при содействии полковника Баста, подвез на позицию снаряжение для моста, который надлежало установить у слияния двух рукавов, и принялся за работу в таком темпе, что она обещала завершиться менее чем за два часа. Тем временем дивизия Тарро в темноте перестреливалась с австрийскими авангардами, которые она без труда оттеснила, а дивизии Гранжана (бывшая Сент-Илера) и Фрера (бывшая Клапареда), пополнившие корпус Удино, строились в плотные колонны, ожидая наведения моста, чтобы в свою очередь переправиться и присоединиться к дивизии Тарро.

Массена получил приказ начинать переправу только тогда, когда Удино переправит б\льшую часть своих войск и закрепится на неприятельском берегу. В одиннадцать часов он привел в движение дивизии Буде, Карра-Сен-Сира и Молитора, тогда как дивизия Леграна уже перешла реку между Эсслингом и Асперном. Полторы тысячи вольтижеров, погрузившись на пять паромов, выплыли из внутреннего канала острова Александра и пересекли малый рукав, сопровождаемые полковником Баста и возглавляемые доблестным адъютантом Сен-Круа. К дереву был тотчас привязан канат, паромы приступили к перевозкам и доставили помощь вольтижерам, завязавшим бой с авангардом Нордмана. Между тем, капитан Дессаль вывел из канала острова Александра цельный мост. Несколько бесстрашных понтонеров, устремившись вперед в челноке, бросили якорь, к которому подтянули мост, чтобы затем его выпрямить и поместить поперек рукава. В то время как его закрепляли с французской стороны, солдаты из дивизии Буде устремились по нему, чтобы закрепить его на другом берегу. Для завершения прекрасной операции хватило 15–20 минут. По мосту тотчас перешли оставшиеся войска Массена, чтобы завладеть левым берегом прежде, чем австрийцы успеют помешать развертыванию французской армии.

Из канала острова Александра были выведены отдельными кусками понтонный мост и мост из плотов, которые начали устанавливать выше цельного моста по течению, в ста туазах друг от друга. Понтонный мост предназначался для пехоты Даву, мост из плотов – для артиллерии и кавалерии Даву и Массена. Наведение первого надлежало завершить менее чем за два с половиной часа, второго – за четыре-пять часов. Понтонеры работали под огнем неприятеля, не теряясь и не падая духом.

Поскольку теперь его план был раскрыт, Наполеон приказал артиллерии редутов начинать обстрел и разрушить Энцерсдорф, дабы он не мог послужить неприятелю опорным пунктом, а затем засыпать таким количеством картечи простиравшуюся ниже равнину, чтобы войска Нордмана не могли там удержаться. Приказ начинать обстрел он отдал батареям не только в правой части острова, но и в левой, у места прежнего перехода, дабы оглушить австрийцев одновременностью атак. Внезапно воздух наполнился выстрелами ста девяти пушек самого большого калибра. Вскоре к грому Наполеона присоединило свой гром само небо, и гроза обрушила потоки дождя и града на солдат обеих армий. Молнии бороздили воздух, а когда они гасли, его продолжали бороздить тысячи бомб и снарядов. Никогда еще ужасы войны не представляли столь устрашающего зрелища.

К двум часам после полуночи армия располагала уже тремя мостами: мостом у слияния рукавов, цельным мостом ниже острова Александра и понтонным мостом перед этим островом. Удино прошел по первому, а Массена по второму, тотчас освободив проход для Даву. Войска проходили по мостам плотными колоннами с большой скоростью. Вскоре генерал Удино захватил справа лес у слияния рукавов, оттеснил несколько постов Нордмана и передвинул свой левый фланг к редуту, а правый – к деревушке Мюллейтен. В этих боях он захватил три пушки и несколько сотен человек. Справа от него располагался замок Саксенганг, в котором закрепился австрийский батальон. Удино окружил его и забросал снарядами. Тем временем Массена переправил всю свою пехоту, но поскольку у него еще не было пушек, он оставался у берега реки под прикрытием артиллерии редутов. Под ударами дальнобойной артиллерии на равнине невозможно было оставаться, и войска Нордмана постепенно отступили. Корпус Даву пересек мост, послуживший войскам Массена. Чудовищная канонада продолжала сокрушать Энцерсдорф, дома которого рушились среди языков пламени.

Когда около четырех часов утра день осветил берега реки, удивленным солдатам обеих армий явилось самое внушительное зрелище. Небо прояснилось. Лучи встающего солнца блистали на тысячах штыков и шлемов. Справа на равнину всходил Удино, в то время как его арьергард сокрушал замок Саксенганг. Слева Массена опирался на продолжавший гореть Энцерсдорф, который не мог отвечать на поражавший его огонь, ибо артиллерия была уничтожена за несколько мгновений. Промежуток между этими двумя корпусами заполнял полностью переправившийся корпус Даву. Артиллерия и кавалерия частью прошли по понтонному мосту, частью еще теснились на мосту из плотов. Переправлялась Императорская гвардия. На неприятельском берегу уже выстроились в боевые порядки семьдесят тысяч человек, сами по себе способные противостоять силам эрцгерцога Карла. Саксонцы Бернадотта готовились переправляться вслед за Императорской гвардией. Итальянская армия, армия Далмации и Баварская дивизия, перешедшие ночью на Лобау, ожидали своей очереди.

Согласно приказу Наполеона, слева нужно было завладеть Энцерсдорфом, а справа замком Саксенганг, дабы не оставлять неприятеля у себя в тылу при развертывании на равнине. Ворота городка, наполовину обращенного в пепел, прикрывали несколько слабых полевых укреплений, обороняемых одним австрийским батальоном, почти исчерпавшим боеприпасы. Его должен был сменить другой батальон, когда Массена приказал атаковать. Возглавляемый Сен-Круа и Пеле 46-й полк осадил ворота Энцерсдорфа, в то время как легкая кавалерия Лассаля, окружив город, препятствовала доставлению защитникам помощи извне. Пехота в штыковой атаке завладела укреплениями перед воротами, вступила на объятые пламенем улицы и захватила оставшихся в живых солдат неприятеля. Всех, кто попытался уйти из города, кавалерия Лассаля порубила саблями.

Генерал Удино, обстреляв замок Саксенганг, потребовал его капитуляции. Увидев себя окруженным 150-ты-сячной армией противника, комендант замка сдался без сопротивления. Теперь у армии на крыльях не осталось никого, кто мог ее беспокоить или стеснять, она могла свободно развертываться на равнине перед эрцгерцогом Карлом и дать ему сражение у подножия высот Ваграма. Принц, полагавший, что французская армия переправится, как и в первый раз, с левой части острова, разместил справа лишь Нордмана, без опоры на какие-либо укрепления, а за укреплениями Эсслинга и Асперна, перед которыми французы не намеревались дебушировать, расположил целый корпус Кленау. После такого промаха его авангардам оставалось только отступить, ибо, продолжая сопротивление, Кленау был бы захвачен в редутах Эсслинга и Асперна с фланга. Вдобавок главнокомандующий, не считая еще положение столь опасным, каким оно было на самом деле, решил, что переправа осуществилась лишь частично, что французской армии потребуются по меньшей мере сутки, чтобы перейти реку и развернуться, и он успеет атаковать ее, прежде чем она будет в состоянии защищаться. Он разместился на высоте, бок о бок со своим братом императором, который спросил у него, что происходит. Эрцгерцог отвечал, что французы и вправду форсировали Дунай, но что он их пропускает, чтобы затем сбросить в реку. «Пусть так, – отвечал император, – только не пропустите их всех». Эрцгерцог Карл, не имея более выбора, приказал Кленау не подвергать себя опасности и в порядке отойти к основной части армии.

Наполеон, располагая по ту сторону реки тремя четвертями своей армии, начал развертываться на равнине, при этом его левый фланг у Энцерсдорфа и Дуная оставался неподвижным, а правый двигался, приближаясь к высотам Ваграма и осуществляя, тем самым, движение перемены фронта. Его формировали две линии: в первой линии слева находился Массена, в центре Удино, справа Даву; во второй – слева Бернадотт, в центре Мармон и Вреде, справа Итальянская армия. Сзади формировали превосходный резерв гвардия и кирасиры. Артиллерия двигалась по фронту корпусов, вперемешку с подразделениями кавалерии. Основная часть кавалерии – гусары, егеря и драгуны – рассредоточилась на крыльях. В центре находился Наполеон.

Французы продолжали продвигаться по участку, по-прежнему поворачиваясь вокруг левого фланга, при этом корпуса первой линии раздвигались, давая место корпусам второй линии, и вся армия веерообразно развертывались перед неприятелем, который отступал на высоты Ваграма. Артиллерия стреляла на ходу, кавалерия атаковала австрийскую кавалерию, когда могла ее достичь, или захватывала пехотные авангарды, когда они оказывались в пределах досягаемости. Наткнувшись на своем пути на деревушку Рутцендорф, корпус Даву атаковал ее силами пехоты и захватил, взяв в плен несколько сотен человек. Точно так же Французская дивизия Дюпа, двигавшаяся вместе с саксонцами и Бернадоттом, захватила деревушку Рашдорф. Массена, медленно продвигаясь вдоль Дуная, подошел к Эсслингу, а затем к Асперну с фланга и вступил в них, не встретив никакого сопротивления. Шестой корпус Кленау отступил на Штаммерсдорф и Герасдорф. К 5–6 часам вечера французы подступили ко всей линии высот Ваграма, потеряв при исполнении этой операции не более нескольких сотен солдат, выведя из строя около двух тысяч австрийцев и захватив в Саксенганге, Энцерсдорфе, Рашдорфе и Рутцендорфе около трех тысяч пленных.

Развернувшаяся на ходу французская армия образовывала теперь длинную линию протяженностью примерно в три лье, параллельную линии австрийцев, – почти прямой от Нойзидля до Ваграма, изогнутой в центре у Адерклаа и продолжавшейся полукругом через Герасдорф и Штаммерсдорф до берега Дуная. От Нойзидля, где возвышалась квадратная башня, до Ваграма простирались высоты, на которых располагалось левое крыло австрийской армии, численностью около 75 тысяч человек, под прикрытием илистого ручья Русбах. В Нойзидле, на крайнем левом фланге австрийцев, располагался князь Розенберг с авангардом Нордмана и многочисленной кавалерией, ближе к центру, у Баумерсдорфа, располагался корпус Гогенцоллерна, а совсем близко к центру, в Ваграме – корпус Беллегарда со штаб-квартирой эрцгерцога Карла. Именно в этом пункте австрийская линия загибалась, направляясь к Дунаю, и выходила из-под полезного прикрытия Русбаха. В центре австрийцев располагался также их гренадерский и кирасирский резерв, стоявший полукругом от Ваграма до Герасдорфа. На правом фланге между Герасдорфом, Штаммерсдорфом и Дунаем располагались третий корпус под командованием генерала Коловрата, шестой корпус под командованием генерала Кленау, отступивший из Эсслинга и Асперна, и, наконец, пятый корпус под командованием князя Рёйсса.

Французская линия в точности следовала очертаниям неприятельской линии. Перед левым крылом австрийцев располагалось правое крыло французов – Даву, разместившийся в деревне Глинцендорф, перед корпусом Розенберга, и Удино, в деревне Гроссхофен, перед корпусом Гогенцоллерна. В центре, перед корпусом Беллегарда, располагалась Итальянская армия. Левее, перед Ваграмом, в деревне Адерклаа размещался Бернадотт с саксонцами, противостоявший двойному резерву гренадеров и кирасиров. Наконец, слева, от Зюссенбрунна до Каграна, располагались четыре дивизии Массена, сдерживающие корпуса Коловрата, Кленау и Рейсса. В центре, за Итальянской армией и саксонцами, Наполеон оставил в резерве корпус Мармона, Императорскую гвардию, баварцев и кирасиров.

Таким образом, на этой пространной линии сражения, прямой от Нойзидля до Ваграма и изогнутой от Ваграма до Штаммерсдорфа, австрийцы располагали наибольшими силами на крыльях и наименьшими в центре, поскольку две основные массы их войск связывал только гренадерский и кирасирский резерв. Французы обладали, напротив, достаточной силой на своем правом крыле, где находились Даву и Удино, весьма скромными силами на левом крыле, где находился один Массена, но значительной силой в центре, между Гроссхофеном и Адерклаа, поскольку в этом месте, помимо Итальянской армии и саксонцев, находились армия Далмации, Императорская гвардия, баварцы и вся тяжелая кавалерия. Такая диспозиция была, несомненно, наилучшей, ибо позволяла скорейшим образом реагировать на любой поворот событий, при необходимости быстро перебрасывая силы вправо или влево, а также нанести удар австрийской армии в ее слабое место, то есть в середину линии.

Такое положение вещей не ускользнуло от внимательного взгляда Наполеона и внушило ему искушение тем же вечером покончить со сражением одним решающим ударом, который избавил бы его от кровопролития на следующий день. Все донесения сообщали, что неприятель нигде не удерживается и со странной легкостью отступает. В самом деле, застигнутый врасплох внезапным появлением французской армии, эрцгерцог Карл не произвел диспозиций к атаке и, отложив сражение на следующий день, дал своим авангардам предписание отступать. Слишком легкомысленно восприняв донесения некоторых офицеров, Наполеон понадеялся, что в результате внезапной вечерней атаки на плато Ваграм можно будет захватить центр неприятеля прежде, чем он достаточно позаботится о своей обороне, и австрийская армия, разрезанная пополам, отступит сама, что сведет окончание кампании к активному и разрушительному преследованию двух разрозненных частей армии. И с неосторожностью, не отвечавшей восхитительной предусмотрительности, проявленной в предыдущие дни, Наполеон приказал захватить плато Ваграм, направив Удино на Баумерсдорф, Итальянскую армию между Баумерсдорфом и Ваграмом, а Бернадотта через Адерклаа на сам Ваграм.

Исполняя полученный приказ, Бернадотт с саксонцами и дивизией Дюпа, Макдональд и Гренье с двумя дивизиями Итальянской армии, Удино со всем своим корпусом двинулись в наступающей темноте на позиции австрийцев. Удино обстрелял из пушек Баумерсдорф, поджег его снарядами и попытался отбить у авангардов Гогенцоллерна, прикрывавшихся Русбахом. Бернадотт с саксонцами ринулся с противоположной стороны на Ваграм, который защищало подразделение Беллегарда, почти завладел им, но не продвинулся дальше. В то время как Бернадотт и Удино боролись на оконечностях линии за опорные пункты неприятеля, Дюпа и Макдональд в центре переходили Русбах. Преодолев эту преграду, они начали карабкаться на плато под градом пуль и картечи. Австрийские корпуса при внезапной атаке построились за бараками в каре. Тиральеры, укрывшиеся за бараками, вели горячий огонь. Доблестные французские полки Дюпа выбили с позиций неприятельских тиральеров, захватив в плен около трех сотен, продвинулись за линию бараков и ринулись на каре. Возглавлявший атаку 5-й легкий прорвал одно каре, захватил его знамя и всех взял в плен. Его атаку поддержал 19-й. Два саксонских батальона, приданные Дюпа, также последовали за ними.

Австрийская линия была уже почти перерезана, когда внезапно начался обстрел с тыла, вызвав крайнее удивление и смятение во французских рядах. Колонны Итальянской армии под командованием Макдональда и Гренье, перейдя Русбах, взбирались на плато с оружием в руках и должны были соединиться с Дюпа, однако, приняв в наступающей темноте саксонцев за неприятельских солдат, открыли по ним огонь. Неожиданное нападение с тыла поколебало саксонцев, и они стали отступать, стреляя по войскам Макдональда и Гренье. Последние, сочтя, что их атакуют в лоб, и будучи атакуемы одновременно с фланга со стороны Баумерсдорфа, где оставался корпус Гогенцоллерна, испытали замешательство, в темноте переросшее в панику. Они устремились вниз с плато, сопровождаемые объятыми страхом саксонцами, и в ужасающем беспорядке пустились в бегство. Оставшийся на передовой Дюпа с двумя французскими полками, теснимый со всех сторон корпусом Беллегарда и самим эрцгерцогом Карлом, был вынужден оставить участок и отступить с плато. Удино прервал атаку на Баумерсдорф, Бернадотт оставил почти захваченный Ваг-рам и отошел к Адерклаа.

Этот бой стоил дивизии Дюпа тысячи человек, рассеяния двух ее саксонских батальонов, которые поспешно сдались австрийцам, и нескольких тысяч разбежавшихся солдат Итальянской армии. К счастью, кавалерии удалось быстро собрать разбежавшихся солдат в корпуса.

Наполеон предписал всем корпусам стать на бивак на занятых к концу дня позициях, поскольку его центр по-прежнему оставался сильным и способным оказать помощь любому крылу в случае нужды.

Тем временем эрцгерцог Карл произвел, наконец, серьезные диспозиции, ибо на следующий день следовало либо опрокинуть французскую армию в Дунай, либо вручить свой меч победителю Маренго и Аустерлица. Австрийский главнокомандующий лелеял мысль (внушенную давним знанием поля сражения) противопоставить наступательному движению французов свой левый фланг, расположенный на высотах от Нойзидля до Ваг-рама, а затем перейти в наступление правым флангом, повернутым вперед, ударить во фланг французов, отделить их от Дуная и, принудив к обороне, свести с высот Ваграма свой левый фланг, объединенными силами оттеснив французов в реку. Он надеялся к тому же, что, в то время как его левый фланг будет оборонять берега Русбаха, а правый – атаковать французов с фланга, эрцгерцог Иоганн, подойдя из Пресбурга, атакует их с тыла и они не выдержат такого натиска. Всё это стало бы возможно, если бы, маневрируя подобно Наполеону, эрцгерцог подвел на поле сражения на 30–40 тысяч человек больше, если бы вовремя уведомил своего брата эрцгерцога Иоганна, если бы, наконец, воспользовавшись тем, что поле битвы было заранее известно, возвел между Нойзидлем и Ваграмом множество укреплений и сделал свой лагерь неодолимым.

Как бы то ни было, в одном из полусгоревших домов Ваграма, оставленного Бернадоттом, эрцгерцог Карл продиктовал свои приказы. Левому флангу он предписал вступать в действие лишь тогда, когда правый фланг, пришедший в движение еще ночью, подступит к французам и начнет теснить их атакой с фланга. Правому крылу, состоявшему из корпусов Кленау и Коловрата, надлежало начинать движение тотчас, то есть в два часа ночи, двигаться на левый фланг французов, состоявший из одного корпуса Массена, оттеснить его от Каграна на Асперн и от Зюссенбрунна на Брейтенлее. Сразу после этого гренадерский и кирасирский резервы, формировавшие связь правого крыла с центром, должны были двинуться на Адерклаа и соединиться с частью корпуса Беллегарда, сошедшего с плато Ваграма. Левый фланг, состоявший из корпусов Гогенцоллерна и Розенберга, получил приказ после начала этого движения также спуститься на Баумерсдорф и Нойзидль, пересечь Русбах, завладеть деревнями Гроссхофен и Глинцендорф, занятыми Даву, и таким образом довершить двойной маневр с фланга и с фронта, который, по замыслу главнокомандующего, должен был оттеснить французов к Дунаю.

Отправленные из Ваграма ночью приказы главнокомандующего менее чем за час достигли левого фланга, то есть корпусов Гогенцоллерна и Розенберга, находившихся в одном лье от Ваграма, но потребовалось более двух часов, чтобы они достигли правого фланга, то есть корпусов Коловрата и Кленау, находившихся более чем в двух лье, между Герасдорфом и Штаммерсдорфом. В довершение несчастья при вечернем отступлении корпус Кленау подошел слишком близко к Герасдорфу и занял место, предназначавшееся корпусу Коловрата. В результате понадобилось гораздо больше времени, чем предполагали в штаб-квартире, чтобы найти в темноте корпуса правого фланга и чтобы они заняли надлежащие боевые позиции. Было уже почти четыре часа утра, когда австрийцы начали выполнение предписанного движения. Напротив, левый фланг, быстрее уведомленный и не имевший нужды разыскивать свою позицию, начал действовать первым, тогда как должен был начать движение вторым и намного позже правого фланга.

В то время как в австрийском лагере всё было в движении, и войска, переменяя неправильно занятые позиции, выбивались из сил вместо того, чтобы отдыхать, в лагере французов царил глубокий покой. Устроившись на ночлег на занятом накануне участке, французы спали: Наполеон прочно укрепил правый фланг из-за возможного прибытия эрцгерцога Иоганна, сосредоточил значительные силы в центре и теперь мог спокойно ждать, когда неприятель выдаст свои намерения.

В навеки памятный день 6 июля в четыре часа утра бой начался на левом фланге австрийцев и на правом фланге французов. Исполняя неточное указание начинать бой в четыре часа, князь Розенберг спустился с высот Нойзидля, заметных издали по толстой квадратной башне, перешел Русбах в деревне Нойзидль и двумя колоннами двинулся на Гроссхофен и Глинцендорф, которые и атаковал крайне энергично. Маршал Даву располагал тремя своими обычными дивизиями – Морана, Фриана и Гюдена, маленькой дивизией Пюто, состоявшей из четвертых батальонов, шести полков легкой кавалерии Монбрена, тремя драгунскими полками Груши и четырьмя кирасирскими полками д’Эспаня под командованием генерала Арриги (впоследствии герцога Падуанского). Слева генерал Фриан, а справа генерал Гюден послали подразделения для обороны деревни Глинцендорф, в то время как дивизия Пюто взялась отстаивать деревню Гроссхофен, позади которой она располагалась на биваке. От одной деревни к другой тянулись высокие земляные валы. Французские солдаты, разместившись за этим природным укреплением, вели плотный ружейный огонь, причинявший огромный ущерб австрийцам.

Заслышав стрельбу, Наполеон послал генерала Матье Дюма с предписанием не предпринимать никаких наступательных действий, а только оборонять уже занятые участки, пока он не пришлет окончательные приказы, и помчался на правый фланг к Даву. По пути он отчетливо различил две австрийские колонны, которые, выйдя из-за Русбаха, атаковали деревни Глинцендорф и Гроссхофен. Его сопровождала бригада кирасиров Нансути с несколькими батареями легкой артиллерии. Наполеон направил их на фланг колонны, атаковавшей Гроссхофен, что оказалось весьма кстати, ибо эта колонна, устав бессмысленно терпеть смертоносный ружейный огонь, атаковала деревню в штыки и захватила ее. Но генерал Пюто, решив отбить ее, бросился в нее во главе резерва и, при поддержке легкой артиллерии Нансути, вновь завладел ею. Теснимые с фронта и обстреливаемые картечью с фланга, австрийцы были вынуждены отступить к Русбаху. То же самое произошло с колонной, которая, выдвинувшись из Нойзидля на Глинцендорф, оказалась перед правым флангом Гюдена и левым флангом Фриана, а с фланга была обстреляна легкой артиллерией генерала Арриги. Она также отступила на Русбах. Князь Розенберг уже собирался возобновить атаку с удвоенной энергией, когда эрцгерцог Карл, обоснованно полагая, что левый фланг вступил в бой преждевременно, приказал ему приостановиться. Тогда князь Розенберг вернулся на позицию на склонах Нойзидля за Русбахом.

В эту минуту грохот стрельбы и канонады раздавался уже по всей длине огромной линии в три лье, на которой столкнулись триста тысяч человек и одиннадцать тысяч орудий. Наполеон, видя всюду одновременную атаку неприятеля, но без какого-то ясного намерения, счел необходимым захватить высоты Нойзидля, дабы завладеть пунктом, в котором могли соединиться эрцгерцог Карл и эрцгерцог Иоганн. Осмотр местности подсказал, как одолеть этот род укрепленного лагеря. До Нойзидля составлявшие плато Ваграм высоты начинались от самых берегов Русбаха, но в Нойзидле и у квадратной башни они отступали назад и, удаляясь от Русбаха, представляли собой уже совсем пологий и легкодоступный склон. Тем самым, достаточно было перейти Русбах несколько правее и дальше от огня неприятеля, а затем развернуться, чтобы захватить линию высот и позицию австрийцев с фланга. Легкой кавалерии Монбрена и драгунам Груши было поручено быстро подготовить средства переправы. Затем дивизии Морана и Фриана получили приказ перейти Русбах и выдвигаться, образуя прямой угол с дивизиями Гюдена и Пюто, то есть в то время как последние будут атаковать плато с фронта, атаковать его сбоку и с тыла. Как только угол, вершину которого отмечала квадратная башня, будет захвачен, Наполеон намеревался двинуть Удино в атаку на Баумерсдорф, а Итальянскую армию – на Ваграм. После захвата этих пунктов эрцгерцог Иоганн мог сколько угодно появляться на поле сражения: он пришел бы лишь для того, чтобы стать свидетелем катастрофы.

Но едва были произведены эти диспозиции, как адъютанты, присланные Массена и Бернадоттом, возвестили Наполеону о неудачном начале боя на левом фланге и в центре и потребовали его присутствия и его помощи.

В центре и слева в самом деле произошли опасные, но вполне поправимые события. Бернадотт, принужденный накануне оставить Ваграм и отойти на Адерклаа, еще утром находился на этой позиции, представлявшей передовой пункт на острие изогнутой линии австрийцев. Согласно приказам эрцгерцога Карла, справа на Адерклаа спустился с высот Ваграма Беллегард со значительной частью своего корпуса, а слева на Зюссенбрунн выдвинулся кирасирский и гренадерский резерв. Бернадотт решил отойти на небольшое плато позади Адерклаа, чтобы приблизиться к Итальянской армии с одной стороны, а к корпусу Массена с другой. Но не успел он завершить это движение, как на него обрушились авангарды Беллегарда, и завязался ожесточенный бой с саксонцами, неспособными долго продержаться против такой атаки. В результате Бернадотт был оттеснен далеко назад.

В то же время были вынуждены отступить четыре небольших дивизии Массена, представлявшие от силы восемнадцать тысяч человек против шестидесяти тысяч солдат Кленау, Коловрата и Лихтенштейна. Массена, еще не оправившийся от ушиба после недавнего падения с лошади, присутствовал при сражении, как и обещал Наполеону, и командовал, сидя в открытой коляске, обложенный компрессами. Рассудив, что если не оказать энергичного сопротивления в пункте, только что оставленном Бернадоттом, французы вскоре будут оттеснены и тогда не только левый фланг, но и центр окажутся под угрозой, Массена поспешил направить на Адерклаа дивизию Карра-Сен-Сира. Эта дивизия, состоявшая из двух доблестных полков, стремительно ворвалась в деревню и захватила ее. Но 24-й легкий и 4-й линейный полки, вместо того чтобы остановиться и прочно закрепиться в деревне, прошли через нее и встали на открытом участке, на котором не без основания не захотел оставаться Бернадотт, а потому были обстреляны справа и с фронта Беллегардом, а слева – гренадерским резервом. После героического сопротивления они были вынуждены уступить численному превосходству и отойти на Адерклаа, лишившись двух полковников. Тогда генерал Молитор прижался к генералу Карра-Сен-Сиру, чтобы его поддержать, но Легран и Буде, оставшись одни перед Кленау и Коловратом и имея не более десяти тысяч человек против сорока пяти, были вынуждены отступить влево и оставить обширный участок.

Так обстояли дела в девять часов утра, о чем и доложили Наполеону. Будучи уверенным в своем правом фланге, где оставался Даву, хорошо знавший, что надлежит делать, сам он помчался галопом, в сопровождении Главного штаба, на расстояние почти в два лье, исправлять положение, последствия которого могли поставить под угрозу его центр. Он нашел Бернадотта весьма взволнованным, ободрил его и тотчас направился к коляске Массена, вокруг которой дождем сыпались ядра. В эту минуту гренадеры д’Аспре, воодушевленные присутствием возглавившего их эрцгерцога Карла, проходили через Адерклаа, отбивая деревню у дивизии Карра-Сен-Сира, и с триумфом выдвигались вперед. Генерал Молитор, развернувшийся перед ними, чтобы остановить прорыв, был вынужден сформировать фланг, отведя свое правое крыло, чтобы не быть обойденным.

Мало встревоженный этим зрелищем и рассчитывавший на свои обширные ресурсы, Наполеон посовещался с Массена несколько минут и постановил план действий. По направлению огня уже можно было судить, что Буде оттеснен далеко назад, а эрцгерцог правым флангом приближается к Дунаю. Офицеры сообщали даже, что Буде, потерявший всю артиллерию, оттеснен к самому Асперну. Наполеон решил немедленно остановить австрийцев в центре и слева стремительным выдвижением своих резервов.

Именно теперь он пожинал плоды своей глубокой предусмотрительности. Он полагал принципом, что можно добиться наибольшего эффекта, сосредоточивая на одном пункте действия определенных родов войск, и по этой причине предоставил гвардии огромный артиллерийский резерв, сохранив под рукой резерв из четырнадцати кирасирских полков. Он приказал выдвигать галопом всю гвардейскую артиллерию, а вместе с ней и ту, что имелась в корпусах.

Генерал Вреде, прибывший на участок с двадцатью пятью орудиями превосходной артиллерии, просил разрешения участвовать в этом решающем движении. Наполеон дал согласие и, кроме того, вызвал генерала Макдональда с тремя дивизиями Итальянской армии, фузилеров, конных гвардейских гренадеров и шесть кирасирских полков генерала Нансути. План Наполеона состоял в том, чтобы мощью ста орудий расшатать центр австрийцев, а затем прорваться штыками Макдональда и саблями Нансути. В то же время он решил, что Массена, построив в плотные колонны дивизии Карра-Сен-Сира, Молитора и Леграна, повернет назад и направится перпендикулярно к Дунаю на помощь Буде, исполнив таким образом фланговое движение под огнем корпусов Коловрата и Кленау.

Приказы Наполеона были без промедления исполнены. Дивизии Карра-Сен-Сира, Молитора и Леграна под руководством Массена построились в плотные колонны, сделали пол-оборота вправо и одной длинной колонной проследовали к Дунаю, с героической невозмутимостью принимая во фланг огонь Кленау и Коловрата. Генералы Лассаль и Марула, прикрывая их движение, атаковали и оттеснили австрийскую кавалерию. В то время как это движение осуществлялось слева, Наполеон с нетерпением ожидал присоединения Лористона и Макдональда в центре. Наконец галопом были доставлены шестьдесят орудий гвардии, под которыми дрожала земля, а вслед за ними сорок французских и баварских орудий. Знаменитый Дрюо встал, по указанию Наполеона, в качестве ориентира, и сто орудий выстроились, равняясь на его шпагу.

В ту же минуту началась ужасная канонада. Австрийская линия от Ваграма до Адерклаа и от Адерклаа до Зюссенбрунна представляла открытый угол, стороны которого образовывали Беллегард и гренадеры с кирасирами. Сто орудий Лористона, непрерывно обстреливая эти две линии, изрешетили их ядрами и вскоре уничтожили всю неприятельскую артиллерию. Но одной артиллерии было недостаточно для прорыва центра, нужны были штыки, и Наполеон с удвоенным нетерпением потребовал штыков Итальянской армии. Бесстрашный Макдональд развернул в линию часть дивизии Бруссье и бригаду дивизии Сера, построив плотными колоннами на ее левом крыле остаток дивизии Бруссье, а на правом – дивизию Ламарка, и двинулся на неприятеля в виде удлиненного каре, под прикрытием двадцати четырех кирасирских эскадронов Нансути. Наполеон поместил за ним восемь батальонов фузилеров и тиральеров Императорской гвардии под командованием генерала Релье, добавив к ним гвардейскую кавалерию, чтобы она в нужную минуту обрушилась на неприятельскую пехоту.

Макдональд продвигался вперед, к центру австрийской армии, под градом огня, оставляя на каждом шагу убитых и раненых, смыкая ряды, но не останавливаясь. Внезапно князь Иоганн Лихтенштейн двинул на его пехоту тяжелую кавалерию. Тогда Макдональд остановил свое длинное каре и приказал двум боковым колоннам выйти вперед, выставив, тем самым, против неприятеля тройную линию. Земля задрожала под конями австрийских кирасиров, но их встретил плотный ружейный огонь, остановил и отбросил на собственную пехоту, которую их бегство привело в полнейший беспорядок. Настало время для атаки кавалерии, которая могла, воспользовавшись этим минутным замешательством, собрать тысячи пленных. Макдональд отдал приказ Нансути, но тот, вынужденный переводить свое войско из задних рядов каре в передние, невольно потерял драгоценное время. Когда он был готов атаковать, австрийская пехота уже отчасти оправилась. Тем не менее он ринулся в атаку и прорвал несколько каре. Макдональду было досадно терять плоды своей победы, он пресек попытку атаки на центр и левый фланг французской линии и заставил австрийскую армию отступить. Отчаявшись оттеснить французов к Дунаю, эрцгерцог пал духом. Его войска постепенно оставляли и Адерклаа, и Зюссенбрунн.

Серьезная опасность, грозившая армии, была предотвращена. Колонна Массена, направлявшаяся к Дунаю, развернулась у Асперна и, возглавленная кавалерией, возобновила наступление на Коловрата и Кленау. Вернулся на линию и Буде, и они все вместе, продвигаясь вперед, оттеснили австрийцев на Брейтенлее и Гирштеттен. Лассаль и Марула проводили во главе своей пехоты блистательные атаки, однако Лассаля сразила вражеская пуля, и он окончил свою славную карьеру, глядя вслед бегущему неприятелю.

Итак, центр армии эрцгерцога, дрогнувший под ударом ста орудий и остановленный Макдональдом, отступил. Его попятному движению последовал и правый фланг. Если бы теперь Даву, в соответствии с полученным приказом, захватил Нойзидль на левом фланге австрийцев, с ними было бы покончено. После захвата этой позиции линия высот от Нойзидля до Ваграма не продержалась бы, а эрцгерцог Карл, лишившись последней опоры, был бы отрезан от дороги на Венгрию, отделен от эрцгерцога Иоганна и отброшен в Богемию. Поэтому Наполеон, уверенный теперь в своем центре и левом фланге, всё время смотрел вправо, в сторону квадратной башни, возвышавшейся над деревней Нойзидль. Он ждал продвижения огня в той стороне, чтобы бросить на Ваг-рам корпус Удино.

Доверие Наполеона к маршалу Даву, как всегда, полностью оправдалось. Легкая кавалерия и итальянские драгуны Монбрена и Груши подготовили переход через Русбах на французском крайнем правом фланге для себя и для пехоты. Вслед за кавалерией через ручей переправились дивизии Морана и Фриана и, повернув во фланг Нойзидлю, встали под прямым углом с линией Гюдена и Пюто перед Русбахом. Когда настало время атаки, эти доблестные войска, достойные своего командира, с редкостной отвагой взобрались по склону высоты Нойзидля. Моран, располагавшийся на крайнем правом фланге, двинулся первым. Фриан, располагавшийся между Мора-ном и Нойзидлем, ждал, когда Моран достигнет оконечности неприятельской линии, чтобы атаковать следом, а пока ограничивался мощным огнем из шестидесяти орудий, собранных из нескольких дивизий. Поддерживаемый слева его канонадой, а справа атаками кавалерии Монбрена, Моран хладнокровно всходил на высоту. Розенберг, пытаясь противостоять его атаке с фланга, отвел свою линию назад, но ружейный огонь его линии не остановил Морана. Он продолжал подъем под навесным огнем, а затем ринулся на неприятеля атакующей колонной. Тогда князь Розенберг направил все силы на 17-й линейный полк на левом фланге Морана и вынудил его отступить. Но тут Фриан прислал на помощь 17-му бригаду Жилли, состоявшую из 15-го легкого и 33-го линейного, которые бросились со штыками на высоту и оттеснили войска Розенберга. Дивизии Пюто и Гюдена, остававшиеся перед Русбахом, вступили, в свою очередь, в бой под командованием Даву. Четвертые батальоны Пюто ринулись в Нойзидль, ворвались на улицы и оттеснили австрийские войска на высоту за деревней. В ту же минуту Гюден, перейдя Русбах, отважно вскарабкался под смертоносным огнем на высоту Нойзидль, в то время как Фриан уже отвоевал участок в тылах Розенберга. Квадратная башня была обойдена двойным движением Фриана и Гюдена. Однако еще не всё было кончено. До сих пор приходилось сражаться только с Розенбергом. Но тут Гогенцоллерн, остававшийся в бездействии над Баумерсдорфом перед еще не вступившим в бой Удино, передвинул половину своих войск к квадратной башне и направил их на правый фланг Гюдена, пытаясь сбросить его в Русбах. Натолкнувшись на сильнейший ружейный огонь, 85-й линейный полк дивизии Гюдена почти остановился, но на помощь ему поспешили другие полки. Вся дивизия сражалась с Гогенцоллерном, постепенно тесня его, в то время как Фриан и Моран захватывали обратную сторону плато, беспощадно преследуя войска Розенберга.

Даву выполнил свою задачу, и Наполеон уже не сомневался в победе. «Сражение выиграно!» – воскликнул он и приказал известить о победе Массена, Евгения и Макдональда. Радуясь победе, он всё же приказал корпусу Удино двигаться на Баумерсдорф и Ваграм и захватить эту часть высот. Войска Удино устремились на Баумерсдорф, которым не смогли завладеть накануне, пересекли его и поднялись на высоту, соединившись правым флангом с дивизией Гюдена. Движение стало всеобщим. Французы теснили австрийскую линию повсюду, и поскольку в эту минуту дивизия Гюдена построилась, равняясь на дивизии Фриана и Морана, стал виден корпус Даву, образовавший единую косую линию, пересекавшую всю обширную высоту Ваграма.

Австрийская армия уступила натиску французов по всей длине фронта в 3–4 лье: на крайнем левом фланге перед Массена, в центре перед Макдональдом и на правом фланге перед Удино и Даву. К трем часам дня левый фланг оттеснил Кленау на Йедлерсдорф, Коловрата на Герасдорф, центр отбросил Беллегарда на Хельмхоф, а правый фланг опрокинул Гогенцоллерна и Розенберга на Бокфлис. Эрцгерцог Карл, опасаясь потерять дорогу в Моравию и быть оттесненным далеко от центра монархии в Богемию, дал приказ к отступлению. Сто двадцать тысяч французов преследовали сто двадцать тысяч австрийцев, тут и там вступая в мелкие бои и всякий раз захватывая пленных, пушки и знамена.

Таково было знаменитое сражение при Ваграме, начавшееся в четыре часа утра и закончившееся в четыре часа пополудни. У Наполеона в резерве еще оставались корпус Мармона, часть Итальянской армии и Старая гвардия, то есть тридцать тысяч человек на случай появления на поле битвы эрцгерцога Иоганна. В самом деле, принц приблизился, наконец, к равнине Мархфельд и показался справа во французских тылах. Однако его головные колонны, едва показавшись, тотчас исчезли на горизонте. Уведомленный утром 5-го приказом, отправленным вечером 4-го, о том, что нужно явиться в Ваграм, эрцгерцог выступил только в полдень 5-го, заночевал в Мархеге, продолжил движение поздним утром 6-го и прибыл на место, когда сражение уже закончилось. Он не хотел, разумеется, предавать своего брата, но двигался, как движутся нерешительные люди, не знающие цену времени. Появись он раньше, кровопролитие стало бы обильнее, но не изменило бы исхода сражения, ибо двенадцати тысячам, которые он вел с собой, французы могли противопоставить десять тысяч Мармона, оставшиеся десять тысяч Евгения, а при необходимости и Старую гвардию.

Результаты сражения при Ваграме, не будучи столь же необыкновенными, как результаты Аустерлица, были, тем не менее, весьма значительны. Австрийцы потеряли убитыми и ранеными около 24 тысяч человек, в том числе генералов Нордмана, д’Аспре, Вукасовича, Вецсея, Рувруа, Ностица, Гессен-Гомбурга, Вакана, Мотцена, Штутерхайма и Хомберга. Французы захватили 9 тысяч пленных, которые вместе с взятыми накануне составили в целом не менее 12 тысяч человек, и два десятка пушек. Таким образом, австрийская армия лишилась 36 тысяч солдат. Сами французы потеряли убитыми и ранеными 15–18 тысяч человек, 7–8 тысячам из которых не суждено было поправиться. Это была памятная битва, по численности участников величайшая из всех, что давал Наполеон, и одна из важнейших по последствиям. Армия, защищавшая австрийскую монархию, была разгромлена и оказалась не в состоянии продолжать кампанию. Результат вел к окончанию войны! С точки зрения военного искусства, Наполеон в переправе через Дунай превзошел всё возможное. На поле битвы он с редкостной быстротой сумел передвинуть из центра влево резерв, которым искусно запасся, и решил исход сражения одним из тех молниеносных движений, которые свойственны только великим полководцам. Если и было что-то достойное порицания в этих необычайных событиях, то только такие следствия политики Наполеона, как крайняя молодость солдат, непомерная протяженность операций, ошибки, порождаемые объединением людей разных национальностей и начало неразберихи, в которой следует упрекать не главнокомандующего, а разнообразие и количество элементов, которыми он был вынужден пользоваться, чтобы справиться со своей гигантской задачей. Его гений всегда был необыкновенным, тем более необыкновенным, что боролся он с природой вещей, но уже было видно, кто окажется побежденным, если борьба продолжится.

Что до противника, он был доблестным, преданным своему делу, изобретательным, но нерешительным. Несомненно, австрийцы должны были сделать некоторые простые вещи и не сделали их, к счастью для французов. Например, они должны были приумножить препятствия для переправы через реку по всей окружности острова Лобау, укрепить лагерь, которому назначалось служить полем сражения, что позволило бы, выстояв против французов, атаковать их во фланг и прижать к реке. Они должны были точнее формулировать приказы, чтобы действия левого фланга не опережали действия правого, и, наконец, объединить для решающего сражения все силы монархии, из которых не менее сорока тысяч человек оставались в бездействии в Венгрии, Богемии и Галиции. Такие простые вещи, диктуемые здравым смыслом и упускаемые по неосмотрительности, способны решить исход важнейших операций, особенно на войне. Война, впрочем, близилась к концу, ибо 12 тысяч эрцгерцога Иоганна и 80 тысяч, оставшиеся у эрцгерцога Карла, уже не могли спасти монархию. Хотя эрцгерцог потерял немногим более 30 тысяч убитыми и пленными, примерно столько же людей дезертировали из рядов ландвера. Отступить в одну из провинций монархии, как можно лучше там реорганизоваться и угрозой бесконечно продлеваемой войны улучшить условия мира – такова была единственная надежда, которую еще мог сохранить австрийский главнокомандующий.

Наполеон точно так же оценивал результат сражения при Ваграме и желал, полагая окончание военных действий уже близким, завершить их таким образом, чтобы условия мира полностью зависели от него. Он намеревался преследовать австрийцев только для того, чтобы заставить окончательно покориться. Но он уже не мог действовать так же, как в былые времена, – незамедлительно выдвигаться вперед после целого дня сражения и пожинать все возможные плоды победы. Его армия была слишком многочисленна, линия операций была слишком растянута, в войсках было слишком много новобранцев и молодых солдат, предававшихся мародерству или занимавшихся только переноской раненых. Стояла необычайная жара, в деревнях было полно вина, солдаты беспорядочно праздновали победу, и требовалось огромное влияние Наполеона, чтобы поддерживать повиновение, присутствие под знаменами и верность долгу.

На следующий день, 7 июля, Наполеон переместил свою штаб-квартиру в императорскую резиденцию Волькерсдорф, где пребывал император Франц во время Ваграмского сражения. Он предоставил этот день всем корпусам для транспортировки раненых в передвижные госпитали острова Лобау, присоединения откомандированных или заблудившихся солдат, пополнения запасов провианта и боеприпасов, словом, для подготовки к выполнению быстрого и длинного и марша. Оставшиеся целыми корпуса Наполеон направил на дорогу, где вероятнее всего было найти неприятеля. Разумнее всего казалось искать его на пути в Моравию, ибо Моравия, расположенная между Богемией и Венгрией, позволявшая оставаться в сообщении и с той и с другой великими провинциями, привлекать их ресурсы и выбрать ту или другую для длительного сопротивления, должна была показаться побежденному австрийскому главнокомандующему наилучшим местом для отступления. Прежде всего Наполеон направил на дорогу в Никольсбург кавалерию Монбрена, а вслед за ней уже вечером 7-го пустил прекрасный корпус Мармона, который был готов к немедленному выступлению, поскольку не сражался 6-го. К ним были присоединены баварцы Вреде, которые участвовали в сражении только артиллерией. Предписав всем направляться в Моравию, Наполеон предоставил им свободу поворачивать вправо или влево, на Венгрию или на Богемию, в зависимости от того, что удастся разведать генералу Монбрену о направлении отступления австрийцев. Массена он предписал как можно скорее собрать войска и с наименее пострадавшими дивизиями Леграна и Молитора выдвигаться вдоль Дуная для наблюдения за дорогой в Богемию. Он передал ему кирасир Сен-Сюльписа и кавалерию Лассаля, которой после смерти Лассаля командовал Марула, а после ранения последнего – генерал Брюйер.

На следующий день Наполеон, будучи еще весьма слабо осведомлен о движении австрийцев, послал Даву, армейский корпус которого полностью оправился после сражения, к Никольсбургу вслед за Мармоном, придав ему драгун Груши и кирасиров генерала Арриги. Вместе с войсками Мармона эти войска составляли в целом не менее 45 тысяч человек, способных одолеть всю армию эрцгерцога Карла. В то же время Наполеон направил на Марх саксонцев для наблюдения за эрцгерцогом Иоганном. Евгения с частью его армии он оставил под Веной для сдерживания столицы в случае волнений либо чтобы остановить эрцгерцога Иоганна, если тот попытается перейти на правый берег, в чем ему могли помочь Хастелер и Дьюлаи. Вдобавок к Вене был отведен Вандам с вюртембержцами. Макдональда Наполеон направил следом за Массена, а сам еще на сутки остался в Волькерсдорфе, с гвардией, кирасирами Нансути и молодыми войсками Удино, надеясь дождаться надежных сведений о том, по какой из двух дорог – в Моравию или в Богемию – отступает неприятель.

Хотя Наполеон и не верил в возможность длительного сопротивления австрийцев, тем не менее, не желая ничего оставлять на волю случая во время его удаления от Вены, он не только отвел часть своих сил на охрану столицы, но и принял необходимые меры для приведения ее в состояние обороны. Он приказал привезти в Вену 109 орудий большого калибра, защищавших переправу через Дунай, и расставить их на городских стенах, закрыть все бастионы, дабы защитить гарнизон от нападения извне и изнутри, собрать трехмесячный запас продовольствия и боеприпасов для 10 тысяч человек, подвести в Вену многочисленные лодки, послужившие для различных операций на острове Лобау, восстановить Таборский мост, перебросив его на лодках, пока он не будет установлен на сваях, и прикрыть обширными плацдармами на обоих берегах. В то же время он приказал пополнить вооружение Рааба и завершить в Мельке, Линце и Пассау строительство укреплений, которые по-прежнему обеспечивали его линию операций. Приняв эти меры на случай продолжения войны, Наполеон решил воспользоваться одним из главных следствий победы в Ваграме, которое могло незамедлительно доставить ему финансовые ресурсы, и обложил занимаемые им провинции австрийской монархии военной контрибуцией в двести миллионов. Будучи раз декретирована, эта контрибуция уже не могла стать предметом обсуждения при последующих мирных переговорах, если таковые, как он считал, вскоре начнутся.

Между тем эрцгерцог Карл, неизвестно по какой причине, решил отступать в Богемию. То ли он опасался не успеть вовремя добраться до дороги в Моравию из-за направления, которое приняла Ваграмская битва, то ли хотел сохранить Богемию для монархии и оставаться в сообщении с центром Германии, которую по-прежнему надеялись воодушевить на восстание, но он отступил на Цнайм, двигаясь по дороге, ведущей в Прагу. Перемещаясь в Богемию, он запирался на своего рода арене для поединка, которую его противник мог пересечь за несколько маршей, не слишком удаляясь от Дуная, что ставило всё в зависимость от ближайшей и последней встречи, в исходе которой сомнений не было.

Итак, каковы бы ни были его мотивы, эрцгерцог Карл направился по пражской дороге на Цнайм. По этой дороге он двигался с корпусами Беллегарда, Коловрата и Кленау и гренадерским и кавалерийским резервами, численность которых составляла в целом не более 60 тысяч человек. Корпус князя Рёйсса, 6 июля наблюдавший за подступами со стороны Вены и не пострадавший в сражении, сделался арьергардом. Корпусам Розенберга и Гогенцоллерна эрцгерцог Карл предоставил отступать по Моравской дороге, что позволяет предположить, что имело место не неудачное решение, а его отсутствие: корпуса отходили теми дорогами, на которые их толкнуло поражение.

Однако этот двойной марш, удалявший от эрцгерцога Карла 20–25 тысяч его лучших солдат, обладал одним временным преимуществом: он оставлял Наполеона в полнейшей неуверенности относительно направления отступления и подвергал его риску ошибочно направить свои колонны не в ту сторону. Так, на Моравскую дорогу он послал Монбрена, Мармона, дивизию Вреде и Даву, то есть 45 тысяч человек против 25 тысяч, а на дорогу на Цнайм – Массена, Макдональда, Марула и Сен-Сюльписа, то есть 28 тысяч человек против 60 тысяч. Правда, сам он, находясь вместе с гвардией, Нансути и Удино между теми и другими, мог за несколько часов доставить подкрепление в 30 тысяч солдат тому из своих соратников, кто в нем будет нуждаться.

Массена с одной стороны и Мармон с другой следовали намеченными Наполеоном маршрутами. Восьмого июля Мармон двигался по пятам за арьергардом Розенберга, то и дело подбирая отставших и раненых австрийцев. Прибыв 9-го в Вильферсдорф, он узнал от разведчиков Монбрена, что князь Розенберг повернул вправо и переходит с Моравской дороги на Богемскую. Мармон, которому Наполеон предоставил свободу следовать той дорогой, на которой тот сочтет возможным обнаружить неприятеля, принял правильное решение, соответствующее обстоятельствам. Отвернувшись от Моравии, как и корпус, который он преследовал, он направился на Цнайм. Однако, ставя Даву в известность о новом направлении своего движения, он не решился подтянуть его к себе, не зная, является ли преследуемое им подразделение основной частью неприятельской армии. Мармон уведомил Даву о своем повороте влево, никак не помешав тому продолжать движение на Никольсбург и Моравию.

Девятого июля, на полпути к Лаа-ан-дер-Тайя, он натолкнулся на 1200 всадников и два батальона Розенберга, опрокинул их и захватил несколько сотен пленных. К вечеру он прибыл в Лаа на реке Тайя, которая протекает через Цнайм и Лаа и, пересекая центр Моравии, впадает в Мораву. Уже приготовившись к дальнейшему движению, Мармон едва не впал в досадное недоумение в результате нового поворота неприятеля. Корпус Розенберга, повернув влево на Цнайм, теперь вновь поворачивал вправо, возвращаясь на дорогу в Брюнн. Австрийский главнокомандующий, подтягивая к себе корпус Гогенцоллерна, корпус Розенберга, напротив, отсылал по неизвестной причине в Моравию, ибо этот корпус был бы не в состоянии защитить провинцию, если бы французы вздумали ее оккупировать. Блуждания австрийских корпусов весьма смутили французского генерала, возглавлявшего преследование. Тем не менее Мармон, предоставив Розенбергу вновь уйти вправо, с замечательной военной проницательностью продолжил движение на Цнайм, в том направлении, где рассчитывал обнаружить неприятеля, и действительно его обнаружил.

К середине того же дня генерал Мармон, подойдя к позиции, где слева от него протекала Тайя, а перед ним открывался глубокий овраг, обнаружил на той стороне оврага котловину, в которой амфитеатром располагался город Цнайм. Австрийцы теснились на мосту через Тайю и торопливо проходили через Цнайм, спеша выбраться на Богемскую дорогу. Будучи совершенно не в состоянии преградить им путь, Мармон, располагавший 10 тысячами против 60, напротив, подвергался величайшей опасности. Но от котловины Цнайма его отделял овраг, края которого занимали австрийцы. Он захватил эти края мощной атакой 8-го и 23-го линейных полков и завладел вдобавок деревушкой Тешвиц, расположенной ниже, откуда имел возможность обстреливать мост через Тайю. Справа Мармон завладел двумя фермами, на которые мог опереться, а еще правее – лесом, в котором расставил тиральеров. Так, прикрывшись с фронта оврагом, слева – Тайей, а справа – фермами и лесом, он мог мешать своими пушками переходу австрийцев через Тайю, будучи сам в достаточной мере защищен от их ответных действий. Он принялся обстреливать мост, непрерывно посылая адъютантов к Наполеону, дабы сообщить ему о занятой им позиции.

Поскольку его канонада весьма беспокоила австрийцев, они попытались от нее избавиться, весьма серьезно атаковав деревушку Тешвиц. Завидев их приготовления к атаке, Мармон послал в Тешвиц баварские войска. Австрийцы удвоили усилия, и пришлось поддержать посланные войска всей дивизией Вреде, а поскольку атака не прекращалась, отправить в тот же пункт и 81-й линейный. Этого французского полка оказалось достаточно, чтобы положить конец посягательствам австрийцев и удерживать их на порядочном расстоянии.

День завершился без каких-либо иных событий. К концу дня донесшаяся издалека слева канонада возвестила о движении Массена по Богемской дороге вслед за главными силами австрийской армии. Справа не мог не приближаться уведомленный Наполеон. Потому генерал Мармон провел ночь в спокойствии, с уверенностью человека, ничего не упустившего для обеспечения своей позиции. К тому же его ободрило некое событие. Оставшийся на службе у австрийцев француз, господин Френель, явился к нему от имени генерала графа де Белле-гарда, прося перемирия. Поскольку Мармон не обладал полномочиями для заключения перемирия и к тому же надеялся на следующий день еще окружить австрийскую армию, он отослал посланца в штаб-квартиру Наполеона, не взяв на себя решение о приостановлении военных действий.

Утром 11-го австрийцы продолжали проходить по мосту на виду у Мармона, который обстреливал переправу из Тешвица, а Массена, следовавший за арьергардом князя Рёйсса, отбросил их в середине дня на Тайю, после весьма жаркого боя. Дойдя до Шаллерсдорфского моста, который был забаррикадирован, Массена приказал доблестной дивизии Леграна атаковать его. Командир дивизии с присущей ему храбростью повел солдат в бой, им удалось приблизиться к мосту, взобраться на баррикады и завладеть им. После боя Легран передвинул свою дивизию к котловине Тайи, к позициям князя Рёйсса и австрийских гренадеров, опиравшихся на город Цнайм. Мармон наблюдал за этими действиями с высот, расположенных справа, по другую сторону Тайи, и горел нетерпением поддержать Массена.

Не пожелав ограничиться первым подвигом, Массена решил атаковать австрийцев, опрокинуть их на Цнайм, вступить в него следом за ними и вытеснить их из города, в надежде, что дорогу в Богемию им преградят войска Мармона. Но он располагал только дивизией Леграна и лишь ожидал присоединения дивизии Кара-Сен-Сира. Всё же маршал атаковал войска князя Рёйсса и гренадеров силами одной дивизии Леграна, при поддержке артиллерии, оставшейся по эту сторону Тайи. Перейдя мост, он вошел в деревушку Шаллерсдорф, захватил ее, завладев слева монастырем Клостербрюк, а на равнину справа запустил кирасиров, которые выполнили несколько мощных атак на австрийцев. Не желая оставлять Массена без поддержки, Мармон дебушировал из Тешвица и также потеснил австрийцев на Цнайм. Их прижали, убили и ранили множество солдат, и оставалось, форсировав Цнайм, вынудить их к беспорядочному отступлению. Но гвардия еще не подошла, и не было никакой надежды окружить австрийцев. Правда, три тысячи всадников гвардии уже появились, и вместе с кавалерией Монбрена и кирасирами Сен-Сюльписа французы могли сделать отступление австрийцев особенно кровопролитным.

Однако в самый разгар этих событий Наполеон встретился с посланцем генерала Беллегарда и принял самого князя Иоганна Лихтенштейна, который явился просить перемирия и обещал незамедлительно начать переговоры о заключении мира. Наполеон некоторое время посовещался с Бертье, Маре и Дюроком, принимая решение. Заняв австрийцев упорной борьбой еще несколько часов, он мог выиграть время для их окружения или, по крайней мере, бросить в погоню за ними десять тысяч всадников, которые ввергли бы их в ужасающий беспорядок. Но, даже не прибегая к этому средству, он был уверен, что добьется самых выгодных условий мира, и поскольку его гордость была удовлетворена тем, что самый блестящий и благородный офицер австрийской армии явился к нему, смиренно прося окончания войны, Наполеон склонялся к тому, чтобы остановить свой победоносный марш.

На этот счет было высказано несколько мнений. Одни говорили, что следует покончить с Австрийским домом и в корне уничтожить гнездо всяческих коалиций, чтобы они не возродились вновь. Другие указывали на опасность продолжения борьбы, предпринятой собранными наспех средствами и чудом завершенной за три месяца, продолжение которой, однако, могло вызвать восстание Германии и вовлечь даже русских, которые явно не допустили бы уничтожения Австрийского дома, и тогда воспламенился бы весь континент. Наполеон смутно чувствовал, что он и так уже весьма злоупотребил удачей, и надеялся, что этот новый урок помешает Австрии впредь вмешиваться в его борьбу с Англией и Испанией и ему будет легко покорить последнюю, а тогда всеобщий мир увенчает, наконец, его огромные труды. Одновременно удовлетворенный и уставший, он воскликнул, выслушав всех, кому было позволено высказать свое мнение: «Довольно кровопролития! Заключим мир!» Он потребовал от князя Иоганна Лихтенштейна тотчас прислать полномочных представителей для переговоров и предоставил Бертье со стороны Франции и господину Вимпфену со стороны Австрии оговорить условия перемирия прямо на поле боя.

В то время как начальники генеральных штабов обеих армий обсуждали условия, послали полковника Марбо и генерала д’Аспре к аванпостам для прекращения огня. Они появились между Шаллерсдорфом и Цнаймом в ту минуту, когда войска Массена сражались с австрийскими гренадерами. Ожесточение было таково, что множества раз повторенных криков «Мир! Мир! Прекратить стрельбу!» не хватило, чтобы остановить сражавшихся. Пытаясь прекратить бой, полковник Марбо и генерал д’Аспре получили даже легкие ранения. Наконец им это удалось, и ужасная канонада сменилась глубокой тишиной, нарушаемой только радостными криками победителей. Бой обошелся корпусам Мармона и Массена примерно в 2 тысячи убитых и раненых; но он стоил более 3 тысяч человек австрийцам, а также 5–6 тысяч взятых в плен. Последняя победа достойно увенчала великую кампанию.

Вступив в войну в конце апреля с едва сформированными и разбросанными войсками против эрцгерцога Карла, который выдвинулся с хорошо организованной и единой армией, Наполеон сумел за несколько дней доукомплектовать и собрать свою собственную армию, сконцентрировать ее перед неприятелем, разрезать армию эрцгерцога и отбросить часть ее в Богемию, а другую часть в Нижнюю Австрию. Таков был первый акт кампании, закончившийся перед Регенсбургом.

Преследуя затем разбросанных по берегам Дуная австрийцев до Вены, Наполеон передвигался столь быстро и столь уверенно, что не допустил их воссоединения перед Веной и вступил в столицу через месяц после начала кампании, исправив тем самым неудачи Итальянской армии и разрушив планы поднять против Франции весь континент.

Пожелав перейти Дунай, чтобы окончить войну в решающем сражении, и будучи вынужден прервать операцию из-за внезапного подъема воды в реке, он выдержал двухдневное сражение при Эсслинге благодаря тому, что выбрал для переправы остров Лобау. Вернувшись на правый берег, Наполеон предпринял гигантские работы, чтобы почти полностью сгладить препятствие, отделявшее его от австрийцев. Он подтянул к себе Итальянскую армию и армию Далмации, сосредоточив все силы для решающей битвы. Совершив за несколько часов чудесную переправу 150 тысяч человек и 500 орудий через широкую реку в присутствии неприятеля, он покончил с четвертой войной с Австрией в ходе одного из величайших сражений нашего времени. В ходе этой войны, не менее памятной, чем предыдущие, его гений, превозмогая собственные ошибки, заменил недостающие в результате неразумной политики ресурсы чудесами изобретательности и упорства. Предупреждения фортуны повторились вновь, будто предостерегая великого полководца против ошибок неосмотрительного и безрассудно честолюбивого политика!

Оговаривая условия перемирия, Наполеон особенно тщательно проследил за тем, чтобы обеспечить себе позиции в случае возобновления военных действий, если таковое произойдет из-за невозможности договориться об условиях мира. Он потребовал, прежде всего, чтобы ему позволили занять все провинции, через которые он только прошел со своими войсками: Верхнюю и Нижнюю Австрию, половину Моравии, включавшую округа Цнайма и Брюнна, часть Венгрии от реки Рааб до Вены, Штирию, Каринтию и часть Карниолы, необходимую для сообщения с Далмацией и Италией. Тем самым, демаркационная линия между воюющими армиями должна была проходить через Линц, Кремс, Цнайм, Брюнн, Гединг, Пресбург, Рааб, Грац, Лайбах и Триест. Кроме того, в качестве поддержки этой линии, Франции должны были быть оставлены или немедленно сданы цитадель Брюнна, город Пресбург, крепости Рааба, Граца и Лайбаха. Наполеон, таким образом, занимал более трети Австрийской империи. Расположившись в центре этой империи, опираясь на столицу и главные крепости, он мог в случае возобновления военных действий выступить из Вены, как базы операций, и продолжить завоевания вплоть до самых отдаленных провинций.

Он согласился на месячный срок перемирия и выговорил обязательство, в случае его разрыва, предупредить о нем заранее за две недели. Месяца должно было хватить либо на переговоры, если и в самом деле хотели договориться, либо на прибытие подкреплений, вызванных из Франции, если договориться не хотели. Как бы ни были жестки условия перемирия, войска эрцгерцога находились в крайне неприятном положении, чтобы продолжать военные действия. Австрийский штаб единодушно решил уступить. Вимпфен, от имени австрийского главнокомандующего, и Бертье, от имени Наполеона, поставили свои подписи.

Перемирие было подписано в Цнайме в полночь 11-го и должно было носить дату 12 июля. Приняв поздравления эрцгерцога Карла и принеся ему свои собственные, взяв обещание с доблестного князя Иоганна Лихтенштейна, что партию войны в Австрии заставят замолчать и быстро пришлют переговорщиков в Вену, Наполеон отбыл в Шёнбрунн, дабы использовать все ресурсы либо для заключения мира, либо для окончания войны последним, коротким и решающим усилием. В течение августа можно было либо завершить переговоры, либо собрать средства для возобновления в сентябре кампании, которая положит конец существованию Австрийского дома. Наполеон приказал произвести новые приготовления, словно ему нужно было исправлять военные неудачи, а не дипломатически использовать победы.

Прежде всего, он разделил свои войска между Веной и кругом, очерченным перемирием, чтобы они могли привольно расположиться и иметь возможность быстро сосредоточиться в одном из пунктов этого круга. Генерала Мармона он поместил в Кремсе, что позволяло ему отойти в Каринтию через Санкт-Пёльтен, когда придется возвращаться в Далмацию, маршала Массена – в Цнайме, в только что покоренном им краю, маршала Даву – в Брюнне, к которому тот направлялся; саксонцев – между Мархегом и Пресбургом, принца Евгения – на Раабе, где тот одержал победу. Генерал Гренье также должен был занимать Рааб, генерал Макдональд – Грац и Лайбах. Генерал Удино со своим корпусом и Молодой гвардией должен был расположиться на венской равнине. Старая гвардия расположилась в прекрасной резиденции Шёнбрунн. Поскольку одной из выгод перемирия была возможность использовать июль и август на усмирение Тироля, баварцы были полностью передвинуты к германскому Тиролю, в то время как итальянские войска Евгения выдвинулись в Тироль итальянский. Новые силы были отправлены в Форарльберг и во Франконию.

В силу отданных в июне приказов, Наполеон должен был получить, начиная с первых дней июля, 30 тысяч человек подкрепления, уже отбывших из Страсбурга. Ожидаемое подкрепление превышало потери в кампании, особенно после возвращения в строй легкораненых, которые должны были выздороветь в течение трех-четырех недель. Он отдал новые приказы, чтобы прибавить к 30 тысячам, которые были уже на подходе, еще не менее 50 тысяч человек, что должно было довести численность действующей в центре австрийской монархии армии до 250 тысяч французов и 50 тысяч союзников.

С удвоенной энергией продолжалось сооружение оборонительных укреплений в Раабе, Вене, Мельке, Линце и Пассау. Раненые были разделены на три категории: ампутированных отправляли в Страсбург, тяжелораненых распределяли между Мельком, Линцем и Пассау, чтобы через 2–3 месяца они могли вернуться в свои полки, легкораненых направили в расположения их войск. Таким образом, ничто не могло стеснить движение армии в случае возобновления военных действий.

К трудам присоединились награждения, начавшиеся, как водится, с армейских командиров. Генерал Удино, заменивший маршала Ланна во главе второго корпуса, генерал Мармон, проделавший путь от самой Далмации до Моравии, генерал Макдональд, выказавший глубокий военный опыт в Итальянской кампании и редкое бесстрашие в Ваграме, были назначены маршалами. Награды были пожалованы и корпусам, и в особенности раненым солдатам. Наконец, Наполеон лично посетил свои расположения в Верхней Австрии, Моравии и Венгрии, зная, что грозной бдительностью он обеспечит заключение мира лучше, нежели все усилия переговорщиков. Последние должны были собраться в город Альтенбурге.

Так использовал время Цнаймского перемирия этот неутомимый гений, который понимал всё, кроме простой истины, что не все столь же неутомимы, как он.

XVIII

Талавера и Валхерен

В 1809 году французы проливали кровь не только на Драве, Раабе, Дунае и Висле, но и на Эбро, Тахо, Дуэро, и даже на Шельде. Повсюду, и почти в одно время, они отдавали жизни в жестокой борьбе, развязавшейся между величайшим честолюбцем и самой мстительной из наций. В то время как Наполеон с молодыми войсками за три месяца завершил войну с Австрией, его генералы в Испании, лишенные руководства, получавшие лишь его рассеянное внимание и, к несчастью, рассорившиеся меж собой, с лучшими солдатами мира не могли одолеть нерегулярные отряды партизан и горстку англичан. Испанская война затягивалась в ущерб могуществу и славе Франции и к смущению императорской династии.

Проведя зимнюю кампанию в Испании с войсками, давшими в декабре – январе сражения при Эспиносе, Бургосе, Туделе, Молинс-дель-Рее, Ла-Корунье и Уклесе, Наполеон пожелал, чтобы им предоставили отдых в один-два месяца, а затем направили на юг Иберийского полуострова, дабы завершить его покорение от Лиссабона до Кадиса и от Кадиса до Валенсии. Как ни хорош был план действий, оставленный им при отъезде из Вальядолида в Австрию, он не мог заменить великого главнокомандующего. Коротко напомним его план для понимания операций 1809 года.

Сульт с дивизиями Мерля, Мерме, Делаборда, Оделе, драгунами Лоржа и Ла Уссе и легкой кавалерией Франчески, включавшими семнадцать пехотных и десять кавалерийских полков и парк из 58 орудий, после отдыха в Галисии должен был перейти Миньо в Туе, выдвигаться через Брагу на Дуэро, взять Опорто и двигаться на покорение Лиссабона. Наполеон надеялся, что корпус Сульта представит около 36 тысяч солдат. К несчастью, из-за множества раненых, больных, уставших и откомандированных солдат удалось собрать не более 24 тысяч человек. Сульту было предписано выступать в феврале и прибыть в Лиссабон в марте, дабы воспользоваться мягкой весной, столь ранней в этих краях. Нею, с доблестными дивизиями Маршана и Матье, располагавшими лишь 16 тысячами боеспособных солдат из численного состава в 33 тысячи, предписывалось остаться в Галисии, завершить ее покорение и таким образом прикрыть коммуникации экспедиционного португальского корпуса.

В то же время, Виктору с дивизиями Виллата, Руффена и Лаписа, составлявшими первый корпус, и с двенадцатью кавалерийскими полками предписывалось удалиться от Мадрида, выдвинуться вправо и выполнить в Эстремадуре и Андалусии движение, сходное с движением Сульта в Португалии. Убедившись во вступлении Сульта в Лиссабон, Виктор должен был передвинуться на Севилью, где мог получить при необходимости поддержку одной из его дивизий. В Мадриде для Виктора подготовили осадное снаряжение, состоявшее из короткоствольных орудий 24-го калибра, чтобы он мог одолеть стены Севильи и Кадиса, если столицы будут обороняться. Виктор располагал только двумя из трех своих дивизий, поскольку после сосредоточения войск, производившегося Наполеоном на севере для сокрушения генерала Мура, дивизия Лаписа осталась в Саламанке. Этой дивизии было приказано, одновременно с движением Сульта на Лиссабон, передвинуться от Саламанки на Алькантару, присоединиться к своему командующему в Мериде и сопровождать его в Андалусию. Предполагалось, что численность корпуса, подкрепленного превосходной дивизией Леваля, дойдет до 40 тысяч человек, в том числе 30 тысяч боеспособных солдат, и этих сил, вместе с возможными подкреплениями из Мадрида, хватит на покорение юга Иберийского полуострова.

Жозеф и начальник его Главного штаба Журдан получили позволение сохранить в своем прямом подчинении прекрасные французские дивизии Дессоля и Себастиани, польскую дивизию Валенсы, драгун Мило и несколько бригад легкой кавалерии – в целом одиннадцать пехотных и семь кавалерийских полков, составлявших 36 тысяч боеспособных солдат при номинальном составе в 50 тысяч. Эти войска дополнялись гвардией Жозефа, общим парком и личным составом множества сборных пунктов. С помощью этой центральной армии король должен был сдерживать Мадрид, оказывать при необходимости поддержку Виктору, словом, принимать надлежащие меры в непредвиденных случаях. Корпус Жюно, состоявший под командованием Сюше и завершивший осаду Сарагосы, располагая 16 тысячами солдат из 30 тысяч номинального состава, должен был отдохнуть в Арагоне, а затем, при благоприятном течении событий, выдвигаться через Куэнку на Валенсию. Для его поддержки и охраны Арагона оставался корпус маршала Мортье, который не сильно утомился во время осады Сарагосы и мог представить 18 тысяч солдат из численного состава в 23 тысячи. Еще не зная, как обернется война в Германии, Наполеон запретил использовать корпус Мортье в боевых действиях и приказал держать его в целости вблизи Пиренеев, меж Сарагосой и Туделой, чтобы иметь возможность направить его на юг Испании или на Рейн, в зависимости от хода событий. Победителю испанцев в Кардедеу и Молинс-дель-Рее генералу Сен-Сиру, с 40 тысячами солдат из 48 тысяч номинального состава, предписывалось завершить покорение Каталонии путем осады ее крепостей.

Наконец, север Испании, представлявший французскую линию операций, был вверен попечению кавалерийского войска и множества отдельных корпусов, формировавших гарнизоны Бургоса, Витории, Памплоны, Сан-Себастьяна, Бильбао и Сан-Андреса, которые при необходимости могли составить несколько мобильных колонн. После отъезда маршала Бессьера этими корпусами в Кастилии командовал генерал Келлерман, а в Бискайе – генерал Бонне. Служившие во французских тылах подразделения, объединявшие солдат многих родов войск, набранных из различных корпусов, составляли примерно 34 тысячи человек, 15–18 тысяч из которых могли оказать полезные услуги, и доводили до 200 тысяч человек реальную численность солдат из номинального состава в 300 тысяч, задействованного на Иберийском полуострове.

Это были лучшие войска Франции, которые принимали участие в войнах Революции и Империи и одерживали победы в Италии, Египте и Германии! Вот до чего довело завоевание Испании, считавшееся поначалу минутным делом.

Наполеон предполагал, что трехсоттысячная армия уменьшилась не столь сильно, как это произошло на самом деле, и ее будет более чем достаточно для усмирения Испании, тем более что англичан должна была отвлечь от помощи испанцам кампания в Ла-Корунье. Несомненно, при сильном руководстве было бы довольно и двухсот тысяч, хотя пылкость восставшего народа и способна творить чудеса. Однако власть, оставленная Наполеоном в Мадриде, не могла заменить ни его гения, ни его воли, ни его влияния на людей. Жозеф не был наделен достоинствами главнокомандующего, хоть и притязал на воинскую славу как старший в семье. Но он не обладал ни энергией, ни военным опытом, а за отсутствием опыта – ни одним из тех высоких качеств, которые могут его заменить. Он взял себе в наставники достойного и разумного маршала Журдана, на суд которого представлял военные планы, но чаще всего не слушал его советов и следовал минутным побуждениям. Наполеон, заметивший в Мадриде притязания Жозефа, посмеивался над ним. К тому же он не любил Журдана за его высказывания в прошлом, но, посмеиваясь над братом, он не мог не насмехаться над начальником его штаба Журданом, который не поддавался на насмешки. Всё это не укрепляло авторитет короля и начальника его штаба в глазах генералов, которые обязаны были им повиноваться.

Порядок, обеспечивавший иерархию командования, оказался весьма непродуманным. Приказы Наполеона гласили, что король Жозеф заменит его как главнокомандующий армиями Испании, однако всем командующим корпусами, маршалам и генералам предписывалось сноситься непосредственно с военным министром Кларком и получать приказы касательно всех операций от него. В результате они должны были считать власть короля Жозефа чисто номинальной, в то время как единственная действительная для них власть находилась в Париже. И хотя командование Наполеона, казалось бы, было предпочтительнее любого иного, следует заметить, что приказы Жозефа, отдававшиеся пусть и без знания войны и недостаточно энергично, но с места событий и в большем соответствии с текущими обстоятельствами, могли привести к лучшим результатам, нежели приказы Наполеона, отдававшиеся с расстояния в шестьсот лье и в минуту прибытия нередко не отвечавшие сложившемуся положению. Лучше было бы, если бы Наполеон, наметив общий план кампании, задумать который мог только он один, предоставил Главному штабу Жозефа возможность руководить его исполнением. Передав Жозефу только номинальную власть, он невольно подготовил губительную военную анархию на Иберийском полуострове.

Этим причинам конфликта сопутствовали и другие, столь же досадные. Испанская война, помимо того, что была разорительна в людях, оказалась разорительна и в деньгах. Признав, что не может оплачивать все расходы на нее, Наполеон решил, что армия будет жить за счет оккупированной страны. Однако Жозеф, подобно королю Луи в Голландии и королю Мюрату в Неаполе, искал популярности у новых подданных и, чтобы завоевать их сердца, защищал от французской армии, которая должна была подчинить их ему. Армия же, полагавшая, что делает королями бездарных братьев своего генерала, удивлялась и даже возмущалась тем, что король предпочитает мятежных подданных солдатам, которым обязан короной, и к тому же является не только их должником, но и соотечественником. Генералы, офицеры и даже солдаты вели весьма нелицеприятные речи о создаваемых их руками монархиях, а при дворе Жозефа о французской армии и ее командирах говорили так, как могли бы говорить сами испанцы.

Хотя французская армия была велика и числом, и умением, сопротивление ей с каждым днем становилось всё серьезнее. Испанцы нигде не выдерживали открытого боя. В Эспиносе, Туделе, Бургосе, Молинс-дель-Рее и в Уклесе они разбегались, бросая оружие. Даже регулярные и крепкие английские войска, оказавшись вовлеченными в общий разгром, были вынуждены спешно покинуть испанскую землю и искать прибежища на своих кораблях. Но ни те ни другие не впали в уныние из-за военных неудач. Испанцы в их безумной гордости были неспособны верно оценить французскую армию, и их невежество спасало их от уныния. Разбегаясь почти без боя, они не несли больших потерь, ибо только поражения в результате жестоких боев дают себя глубоко прочувствовать, а испанцы были готовы бесконечно возобновлять войну, которая отвечала их кипучей энергии и всем религиозным и патриотическим чувствам. Если они ненадолго и впали в уныние, то быстро оправились, узнав об отъезде Наполеона и начале Австрийской войны.

Хунта продолжала внушать народу всю свою ярость, удалившись в Севилью, где еще глубже погрязла в окружающем невежестве и фанатизме. Она подстрекала, возбуждала, подталкивала к войне население Валенсии, Мурсии, Андалусии и Эстремадуры, переписывалась с англичанами и без устали слала новобранцев в повстанческие армии. С помощью присланных Англией субсидий, боеприпасов и оружия она реформировала армию центра, вверенную после битвы в Туделе герцогу Инфантадо, а после битвы в Уклесе – генералу Картохалю. Армия Эстремадуры, разбитая в Бургосе, Сомосьерре и Мадриде, отомстив за свое поражение убийством несчастного дона Бенито Сан-Хуана, была пополнена новобранцами и вверена старому Грегорио де Ла Куэсте, который вернул себе некоторое влияние среди испанских генералов только потому, что не проиграл ни одного сражения, поскольку их не давал. Этим двум армиям, расставленным на дорогах Ла-Манчи от Оканьи до долины Пеньяса и на дорогах Эстремадуры от моста Альма-раса до Мериды, назначалось беспокоить Мадрид и противостоять французским войскам, если они попытаются передвинуться к югу.

На севере Испании генерал Ла Романа, который при отступлении англичан повернул на Оренсе, уступив им дорогу в Виго, оставался на Миньо, у границ Португалии, между возбужденными своим недавним освобождением португальцами и галисийцами, самыми упорными из всех повстанцев Иберийского полуострова. Тем самым он поддерживал опасный очаг восстания на севере. И повсюду, где не было французских войск, хунта открыто набирала солдат, а там, где они были, прятавшиеся в горах и ущельях партизанские отряды поджидали конвои с ранеными, больными и боеприпасами, чтобы истребить одних и завладеть вторыми. Не более чем через два месяца с той поры, как генералы Наполеона отвоевали под его командованием в десятке сражений половину Испании от Пиренеев до Тахо, слухи об Австрийской войне оживили надежды и пробудили ярость испанцев, и недолгое их уныние сменилось почти столь же великим воодушевлением, как после Байлена. Все верили, что Наполеон, покинув Испанию, вскоре отзовет из нее и свои лучшие войска, а справиться с остальными будет нетрудно.

Разгромленные заодно с испанцами англичане также приободрились в надежде, что война с Австрией потребует отзыва старых войск и позволит им отвоевать территории, потерянные за два месяца отсутствия Наполеона в Испании.

Армия генерала Мура была отведена на берега Англии. Там ее пополнили за счет тех самых ополченцев, которым некогда назначалось противостоять Булонской экспедиции и которые, с тех пор как Булонская экспедиция никого уже в Англии не страшила, поставляли из своих рядов обширный состав для пополнения войск. Англия, имея все основания полагать, что война с Австрией предоставляет последний случай, который нельзя упустить, решила предпринять в этой кампании величайшие усилия, чтобы атаковать Наполеона во всех пунктах и повсюду подготовить для него преграды и опасности. Она планировала не только возобновить экспедицию на Иберийский полуостров, несмотря на неудачу экспедиции генерала Мура, но и организовать грозную экспедицию к берегам Франции, Голландии и Ганновера. Вынужденно обнажив берега континента от Байонны до Гамбурга, Наполеон оставлял ей немало шансов уничтожить флот, собранный в Рошфоре, Лорьяне, Бресте, Шербуре и Антверпене. Идея напасть на Шельду и предать огню великолепные верфи, возведенные на ее берегах, особенно занимала Сент-Джеймский кабинет и вызывала в нем удвоенное усердие.

Но в ожидании, когда можно будет сосредоточиться на этих обширных разрушительных планах, самым срочным делом стала Испания. Следовало незамедлительно оказать ей помощь, чтобы она не пала, прежде чем Австрии удастся ее вызволить. От английских войск, которые отняли Португалию у генерала Жюно и позднее, получив пополнение, содействовали экспедиции генерала Мура в Кастилию, оставалась небольшая часть в окрестностях Лиссабона, под командованием генерала Крэдока. Их поспешили подкрепить подразделениями из Гибралтара и Англии, собирались прислать им новые подкрепления и превратить в армию, способную отобрать Португалию у Сульта.

Возглавить экспедицию мог Артур Уэлсли, который был подлинным освободителем Португалии и с которого в то время суд уже снял все обвинения относительно Синтрской конвенции. Уэлсли полагал, что с тридцатью тысячами англичан, тридцатью тысячами португальцев и сорока тысячами португальских ополченцев (что должно было обойтись британской казне в 70–80 миллионов в год) он сумеет одолеть не менее сотни тысяч солдат неприятеля, сохранить Португалию, а сохранив ее, навсегда сделать шатким положение французов в Испании. С редким здравомыслием рассмотрев события последних двух кампаний, он тотчас рассудил, как англичанам надлежит себя вести на Иберийском полуострове, и, несмотря на мнение тех, кого глубоко испугала экспедиция Мура, утверждал, что всегда сможет вовремя погрузиться на корабли, пожертвовав самое большее своим снаряжением. Уэлсли указывал даже, почти пророческим образом, позицию, на которой, опираясь на море и прикрывшись укреплениями, сможет уверенно продержаться многие годы против победоносных французских армий. Доверие, внушаемое этим генералом, его твердость и прямота победили отвращение его правительства к отправке новых армий на Иберийский полуостров. Решили отправить войска, которые должны были довести численность британской армии в Португалии до тридцати тысяч человек, а также ресурсы в боеприпасах и деньгах. Повстанческий энтузиазм португальцев, достигший высшей точки после изгнания генерала Жюно, позволял надеяться на многое с их стороны. В самом деле, они стекались навстречу англичанам и обучались у них военному ремеслу с усердием, которое могло быть вдохновлено только самой горячей страстью.

Таковы были перемены, произошедшие на Иберийском полуострове при одном только известии об Австрийской войне. Едва не покоренная в минуту отъезда Наполеона, Испания поднималась вновь! Едва не оставленная союзниками, она должна была вновь получить помощь англичан и оставаться оккупированной ими до самого конца войны!

Предписания Наполеона указывали на февраль как на наиболее подходящее время для вступления Сульта в Португалию. Он предполагал, что Сульт, прибыв в Лиссабон в марте, поможет Виктору оккупировать Севилью и Кадис и что таким образом покорение юга Иберийского полуострова будет завершено до наступления летней жары. Но события должны были вскоре показать, что самому Наполеону будет легче завладеть Веной, чем его генералам перейти линию Тахо и Дуэро. Несмотря на требования Мадридского главного штаба и усердие самого Сульта, Португальская армия была готова к выступлению только к середине февраля. Эта армия, состоявшая из дивизий Мерля, Мерме, Делаборда и Оделе, легкой кавалерии Франчески и драгун Лоржа и Ла Уссе, смогла собрать под знамена лишь 26 тысяч человек вместо ожидаемых 30. Пятнадцатого февраля, когда всё было готово, Сульт отбыл из Виго. Он намеревался перейти через Миньо, образующую в этом месте границу Португалии, несколько ниже городка Туя, и выдвинуться по большой прибрежной дороге из Браги в Опорто. Но непреодолимые препятствия помешали этому движению, которое, в силу особенностей местности, не сулило больших трудностей.

Португальцы, разделявшие отвращение испанцев к французам и воодушевленные изгнанием Жюно, поголовно восстали под влиянием дворянства и духовенства. Они забаррикадировали деревни и города, перегородили ущелья и выказывали решимость стоять насмерть. В ожидании прихода французов они собрали все лодки на Миньо и отвели их к левому берегу. Легкая кавалерия французов, обследовав местность во всех направлениях, не смогла раздобыть ни одной лодки. Видя происходящее, Сульт решил спуститься вдоль Миньо к морю и захватить многочисленные лодки рыбаков из деревни Гарда, расположенной в устье реки. Он и в самом деле нашел в Гарде множество лодок, которые не успели спрятать, захватил достаточное их количество для одновременной переправы двух тысяч человек, попытался погрузить и перебросить на другой берег, надеясь, что французам хватит сил защититься от португальцев и установить сообщение между берегами. Но море было слишком близко, и сезонные шторма позволили переправиться только 3–4 лодкам. Пять десятков человек, достигших другого берега, храбро бились в надежде на помощь, но вскоре были вынуждены сложить оружие и сдаться на милость свирепого населения.

После этой неудачи Сульту оставалось вернуться к горам и попытаться перейти Миньо в Оренсе, где он надеялся не встретить подобных препятствий. Он выступил из Туя 16-го, следуя правым берегом Миньо, но на этом пути ему предстояла встреча с армией Ла Романы, который после ухода англичан расположился в Оренсе. Сама по себе армия Ла Романы не представляла большой опасности, но ее присутствие воодушевило всё население – как испанское, так и португальское. Все деревни по берегам реки и на высотах были забаррикадированы и заняты фанатичной чернью. Продвигаясь через препятствия такого рода, Сульт смог добраться до Оренсе только 21-го, после того как немало пожег, разрушил и уничтожил на своем пути, понеся и сам значительные потери, которые заставляли опасаться, что он доведет до Лиссабона, если доведет, лишь половину своих войск. Тогда ему следовало готовиться к участи, столь же печальной, как участь Жюно, ибо англичане, как и в 1808 году, не должны были замедлить появиться у лиссабонского побережья.

Если бы Наполеон не внушал своим соратникам столь слепого доверия, Сульт мог бы предвидеть будущую катастрофу и потребовать новых приказов, прежде чем вступать в дикий край, где ему предстояло на каждом шагу сражаться с кровожадным населением и в результате ослабить и измучить свои войска перед встречей с английской армией, одной из прекраснейших регулярных армий Европы. Разумеется, Наполеону не понравилось бы нарушение его планов, но еще меньше ему понравилось бы возвращение два месяца спустя разбитой и дезорганизованной армии.

Как бы то ни было, оттеснив подразделения Ла Романы за Оренсе, Сульт принял решение повернуть вправо, переправиться через Миньо и вступить в Португалию через провинцию Траз-уж-Монтиш. Он намеревался направиться на Шавиш, а затем на Брагу, что после долгого обходного пути возвращало его на прямую дорогу из Туя в Опорто. В свою очередь Ла Романа, оттесненный из Оренсе на Вильяфранку, задумал покинуть ее скрытным движением, достойным партизанского командира. Верхняя Галисия, прилегающая к королевству Леон, была в ту минуту доступна, ибо Сульт оставил ее, направившись в Португалию, а Ней ушел из нее на побережье. Так что можно было передвинуться туда через цепь французских аванпостов, которые связывали войска обоих маршалов с войсками Старой Кастилии. Это и решил сделать Ла Романа, хотя бы только для того, чтобы разрушить линию коммуникаций французов, а позднее искать прибежища в Астурии, если Ней вздумает погнаться за ним.

В то время как испанский генерал собирался устроить французам столь неприятный сюрприз, Сульт приготовился к переходу через провинцию Траз-уж-Монтиш. У него было уже, вследствие его первых операций, более восьмисот больных и раненых, а часть артиллерийских лошадей была в очень плохом состоянии как из-за дурных дорог, так и из-за отсутствия фуража. Поэтому он решил избавиться от всего, что могло обременить его во время движения, и отправил в Туй, которым владел, всех больных, раненых и тяжелую кавалерию, решив подтянуть их в Брагу позднее, когда дойдет туда. Он оставил в Туе 36 орудий и около двух тысяч человек, забрав с собой только 22 орудия, запряженных крепкими лошадьми и снабженных необходимыми боеприпасами. Сульт пересек границу Португалии 4 марта, послав в Мадридский главный штаб сообщение, что вскоре прибудет в Опорто.

После нескольких боев подойдя к Шавишу, Сульт увидел разъяренную толпу крестьян, священников, женщин и солдат, изрыгавших с высоты стен тысячи угроз и проклятий. Фанатичный сброд не мог остановить 24 тысячи французских солдат, ведомых превосходными офицерами. Когда Сульт пригрозил истребить всех, кто окажет сопротивление, ему сдали наполовину обезлюдевший Шавиш. В городе нашлась артиллерия без лафетов и множество боеприпасов. Рядом с городом имелась небольшая цитадель, способная защитить от ярости черни. В ней и оставили под охраной небольшого гарнизона раненых и больных, неспособных продолжать движение после марша из Оренсе на Шавиш. Таковы были прискорбные условия наступательных операций среди восставшего населения, жестокого и исполненного решимости защищаться.

Сульт направился из Шавиша на Брагу, двигаясь к морскому побережью. Кавалерии Франчески и пехоте Мерме, возглавлявшим армию, приходилось преодолевать на пути множество препятствий. Во многих узких ущельях, где колонны растягивались, а артиллерия проходила с величайшим трудом, их осаждали многочисленные отряды повстанцев, спускавшихся с ближайших гор, и французы подвергались риску быть отрезанными и уничтоженными прежде, чем хвост колонны успеет прийти на помощь головной ее части. Дивизии продвигались постоянно отделенные друг от друга плотными массами неприятеля. Наконец, не переставая громить повстанцев и обзаводиться новыми ранеными, 17 марта войска подошли к Браге. На позиции перед Брагой расположился генерал Фрер с 17–18 тысячами регулярных солдат и вооруженных крестьян. Поскольку он желал исполнить предписания и, не вступая в сражение, отойти на Опорто, его и еще нескольких офицеров растерзала разъяренная чернь, дабы они послужили примером предателям. Сменивший Фрера офицер наметил сражение на 18 марта. Но убивающая офицеров чернь не способна выстоять против старых солдат. Сульт атаковал и без труда захватил позиции Браги, потеряв не более сорока человек убитыми и ста шестидесяти ранеными. Куда больше людей французы потеряли, пробиваясь через деревни. Они захватили не много врагов, благодаря превосходным ногам португальцев, но все захваченные были убиты на месте. Несколько тысяч мертвых и умирающих усеяли поля вокруг Браги. Война начала обретать жестокий характер, ибо для отучения населения от жестокости приходилось проявлять не меньшую жестокость.

Завладев Брагой, Сульт получил только город, но приобрел и кое-что получше, а именно прямую дорогу на Туй, по которой мог подтянуть оставленное позади снаряжение. В то же время стало известно, что опорный пункт в Туе блокирован, осажден со всех сторон и нуждается в срочной помощи, иначе будет захвачен. Воспользовавшись ресурсами Браги, которые разбежавшиеся жители не смогли забрать с собой или уничтожить, Сульт направился, наконец, на Опорто, оставив в Браге для охраны раненых и оказания помощи опорному пункту в Туе дивизию генерала Оделе.

При переходе через реку Ави французам пришлось вновь преодолевать сопротивление португальцев, которые убили, в отместку за свои неудачи, бригадного генерала Валонгу и отошли на Опорто, решив дать генеральное сражение под стенами этого города. В Опорто собралось около 60 тысяч солдат и вооруженных крестьян. Их главнокомандующим, весьма достойным такой армии, был епископ Опорто, руководивший войсками в епископском облачении. Мятежная чернь, куда более опасная для мирных жителей, чем для неприятеля, хозяйничала в Опорто и угнетала население, слушаясь только епископа и то только тогда, когда он потворствовал народным страстям. Гораздо более занятая совершением жестокостей, нежели возведением оборонительных укреплений, португальская чернь лишь наскоро соорудила несколько редутов по внешнему периметру Опорто. Город, расположенный на правом берегу, по которому приближались французские войска, был связан с предместьями на левом берегу мостом. Небольшой протяженности укрепления португальцев были, тем не менее, вооружены двумястами орудиями большого калибра и представляли собой препятствие, преодолеть которое было бы непросто, если бы его удерживали не такие плохие войска.

Подойдя к Опорто 27 марта, Сульт был поражен, но отнюдь не напуган, видом преград, которые ему предстояло преодолеть. Он не сомневался, что солдаты и офицеры, которыми он командовал, справятся с ними. Но в предвидении разграбления богатого Опорто, важнейшего в торговом отношении города, Сульт хотел избавить от этого кошмара армию и население. Вследствие чего, посредством письма, обращавшегося к разуму командиров, он потребовал сдачи крепости.

Как и следовало ожидать, его предложения не принесли результата, и он решил начинать штурм днем 29 марта. Построив войска вне досягаемости артиллерии, маршал быстро выдвинулся вперед тремя колоннами. Правой колонной командовал Мерль, центральной – Мерме и Ла Уссе, левой – Делаборд и Франчески. По условленному сигналу кавалерия выдвинулась галопом и смела неприятельские аванпосты, а затем пехота атаковала укрепления. Захватив укрепления, французские колонны бросились со штыками на толпу беглецов и оттеснили ее на улицы Опорто, на которых вскоре воцарилась ужасающая неразбериха. Проникнув в город и двигаясь по нему без соблюдения равнения, генерал Делаборд дошел до моста через Дуэро, который связывал город с предместьями. Неприятельская кавалерия вперемешку со спасавшимся бегством населением теснилась на этом лодочном мосту под картечным огнем, который вели с другого берега португальцы, пытаясь остановить французов. Вскоре мост, не выдержав, обрушился вместе со всеми, кто на нем находился. При таком ужасающем зрелище французы на мгновение приостановили движение, затем восстановили мост и галопом устремились по нему вдогонку за беглецами. Справа португальцы, прижатые генералом Мерлем к Дуэро, бросались в реку в надежде спастись вплавь, но почти все погибли в волнах. Другое подразделение пыталось держать оборону в епископстве и было полностью уничтожено. Вскоре разгоряченные боем французы начали творить бесчинства, которые обыкновенно следуют за штурмом, и рассыпались по всему городу, предаваясь грабежу. Вряд ли их могло успокоить то, что они узнали о пытках, которым подверглись их соотечественники. Они повели себя в Опорто так же, как в Кордове, но как в Кордове, так и в Опорто, французские офицеры, исполненные человечности, старались, как могли, остановить ярость солдат и сами пытались спасать несчастных, которых была готова поглотить река. Сульт сделал всё возможное, чтобы восстановить порядок и придать победе характер, подобающий цивилизованной нации. Штурм города стоил ему не более 300–400 человек, тогда как португальцам он обошелся в 10 тысяч погибших. Кроме того, Сульт захватил двести орудий.

Ресурсы города Опорто были значительны во всех отношениях и имели огромную ценность для армии. Французы нашли в городе большие запасы продовольствия, множество боеприпасов и снаряжения, завезенного англичанами, и бессчетное количество судов, груженных дорогими винами. Сульт поспешил привнести порядок в распределение этой добычи, чтобы армия ни в чем не испытывала недостатка и чтобы население, понемногу успокоившись, постепенно привыкло к своим покорителям. Но ярость к французам не угасала. Всё население деревень за Дуэро присоединилось к войскам, разбитым в Опорто, и к англичанам, занимавшим Лиссабонскую дорогу. Французская армия, сократившаяся до 20 тысяч человек, уже оставила одну из своих дивизий в Браге, теперь ей пришлось оставить еще одну дивизию в Амаранти, для охраны верхнего течения Дуэро. Армия вынужденно разделялась, тогда как ей нужно было оставаться единой для противостояния англичанам. В скором времени положение французов могло потребовать от главнокомандующего большого искусства – как для того, чтобы удержаться в Португалии, если удастся в ней остаться, так и для того, чтобы уйти из нее без разгрома, если придется отступать перед неприятелем, обладающим слишком явным численным превосходством.

Сульт объявил себя генерал-губернатором Португалии и сделал всё возможное для усмирения населения. Позаботившись о тылах, он приказал выслать из Браги подмогу для разблокирования опорного пункта в Туе и послал нескольких офицеров в Мадрид по той дороге, которой следовал сам, дабы они сообщили, что в довольно скором времени он окажется в самом критическом положении. Но существовала вероятность, что ни одному из посланных офицеров не удастся добраться до пункта назначения. Причиной прервавшихся коммуникаций был Ла Романа, вторгшийся в горный край верхней Галисии на границе с королевством Леон. Распространяя слухи об Австрийской войне, он поднял на восстание жителей севера, которых ненадолго испугала ноябрьская и декабрьская кампания. В результате Ней на побережье и Сульт в Опорто были отделены от остальной Испании обширной зоной восстания, в которой истреблялись больные, курьеры и зачастую останавливались конвои с самым надежным сопровождением.

С 24 февраля вестей от Сульта в Мадрид не поступало, но поскольку в штабе были уверены в силе его армейского корпуса и в его военном опыте, никто не сомневался в успехе, и все только отсчитывали дни, гадая, в каких пунктах может находиться Сульт. Получив от него заверение, что в первых числах мартах он прибудет в Опорто, тогда как он смог прибыть туда только 29 марта, и рассчитав, что вскоре он будет уже в Лиссабоне, где столкнется с немалыми трудностями, решили, наконец, послать на юг Иберийского полуострова Виктора, дабы он отвлек часть неприятельских сил на себя. Безусловно, то было весьма разумное решение, ибо англичане и даже португальцы (события это доказали) не могли проигнорировать движение французской армии на Мериду и Бадахос.

Главный штаб Жозефа отправил Виктору повторный приказ исполнить относившуюся к нему часть предписаний Наполеона. Маршал выдвинул было некоторые возражения, сославшись на разбросанность корпуса. В самом деле, он располагал только дивизиями Виллата и Руффена, тогда как дивизия Лаписа оставалась в Саламанке. Но ему отвечали, что этой дивизии послан категорический приказ следовать за ним, что со всеми высланными ему кавалерийскими подкреплениями и германцами дивизии Леваля у него будет 24 тысячи человек и этих сил достаточно для начала наступательного движения. Вдобавок Виктора заверили, что к нему вскоре присоединится и дивизия Лаписа и что его поддержит армейский корпус, выступающий из Мадрида на Сьерра-Морена. Настойчивость Главного штаба в отношении маршала Виктора была совершенно обоснованна, ибо, помимо необходимости осуществить движение в южном направлении, параллельное движению Сульта, имелся для действий в этом направлении и другой, не менее насущный мотив: помешать испанскому генералу Грегорио де Ла Куэсте расположиться на левом берегу Тахо перед мостом Альмараса.

Под давлением этих доводов и повторных приказов Виктор выдвинулся в середине марта. Бывший четвертый корпус был частично восстановлен под командованием Себастиани и направлен в Сьюдад-Реаль для осуществления в Ла-Манче движения, соответствующего движению Виктора в Эстремадуре, и отвлечения от него армии Картохаля, в то время как маршал будет иметь дело с армией де Ла Куэсты. Четвертый корпус, состоявший из дивизии Себастиани, германцев Леваля и поляков Валенсы, был сформирован из тех же дивизий, только германцы были переведены к Виктору. Пополнившись драгунами Мило, Виктор выдвинулся в Ла-Манчу в составе 12–13 тысяч человек.

Первой заботой Виктора был переход через Тахо. Тахо следовало переходить в Альмарасе, чтобы оказаться на большой дороге в Эстремадуру, но старый мост Альмараса, просторное и величественное сооружение прежних времен, был лишен главного широкого пролета высотой более ста футов. Из Мадрида Виктору прислали кое-какое снаряжение и генералов Лери и Сенармона, которые с величайшими усилиями сумели навести лодочный мост, пригодный для перехода тяжелой артиллерии, и 15 марта Виктор выдвинулся из Талаверы. Его корпус, в ожидании прибытия дивизии Лаписа, включал французские дивизии Виллата и Руффена, германскую дивизию Леваля, легкую кавалерию Лассаля[20] и драгун Латур-Мобура, что составляло в целом 23–24 тысячи человек, в том числе 15–16 тысяч пехотинцев, 6 тысяч всадников и 2 тысячи артиллеристов. Дабы облегчить дебуширование, Виктор перешел через Тахо тремя колоннами. Лассаль и Леваль перешли реку по мосту в Талавере, Виллат и Руффен – по мосту в Арсобиспо, а Латур-Мобур с тяжелой артиллерией спустился по левому берегу реки к Альмарасу, где должно было переправляться самое обременительное снаряжение. Первые две колонны, состоявшие из легкой кавалерии и пехоты, должны были выбить де Ла Куэсту с его позиций, а после этого соединиться перед Альмарасом с линейной кавалерией и парком осадного снаряжения.

Диспозиции Виктора были исполнены в точном соответствии с планом. Германцы Леваля вышли за Тахо к труднодоступным высотам, выбили с высот и оттеснили к Месас-де-Ибору испанскую пехоту, захватив у нее семь орудий и убив тысячу человек. Дивизия Виллата, дебушировав с моста Арсобиспо, поддержала движение германцев, после нескольких горячих и успешных боев заняв позиции в Фреснедосо и Делейтосе. Когда расчистили большую дорогу Эстремадуры, драгуны Латур-Мобура с осадным парком приблизились к мосту Альма-раса, ремонт которого как раз завершался. По приказу Наполеона по этому мосту нужно было провезти, для разрушения стен Севильи в случае ее осады, несколько орудий 24-го калибра и гаубиц.

Генерал де Ла Куэста, который рассчитывал на природные препятствия на левом берегу Тахо для противостояния движению французов, 19 марта отступил на Трухильо, а от Трухильо на Мериду, решив сделать новым рубежом сопротивления Гвадиану. Маршал Виктор последовал за ним с легкой кавалерией и пехотой, хотя драгуны и тяжелая кавалерия в Альмарасе переправились еще не полностью. Арьергард неприятельской армии составляла кавалерия герцога дель Парке. Доблестный и умный Лассаль, беспощадно преследовавший испанцев, атаковал их, где только мог, и в одном бою захватил 200 всадников. К несчастью, на следующий день 10-й егерский полк был застигнут врасплох и потерял 62 всадника, которых испанцы, убив, изуродовали самым жестоким образом. Найдя на своем пути прискорбные свидетельства испанской свирепости, французские солдаты поклялись отомстить за своих товарищей по оружию и жестоко сдержали слово несколько дней спустя.

Виктор не мог решительно выдвигаться на Гвадиану, пока не завершится переход через мост в Альмарасе. Когда 25 марта эта операция закончилась и драгуны Латур-Мобура присоединились к маршалу, он направился к берегам Гвадианы и перешел ее в Медельине. К этому пункту он подошел уже без нескольких пехотных и кавалерийских частей, которые пришлось оставить для охраны тылов и сдерживания соединений, образовавшихся в диких горах, которые он миновал. Часть голландцев из дивизии Леваля Виктор оставил в Трухильо, один драгунский полк послал наблюдать за дорогой из Мериды, а другой – за горами Гвадалупе, наводненными герильясами, после чего у него осталось не более 19 тысяч человек, но зато это были солдаты такого достоинства, что не приходилось беспокоиться об их небольшой численности.

Дон Грегорио де Ла Куэста, знавший о том, что Виктор лишился части своих сил, и будучи сам усилен присланной из армии центра дивизией Альбуркерке, насчитывая в своих рядах 36 тысяч самых организованных солдат Испании, счел возможным дать сражение, ибо его силы вдвое превосходили силы противника. Вследствие чего он расположился в ожидании французов на весьма выгодной позиции за Гвадианой, по ту сторону небольшой речушки Ортигосы.

Завладев Медельином, куда он вступил без всяких затруднений, Виктор обеспечил себе обладание Гвадианой и мог без помех выдвигаться дальше. Перейдя реку утром 28-го, он вскоре обнаружил слева испанскую армию, частично скрытую рельефом участка и готовившуюся скорее к наступлению, нежели к отступлению. Виктор без колебаний перешел Ортигосу с двумя третями своей армии. Перед мостом он оставил дивизию Руффена, для отпора весьма сильному подразделению, видневшемуся на этом берегу, и передвинулся вперед с Лассалем, германцами, оставшимися драгунами Латур-Мобура, артиллерией и дивизией Виллата, насчитывавшими в целом около 12 тысяч человек. Перейдя Ортигосу, он очутился перед весьма просторным плато, которое, возвышаясь вправо, понижалось влево и переходило в равнину близ Дон-Бенито.

Вправо на плато Виктор запустил Латур-Мобура, два германских батальона и десять орудий, поддержав их 94-м линейным полком дивизии Виллата. Этим войскам предстояло захватить плато и опрокинуть находившуюся на нем часть испанской армии. Влево, где участок понижался к Дон-Бенито и где также виднелись весьма плотные массы войск, маршал направил только Лассаля с легкой кавалерией и два оставшихся германских батальона. В центре он построил в плотную колонну 63-й и 95-й полки дивизии Виллата, а также несколько правее 27-й легкий полк – для связи с Руффеном. Затем он дал сигнал Латур-Мобуру и стал ждать, для последующих диспозиций, результата этой первой атаки.

Германцы уверенно взобрались на плато в сопровождении десяти орудий и пяти драгунских эскадронов Латур-Мобура. Справа виднелась некоторая часть пехоты и кавалерии, но основная часть испанской армии, надвигавшейся всей массой на слабые войска Лассаля с очевидным намерением отрезать их от Гвадианы, находилась слева на равнине. При таком зрелище союзники на правом фланге ускорили атаку. Германцы, оттеснив испанских тиральеров, пропустили вперед десять французских орудий, которые, ведя обстрел с плато, могли причинять огромные разрушения на простиравшемся на склоне участке. Испанская пехота, завидев французскую артиллерию, открыла по ней стремительный, но беспорядочный и неверный огонь. Французские доблестные артиллеристы без колебаний приблизились на расстояние в тридцать – сорок шагов к испанской пехоте и накрыли ее картечью, к каковому обращению она была непривычна. Тогда де Ла Куэста бросил на французских канониров свою кавалерию, чтобы она порубила их саблями прямо у их орудий. Но не испанской кавалерии было нападать на французских артиллеристов. Не успела она приблизиться к орудиям, как драгунский эскадрон, атаковав с фланга, заставил ее повернуть обратно. Она опрокинулась на собственную пехоту, смяв ее при отступлении. Пять эскадронов Латур-Мобура, сметая всех на своем пути, обратили в бегство как кавалерию, так и пехоту и, тесня левый фланг испанцев по отлогому участку, отвели его к Дон-Бенито. Зная, что с испанцами можно добиться результатов лишь в сабельной рубке, доблестный Латур-Мобур беспощадно преследовал их при поддержке 94-го линейного полка.

Но если справа всё было кончено и не осталось ни одного неприятельского солдата, то в центре и слева положение становилось критическим. Центр и правый фланг испанцев, насчитывавшие не менее 27 тысяч человек, всей массой надвигались на 3–4 тысячи солдат Лассаля – несколько полков легкой кавалерии и два батальона германской пехоты. Безусловно, излишним было оставлять всю дивизию Руффена перед Ортигосой для отпора немногочисленным и неопасным кавалеристам, однако с тремя оставшимися полками дивизии Виллата и войсками Латур-Мобура, не вовлеченными в рискованную погоню, французы еще могли нанести поражение испанцам. Виктор произвел весьма уместные диспозиции для достижения подобного результата. Он приказал 63-му и 95-му линейным полкам дивизии Виллата передвинуться влево и развернуться, дабы остановить массовое наступление испанцев. Германцам он приказал совершить тот же маневр, а Лассалю – атаковать испанцев без пощады, когда их начнет сдерживать развернувшаяся пехота. Два германских батальона и десять орудий, которые не последовали за Латур-Мобуром, оставались на французском правом фланге на плато. Виктор приказал им развернуться во фланг испанцам и изрешетить их картечным и ружейным огнем. Латур-Мобуру и 94-му линейному полку Виктор предписал приостановить погоню и, воспользовавшись стремительным выдвижением в тылы неприятеля, атаковать его сзади, окружить и сокрушить.

Отданные вовремя и энергично исполненные приказы привели к полному успеху. Испанцы замешкались при виде развертывания полков Виллата. Это развертывание остановило их, ибо, не умея различить, направляется ли на них вся французская армия или только два полка, они замедлили движение и стали стрелять, неумело, беспорядочно и безрезультатно. Воспользовавшись заминкой, Лассаль беспощадно атаковал и опрокинул несколько батальонов. В ту же минуту по противоположному крылу открыли навесной огонь десять орудий правого фланга, производя огромные опустошения в плотной массе войск. Столько и не нужно было, чтобы привести в замешательство неопытные и скорее пылкие, нежели стойкие войска. Испанцы отступили, а вскоре, настигнутые с тыла Латур-Мобуром, поддались неописуемому ужасу. В одно мгновение они рассеялись и в неслыханном беспорядке разбежались. Но Лассаль и Латур-Мобур двигались таким образом, чтобы добиться результатов, а с испанцами их можно было добиться, только помешав их бегству. Три тысячи всадников обрушились с противоположных сторон на беглецов, безжалостно порубили их саблями и, памятуя о шестидесяти двух егерях, зверски убитых несколькими днями ранее, не пощадили никого. Не прошло и часа, как землю устлали десять тысяч убитых и раненых. Французам достались четыре тысячи пленных, шестнадцать орудий, составлявших всю артиллерию испанцев, и множество знамен.

Сражение, названное впоследствии Медельинской битвой, составило честь французским солдатам и их генералу. В нем приняли участие 12 тысяч французских солдат и 36 тысяч испанцев, и оно стало одним из самых кровопролитных сражений того времени. Несчастный Грегорио де Ла Куэста не смог собрать вечером ни одного батальона.

Прекрасный подвиг придал уверенности командующему первым корпусом, и если двумя неделями ранее он колебался перед выдвижением с Тахо на Гвадиану, то теперь написал Жозефу, что готов двигаться на Гвадалквивир и Севилью, лишь бы поторопились направить к нему дивизию Лаписа.

В то время как Виктор одержал эту важную победу на южной дороге, Себастиани, осуществив, со своей стороны, параллельное движение в Ла-Манче, добился подобных же преимуществ, соразмерных, однако, величине его корпуса. Его силы, включавшие прекрасную Французскую дивизию, поляков генерала Валенсы и драгун Мило, насчитывали примерно 13 тысяч человек против 16–17 тысяч испанца Картохаля. Генерал Себастиани выдвинулся за Тахо на Сьюдад-Реаль в то самое время, когда маршал Виктор двигался из Альмараса на Медельин. Прибыв 26 марта к Гвадиане, Себастиани двинул драгун и польских улан через мост, вынуждая испанскую армию уступить ему участок. Затем он провел через мост всю пехоту и, построив ее в атакующую колонну во время движения по мосту, атаковал испанскую армию. Великолепные полки дивизии Себастиани, которых не могло остановить никакое войско, в мгновение ока опрокинули испанцев, которые в беспорядке отступили на Сьюдад-Реаль, бросив артиллерию, 2 тысячи убитых и раненых и около 4 тысяч пленных. Генерал Мило продвинулся за Сьюдад-Реаль и преследовал их до Альмагро. На следующий день войска достигли входа в ущелья Сьерра-Морена, ставшие свидетелями катастрофы генерала Дюпона, и собрали еще тысячу пленных и 800 раненых. Так, 28 марта, когда Сульт подошел к Опорто, армия центра лишилась 7–8 тысяч человек, армия Эстремадуры – 13–14 тысяч, и испанцы растеряли бы всю свою уверенность, если бы не обладали особенным самомнением, которое мешало им выигрывать сражения, но мешало и ощущать поражение.

Обе блестящие победы исполнили радости мадридский двор и несколько прояснили омрачившуюся было картину положения. Жозеф понадеялся вскоре стать хозяином юга Испании: в результате движения Виктора на Севилью и непрестанно требуемого им движения Сюше на Валенсию. Король Испании готов был поверить, что довольно будет и появления Виктора, чтобы южные провинции полностью покорились. При нем находился злополучный Морла, несправедливо обвиненный соотечественниками в предательстве, но виновный только в корыстном непостоянстве и теперь искавший при новой монархии прибежища от несправедливости монархии старой. У Томаса де Морлы имелись многочисленные связи в Андалусии, что позволяло королю Жозефу надеяться на скорое подчинение и этой провинции, которой опостылело правление хунты и которая устала от владычества генералов, тирании черни и обременительных трат, обрушившихся на нее из-за войны. Исполнившись недолгих иллюзий, Жозеф написал Наполеону, что не теряет надежды в скором времени вернуть ему 50 тысяч прекрасных солдат для использования их в Австрии.

Разумеется, в любой другой стране два сражения, подобных сражениям при Медельине и Сьюдад-Реале, решили бы исход кампании, а может быть, и войны. Но испанцы не падали духом из-за подобных пустяков. Всем, кто худо-бедно сражался, хунта раздала награды, послала подкрепления и вновь обратилась к Испании и ко всем народам с манифестом, объявляя о том, что она называла преступным деянием французов против законной монархии. В ответ на ее пылкое воззвание народ поднялся повсюду, где не находился под непосредственной властью французов, так что в действительности передовое движение генерала Себастиани и маршала Виктора на Гвадиану вызвало скорее усиление трудностей, нежели преимущество. После побед в Медельине и Сьюдад-Реале не прошло и нескольких дней, а уже пришлось высылать из Мадрида штабного полковника Мокери с пятьюстами солдатами для сдерживания Толедо и штабного полковника Баньери с шестьюстами солдатами для охраны моста Альмараса. Так, победы в этой странной стране скорее ослабляли, нежели усиливали победителя, добавляя новые пункты для охраны и производя только быстро забывавшееся моральное воздействие.

С особенной силой опасность давала себя чувствовать на севере. Ней, как всегда исполненный энергии, задумал покорить Галисию, не представляя себе, что две его прекрасные дивизии, одержавшие победу над русскими войсками, могут не справиться с фанатичными горцами, умеющими только разбегаться во все стороны, пока не найдут какое-нибудь ущелье или дом, который смогут использовать для прикрытия. Вскоре он был выведен из заблуждения. Перед ним стояла задача охранять более чем сто лье побережья от мыса Ортегаля до устья Миньо, защищать Ферроль и Ла-Корунью, пресекать сообщение англичан с населением и сдерживать Сантьяго-де-Компостелу, Виго, Туй и Оренсе. Ней был вынужден передвинуть на побережье весь свой корпус, тем самым прервав сообщение со Старой Кастилией, и даже запросить помощи, ибо оказался не в состоянии единолично контролировать весь север Испании. Ему приходилось всюду поспевать, всюду сражаться, и нигде повстанцы, при всем их фанатизме, не могли устоять против его ужасного напора, но едва Ней разбивал их перед собой, как они тотчас вновь появлялись у него в тылах. Не успел он выдвинуть генерала Матье к Мондоньедо для противостояния астурийцам, как пришлось посылать генерала Маршана в Сантьяго-де-Компостела для уничтожения только что расположившихся там 1500 повстанцев. Затем нужно было мчаться к портам Вильягарсии и Карсилю и сжечь их, чтобы отогнать оттуда англичан. При известии о том, что португальские повстанцы осадили артиллерийский склад, оставленный Сультом в Туе, Ней мчался туда, и ему приходилось давать ожесточенные бои, чтобы разблокировать склад, что происходило в ту самую минуту, когда туда готовился выступать генерал Оделе. В результате всех этих боев маршал Ней уничтожил более 6 тысяч испанцев, захватил двадцать два орудия и огромное количество снаряжения английского происхождения и не произвел сколь-нибудь чувствительного усмирения населения.

Еще более странным может показаться то, что Ней, переместившись на дорогу Сульта, получил известия о нем только от колонны, посланной тем в Туй, где она повстречала колонну генерала Оделе. Таким образом он узнал, что Сульт смог вступить в Опорто с саблей в руке только 29 мая. В Мадриде ничего не знали о боях, которые давал Ней, кроме того, что он энергично сражается с повстанцами и не может, продолжая всюду их разбивать, обеспечить свои коммуникации со Старой Кастилией.

Несмотря на победы в Медельине и Сьюдад-Реале, Мадрид вскоре был удручен появлением множества повстанческих отрядов на севере Испании, захватом курьеров на всех дорогах, абсолютной невозможностью получить известия от Сульта и Нея и уверенностью, что сообщение с ними прервано. Движение генерала Лаписа, который покинул Саламанку, пересек Алькантару, перешел Тахо и присоединился к Виктору, непрерывно сражаясь, раззадорило повстанцев Старой Кастилии, которых теперь некому было сдерживать. Командовавший в Старой Кастилии генерал Келлерман поспешил сообщить в Мадрид, что французы рискуют вскоре потерять весь север Испании, если не предпримут энергичных действий против заполонивших его отрядов. Хотя Виктор и получил подкрепление в результате прибытия генерала Лаписа, не время было направлять армии Эстремадуры и Ла-Манчи на юг, тем самым еще более усиливая трудности сообщения. Поэтому, прежде чем продолжать исполнение намеченного Наполеоном плана, было решено дождаться усмирения северных провинций и известий от Сульта.

Жозефу и Журдану весьма кстати явилась мысль послать Мортье из окрестностей Логроньо, где он оставался по приказу Наполеона, в Вальядолид, для восстановления сообщения с Неем и, при необходимости, оказания помощи Сульту, если последний окажется в затруднительном положении, чего можно было опасаться. Не было ничего вернее такой комбинации, поскольку Наполеон и сам предписал ее из Германии, получив депеши из Испании. Но пока его последние волеизъявления, задуманные и выраженные на берегах Дуная, не прибыли за Пиренеи, Мортье, имевший приказ оставаться в Логроньо, не мог взять на себя смелость неподчинения приказу и не взял! Таково было неудобство, связанное с чрезмерно отдаленным руководством операциями. Когда Жозеф предписал Мортье передвинуться в Вальядолид, тот оказался в весьма затруднительном положении, между противоречивыми приказами из Парижа и из Мадрида. Он согласился всё же передвинуться в Бургос. Но этого было недостаточно для подавления повстанцев на севере и возобновления сообщения с Неем и Сультом. От армии Арагона временно открепили два полка, без которых она могла, как считалось, обойтись после взятия Сарагосы, и послали их генералу Келлерману. Из Сеговии и окружающих пунктов подтянули один польский и один германский батальон, заменив их войсками мадридского гарнизона. Еще несколько подразделений взяли из гарнизона Бургоса, и из всех этих войск составили для Келлермана корпус в 7–8 тысяч человек, с которым ему предстояло двигаться в Галисию и восстановить прерванное сообщение с северными провинциями.

К 27 апреля все переформирования завершились, и 2 мая Келлерман прибыл в Луго, после непрерывной перестрелки на всем пути с местными крестьянами. В Луго он нашел генерала Матье, прибывшего туда по приказу Нея для возобновления сообщения со Старой Кастилией. Генералы пришли к выводу, что главной причиной всех несчастий является прорыв в Португалию и на морское побережье Галисии без предварительного уничтожения Ла Романы. Они договорились преследовать генерала в Астурии и попытаться уничтожить, что должно было доставить двоякий результат умиротворения этого края и истребления виновника всех волнений на севере Испании. Было решено, что Ней двинется на Астурию дорогой из Луго в Овьедо, а Келлерман выдвинется туда же по дороге из Леона, что позволит зажать Ла Роману с двух противоположных сторон и окружить его. Оба корпуса разошлись с искренней решимостью всеми силами содействовать успеху друг друга.

Вследствие неведения Мадрида относительно участи Сульта, а также из-за невозможности произвольно и сообразно требованиям текущего момента руководить французскими генералами, действующими в Испании, весь апрель месяц протек в прискорбном топтании на месте. Не зная, что сталось с Сультом, не решались посылать корпус Виктора в Бадахос и Севилью. Не вполне располагая генералами, не могли направить Мортье в тылы Сульта и Нея. Так был потерян самый важный месяц в году, когда можно было добиться решающих побед над испанцами и англичанами. Единственной операцией, выполненной в это драгоценное время в Эстремадуре, было отведение корпуса Виктора от Медельина к Алькантаре, для изгнания завладевших ею испанских и португальских повстанцев. Поначалу Жозеф и Журдан хотели воспротивиться попятному движению маршала Виктора, опасаясь дурных последствий для Андалусии, но решили позволить ему совершить это движение после получения из Опорто шпионского донесения, возвещавшего о критическом положении Сульта и новой высадке англичан в Лиссабоне.

Возможность угрожающих событий в Опорто делала необходимым обладание Алькантарой, ибо именно через Тахо и Алькантару можно было прямым путем прийти на помощь Португальской армии. Алькантара была отбита, повстанцы в ней уничтожены, а Виктор тотчас возвратился через Альмарас на Трухильо, дабы помешать де Ла Куэсте вновь занять позиции, с которых его согнали при движении на Медельин.

К сожалению, известия, дошедшие из Опорто окольными путями, были небеспочвенными. К концу апреля положение Сульта в Опорто стало самым критическим – как по вине событий, так и по вине людей. Едва вступив в город, маршал решил прочно обосноваться в нем, сочтя, что сделал достаточно, дойдя до Дуэро и предоставив обстоятельствам решить, отходить ли назад или продолжать завоевания дальше. Такое решение было самым опасным из всех возможных, ибо пребывание в Опорто без определенного плана со всей очевидностью могло привести только к катастрофе. В высшей степени опасно было оставаться с 20 тысячами солдат среди восставшей страны, где всенародная ненависть к французам достигла предела. Тем не менее с доблестной армией и превосходными офицерами можно было удержаться хотя бы на севере Португалии. Но в Лиссабоне находились 18 тысяч англичан, и всё предвещало, что вскоре туда прибудет вдвое больше солдат на конвоях, отправленных из Англии. И тогда обороняться на линии Дуэро от регулярной армии по одну сторону этой линии и от армии повстанцев по другую сторону стало бы практически невозможно.

Помощи ожидать не следовало, ибо корпус Нея был занят в Галисии, а из центра, через Алькантару или Бадахос, войска подойти не могли. Инструкции Наполеона предусматривали положение, при котором Сульт отправится на помощь Виктору в Севилью, завладев Лиссабоном, но вовсе не предусматривали невообразимого положения, при котором Виктор, завладев Севильей, выступит на помощь Лиссабону. Следовало либо без промедления отступать к Миньо, либо двигаться через Брагансу к Старой Кастилии и опереться на основную массу французских армий, действующих в центре Испании, отделив себя от англичан труднопреодолимыми пространствами, а впоследствии решить, оставаться в Испании или возвращаться в Португалию с силами, достаточными для того, чтобы в ней удержаться. Но чтобы вовремя отойти назад, нужна не меньшая решимость, чем для смелого продвижения вперед, и, как на войне, так и повсюду, это привилегия твердых и проницательных умов.

Оказавшись в Опорто, маршал Сульт, не решаясь ни двигаться на Лиссабон, который охраняли 18 тысяч англичан, ни нарушить волю Наполеона, приказавшего покорить Португалию, просто оставался на месте, предоставив фортуне решение о его дальнейшем поведении. Досадные иллюзии, внушенные ему местными обстоятельствами, ввели маршала в заблуждение и заставили потерять драгоценное время.

Когда французы обосновались в Опорто, часть населения обнаружила некую склонность, проявлявшую себя уже не раз и ставшую особенно ощутимой после минутного затишья. Зажиточный, если не сказать просвещенный, класс, желавший мира и покоя, страшился свирепой черни, которой дали волю и которая сделала невыносимым существование всех, кто обладал хоть толикой человечности и мягкостью нравов. Этот класс не строил иллюзий относительно любви англичан к Португалии, хорошо понимая, что англичане, заправляя ее торговлей в мирное время и превратив ее в поле битвы во время войны, думают только о собственных интересах. И, продолжая недолюбливать французов, остававшихся в их глазах чужеземцами, эти люди были готовы, тем не менее, выбирая между ними и англичанами, предпочесть французов как наименьшее зло, надежду на окончание войны и на режим более либеральный, нежели тот, при котором Португалия существовала столетиями.

Присутствие Сульта и его обнадеживающие заявления лишь утвердили благоразумных людей в их миролюбивых расположениях. Средний класс с удовлетворением ответил на заявления Сульта и, казалось, готов был сохранять спокойствие, если маршал сдержит слово, будет поддерживать дисциплину солдат, подавит чернь и обеспечит каждому свободу заниматься своим делом. Среди этих покорившихся, которых влекла к французам надежда на покой, особенно выделялись евреи, весьма многочисленные, активные и богатые повсюду, но особенно в нецивилизованных странах, где им отдают на откуп торговлю, которой не умеют заниматься сами. В Португалии их было около двухсот тысяч, все они жили под жестким гнетом и от владычества французов, казавшегося им самой желанной формой правления, с величайшим удовлетворением ожидали гражданского равенства. Вступив в контакт с французской администрацией на предмет содержания армии и сбора доходов, они вскоре дошли до политических предложений о способе учреждения в Португалии регулярного правления. К ним присоединились и многие местные негоцианты, намекавшие, что провинции Опорто весьма подходит идея основать отдельное королевство Северной Лузитании, предусмотренное договором с Наполеоном, подписанным в октябре 1807 года при разделе Португалии между Испанией и Францией. Утверждали, что обнародование подобного решения, сопровождаемое справедливым и мягким правлением, заставит рассматривать французов уже не как захватчиков, а как друзей, которые берегут страну, в которой хотят остаться надолго; что Наполеон должен как можно скорее назначить французского принца, которому предстоит носить новую корону, пока лишь корону Опорто, а позднее, быть может, и корону Опорто и Лиссабона; что, поскольку обстоятельства требуют неотложных решений, надобно поспевать за обстоятельствами, и поскольку теперь королей берут из генералов, не проще ли сделать королем Северной Лузитании соратника Наполеона?

Мысль сделать королем Португалии маршала Сульта, быстро распространившись в Опорто и в городах меж Дуэро и Миньо, была осмеяна людьми благоразумными, встречена с оскорбительными насмешками армией, но с удовлетворением принята коммерсантами, хотевшими получить защитника, евреями, желавшими гражданского равенства, и армейскими интриганами, которые льстят главнокомандующим и являются их самыми опасными врагами. Последние сочли такую комбинацию весьма глубокой, ибо она призвана послужить, говорили они, приручению португальцев и ослаблению их привязанности к англичанам и дому Браганса. Одно обстоятельство в особенности поощряло их к тому, чтобы если не посадить, то хотя бы подготовить короля без непременного волеизъявления Наполеона, а именно удаленность последнего, переместившегося в ту минуту на берега Дуная и поглощенного событиями, исход которых был неизвестен.

Разумеется, не все заходили столь далеко, но такие смельчаки находились, и они до такой степени смутили рассудок маршала, что он согласился выпустить странный циркуляр для дивизионных генералов, в котором рассказывал о происходящем и о поступившем ему предложении посадить короля либо из семьи Наполеона, либо из генералов по его выбору. Он добавлял, что население Опорто, Браги и соседних городов просит его, маршала Сульта, облечься атрибутами верховной власти и осуществлять таковую власть, что оно поклянется быть ему верным и защищать его от любых врагов, будь то англичане, повстанцы или кто другой. Циркуляр побуждал генералов внушать подобные пожелания населению, размещенному в их командованиях.

Хотя циркуляр был конфиденциальным, он не остался в тайне. Он вызвал насмешки у одних, задел других и встревожил лучших. Над Сультом, чья величайшая скромность изменила ему при обманчивом виде короны, стали насмехаться. Часть армии возмущалась, особенно старые офицеры, хранившие в глубине души чувство независимости, присущее солдатам Рейнской армии, сражавшиеся из преданности долгу, но втайне негодовавшие из-за того, что им приходится проливать кровь во всех концах света ради создания слабых, неспособных, беспутных и, как правило, неверных Франции королей. Более сдержанные военачальники, озабоченные только поддержанием дисциплины, сожалели о моральном воздействии, которое производил пример главнокомандующего на офицеров и солдат, уже и без того склонных к нарушению всяческих правил и всегда готовых вознаградить себя распущенностью за страдания, которые им приходилось сносить в дальних странах. По их мнению, маршал сам подавал сигнал к беспорядку и, главное, разделял армию, которая, в том опасном положении, в каком она находилась, как никогда нуждалась в единстве, силе и дисциплине. Благоразумные военные беспокоились также о том, какое суждение вынесет Наполеон обо всех тех, кто в той или иной мере поддался странным действиям, содержащим невольное, но столь разительное осуждение императорской политики.

В армии образовались три партии: партия офицеров, только из преданности долгу и Наполеону не желавших поддаваться вступлению во владение монархией, которого бы он не одобрил, партия бывших республиканцев, вернувшихся к прежним идеалам из-за недовольства императорской политикой, и небольшая партия более дерзких недовольных. Последних вовсе не беспокоило неповиновение Императору Французов, и они ничуть не сожалели о Республике, но, не признаваясь, возможно, самим себе, были подлинными роялистами, считавшими и Республику, и Консульство, и саму Империю чередой ужасных конвульсий, которые должны плохо кончиться. Речи бывших роялистов слышались уже из уст некоторых офицеров. Примечательно, что эту немногочисленную, но начинавшую заявлять о себе партию армии в Испании, где страдания были чудовищны, а цель, ради которой их выносили, ощущалась яснее, составляли бывшие республиканцы Рейнской армии, питавшие отвращение к кампаниям, целью которых было уже не величие страны, а величие единственной семьи. Слава какое-то время прикрывала пустоту и эгоизм такой политики, но первые неудачи навели на размышления, а размышления привели к отвращению.

Разговоры в армии стали невероятно дерзкими. Только и говорили, что об аресте главнокомандующего, если он даст ход своему циркуляру, о разжаловании и замене его старейшим из генерал-лейтенантов. Понятно, насколько было опасно подобное расшатывание дисциплины посреди вражеской страны и в присутствии английской армии под предводительством искусного полководца. Вскоре оно проявилось во всем. Служба совершалась вяло и небрежно, что привело к плачевным последствиям. Солдаты пристрастились к грабежу. Следовало немедленно отучить их от подобных нравов, но это было совершенно невозможно при состоянии всеобщей разболтанности, в которое впала вся армия. Если солдат пытались призвать к порядку, они жаловались, что ими жертвуют в угоду населению, голоса которого стараются приобрести. Офицеры, сами подававшие им примеры подобных речей, не имели более власти для их подавления, и беспорядок за короткое время получил быстрое и пагубное развитие. Прискорбным его свидетельством не замедлил стать примечательный инцидент, который несколько месяцев спустя привел одного офицера к позорной смерти.

В подобной ситуации, когда невозможно было требовать и добиваться усердного исполнения долга, офицеры нередко оставляли свои посты, и никто их не искал. Один кавалерийский офицер, капитан 18-го драгунского полка, приобретя благосклонность командиров как храбростью, так и услужливостью, был как раз из тех, кто не стеснялся говорить вслух, что столь славное поначалу Консульство, превратившись вскоре в Империю, стало не чем иным, как принесением всех интересов Франции в жертву безмерному честолюбию. Будучи уроженцем роялистского Юга, он преждевременно проникся чувствами, которые вспыхнули в 1815 году, когда Франция, устав от тридцати лет революции, бросилась в объятия Бурбонов. Этот офицер бывал у полковников и генералов, открыто жаловавшихся на главнокомандующего, и, наслушавшись там речей и преувеличив их желания, счел это недовольство заговором, которым можно было тотчас воспользоваться, чтобы добиться уже в 1809 году (трудно поверить!) низложения Наполеона и его империи. И тогда он задумал отправиться на переговоры с Артуром Уэлсли, находившимся в ту минуту в Коимбре.

Знаменитый генерал, победитель при Вимейру, призванный командовать британской армией после смерти генерала Мура, был прислан из Англии с подкреплением в 12 тысяч человек, что довело численность английских сил в этих краях примерно до 30 тысяч. Артур Уэлсли был человеком действия, и он был полон решимости, хоть и в пределах полученных им инструкций, которые предписывали ему ограничиться обороной Португалии и как можно сильнее расшатать господство французов на Иберийском полуострове. Прежде всего он хотел вынудить Сульта оставить Опорто и затем, освободив север Португалии, попытаться расстроить планы короля Жозефа относительно юга Испании. Он расположил свою штаб-квартиру в Коимбре, где возглавлял 20 с небольшим тысяч человек, и направил на Абрантес английскую и португальскую дивизии для наблюдения за французами.

Капитан Аржантон – так звали офицера, о преступных интригах которого мы рассказываем, – вследствие невероятной расслабленности, воцарившейся в армии, смог скрыться с поста и переодетым явился в Коимбру для тайной встречи с Артуром Уэлсли. Встретившись с английским генералом, Аржантон рассказал ему о разброде, царившем во французской армии, и сформировавшихся в ней партиях, преувеличив, по обыкновению людей его сорта, и без того печальную действительность. Недовольных он представил заговорщиками, людей ропщущих – готовыми к действию, а людей, поддавшихся самым разным искренним порывам, – людьми, единодушно желавшими одного и того же, то есть низвержения разорительного для Франции режима Наполеона. Во всем уподобившись путаникам, Аржантон приписал себе миссию, которой не получал, и заявил от имени множества генералов и полковников, что ему поручено встретиться с главнокомандующим британской армии и вступить с ним в переговоры.

Интриган предлагал следующий план. Если население Опорто уступит, то Сульт не преминет объявить себя королем или, по крайней мере, как возвещал циркуляр, временно присвоить себе все атрибуты верховной королевской власти. Такого демарша будет достаточно, чтобы в армии вспыхнул мятеж, и маршала низложат. После этого первого подвига генералы провозгласят низложение самого Императора Французов, а затем, если английская армия вступит с ними в переговоры и не станет их преследовать, отойдут дневными переходами к Пиренеям. Их примеру в мгновение ока последуют все триста тысяч солдат, которые служат в Испании. Вся старая армия Республики и Империи, вспомнив о прошлом и возмутившись тем, что ее принесли в жертву планам одного честолюбца, уйдет с Иберийского полуострова за Пиренеи и провозгласит освобождение Франции и Европы, – если только англичане примут предложенный план и без сражений последуют за теми, кто своим спонтанным движением восстановит мир во всем мире.

Всё это были безумные преувеличения. Правдой было лишь то, что армия, умевшая не хуже народа судить о том, что происходит у нее на глазах, оставаясь верной долгу, втайне порицала политику Наполеона, хотя и героически ей служила.

Проявив здравомыслие, бывшее его главным достоинством, английский генерал рассудил, в чем правдивы утверждения Аржантона. Он понял, что завоевательная политика Наполеона осуждается даже французской армией, что армия разделена и узы дисциплины в ней весьма ослаблены, что воинский долг, как ни велика доблесть солдат, исполняется плохо, и, не поверив в мятеж, понадеялся на нечто более правдоподобное и, к несчастью, более осуществимое, то есть на возможность захватить в Опорто французов врасплох и нанести им унизительное поражение.

Поверив предложениям Аржантона в той мере, в какой они того заслуживали, генерал не оттолкнул его, пригласил приходить еще и снабдил необходимыми для того средствами. Однако он отказался вступать в переговоры с французской армией и в особенности побуждать жителей Опорто провозгласить маршала Сульта королем Португалии, что должно было, по мнению Аржантона, ускорить кризис, заявив, что по столь важным предметам он должен снестись со своим правительством. Но, видя, какие преимущества для внезапного нападения предоставляет ему состояние французской армии, Уэлсли принял решение выдвинуться на Опорто, заранее позаботившись наводнить город шпионами, которые при попустительстве французских властей обладали полной свободой передвижения под видом жителей Опорто и Лиссабона и под предлогом торговых дел.

Встретившись на обратном пути с бригадой Лефевра, который обеспечивал французские аванпосты на левом берегу Дуэро, и сочтя, что эта бригада может подвергнуться нападению английской армии, которую он оставил в состоянии готовности к выдвижению, Аржантон был охвачен двояким желанием: предостеречь Лефевра, которого любил, потому что служил под его началом, и втянуть его в мнимый заговор, единственным участником которого он сам и был. Он сказал маршалу Лефевру, что его позиция подвергает его большой опасности. Поскольку тот захотел узнать, о каких опасностях идет речь, Аржантон во всем ему признался.

Лефевр, глубоко взволнованный признаниями Аржантона, открыл, хотя ему и дорого стоило выдать товарища, маршалу Сульту всё, что ему стало известно, умоляя не губить несчастного, который, при всей своей вине, захотел всё же предупредить и спасти его. Маршал Сульт приказал тотчас арестовать Аржантона и таким образом узнал обо всем происходящем в армии. Он заметил недовольство в своем окружении и, отказавшись приписать его истинной причине, имел слабость поверить в заговор, который, впрочем, не стал разглашать, чувствуя, что положение трудно для всех, ибо каждому было в чем себя упрекнуть.

Уже более месяца Сульт пребывал в Опорто, налаживая отношения с населением, но не принимая решения относительно военных операций – ни касательно наступления, ни касательно отступления. Наступать было почти невозможно, ибо пришлось бы, помимо населения, побеждать английскую армию, и хотя с двадцатью тысячами опытных солдат и искусным генералом это могло стать возможным, в высшей степени неосторожно было бы пытаться это сделать. Оставаться было также невозможно, ибо пришлось бы точно так же сражаться и побеждать английскую армию, одновременно сдерживая мятежное население справа, слева и в тылах. Единственно возможным решением было отступить в Старую Кастилию, а еще лучше в Галисию, и вернуться к отправному пункту. В противном случае армии грозила катастрофа.

К несчастью, Сульт совсем об этом не думал. Поглощенный умиротворением вновь образованной Северной Лузитании, он отменял некоторые налоги, ставил перед Мадоннами неугасимые лампады и выслушивал пожелания депутаций, просивших учреждения французской монархии. Депутации от Браги, Опорто, Барселоса, Вьяны, Вила-ду-Конди, Феиры и Овара следовали одна за другой и торжественно просили его дать Португалии короля. Все эти церемонии имели вид и форму испанского целования руки. Армия, будучи свидетельницей происходящего, удваивала насмешки, вела речи, способные расшатать любую военную власть и всё более пренебрегала своим долгом.

Среди этих суетных занятий Сульт и узнал, что 22 апреля Артур Уэлсли высадился с подкреплением в 12 тысяч человек, а около 30 тысяч английских солдат, сопровождаемые португальскими повстанцами, собираются двигаться на Опорто, и признал, наконец, необходимость покинуть столицу будущего нового королевства. Но, смирившись с этой печальной необходимостью, которую было бы весьма полезно признать еще ранее, следовало действовать как можно быстрее, чтобы увезти с собой снаряжение и, главное, раненых и больных, которых невозможно было оставлять на милость жестокого народа. Нужно было выбрать линию отступления: либо через Амаранти на Самору, либо через Брагу на Туй. Отступление через Амаранти выглядело как маневр, и это спасало самолюбие главнокомандующего, ибо могло показаться, что он передвигается на левый фланг англичан, не уходя из Португалии. В то время как отступление через Брагу означало попросту возвращение назад той же дорогой, по которой пришли. Но отступление через Амаранти было трудным и требовало много времени. Отступление же через Брагу выводило на короткий путь, целиком принадлежавший французам во всех пунктах. Это был единственно верный, легкий, допустимый путь отступления, хотя и менее всего способный ввести в заблуждение относительно происходящего, то есть вынужденного вывода войск из Португалии.

Как бы то ни было, следовало решаться без промедления и высылать к Амаранти, если двигаться в этом направлении, значительные силы, чтобы помешать англичанам перейти Дуэро на французском левом фланге и перерезать им путь. Следовало отправлять больных, раненых и тяжелое снаряжение. Однако Сульт, еще 8 мая уведомленный о движениях Артура Уэлсли, ограничился тем, что сосредоточил у Амаранти посты из Браги, Вьяны и Гимарайиша и приказал генералу Луазону совершить прорыв за Тамегу, чтобы обеспечить переход через реку. Но он не произвел никаких приготовлений в самом Опорто. Сначала Сульт предполагал выступать 10 мая, через сорок дней после водворения в Опорто, затем перенес выступление на 11-е и, наконец, решил дождаться 12 мая, чтобы провести последние приготовления. Но 12 мая было предназначено Провидением для одного из самых необыкновенных событий этой злосчастной войны!

Артур Уэлсли, послав, как мы сказали, английскую бригаду и португальскую дивизию на Абрантес для наблюдения за движениями французов на Тахо, сам решил выдвинуться на Дуэро и явиться прямо в Опорто, будучи прекрасно осведомлен о происходящем и о творившемся во французской армии невероятном беспорядке. Генерала Бересфорда, командовавшего португальцами, он направил из Коимбры на Ламегу, намереваясь одновременно перерезать путь в Брагансу и отвлечь внимание от Опорто, где должна была произойти главная атака. Две основные колонны Уэлсли направил влево и вправо, по прибрежной дороге из Авейру в Овар и по внутренней дороге в Бемпошту. Левая колонна, прибыв в Авейру, должна была пересечь длинные лагуны, параллельные португальскому берегу и пригодные к мореходству. Уэлсли погрузил там сильное подразделение, которое, спустившись к Овару, должно было оказаться в тылу французского авангарда, сформированного из пехоты и кавалерии и состоявшего под командованием генерала Франчески. Генерал Уэлсли приказал правой колонне атаковать Франчески в лоб, как только высадившиеся в Оваре войска займут позиции для атаки на его тылы.

Это движение осуществилось 10 мая. Доблестный генерал Франчески, внезапно атакованный со всех сторон, повел себя с редкостным хладнокровием, атаковал под картечью то пехоту, то кавалерию англичан, уничтожил столько же народу, сколько потерял сам, и весьма благополучно выпутался из крайне затруднительного положения. Внезапное нападение англичан стало печальным следствием такого положения вещей, при котором французы позволили обо всем узнать англичанам, ничего не зная о них. Отступив 11 мая в предместья Опорто на левом берегу Дуэро, французские подразделения перешли через реку и отвели все лодки к правому берегу.

Казалось бы, после того как Сульта уведомили о приближении английской армии, все его больные и раненые должны были находиться не в госпиталях Опорто, а на дороге в Амаранти. Но 11 мая раненые отправлены еще не были и твердой уверенности в обладании Амаранти не было также. Маршал дожидался 12-го, чтобы окончательно покинуть Опорто, от которого ему стоило такого труда оторваться. Единственная мера предосторожности, им принятая, состояла в затоплении запасов пороха, который он не мог забрать с собой. Сульт также отделил тяжелую артиллерию, которую не имел возможности увезти, от полевой артиллерии, для которой имелись средства транспортировки, и составил из последней мобильный парк в 22 орудия. Выступление было назначено на 12 мая. Основная часть армии была эшелонирована на дороге в Амаранти, а дивизия Мерме расставлена в Опорто для прикрытия отступления.

Но Артур Уэлсли задумал план, который был бы непомерно смелым, если бы английский генерал был хуже осведомлен о подлинном положении дел, а именно – переправиться через Дуэро прямо перед французской армией и захватить Опорто у нее на глазах. В ночь на 12-е он послал два батальона в Авинтеш, расположенный двумя-тремя лье выше Опорто, чтобы они переправились через Дуэро скрытно от французов, собрали все лодки, какие найдутся, и до рассвета спустили их к Опорто. Сам он с основной частью войск разместился в предместьях левого берега, спрятавшись в домах и выжидая минуту для исполнения плана, секрет которого он открыл только двум генерал-лейтенантам, которым назначалось направлять атакующие колонны.

Отправленные в Авинтеш батальоны собрали за ночь достаточное количество лодок и отправили их к Опорто, где на них еще до рассвета погрузили несколько батальонов под командованием генерал-лейтенанта Пагета, который и произвел неожиданную и совершенно секретную высадку в верхней оконечности Опорто. Он спрятал свои войска в здании, принадлежащем епископству. Закрепившись в пункте высадки, переправили остальные подразделения бригады Хилла, а Главный штаб французов, когда рассвело, всё еще ничего не знал о происходящем и отказывался верить сообщениям множества очевидцев. Вместо того чтобы убедиться во всём собственными глазами, французский главнокомандующий поначалу доверился отрицательным донесениям своих заместителей, которых позднее обвинил в обмане и которые были, конечно, виновны, но меньше, чем он сам, ибо в подобных случаях ответственность возрастает со званием. Пока французы не верили в их присутствие, англичане успели перебросить на правый берег Дуэро несколько тысяч человек и расположиться в Опорто. Вскоре они уже не трудились скрываться.

В создавшемся положении почти бессмысленно было отстаивать ценой огромного кровопролития город, каждую улицу которого пришлось бы отвоевывать заново, притом что согнать английских солдат с занятых ими позиций было вовсе не так просто, как португальцев. Правда, в Опорто оставалась тысяча раненых и больных, которых важно было спасти, но чтобы успеть их эвакуировать, пришлось бы задержаться в городе еще на несколько дней, а на это нечего было надеяться. Это и предрешило отступление французов. Досаднее всего было оставлять во власти неприятеля раненых и больных, а с ними – честь и достоинство армии, ибо военные анналы не дают примеров подобных внезапных нападений. К счастью, на смену французам в Опорто вступал генерал цивилизованной нации, и больные, которым грозила бы гибель, если бы они остались во власти повстанцев, теперь подвергались лишь опасности небрежного ухода.

Итак, вечером 12-го французы отступили в Балтар, весьма недовольные друг другом: генералы обвиняли главнокомандующего в том, что он позволил всем впасть в состояние нерадения, которое сделало возможным внезапный захват Опорто, а главнокомандующий обвинял своих заместителей в том, что его оставили в неведении о начале перехода англичан через Дуэро. Виновнику сообщения с английской армией Аржантону, которого маршал приказал арестовать и предать суду, удалось ускользнуть, он бежал к англичанам, и теперь невозможно было кого-либо обоснованно обвинить в попустительстве, хотя в армии обвиняли в этом всех[21].

Прибыв вечером в Балтар, Сульт узнал о новом непредвиденном обстоятельстве, еще более неприятном, чем то, что случилось утром в Опорто. Генерал Луазон, не располагая достаточными силами, чтобы прорваться через Тамегу, и опасаясь быть отрезанным от Опорто, оставил Амаранти. В результате дорога в Брагансу оказалась занята англичанами. Эта последняя неприятность могла привести к катастрофе, ибо чтобы выйти на прямую дорогу из Опорто в Туй, по которой и следовало двигаться с самого начала, нужно было возвращаться почти к самому Опорто. Однако, естественно было предположить, что французам преградит путь английская армия. В действительности, Артур Уэлсли оккупировал Валонгу, первый пункт за Опорто, лишь утром 13-го, и силами одного только авангарда, а сам появился там во главе своей армии лишь 14 мая. Но, не догадываясь об этом обстоятельстве и не умея его предвидеть, Сульт принял отчаянное решение.

Перед ним находилась обрывистая горная цепь, за которой простиралась дорога на Брагу, и что еще лучше – дорога из Браги в Шавиш, на которую он мог перейти сразу и добраться до Шавиша раньше войск генерала Бересфорда. Не приказав заранее произвести в Туе приготовлений к переходу через Миньо, он должен был, как и в первый раз, следовать до Шавиша для переправы через реку в горах у Оренсе.

Но чтобы преодолеть высокий холм Санта-Каталину, приходилось продвигаться козьими тропами, по которым всадники могли пройти, только спешившись, а артиллеристы – бросив свои пушки. Пришлось пожертвовать артиллерией, приняв унизительное и губительное для армии решение, которое маршал Сульт исполнил, по крайней мере, не теряя времени. Он приказал тотчас собрать всю артиллерию и все зарядные ящики и взорвать их. На спину солдатам переложили столько патронов, сколько они могли унести, и хотели даже раздать им часть армейской казны, но напрасно, ибо у большинства ранцы уже переполнились. Наибольшая часть армейской кассы была взорвана вместе с артиллерией.

Совершив эту жестокую жертву, выдвинулись к крутым склонам Санта-Каталины, к которым уже направилась голова колонны, и весь день 13-го потратили на переход. Солдатам пришлось нелегко, потому что они были перегружены, а им приходилось карабкаться по труднопроходимым тропам. Наконец, вечером прибыли в Гимарайиш, где нашли корпус генерала Луазона, отступивший от Амаранти, а кроме того, несколько подразделений под командованием генерала Лоржа, оставивших побережье. Армия почти полностью воссоединилась и, благодаря тому, что пожертвовала своей артиллерией, была способна пройти повсюду.

Это было слишком дорого купленное преимущество, чтобы им не воспользоваться и не предохраниться от преследования генерала Бересфорда, который, заняв Амаранти, мог двинуться прямо на дорогу в Шавиш и вновь перерезать французам линию сообщения. Не останавливаясь, французы выдвинулись на Саламонде, для пущей надежности отказались даже от прохождения через Шавиш, где наверняка наткнулись бы на португальцев, и направились на Монталегри, откуда в Оренсе вел более короткий путь. До Оренсе они добрались 19 мая, изнуренные, босые, почти раздетые, оголодавшие и вымокшие насквозь под чудовищными в этой местности весенними ливнями. Самой большой печалью, не считая потери снаряжения и оставленных в Опорто больных, которых должна была защитить английская честь, были брошенные на дорогах раненые и изувеченные, которых вовсе не защищала португальская честь, ибо повстанцы, следуя за нами по пятам, их убивали. Синтрская капитуляция после доблестной, хотя и проигранной битвы в Вимейру, нанесла меньший урон славе армии и ее численному составу, чем захват Опорто, уничтожение артиллерии и стремительный марш через ущелья. Моральное состояние войск соответствовало их материальному состоянию. Солдаты, хотя ранцы их были переполнены, выражали недовольство командирами и самими собой и, продолжая нарушать дисциплину, как всегда, сурово судили тех, кто их до этого допустил.

Едва прибыв в Оренсе, маршал Сульт был вынужден тотчас выступать в Луго, чтобы освободить город, который вследствие ухода Нея подвергся нападению повстанцев Галисии. Маршал Ней, почувствовав необходимость очистить Астурию от присутствия Ла Романы, решил совершить против него экспедицию совместно с генералом Келлерманом. Один из них намеревался передвинуться в Овьедо через Луго, а другой – через Леон. Таким образом, первый должен был двигаться по побережью, а второй – пересечь горы, отделяющие Старую Кастилию от Астурии. Они сдержали слово как честные люди. Ней, 13 мая отбыв из Луго с 10 тысячами человек и пробившись через ужасные горные ущелья, обошел расположившихся на побережье испанцев, отрезал их от Овьедо, вступил в город, но не смог уберечь его от разграбления французскими солдатами, обычного следствия уличных боев. Ла Романа, навлекший все возможные бедствия на несчастный край, вместе с несколькими офицерами спасся на английских кораблях, в надежде вернуться к своей прискорбной системе военных действий где-нибудь в другом месте. В Хихоне были обнаружены значительные богатства. Генерал Келлерман, в свою очередь, отбыл из Леона, пересек горы Астурии и, спустившись к Овьедо, соединился с войсками Нея.

Вот во время этих-то операций повстанцы Галисии и осадили Луго и Сантьяго-де-Компостела, воспользовавшись отсутствием Нея. Передвинувшись в Луго, Сульт разогнал их и соединился с Неем, который поспешил вернуться из Астурии, чтобы снять блокаду с осажденных городов. Подробности экспедиции в Опорто, которыми поделились при встрече корпусов солдаты Сульта с солдатами Нея, вызвали у последних суровое осуждение. Бедные, скромные и дисциплинированные старые солдаты Нея осыпали насмешками более молодых, богатых и непослушных солдат Сульта, поведение которых не находило извинения в победах. Те оправдывались, перекладывая вину на командиров, которых обвиняли во всех несчастьях армии. Было очевидно, что если оба корпуса долго пробудут вместе, мир будет нарушен. Тем не менее пылкий, но справедливый Ней отнесся к своему коллеге с любезностью великодушного товарища по оружию. Он предоставил Сульту свои склады, чтобы снабдить его войска частью того, что они потеряли, и в особенности позаботился заменить им вынужденно брошенную артиллерию.

Довольные друг другом, маршалы сообща решили, какого поведения им следует придерживаться в интересах оружия Наполеона, как тогда говорили, и говорили верно, ибо речь гораздо в большей мере шла о величии Наполеона, нежели о величии Франции, весьма скомпрометированном этими отдаленными войнами. Ней, провоевав несколько месяцев в Галисии и Астурии, сохранил около 12 тысяч солдат, а Сульт располагал 17 тысячами, хотя номинальный состав обоих корпусов был вдвое больше. Решительно и без какого-либо взаимного соперничества использовав эти силы, которые после выписки раненых из госпиталей должны были еще возрасти, они могли завершить покорение Галисии и Астурии и истребить повстанцев, а если бы англичане упорно оставались на берегах Миньо или даже осмелились перейти реку – атаковать и прижать их к морю. Если же генерал Уэлсли, напротив, продвинулся бы с севера на юг Португалии, чтобы противостоять операциям французов на Тахо, один из маршалов или же они оба могли покинуть Галисию, пройти вдоль Португалии по Старой Кастилии, передвинуться к Сьюдад-Родриго, атаковать вместе с Виктором британскую армию и раз и навсегда отвадить ее от высадок на Иберийский полуостров.

Именно это наверняка приказал бы Наполеон, если бы был на месте (его инструкции о том свидетельствуют), и именно это предписал бы Мадридский главный штаб, если бы имел влияние. Между тем оба маршала были в состоянии самопроизвольно выполнить первую часть плана, очистив за несколько дней побережье Галисии от повстанцев, которые там обосновались, и перерезав сообщение с английским флотом.

Генерал Норунья создал в Виго грозное соединение из 12 тысяч человек и нескольких высадившихся английских экипажей. Ла Романа, перевезенный англичанами в Галисию вместе с офицерами и отборными войсками, водворился в Оренсе со времени движения Сульта на Луго, и представлял серьезную угрозу. Маршалам необходимо было объединиться на время, чтобы изгнать главарей повстанцев из обоих мест, а затем передвинуться туда, куда каждый из них сочтет полезным и сообразным его предписаниям. К тому же инструкции Сульта предоставляли ему б\льшую свободу действий, ибо он не имел других предписаний, кроме покорения Португалии и последующего соединения в Андалусии с Виктором. Однако, вместо того чтобы быть в Лиссабоне или Бадахосе, он был в Луго, вернувшись к своему отправному пункту. Поскольку такой маневр не предусматривался Наполеоном, то Сульт не имел и предписаний на этот совершенно непредвиденный случай. Он мог действовать по своему усмотрению, но явно хотел передвинуться в Старую Кастилию, к Сьюдад-Родриго, на восточную границу Португалии. То ли он чувствовал себя несколько менее удаленным от цели, двигаясь вдоль страны, которую должен был покорить, то ли его честолюбию не слишком льстило оставаться запертым в Галисии и выполнять там задачу, бывшую в основном задачей Нея, то ли ему были неприятны скандальные разговоры, к которым приводило соединение двух корпусов, но он выразил Нею намерение направиться в Самору, чтобы осуществить в Кастилии движение, сходное с возможным движением англичан на юг Португалии. Такое решение имело некоторые основания, хотя и нельзя было еще ничего утверждать о предполагаемом движении англичан на юг Португалии, и самым срочным делом был разгром неприятеля в непосредственной близости, иначе он мог весьма прочно закрепиться на побережье Галисии. Англичане, при их темпах, могли прибыть на Тахо не раньше, чем через один – два месяца, что впоследствии и подтвердили события. Это время давало французам возможность уничтожить расположение англичан в Галисии и затем всем вместе передвинуться на Тахо через Самору и Алькантару. Французы успели бы даже оправиться и отдохнуть несколько дней.

Тем не менее Сульт договорился с Неем посредством письменного соглашения о совместной экспедиции в Галисию с целью уничтожить оба повстанческих соединения, после чего он намеревался расстаться с ним и передвинуться в Старую Кастилию. Условились, что Сульт будет спускаться из Луго долиной Миньо, пока не встретит и не уничтожит Ла Роману, а Ней, защищенный на своем левом фланге его движением, очистит Сантьяго-де-Компостелу, передвинется на побережье и атакует грозные укрепления англичан и испанцев в Виго. Уничтожив Ла Роману и тем самым сделав осуществимой весьма трудную операцию Нея в Виго, Сульт сможет затем направиться на Пуэбла-де-Санабрия и Самору. Подписав эти договоренности в Луго 29 мая, маршалы расстались, чтобы как можно скорее приступить к намеченным операциям.

Подготовившись к маршу в Самору, Сульт покинул Луго 2 июня и выдвинулся на Монфорте, откуда Ла Романа ускользнул, спустившись к Оренсе. Прибыв в Монфорте 5 июня, Сульт остановился и, вместо того чтобы продолжать спускаться долиной Миньо к Оренсе, как он условился с Неем, направил разведывательные отряды в верховья Силя, одного из притоков Миньо, к Пуэбла-де-Санабрия и Саморе. Дорога в Оренсе находилась совсем в другой стороне. Тем не менее Сульт остался в Монфорте и никуда не двигался.

Ней, отбыв, в свою очередь, из окрестностей Ла-Коруньи с 18 батальонами, передвинулся на город Сантьяго-де-Компостелу, который повстанцы при его приближении оставили. Он прибыл в Понтеведру на побережье 7 июня. Ему пришлось, чтобы подойти к Виго, проследовать берегом множества небольших бухт, усеянных английскими канонерками, двигаясь под их огнем. Это не могло остановить бесстрашного маршала. Но близ Виго Ней подошел к позиции, весьма грозной и искусно укрепленной. Нужно было перейти речку без моста и вблизи моря, затем преодолеть укрепления, оснащенные шестьюдесятью орудиями большого калибра, за которыми находились несколько тысяч английских моряков и двенадцать тысяч испанцев. Под натиском маршала и его солдат могла пасть и подобная позиция, но пришлось бы потерять много людей, к тому же был риск и потерпеть неудачу; а еще требовалась уверенность в том, что во время атаки французские тылы и фланги не подвергнутся внезапному нападению Ла Романы. Поэтому, прежде чем предпринимать опасную атаку, Ней, знавший, что Сульт находится в Монфорте, а генерал Ла Романа в Оренсе, стал дожидаться движения первого против второго. Так, не без оснований желая, чтобы войска Ла Романы были разогнаны до начала атаки на Виго, Ней прождал выполнения данного ему слова до 10 июня.

Тем временем он получил от генерала Фурнье, которого оставил для некоторых надобностей в Луго, сообщение, исполнившее его недоверия к соратнику и подозрительности в отношении неприятеля – чувствами, обыкновенно не свойственными его открытому и дерзкому нраву. Генералу Фурнье удалось прочитать совершенно секретные предписания Сульта генералу Руйе, оставшемуся в Луго для ухода за ранеными и больными Португальской армии. Руйе предписывалось направить в Самору порученных ему раненых и больных, как только они будут в состоянии передвигаться, и рекомендовалось держать этот приказ в тайне от всех, и в особенности от Нея. Маршал Ней счел себя преданным, узнав о подобном распоряжении, которое было бы совершенно естественно, будь оно отдано открыто, поскольку Самора представляла собой конечную цель маршала Сульта. Видя к тому же, что Сульт остановился в Монфорте, вместо того чтобы двигаться на Оренсе и изгонять оттуда Ла Роману, Ней уже не сомневался в том, что его соратник нарушил данное слово. Но всё же он написал ему 10 июня письмо, в котором сообщал о своем опасном положении и выражал надежду на исполнение принятого плана. При этом он добавлял, что если план, против всякой вероятности, оставлен, он просит предупредить его, ибо пребывание перед Виго с выходом на его фланги от Оренсе крайне опасно.

Отправив письмо, Ней прождал несколько дней, но ответа так не получил. Пораженный молчанием Сульта и видя, как укрепляются с каждым днем позиции англичан в Виго, он отошел на Сантьяго-де-Компостелу, исполнившись едва сдерживаемого раздражения. Там он узнал, что Сульт вовсе не стал спускаться по Миньо, а напротив, поднялся вдоль ее притоков в направлении Пуэбла-де-Санабрия на Самору. В самом деле, пробыв до 11 июня в Монфорте и горя нетерпением покинуть Галисию и уйти в Старую Кастилию, Сульт пустился в путь через разделявшие эти провинции горные цепи. Когда его попытался остановить Ла Романа, он оттеснил его и счел свои обязательства перед Неем выполненными, что было не так, ибо, отбросив испанского генерала из верховий Миньо в низовья, он позволил ему возвратиться в Оренсе, где как раз и нельзя было его оставлять. Тем не менее Сульт выдвинулся в Самору, ничего не ответив на полученное письмо. Ней, сочтя его молчание, выдвижение на Самору и предписанную генералу Руйе секретность доказательствами нечестного поведения по отношению к нему, предался самому горячему гневу. К тому же он находился в критическом положении, ибо едва Сульт повернул к Старой Кастилии, как в результате возвращения Ла Романы в Оренсе и его возможного присоединения к генералу Норунье, пребывание перед Виго стало крайне опасным.

Могла возникнуть и другая опасность, и такого рода, что заставляла опасаться нового Байлена. Дойдя до Миньо, англичане должны были решить, возобновлять ли им кампанию генерала Мура и выдвигаться в Старую Кастилию, или же возвращаться на юг Португалии на Тахо. Если бы они решили передвинуться в Кастилию, Ней с 10–12 тысячами французов был бы уничтожен 20 тысячами англичан и 40–50 тысячами испанцев. Однако ему были равным образом непереносимы мысль капитулировать, подобно генералу Дюпону, или мысль спастись ценой потери артиллерии, подобно Сульту, и он решил оставить Галисию. Решение было тяжелым и влекло серьезные последствия, но оно было мотивированным и основывалось на неоднократно повторявшихся инструкциях и Жозефа, и Наполеона. Они писали Нею, порицая его стремление передвинуться на побережье при недостаточно прикрытых тылах, что он должен позаботиться об обеспечении своих коммуникаций со Старой Кастилией, прежде чем посвящать себя завоеванию побережья. Когда Сульт находился в Португалии, охрана Оренсе и Туя была долгом товарища по оружию, но теперь, когда он оставил Португалию, уже не было причин оставаться в Галисии среди стольких опасностей, и в особенности при угрозе быть окруженным соединенными силами англичан и испанцев.

Приняв решение оставить Галисию, Ней сожалел лишь о Ла-Корунье и Ферроле. Но испанцы, ревностно оберегавшие свои порты, не собирались сдавать их англичанам, к тому же, для пущей надежности, он оставил в фортах Ферроля хорошо снаряженный французский гарнизон. Затем, отправив вперед всё снаряжение и не оставив ни одного раненого и ни одного больного, Ней вернулся в Луго, захватывая и истребляя до последнего человека все отряды повстанцев, какие осмеливались к нему приблизиться. В Луго он подобрал и больных Сульта и отправил их вместе со своими ранеными в Асторгу, куда прибыл в первых числах июля, не потеряв ни одного человека и ни одной пушки. Там он занялся реорганизацией и обновлением своего корпуса. В ту минуту, когда он достиг Асторги, Сульт вступал в Самору.

Раздражение Нея до такой степени передалось его солдатам, что адъютанты военного министра, посылавшиеся на место событий, объявили тому, что опасно оставлять оба корпуса вместе. Ней написал Жозефу и Сульту письма, весьма оскорбительные для последнего, заявив, что, каковы бы ни были приказы Наполеона, он исполнен решимости не служить более с Сультом вместе.

Описание этих печальных подробностей необходимо для понимания того, как велась война в Испании и как Наполеон, безмерно растягивая линию операций, отдавал их на волю событий и страстей и подвергал риску бессмысленной гибели героических солдат, которых вскоре должно было не хватить для обороны несчастной Франции. Пока Ней в Асторге выражал с присущей ему горячностью переполнявшее его раздражение, каковому примеру следовали и его солдаты, Сульт в Саморе казался поглощенным унынием, глубоко павшим духом и постоянно встревоженным. По крайней мере именно так описывали настроение обоих маршалов офицеры, обязанные отчитываться перед военным министром.

Король Жозеф, до которого новости по-прежнему доходили с опозданием, узнав об оставлении Португалии и Галисии и ссоре двух маршалов лишь через месяц после случившегося, глубоко опечалился, ибо легко мог предвидеть последствия этого тройного несчастья. Он уже не думал выдвигать Виктора в Андалусию, напротив, он удержал его на Тахо между Альмарасом и Алькантарой, чтобы противостоять де Ла Куэсте в случае попытки последнего перейти через Тахо, или англичанам, если они выдвинутся из Лиссабона в Эстремадуру. Радужные апрельские мечты, внушенные победами в Медельине и Сьюдад-Реале, улетучились, теперь следовало надеяться хотя бы успешно отбить атаку, если таковая последует, и при благополучном исходе дела искать средство поправить пошатнувшееся положение.

Так обстояли дела, когда из Шёнбрунна пришла совершенно неожиданная депеша от самого Наполеона, доставившая новое свидетельство того, что же такое удаленное руководство военными операциями. В то время как в Испании дошло уже до оставления Португалии и Галисии, Наполеон в Шёнбрунне знал только о первых шагах маршала Сульта в Португалии и выдвижении Нея на морское побережье Галисии. Как и Жозеф, недовольный тем, что коммуникации обоих маршалов оставлены в небрежении, а Мортье бездействует в Логроньо, Наполеон, будучи лучшим судией, чем Жозеф, и судией всемогущим в отношении хода вещей, не одобрил происходящего и пожелал тотчас исправить положение. Для этого он не придумал ничего лучшего, как объединить корпуса Сульта, Нея и Мортье под единым командованием. Еще не зная, как повернулись события, он пожаловал верховное командование Сульту по причине его старшинства.

Достигнув Испании в последних числах июня, его депеша вызвала крайнее удивление, но не потому, что объединение трех корпусов под единым командованием могло вызвать неодобрение, а потому, что было непонятно, как заставить служить вместе Нея, Мортье и Сульта, и в особенности двух первых под командованием третьего. Будь Наполеон на месте, он, несомненно, уладил бы дело иначе. Но Наполеон был далеко, а Жозеф не решался приказывать из страха неподчинения. К тому же, здраво рассудив и воспользовавшись мудрым советом начальника своего штаба Журдана, он хотел вызволить Нея из ложного положения, в котором тот оказался, призвав его в Мадрид и поручив командование корпусом генерала Себастиани. Но Ней, всё более раздражавшийся, пожелал остаться в Бенавенте, не захотев покинуть своих солдат, которых любил и которые любили его. При этом он сохранил такое отношение к Сульту, которое заставляло сильно сомневаться в его повиновении этому маршалу в случае получения от него приказов.

Однако Ней слишком хорошо знал свой долг, чтобы отказываться повиноваться Сульту, пока Наполеон не получит больше информации и не решит участь обоих по справедливости, и от объединения корпусов еще можно было ждать удовлетворительных результатов. Но если их разделение поставило под угрозу первую половину кампании 1809 года, то их объединение, столь же пагубное от того, что было произведено в неподходящую минуту, должно было сделать бесплодной вторую ее половину и привести к бессмысленному кровопролитию в Испании с февраля по август того же года. Печальным свидетельством тому станут дальнейшие события.

Вот каково было положение действующих войск вследствие последних событий. Оставление Галисии Сультом и Неем открыло повстанцам весь север Испании. Только в Астурии доблестный генерал Бонне с несколькими тысячами человек продолжал сражаться с горцами. Вся Галисия, все португальские провинции от Траз-уж-Монтиша, междуречья Дуэро и Миньо, края Старой Кастилии до Сьюдад-Родриго, а также часть Эстремадуры от Сьюдад-Родриго до Алькантары принадлежали объединившимся испанцам, португальцам и англичанам. Исключительно им принадлежал и весь юг Иберийского полуострова. Испанцы усиленно вооружали крепость Сьюдад-Родриго.

Португальское подразделение, отправленное Артуром Уэлсли к Абрантесу, прибыло в Алькантару, откуда было оттеснено Виктором, но вскоре вернулось обратно, ибо маршал не оставил в крепости гарнизона из опасения ослабить себя. После того как Виктор отступил на Тахо при известии о поражениях Сульта и прибытии в Португалию сильной английской армии, испанский генерал Грегорио де Ла Куэста передвинулся с Гвадианы на Тахо, к перешейку Мирабете перед Альмарасом. В Арагоне, о котором мы не говорили со времени осады Сарагосы, генерал Сюше сражался с повстанцами Эбро, не павшими духом после взятия Сарагосы. В Каталонии, о которой также не шла речь после сражений в Кардедеу и Молинс-дель-Рее, генерал Сен-Сир приступил к осадам крепостей, ведя каждодневные бои для их прикрытия.

Таково было положение в Испании. Всё зависело от планов англичан. Двинется ли Артур Уэлсли в Старую Кастилию, чтобы угрожать линии коммуникаций французов и вынудить их оставить юг Иберийского полуострова, дабы помочь северу? Или же, освободив Португалию и отбросив Сульта за Миньо, он повернет на Тахо, чтобы помешать операции Виктора? Этот вопрос с трудом могли разрешить в Мадриде, не зная инструкций английского генерала. Однако Виктор в Талавере, а Жур-дан в Мадриде, руководствуясь некоторыми признаками, приняли верное решение, допустив весьма большую вероятность возвращения генерала Уэлсли к Тахо. Ввиду этого Жозеф не захотел удерживать в Старой Кастилии бесполезные в этой провинции силы, и в ожидании, когда Сульт, облеченный верховным командованием тремя корпусами, будет в состоянии руководить их совместными действиями, он собственной королевской властью перевел Мортье из Вальядолида в Вильякастин к вершине Гвадаррамы. Оттуда маршал в два-три перехода мог прибыть на Тахо, в Толедо или в Талаверу.

Мадридский главный штаб в точности разгадал намерения английского генерала. В соответствии с инструкциями, составленными под впечатлением неудачи генерала Мура, тот получил приказ не подвергать себя опасностям в Испании и посвятить время исключительно обороне Португалии, чем и ограничить обещанную испанцам помощь. Поэтому он остановился на берегах Миньо, а узнав об угрозе со стороны французов у Алькантары, форсированными маршами передвинулся от Миньо к Дуэро, а от Дуэро к Тахо, противопоставив горячим требованиям Ла Романы, призывавшего его в Оренсе, требования де Ла Куэсты, призывавшего его в Мериду. В середине июня Уэлсли находился в Абрантесе, готовясь подняться вдоль Тахо, как только получит провиант и пополнение для армии, которая после кампании на Дуэро весьма нуждалась и в том и в другом. Он ожидал прибытия из Гибралтара двух пехотных и одного кавалерийского полка и целой бригады Кроуфорда, надеясь в результате пополнения обеспечить себе 26–28 тысяч боеспособных солдат. После чего он намеревался подняться вдоль Тахо к Алькантаре, куда думал прибыть в первых числах июля и соединиться с Грегорио де Ла Куэстой. Охранять в это время север Португалии должен был занимавшийся организацией португальской армии генерал Бересфорд с новобранцами и состоявшим под его командованием английским подразделением.

Сосредоточение французских сил в середине долины Тахо (при подозрении о движении англичан в этом направлении) было весьма благоразумным решением со стороны Мадридского главного штаба. К несчастью, объединению трех корпусов под командованием Сульта предстояло стать роковым препятствием для исполнения этого решения. Хотя верховное командование было отдано Сульту до того, как стало известно о событиях в Опорто, он был весьма удовлетворен тем, что соратники оказались под его началом, и, возгордившись предписанной ему ролью, задумал обширный и вовсе не подходивший к обстоятельствам план, которым поделился с Жозефом, потребовав отдать приказы к его незамедлительному исполнению. Поскольку план не был осуществлен, он не заслуживал бы и упоминания, если бы не стал причиной, помешавшей позднее объединению французских сил на поле битвы, где решалась судьба кампании. Вот он.

Сульт предполагал, что англичане, уставшие от экспедиции на Дуэро и Миньо, возобновят военные действия лишь после окончания жатвы, когда к ним смогут присоединиться испанцы и португальцы, что переносило продолжение операций на сентябрь месяц. Тем самым, у французов оставалось время подготовиться, и поскольку Сульту поручалось, соединив три армейских корпуса севера, прогнать англичан с Иберийского полуострова, он считал нужным действовать на линии от Сьюдад-Родриго и Альмейды до Коимбры. Это был, по его мнению, наилучший путь для проникновения в Португалию.

Поэтому следовало незамедлительно предпринять осаду Сьюдад-Родриго, а затем и Альмейды, использовав для взятия обеих крепостей временное затишье. Он предполагал завладеть крепостями силами 50–60 тысяч человек, находящимися под его началом, а после захвата крепостей вступить в Португалию. Но для надежности Сульт потребовал присоединения дополнительных сил: наблюдательного корпуса на севере, составленного из войск Арагона и Каталонии, корпуса, фланкирующего его у Алькантары и составленного из войск, собранных в долине Тахо (совершенно там необходимых), и наконец, арьергарда, составленного из мадридского резерва (в столице в таком случае оставался только слабый гарнизон). Кроме того, Сульт потребовал собрать осадный парк и выделить значительные средства для подготовки снаряжения.

Сочтя подобный план неприемлемым, Жозеф и Жур-дан отвечали, что не могут убрать ни единого человека ни из Арагона, ни из Каталонии, не потеряв тотчас эти провинции; что оставшихся в Мадриде сил едва хватает на то, чтобы изредка отправлять пополнения корпусам Себастиани и Виктора; что корпуса на Тахо и так уже фланкируют Сульта у Алькантары; что англичане не будут откладывать операции до сентября и тотчас отправятся на Тахо; что нужно думать о действиях на Тахо, а не на линии Сьюдад-Родриго и Альмейды; что денег нет и король отдает в переплавку на Монетный двор столовое серебро; что маршалу постараются обеспечить парк тяжелой артиллерии, если он хочет начать с осады Сьюдад-Родриго.

Досаднее всего в этих планах был приказ маршалу Мортье покинуть Вильякастин и передвинуться в Саламанку. Жозеф возражал против него, справедливо рассудив, что в Саламанке Мортье окажется в зоне действий армии, которая в результате планов ее главнокомандующего долгое время будет оставаться бесполезной, в то время как в Вильякастине он мог оказать решающие услуги на Тахо. Но поскольку Сульт настаивал, пришлось лишиться Мортье, который был тем самым удален с места, где его присутствие, как показали дальнейшие события, могло привести к огромным результатам.

В противоположность прогнозам Сульта, англичане и испанцы должны были вновь появиться на военном театре не в сентябре, а незамедлительно, то есть в первых днях июля, как только собрали необходимые средства. Получив из Гибралтара ожидаемые войска, деньги и снаряжение, в которых он испытывал насущную нужду, Артур Уэлсли 27 июня отбыл из Абрантеса и выдвинулся в Эстремадуру. Прибыв 8-го в Пласенсию, он решил встретиться с Грегорио де Ла Куэстой и отправился в его штаб-квартиру на Тахо. Уэлсли предписывалось как можно меньше поддерживать отношения с испанскими генералами по причине их крайнего чванства, сообщаться с министрами хунты только через английского посла, находившегося в Севилье, словом, не множить без настоятельной необходимости отношений, которые всегда были неприятны и чаще всего вели к разногласиям.

При виде надменного и неуступчивого де Ла Куэсты английский генерал смог оценить мудрость предписаний своего правительства. Дон Грегорио, на час подчинивший себе изменчивую испанскую революцию, держался в ту минуту как хозяин положения и с особенным высокомерием обращался с повстанческой хунтой, которую, впрочем, все тогда хотели заменить Кортесами. Поговаривали даже, что он собирается опередить пожелания общества, распустив ее и создав правительство на свой лад. Его спесь в отношении союзников была соразмерна его воображаемой роли. Пришлось вести долгие споры, чтобы договориться с таким человеком о сколь-нибудь разумном плане операций. План, представлявшийся в общих чертах и по которому невозможно было не прийти к согласию, предусматривал объединение генералов Уэлсли, Ла Куэсты и Венегаса между Альмарасом и Талаверой, либо между Талаверой и Толедо, и их совместное выступление на Мадрид. Силы Венегаса в Ла-Манче составляли 18 тысяч человек, Ла Куэсты – 36 тысяч, Уэлсли – 26 тысяч. Столь внушительная армия могла стать сокрушительной для французов, если бы не состояла более чем на две трети из испанских войск.

По достижении согласия относительно объединения войск оставалось оговорить порядок его осуществления. По предложению Уэлсли договорились, что к 22 июля Венегас произведет мощную отвлекающую атаку на Мадрид, перейдя Тахо в окрестностях Аранхуэса; английская армия соединится с главной испанской армией де Ла Куэсты, воспользовавшись привлечением внимания французов к верхнему течению Тахо; а после первого этапа нужно будет, двигаясь обоими берегами Тахо, соединиться с Венегасом в окрестностях Толедо. Серьезные затруднения вызвал один пункт. Во время действий на Тахо следовало принять меры предосторожности против возможного дебуширования Сульта из Старой Кастилии. Генерал Уэлсли полагал, что Сульту понадобится еще долгое время, чтобы оправиться, и ему не было известно об объединении французских войск под командованием этого маршала. Поэтому он думал, что охрана перешейков Пералес и Баньос, через которые из Старой Кастилии выходят в Эстремадуру, может предотвратить всякую опасность с той стороны. Охрану перешейка Пералес, находившегося ближе к Португалии, Уэлсли намеревался поручить подразделениям Бересфорда, но перешеек Баньос, расположенный ближе к Ла Куэсте, должны были охранять, по его мнению, испанские войска. В результате долгих пререканий договорились послать к горам, отделяющим Эстремадуру от Кастилии, для фланкирования объединенных армий, несколько тысяч испанцев, несколько тысяч португальцев и тысячу англичан под командованием генерала Вильсона.

Худо-бедно договорившись с испанским генералом, Артур Уэлсли 13 июля вернулся в Пласенсию. Дождавшись присоединения отставших подразделений, он выдвинулся на Тьетар, который без затруднений перешел 18 июля. Воссоединившись по мостам Альмараса и Арсобиспо с де Ла Куэстой, он отбросил аванпосты корпуса Виктора на Талаверу, куда вступил 22 июля. Уэлсли хотел незамедлительно атаковать французов, зная, что они еще не сконцентрировались, и надеясь сокрушить силами объединенной армии в 60 тысяч человек (26 тысяч англичан и 36 тысяч испанцев) 22 тысячи французов маршала Виктора. Но Грегорио де Ла Куэста заявил, что еще не готов, и корпусу Виктора дали спокойно отойти за Альберче, небольшую речушку, спускающуюся с гор и впадающую в Тахо за Талаверой.

Именно в эту минуту французы наконец точно узнали о движении союзных генералов и об объединении английской и испанской армий через Альмарас и Арсобиспо. Уже две недели им было известно о движении генерала Уэлсли к Абрантесу и Алькантаре, но оставались сомнения в последующем его направлении, будущем объединении с испанцами и плане кампании. Теперь план стал очевиден, и 21 июля Виктор сообщил о нем Мадриду. Не зная, получит ли поддержку, он отошел за Альберче и был готов отступить еще дальше.

Уведомленный 22 июля и просвещенный советами Журдана, Жозеф тотчас принял верное решение передвинуть все силы навстречу армии союзников. Он имел в своем распоряжении корпус генерала Себастиани (4-й), в котором, после отправки 3 тысяч человек на охрану Толедо, оставалось еще 17–18 тысяч превосходных солдат. Он располагал корпусом маршала Виктора, насчитывавшем 22 тысячи столь же отличных солдат. Он мог привлечь из Мадрида бригаду дивизии Дессоля, свою гвардию и несколько частей легкой кавалерии, формировавших резерв в 5 тысяч человек и 14 орудий, что составляло в целом 45 тысяч солдат наилучшего качества. Под руководством искусного генерала подобных сил было более чем достаточно для сокрушения армии союзников в 66–68 тысяч человек (включая подразделение генерала Вильсона, размещенное в горах), лишь 26 тысяч из числа которых были настоящими солдатами. А если бы маршал Мортье, оставленный в Вильякастине, мог подойти в два перехода в Толедо, то не было сомнений в успехе при любом командовании. Подкрепление в 18–20 тысяч человек сообщило бы французской армии такое превосходство, против которого не могла бы устоять англо-испанская армия.

Это ценное преимущество было, к сожалению, принесено в жертву идее слияния трех северных корпусов, задуманного Наполеоном. Однако еще можно было исправить неуместность несвоевременного объединения, приказав Сульту выдвигаться из Саламанки, подойти между Мадридом и Талаверой и, если не было возможности объединить три корпуса немедленно, приблизить тот из них, что будет готов первым, а позднее присоединить второй, а затем третий. Жозефу и Журдану в самом деле пришла в голову такая мысль, но решив, что подтягивание Сульта к Мадриду повлечет значительную потерю времени, а дебушировав прямо из Саламанки на Пласенсию, он сможет быть в тылах англичан 30–31 июля, они предпочли отдать ему именно последний приказ. Вследствие таких диспозиций французы могли приблизиться к неприятелю в виде двух крупных соединений, одно из которых подошло бы к Талавере из Толедо, а другое из Альмараса, и предоставить оказавшемуся между ними Уэлсли возможность поочередно разбить их, как делал не раз генерал Бонапарт у Вероны. Но хотя Артур Уэлсли и был превосходным полководцем, он не был генералом Бонапартом, а его солдаты уж точно не умели двигаться как солдаты французские. У него было только 26 тысяч англичан, и при такой численности войск он никак не мог поочередно разбить 45 тысяч солдат Жозефа и 50 тысяч солдат Сульта. Король Жозеф отправил к Сульту генерала Фуа с приведенными выше инструкциями и настоятельной просьбой выступать незамедлительно. По возвращении из лагеря Сульта, генерал Фуа подтвердил, что маршал сможет быть в указанном месте и в указанное время. Затем Жозеф приказал генералу Себастиани передвинуться через Толедо на Талаверу, на подмогу Виктору, и в ночь на 23-е отбыл с резервом в 5 тысяч человек в пункт соединения войск.

Жозеф выдвинулся на Ильекас и 25-го прибыл в Варгас. В тот же день в Варгасе войска Виктора (22 542 человека), Себастиани (17 690 человек) и Жозефа (5077 человек) объединились. Если бы не расчет на скорое прибытие Сульта в Пласенсию, было бы благоразумнее не слишком выдвигаться вперед, держаться на расстоянии, позволяющем прикрыть Мадрид от посягательства Венегаса, и подыскать хорошую оборонительную позицию, чтобы принудить англичан к тому роду военных действий, который удавался им менее всего, то есть к наступлению. С легкостью поверив в скорое появление Сульта в Пласенсии и не учитывая возможных непредвиденных задержек, которые на войне нередко расстраивают самые точные планы, французы без колебаний решили отдалить союзников от Мадрида, выдвинувшись прямо на них и оттеснив к Оропесе и Пласенсии, где те должны были, по всем расчетам, найти свою погибель. Известия от Сульта были обнадеживающими. Двадцать четвертого он писал, что корпус Мортье и его собственный корпус смогут отбыть из Саламанки 26-го, в результате чего, даже без Нея, достаточные силы должны были выйти в тылы англичан 30–31 июля. Такие известия сняли последние колебания, и французы выдвинулись вперед, тесня союзников к ожидавшей их в Пласенсии бездне.

Дон Грегорио де Ла Куэста, который был не готов атаковать Виктора 23-го числа, весьма оживился при виде отступления французов и перешел Альберче, пустившись за ними в погоню и написав своему союзнику Уэлсли, что жалкие французы так быстро бегут, что он не может их догнать. Двигаясь 24-го и 25-го в направлении Алькабона и Себольи, он обнаружил их 26-го в Торрихосе, решившись на сей раз всё-таки догнать, чего столь желал и чего не советовал Артур Уэлсли, не устававший повторять, что, продолжая подобное движение, он вскоре будет разгромлен. События показали, сколь велико было здравомыслие английского генерала.

Легкая кавалерия Мерлена, принадлежащая корпусу Себастиани, двигалась с драгунами Латур-Мобура в авангарде. Де Ла Куэста, столь сильно сожалевший о стремительном бегстве французов, резко остановился, увидев их готовность к сопротивлению, и поспешил отойти назад, дабы опереться на англичан. Ему нужно было пройти через ущелье, и, чтобы прикрыть переход, он выставил на линию 4 тысячи пехотинцев и 2 тысячи всадников под командованием генерала Сайаса. Латур-Мобур, командовавший войсками авангарда, дебушировав с оливкового поля, развернул свои эскадроны в линию, параллельную линии неприятеля. Видя перед собой только кавалерию, испанцы поначалу держались, но, едва заметив голову пехотной колонны, принялись поспешно отступать и бросились в Алькабон. Тогда генерал Бомон ринулся на них со 2-м гусарским полком и эскадроном 5-го егерского. Генерал Сайас попытался выставить против них драгун Вильявисьосы, но французские гусары и егеря атаковали его драгун со всех сторон, окружили и порубили саблями. Спастись удалось немногим. После этой атаки французы устремились на арьергард, бежавший вперемешку с основным корпусом.

Вечером они остановились на ночлег в городке Санта-Олалья, который покинули 27 июля в 2 часа утра, чтобы в тот же день прибыть в Талаверу, с намерением оттеснить армию союзников на Пласенсию. Голову колонны по-прежнему формировал 1-й корпус, возглавляемый кавалерией Латур-Мобура. Подойдя к Альберче, они заметили слева испанцев, в беспорядке переправлявшихся через реку, чтобы отступить на Талаверу, а справа – колонну англичан, которые подошли к Касалегасу на помощь де Ла Куэсте, несмотря на свое нежелание участвовать в его безрассудствах. С вершины возвышавшегося над Альберче плато на другом берегу был виден большой лес из дубов и олив, а дальше – череда выступающих и плотно занятых холмов, соединявшихся с одной стороны с высокой горной цепью, а с другой – с самой Талаверой и с протекающей через нее рекой Тахо. Наибольшая часть английской армии занимала позиции на холмах, прикрывшись многочисленной артиллерией, засеками и прочными редутами. Пыль, поднимавшаяся над лесом, показывала, что через него отступали разбитые накануне неприятельские войска, и можно было попытаться нагнать их, прежде чем они успеют добраться до укрепленных позиций английской армии. Маршал Виктор, веривший в своих старых солдат и еще не имевший дела с англичанами, счел возможным, в силу своего высокого звания, многое взять на себя и поспешил перейти вброд Альберче со всеми тремя своими дивизиями. Поставив дивизию Руффена справа, дивизию Виллата в центре, дивизию Лаписа слева, а Латур-Мобура – боковым дозорным, Виктор выдвинулся вперед и послал сказать королю Жозефу, чтобы тот поддержал его корпусом генерала Себастиани и резервом.

Войска плотной колонной перешли Альберче и двинулись в лес. Дивизия Лаписа на левом фланге вступила в бой с бригадой Маккензи, формировавшей английский арьергард. Шестнадцатый легкий теснил англичан, а там, где позволял участок, энергично их атаковал. Выйдя на прогалину, удобную для развертывания линии, генерал Шодрон-Руссо приказал атаковать в штыки. Доблестные солдаты 16-го решительно устремились на 31-й и 87-й английские полки, прорвали их и нанесли значительные потери. Англичане стремительно отошли к позициям основной части армии у Талаверы, между Тахо и горами. Виктор хотел было последовать за ними, но следовало дождаться завершавшей переход через Альберче дивизии Виллата, затем еще даже не начавших переправляться кавалерии и артиллерии, а также присоединения корпуса генерала Себастиани, находившегося еще далеко позади.

Выйдя из леса на другом берегу Альберче, французы оказались на своего рода плато, откуда отчетливо различались позиции неприятеля. Они представляли собой ряд холмов, самый высокий из которых на правом фланге французов сплошь покрывали английские войска и артиллерия, а другие, понижаясь слева к Талавере, были заняты войсками и артиллерией, принадлежавшими испанской армии. В центре позиции располагался мощный редут, ощетинившийся пушками и охраняемый войсками обеих стран. Левее простирались до самой Талаверы дубовые и оливковые рощи, засеки и изгороди, служившие подпорками доблести испанской армии. На позициях могло находиться около 26 тысяч англичан и более 30 тысяч испанцев, а на склоне гор справа виднелась дивизия Вильсона, спешившая присоединиться к основной армии. В целом, неприятельские войска насчитывали 65–66 тысяч человек, которых французам предстояло разбить силами 45 тысяч солдат, но солдат превосходных и своим качеством искупающих численное превосходство противника.

Помимо того что позиция англичан и испанцев была сильной, она отвечала их главному достоинству, которое состояло в умении упорно сопротивляться на оборонительной позиции. Чтобы атаковать их, нужно было перейти через довольно глубокий овраг, отделявший их позиции от плато, на которое дебушировали французы, и под огнем противника вскарабкаться на обрывистые холмы. Виктор заметил беспорядочность отступления неприятельских войск и вообразил, что внезапной атакой на исходе дня сможет захватить холм справа, а после англичане не удержатся на позициях, и тогда честь победы в сражении достанется ему одному. Такое необдуманное решение, результат крайнего рвения и выдающейся храбрости, не было бы принято, разумеется, при наличии властного и энергичного главнокомандующего. Крупное сражение не могло начаться без его ведома, одним крылом, в столь поздний час, без предварительного определения времени и плана, и главное – без решения, а нужно ли его вообще давать.

Воодушевленный своей храбростью и не знавший, с какими войсками имеет дело, Виктор бросил дивизию Руффена в атаку на холм между девятью и десятью часами вечера. Дивизия эта, одна из лучших в армии, состояла из трех превосходных полков, 9-го легкого и 24-го и 96-го линейных. Виктор приказал 9-му легкому атаковать в лоб главный холм, возвышавшийся прямо напротив, 24-му – обойти его, дебушировав справа через ложбину, отделявшую французов от гор, а 96-му – передвинуться влево и оказать прямую поддержку 9-му. Дивизии Виллата и Лаписа маршал оставил в резерве для наблюдения и сдерживания неприятеля слева. Артиллерия, нацеленная на плато, могла обстреливать англичан через овраг, но в темноте опасались попасть по своим и оставили ее в бездействии.

В наступившей темноте французские войска решительно устремились вперед к назначенной цели. Девятый легкий, выдвинувшийся первым, спустился с плато в овраг и подошел к холму, который предстояло захватить. Заметив его движение, англичане открыли смертоносный огонь по доблестным солдатам, но не сумели их остановить. Французы вскарабкались по склонам холма, оттеснили штыками первую линию и дошли до вершины. Уже несколько рот 9-го легкого достигли вершины холма и даже захватили там некоторое количество англичан, когда генерал Хилл, увидев, что дерзкая атака не поддерживается ни справа, ни слева, выдвинул во фланг французам часть своих войск и остановил продвижение. Атакованный с фронта и слева, 9-й полк был вынужден отойти назад, оставив на вершине плато немало убитых и раненых. Причиной неудачи стала задержка 96-го, который встретил в глубине оврага неожиданные препятствия и потратил на их преодоление больше времени, чем предполагалось, а также задержка 24-го, который выдвинулся по ложбине вправо и в темноте заблудился. Девятый легкий потерял в неудавшейся атаке триста человек.

Виктор не счел должным продолжать ночной бой и решил предоставить небольшой отдых войскам, которые выступили из Санта-Олальи в два часа утра и теперь сражались в десять вечера у Талаверы. На бивак расположились прямо на плато, напротив англичан. Слева кавалерия связывала войска Виктора с войсками Себастиани и резерва, которые наконец перешли Альберче и развернулись перед неприятельским центром. На крайнем левом фланге за дорогой в Талаверу наблюдали драгуны Мило.

На следующий день, 28-го, памятный день в Испанской войне, Виктор захотел вступить в бой на рассвете, желая исправить неожиданную неудачу вечерней атаки и не сомневаясь, что теперь, когда атака на холм будет исполнена с надлежащим единством, он победит. Объехав участок верхом и рассмотрев расположения английской армии на холмах и позиции испанской армии за изгородями, засеками и в лесу, он вновь уверился, что после захвата главного холма перед французским правым флангом армия союзников будет оттеснена на Талаверу и вероятно сброшена в Тахо. Виктор решил атаковать незамедлительно и с величайшей энергией, велев передать Жозефу, чтобы тот немедленно выдвигал на центр неприятеля войска Себастиани и резерва, дабы англичане не набросились на него самого всей массой, когда он нападет на оконечность их линии.

Вновь без колебаний приняв смелое решение, Виктор захотел дать дивизии Руффена возможность вознаградить себя за случившуюся накануне неудачу и приказал выдвигаться на холм в составе всех трех полков. Дивизию Виллата он поместил в резерве сзади, а дивизии Лаписа и драгунам Латур-Мобура поручил совершить слева отвлекающее движение на центр неприятеля. Но чтобы помешать обрушиться всей массой на дивизию Руффена, одного отвлекающего движения было недостаточно.

На рассвете доблестная дивизия двинулась вперед, переменив порядок выдвижения: поредевший после вечерней атаки 9-й полк атаковал справа через ложбину;

так и не добравшийся накануне до неприятеля 24-й атаковал в лоб в центре, а 96-й полк выдвигался, как и накануне, слева. Все три полка спустились в овраг и пересекли его под огнем дивизии Хилла. Они вскарабкались на первые уступы и достигли участка, формировавшего нечто вроде первого этажа холма. Но Уэлсли, который расположился посреди своей армии и вел себя как настоящий полководец, превосходно понял, что дивизия Лаписа, построенная слева от дивизии Руффена, находится слишком далеко, чтобы действовать, а остальные французские войска – тем более. И он без промедления направил войска генерала Шербрука из центра во фланг дивизии Руффена. Атакованная со всех сторон, она была вынуждена отойти назад. Отступила дивизия медленно и в порядке, лишив англичан смелости преследовать ее, но заплатила за свою смелую атаку и прекрасное отступление огромными потерями. Полторы тысячи убитых устлали уступы рокового холма.

Виктор, беспощадный и к себе, признал, что подобные войска невозможно выбить с позиции внезапной атакой. Тем не менее, не падая духом и по-прежнему веря в победу, он отложил решающую атаку на время, когда в действии смогут участвовать все силы французской армии. Было десять часов утра. Жозеф прибыл в первый корпус, чтобы сыграть, наконец, роль главнокомандующего, и держал совет с Журданом, Виктором и Себастиани. Прежде чем принять план атаки, следовало решить, нужно ли атаковать вообще, то есть нужно ли давать сражение. По этому вопросу мнения разделились. Опытный Журдан высказался против сражения. По его мнению, следовало повременить, отойти за Альберче на удобную оборонительную позицию и дождаться, когда Сульт с его тремя объединенными корпусами дебуширует в тылы англо-испанской армии.

Виктор, исполненный пыла и желавший вознаградить себя за две бесплодные атаки, утверждал, что потерпел неудачу из-за отсутствия поддержки в центре, что если корпус Себастиани и резерв выдвинутся на центр английской армии, он сможет силами одного своего корпуса завладеть холмом, играющим ключевую роль в позиции. Жозеф колебался меж холодной осмотрительностью Жур-дана и горячим порывом Виктора, не в силах принять решение, когда от Сульта пришло письмо, возвещавшее, что он не сможет, несмотря на обещание, быть в тылах англичан раньше 3 августа. Было 28 июля, и до появления маршала оставалось еще шесть дней. Сумеют ли французы выдержать шестидневное противостояние Уэлсли и де Ла Куэсте с одной стороны и Венегасу с другой, ибо тот угрожал уже Толедо и Аранхуэсу?

Эти соображения и пылкость маршала Виктора склонили чашу весов в пользу сражения, и было решено атаковать незамедлительно. Тотчас произвели диспозиции. Договорились атаковать одновременно по всей линии от правого до левого фланга, дабы неприятель, вынужденный обороняться повсюду, не мог передвинуть подкрепления ни в один пункт. Виктору назначалось действовать не так, как он действовал накануне и утром. Вместо того чтобы подниматься прямо на холм, он должен был спрятать дивизию Руффена в ложбине, отделявшей позицию неприятеля от гор, провести ее по дну ложбины, где уже появились солдаты Вильсона, и приказать взобраться на холм, только когда она полностью его обойдет. В это время одна из бригад дивизии Виллата у подножия холма будет ему угрожать, привлекая внимание англичан, а другая будет поддерживать Руффена в ложбине против виднеющейся вдали кавалерии. Дивизия Лаписа на левом фланге Виктора совместно с корпусом генерала Себастиани энергично атакует центр, чтобы привлечь к нему основные силы неприятеля. Когда атака в центре произведет свой эффект, а дивизия Руффена продвинется достаточно далеко в ложбине на левом фланге англичан, обе бригады генерала Виллата атакуют холм в лоб, как это уже пыталась накануне делать дивизия Руффена. При слаженных совместных действиях можно было рассчитывать на успех. Драгуны Латур-Мобура и легкая кавалерия генерала Мерлена передвинутся вправо и последуют за дивизией Руффена по ложбине, где начала показываться многочисленная испанская и английская кавалерия. Драгунам Мило назначалось действовать на крайнем левом фланге и занимать испанцев у Талаверы. Резерв Жозефа, размещенный в центре сзади, назначался для помощи там, где потребуется. Артиллерия Виктора, расположенная на плато перед позицией англичан, должна была осыпать их снарядами, стреляя через овраг. Точное исполнение таких диспозиций позволяло надеяться на победу в сражении.

Быстро переданные и полученные, в силу небольшой протяженности поля битвы, приказы начали, тем не менее, исполняться только к двум часам полудни, из-за необходимости многочисленных передвижений. Всё это время артиллерия под командованием полковника д’Абовиля, стреляя через овраг, накрывала англичан огнем. Наконец, дивизия Лаписа приготовилась атаковать центр линии, а корпус Себастиани двинулся на редут, у которого соединялись испанская и английская армии. Но неожиданное происшествие привнесло некоторую сумятицу в согласованное движение.

Германская дивизия Леваля, переведенная несколько дней из корпуса Виктора обратно в корпус Себастиани, располагалась на левом фланге последнего, фланкируя его совместно с драгунами Мило на случай, если испанцы захотят дебушировать из Талаверы. Имея приказ держаться на одной линии с Себастиани, но не вполне различая свою позицию среди леса, покрывавшего участок, дивизия вышла вдруг под огонь центрального редута и была атакована справа англичанами, а слева кавалерией испанцев. Встав в каре, германцы встретили кавалерию огнем в упор, рассеяли ее и двинулись вперед. В наступательном движении они обошли английский полк, который атаковал их справа, и, окружив его, собирались уже захватить в плен, когда генерал Порбек, командующий баденскими войсками, был убит ружейным выстрелом. Поскольку это несчастье оставило баденцев без командира, англичане успели оправиться, отступить и спастись. Главный штаб Жозефа, увидев преждевременные действия германцев, решил остановить их из опасения, что, слишком рано вступив в бой, они не смогут позднее фланкировать дивизию Себастиани, и приказал генералу Левалю отступить. Дивизия Леваля отошла назад, но поскольку ее артиллерийские лошади были убиты огнем редута, пришлось бросить в лесу восемь орудий, которыми позднее завладел неприятель.

Исправив, насколько возможно, последствия этого происшествия, Себастиани и Лапис выдвинулись вперед. Лапис, ведя развернутые 16-й легкий и 45-й линейный в сопровождении плотной колонны 8-го и 54-го линейных, атаковал на фланге главного холма высоты, которые связывали его с равниной Талаверы. Несмотря на жестокий огонь неприятеля, Лапису удалось захватить часть участка. Слева от него атаковала прекрасная Французская дивизия Себастиани, состоявшая из четырех полков. Англичане набросились на нее с яростью. Ее правая бригада под командованием генерала Рея, состоявшая из 28-го и 32-го полков, противостояла англичанам и оттеснила их. Левая бригада под командованием генерала Белэра была атакована одновременно испанцами и англичанами, но выказала не меньшую твердость, чем бригада Рея и, как и она, противостояла множеству врагов. Атаки испанской кавалерии остановили 75-й и 58-й, в то время как германцы Леваля снова выдвигались несколькими каре. Себастиани и Лапис постепенно захватывали участок.

В то время как слева и в центре происходили эти события, справа, перед злополучным холмом, артиллерия, продолжая стрелять через овраг, сеяла смерть в рядах дивизии Хилла, генерал Виллат ожидал в овраге сигнала к атаке, а дивизия Руффена направлялась по ложбине на левый фланг англичан. Португальская кавалерия Альбуркерке, присоединенная к английской кавалерии, пыталась преградить путь дивизии Руффена и галопом ринулась на нее. Увидев начало атаки, дивизия перестроилась и подпустила неприятеля, и несущаяся во весь опор англо-португальская конница была встречена огнем Руффена и Виллата. Часть ее повернула обратно, но английский 13-й драгунский полк, унесенный лошадями, не смог отойти. Бригада легкой кавалерии генерала Штрольца, искусно маневрируя, пропустила его, бросилась за ним вслед и атаковала с фланга и с тыла, в то время как польские уланы и легкие вестфальские всадники атаковали его в лоб. Несчастные английские кавалеристы, окруженные со всех сторон, были порублены саблями и захвачены.

Таково было положение на правом фланге, когда в центре Лапис, лично возглавлявший свою дивизию и уже вскарабкавшийся на занятые неприятелем высоты с 16-м легким, был убит выстрелом из ружья. Его гибель произвела в дивизии замешательство, и она была оттеснена назад атакой Шербрука. Виктор, узнав об этом происшествии, галопом помчался собирать войска и возвращать их на линию. Но неприятель, стараясь закрепить успех, всей массой бросился на дивизию Лаписа. И в ту же минуту корпус Себастиани, оголенный попятным движением дивизии Лаписа, был энергично атакован справа. Полки 28-й и 32-й под командованием Рея с присущей им доблестью держались твердо и уступили лишь часть участка, необходимую для восстановления линии с отступившими войсками.

Настало время удвоить усилия, вывести резерв на помощь дивизиям Лаписа и Себастиани и наконец бросить обе бригады Виллата в атаку на холм, обойденный Руффеном. Всё позволяло надеяться на победу. Под огнем французских батарей англичане, казалось, уступали: их артиллерия была уничтожена, а огонь почти смолк. Одновременная энергичная атака должна была сломить свойственную англичанам стойкость. Но Жозеф, видя, что день клонится к вечеру, а победа еще под сомнением, решил приостановить бой и возобновить его на следующий день. Безусловно, повода падать духом не было, ибо французы должны были одолеть противника. Но не обладавший ни военными навыками, ни выдержкой в сражении Жозеф приказал отменить атаку. Было почти пять часов, и в июле можно было рассчитывать еще на многие светлые часы для окончания сражения. Тотчас примчался Виктор и выказал уверенность в победе, если продвинувшийся по ложбине Руффен атакует англичан с тыла, в то время как Виллат атакует их с фронта. Он указал на видимые колебания неприятеля и все основания продолжать беспощадно атаковать его, противопоставив генералу Уэлсли упорство, равное его собственному.

Тронутый его доводами Жозеф готов был уже уступить, когда несколько офицеров доложили ему, что какие-то испанские подразделения приближаются к Альбер-че, а другие, поспешно прибывшие из Толедо, доставили тревожное известие о появлении Венегаса перед Аранхуэсом и Мадридом. Неуверенность Жозефа не выдержала двойного воздействия этих донесений, и он испугался перспективы попасть в окружение. Укрепленный в своих опасениях Журданом, осуждавшим сражение, Жозеф приказал Виктору отступать и указать точную минуту отступления Себастиани, чтобы произвести отступление одновременно.

Не решившись ослушаться, Виктор сообщил Себастиани, что начнет отступление в полночь, но повторил настойчивую просьбу Жозефу продолжить сражение на следующий день. Жозеф провел часть ночи в жестоких сомнениях. Разрываясь между страхом попасть в окружение в случае сражения и страхом быть обвиненным Наполеоном в слабости, если прикажет отступать, он вдруг узнал, что армия уже оставляет позиции, и был выведен из сомнений самим ходом событий, которыми уже не управлял. В самом деле, Себастиани, получив указание Виктора, сделал вывод, что должен отступать, и действительно отступил. Виктор, со своей стороны, хоть и желал остаться на позиции, чтобы возобновить сражение назавтра, увидев отступление Себастиани, в конце концов также отступил, и на рассвете 29 июля вся армия уже отходила за Альберче. Французов никто не преследовал, и они в порядке отошли за реку, забрав с собой всех раненых, обозы и всю артиллерию, за исключением восьми орудий дивизии Леваля, оставшихся в оливковой роще. Англичане, весьма довольные тем, что избавились от французов, поостереглись гнаться за ними. Они потеряли убитыми и ранеными нескольких генералов и 8 тысяч человек, в том числе 5 тысяч испанцев. Подобное опустошение в их рядах произвела французская артиллерия. Потери французов были ничуть не меньшими: около 6 тысяч ранеными и тысячу убитыми. Погиб генерал Лапис, офицер, достойный величайшего сожаления. Многие генералы и полковники были убиты или ранены.

Сражение в Талавере стало одним из важнейших в Испанской войне и одним из самых поучительных, ибо давало полную картину того, что происходило в стране, где героические солдаты теряли плоды своего героизма за отсутствием руководства. Конечно, наделенный природным здравомыслием король Жозеф и опытный маршал Журдан действовали бы гораздо лучше, если бы не оказались между неповинующимися им генералами и чрезмерно удаленной властью Наполеона, между нарушающим все их планы неповиновением и волей императора, которая парализовала их, не направляя.

Жозеф, хотевший вернуться к Мадриду из опасения угрозы столице, выдвинулся на Санта-Олалью, надо признать, без всякой поспешности побежденного, ибо таковым не являлся, а напротив, с медлительностью грозного врага, которого вынуждает удалиться расчет, а не поражение. Его солдаты обладали гордостью, соотносившейся с их храбростью, и только и мечтали вновь померяться силами с англичанами. Но поведение последних свидетельствовало, что они не станут преследовать врага, к тому же вскоре они должны были оказаться в тяжелом положении в результате прибытия Сульта в их тылы. Тем не менее Жозеф оставил на Альберче Виктора для наблюдения за англичанами и участия в событиях, ожидавшихся после появления Сульта. Затем, дабы остановить генерала Венегаса и прикрыть Мадрид, он двинулся на Толедо и Аранхуэс с корпусом Себастиани и резервом, которых, несмотря на потери, было более чем достаточно, чтобы противостоять армии Ла-Манчи, которую уже разбивал наголову и один генерал Себастиани.

Хотя тотчас после сражения в Талавере Артур Уэлсли и получил в подкрепление бригаду Кроуфорда в 3–4 тысячи человек, он понес столь тяжелые потери, что новое сражение было для него невозможно. Большинство орудий было уничтожено, боеприпасы почти закончились, солдаты нуждались в отдыхе. Поэтому с его стороны не следовало опасаться повторения маневра Наполеона, то есть попытки атаковать Сульта после сражения с Жозефом, дабы разбить их одного за другим.

К тому же, не прошло и суток после тяжелой битвы, как генерал Уэлсли узнал от местных жителей о заготовках провианта по обе стороны перешейка Баньос, на дороге из Кастилии в Эстремадуру. Собранные сведения указывали лишь на двенадцать тысяч человек, что не могло его сильно встревожить. Уэлсли захотел тотчас выступить им навстречу, оставив де Ла Куэсту у себя в тылу для наблюдения за Виктором. Он выдвинулся на Оропесу по дороге в Пласенсию, чтобы встретить французов, которые, по его мнению, не могли быть не чем иным, как разгромленным им в Португалии корпусом Сульта.

В Оропесе Артур Уэлсли узнал, что переданные с перешейка Баньос сведения неполны, ибо через него подходили не двенадцать, а сорок или пятьдесят тысяч человек, и почел за лучшее прикрыться линией Тахо, что из положения победителя, которым он похвалялся, должно было перевести его в положение побежденного, со всеми последствиями полного поражения. Ему не следовало терять ни минуты, ибо он находился между Виктором, который мог вновь атаковать его, и быстро приближавшимся корпусом Мортье, который возглавлял движение Сульта.

Уэлсли решил перейти через Тахо по ближайшему мосту, в Арсобиспо. К счастью для него, Виктору, оставленному Жозефом на Альберче для наблюдения за англичанами, не понравились всадники Вильсона в горах на его правом фланге, двигавшиеся к Мадриду, и он отошел в направлении столицы. Уэлсли перешел Тахо по мосту в Арсобиспо, оставив в Талавере 4–5 тысяч раненых в надежде на человечность французских генералов, и множество снаряжения, которое не смог взять с собой. Он встал на позицию напротив Альмараса, на высотах за Тахо, где дожидался своей артиллерии, пробиравшейся по ужасным дорогам левого берега Тахо. Испанцам Ла Куэсты Уэлсли поручил защищать мост Арсобиспо и противостоять движению французов.

Дебушировав из гор, Мортье, возглавлявший движение, подошел к Арсобиспо 7 августа. За ним следовал Сульт с основными силами корпуса. Столь поздно прибывавшая армия хотела, естественно, заявить о своем присутствии и не могла позволить неприятелю ускользнуть без боя. Было решено захватить мост Арсобиспо, что являлось скорее демонстрацией силы, чем серьезной операцией. Атаку поручили Мортье, и он провел ее 8 августа. Испанцы перегородили мост баррикадами, пехоту расположили в двух башнях на середине моста, на противоположном берегу поставили с обеих сторон мощные батареи, а на высотах за ними построили основную часть армии. Прикрывшись подобным образом, они сочли себя неодолимыми.

Мортье приказал найти брод несколько выше по течению, и в нескольких сотнях туазов таковой был найден. В то время как французская артиллерия сокрушала мост и батареи справа и слева за ним, драгуны генерала Коленкура перешли реку под прикрытием множества вольтижеров и в сопровождении 34-го и 40-го линейных полков. Ла Куэста попытался остановить их, выставив несколько каре пехоты. Драгуны ринулись на нее и порубили саблями. Но вскоре на них обрушилась вся испанская кавалерия, в 3–4 раза превосходившая их численностью, и они оказались бы в смертельной опасности, если бы не маневрировали с величайшим искусством и хладнокровием при поддержке сопровождавшей их пехоты. К счастью, в это самое время первый батальон 40-го полка прорвал баррикады на мосту, несмотря на огонь испанцев, и открыл проход через реку пехоте Мортье. Пехота с флангов атаковала батареи испанцев и захватила их, после чего испанцы не выдержали и разбежались, оставив 30 орудий, множество лошадей и 800 раненых и пленных. Бой у моста Арсобиспо показал, чего стоили корпуса Старой армии и командовавшие ими офицеры.

Завладев мостами через Тахо, французы должны были решить, преследовать ли им англо-испанскую армию, ныне спасавшуюся бегством, хоть и считавшую себя несколькими днями ранее победительницей. В их распоряжении были мосты Арсобиспо и Талаверы, но чтобы выйти на большую дорогу Эстремадуры, единственно пригодную для тяжелой артиллерии, нужно было дойти до моста Альмараса, главный пролет которого был перерезан и на время заменен лодочным мостом, теперь уничтоженным. Преследовать англичан было бы несвоевременно, если только французы не хотели оккупировать страну от Тахо до Гвадианы и от Альмараса до Мериды, или же тотчас начать движение в Андалусию. Но в первой из этих операций не было смысла, поскольку край между Тахо и Гвадианой был опустошен многомесячным присутствием воюющих армий, а для второй операции стояло слишком жаркое время года и недоставало продовольствия. Следовало дождаться жатвы, окончания жары и инструкций Наполеона, совершенно необходимых после расстройства плана кампании. Поэтому французы остановились у моста Арсобиспо после данного там блестящего боя.

В ожидании дальнейших операций штаб Жозефа расставил войска Сульта на Тахо, передвинув часть их в Старую Кастилию. Пятый корпус (корпус Мортье) был размещен в Оропесе для наблюдения за Тахо от Альмараса до Толедо. Второй корпус (корпус Сульта) расположили в Пласенсии для наблюдения за выходами из Португалии. Ней, которого Жозеф по-прежнему старался держать подальше от Сульта, был передвинут в Саламанку для разгона отрядов герцога дель Парке, наводнивших Старую Кастилию. Бесстрашный маршал, отбыв 12-го, прошел с боями через перешеек Баньос, рассеяв отряды Вильсона, и доказал, совершив тяжелый марш менее чем за четыре дня, что можно было куда быстрее прибыть в тылы английской армии.

Тем временем Артур Уэлсли отступил на Трухильо, а от Трухильо предполагал двинуться на Бадахос. Численность его армии упала до 20 тысяч человек, ему пришлось оставить французам раненых и больных, он поссорился с испанскими генералами из-за провианта и будущих операций, словом, из-за всего, и экспедиция в Испанию удалась ему ничуть не лучше, чем генералу Муру. Он возвращался как никогда убежденный в том, что следует ограничиться обороной Португалии и вступать в Испанию только в самых крайних случаях и при самой большой вероятности успеха.

Расставаясь с испанскими генералами, он весьма настоятельно советовал им не вступать в сражения с французами и ограничиться обороной горного края Эстремадуры между Тахо и Гвадианой. Но испанцы были неспособны оценить столь мудрые советы. Первым воспользоваться ими следовало Венегасу, на которого надвигались Жозеф и генерал Себастиани. Он успел выдвинуть некоторые части за Тахо, но, узнав о возвращении французской армии, стремительно отошел обратно и остановился в Альмонасиде, на сильной позиции напротив Толедо, сочтя возможным со своими 30 тысячами бросить вызов войскам Жозефа.

Левый фланг он расположил на высоком холме, центр – на плато, правый фланг – на обрывистых высотах Альмонасида, над которыми возвышалась еще более труднодоступная позиция, увенчанная старым мавританским замком. Себастиани, опередивший короля Жозефа, выдвинулся через мост Толедо навстречу Венегасу и оказался перед его позициями вечером 10 августа. После сражения в Талавере его войско насчитывало не более 15 тысяч человек. Король вел с собой еще 5 тысяч.

Утром 11 августа он приказал дивизии Леваля атаковать левый фланг Венегаса. Первыми на занятый испанцами холм устремились поляки. Венегас выдвинул против них часть своего резерва, но на помощь полякам подоспели германцы, выдержали удар и захватили левый фланг испанцев, в то время как 28-й, 32-й, 58-й и 75-й французские полки дивизии Себастиани атаковали центр и правый фланг при поддержке бригады Годино из дивизии Дессоля. Всё было захвачено, и испанцы отступили к замку Альмонасида. Старые полки Себастиани и Дес-соля вскарабкались под огнем на почти неприступные позиции и завершили разгром неприятельских войск. Испанцы потеряли 3–4 тысячи человек убитыми и ранеными, почти столько – взятыми в плен, и лишились 16 орудий. Из-за труднодоступности неприятельских позиций французы потеряли больше людей, чем обычно: более 300 убитых и около 2000 раненых.

Английская армия отступала на Бадахос, армия Ла Ку-эсты последовала за ней, армия Венегаса была полностью уничтожена, и Жозефу оставалось только возвращаться в Мадрид. Он вернулся в столицу, отправив Виктора в Ла-Манчу и оставив в Аранхуэсе Себастиани. В глазах испанцев он выглядел победителем, ибо вступить в Мадрид и освободить Испанию еще недавно обещали Ла Куэста, Венегас и Артур Уэлсли. Не сумев исполнить свои громкие обещания, и те и другие отступали теперь на Гвадиану: англичане – упав духом, испанцы – не унывая. Жозеф мог казаться победителем. Только сведущие люди, знавшие, какие средства собраны в Испании, могли верно оценить операции этого года, сравнив ожидаемые и полученные результаты. С тремястами тысячами старых солдат французы намеревались в июле быть в Лиссабоне, Севилье, Кадисе и Валенсии. И между тем они были не в Лиссабоне и даже не в Опорто, а в Ас-торге, не в Кадисе и не в Севилье, а в Мадриде, не в Валенсии, а в Сарагосе! Упорство испанцев и их дикая патриотическая ярость, спасавшее их от уныния самомнение и действенная помощь англичан, разобщенность французских генералов и удаленное руководство Наполеона помешали простому здравомыслию Жозефа и Журдана воспользоваться предоставленными фортуной возможностями и стали главными причинами глубокой разницы между ожидаемыми и полученными результатами.

Когда находившийся в Шёнбрунне Наполеон, занятый переговорами и подготовкой Германской армии к возможному возобновлению военных действий, узнал о событиях в Испании и Португалии, он был поражен. Ему нужны были победы на Иберийском полуострове, чтобы Австрия не нашла повода для надежды в этих событиях и не начала снова военные действия. Не увидев своей доли в общих ошибках и, при всем его величии, оставаясь человеком, желавшим видеть только ошибки других и не признавать своих собственных, он сурово всех осудил. Он горячо пожалел о преждевременном объединении корпусов Нея, Мортье и Сульта под командованием последнего, он осудил Сульта за то, что при выдвижении в Португалию тот не уничтожил Ла Роману, не принял никакого решения в Опорто, не восстановил сообщение с Саморой и столь позорно отступил. В Наполеоне зародились странные подозрения насчет происходившего в Опорто, и какое-то время он испытывал такое раздражение, что намеревался отдать маршала под суд. Но генерала Дюпона уже судили, и новый процесс означал бы чрезмерную суровость в отношении товарищей по оружию, от которых Наполеон каждодневно требовал проливать кровь. Он не принял никакого решения, но приказал вызвать главных офицеров, находившихся в Опорто, и провести самое строгое дознание капитана Аржантона и его возможных сообщников. Нею он разрешил вернуться во Францию, дабы избавить от ложного положения, в каком его оставили. В отношении Сульта он хранил молчание, на долгие месяцы погрузив маршала в величайшее недоумение. Наконец, он не пощадил ни Жозефа, ни тем более начальника его Главного штаба Журдана, к которому привык быть несправедливым. Он горько порицал обоих за то, что они приказали Сульту дебушировать через Пласенсию, а не через Авилу, что было незаслуженным упреком. Наполеон осуждал их также, и уже не без основания, за то, что они начали сражение, не дождавшись прибытия Сульта, и не проявили должного упорства, атакуя позиции неприятеля.

Впрочем, эта точная и проницательная критика ничего не исправляла, а лишь расстраивала Жозефа. Наполеон приказал возобновить операции, когда спадет жара и, главное, окончатся переговоры в Альтенбурге, потому что после подписания мира намеревался отослать обратно на Иберийский полуостров силы, которые стягивал в эту минуту к Австрии. К тому же, хоть он и говорил Жозефу, что сражение при Талавере проиграно, в Альтенбурге он говорил обратное (одинаково неверные утверждения) и подробно описывал, в каком жалком состоянии отступила в Португалию английская армия, ибо события уже интересовали его только в той степени, в какой могли оказать влияние на переговоры с Австрией.

Но испытания, которые готовили ему англичане ради помощи Австрии и ради удовлетворения собственных морских притязаний, еще не закончились. План англичан, помимо усилий по освобождению Испании от французов, состоял в уничтожении военно-морских учреждений Наполеона по всему побережью Империи. Известно, что Наполеон, не имевший возможности одолеть силами своего флота военно-морской флот Великобритании, не отказывался всё же от мысли разбить Англию в ее стихии и задумывал с этой целью обширные комбинации. Везде, где он правил или пользовался влиянием, он строил бесчисленные корабли и по возможности готовил для них экипажи, чтобы в дальнейшем, когда армии освободятся, формировать близ корабельных стоянок лагеря и неожиданно отправлять из самых разных пунктов великие экспедиции в Индию, на Антильские острова, в Египет, быть может, в Ирландию. Снаряжение кораблей в Венеции, Тулоне, Рошфоре, Лорьяне, Бресте, Шербуре, Булони, где бездействующая флотилия начинала загнивать, и особенно в Антверпене, любимом детище Наполеона, безмерно тревожило англичан (в чем планы Наполеона себя оправдывали), внушая им пламенное желание удалить от себя опасности тем более пугающие, что они оставались неизвестными.

В 1809 году внимание их привлекли два пункта – Рошфор и Антверпен. В Рошфоре по приказу Наполеона было произведено соединение эскадр, стоявших теперь на якоре на рейде острова Иль-д’Экс. В Антверпене готовилось огромное расположение военно-морских сил, которое своим местонахождением напротив Темзы лишало Лондон сна. Весьма своекорыстная помощь, которую англичане собирались оказать Австрии, заключалась в уничтожении флотов Рошфора и Антверпена, каких бы усилий оно им ни стоило. Ввиду простоты операции в Рошфоре, где нужно было только сжечь флот, к ней смогли приступить довольно быстро. Требующая более длительной подготовки, масштабная и затратная экспедиция в Антверпен оставалась ко времени сражения в Ваграме и Талавере еще не исполненной угрозой.

Экспедиция в Рошфор была готова уже к апрелю. Там под командованием вице-адмирала Альмана соединились две прекрасных морских дивизии. Они оказались вместе вследствие изобретательной, но и весьма опасной комбинации Наполеона, как все операции, к которым он прибегал на море. Он приказал контр-адмиралу Вильоме вывести из Бреста дивизию из шести кораблей и нескольких фрегатов и, присоединив по пути дивизии из Лорьяна и Рошфора, отправиться на Антильские острова и доставить туда помощь продовольствием, боеприпасами и людьми. По возвращении к европейским берегам контр-адмиралу предписывалось пройти через Гибралтарский пролив и бросить якорь в Тулоне, где постепенно сосредоточивалось крупное соединение военно-морских сил, либо для операции по присоединению Сицилии к Неаполю, либо для снабжения Барселоны, либо для новой экспедиции в Египет. В феврале адмирал Вильоме вышел в море, но не присоединил дивизию из Лорьяна, опасаясь задерживаться в этом порту, а дивизия Рошфора при его появлении оказалась не готова к отплытию, что и вынудило адмирала там остановиться. В результате численность военно-морских сил в этом порту возросла до 11 кораблей и 4 фрегатов. Англичане замыслили уничтожить Рошфорский флот самыми чудовищными средствами, какие можно вообразить, пусть даже они выйдут за пределы допустимых на войне жестокости и варварства.

Англичане не намеревались входить в Шаранту и появляться в самом Рошфоре. Нападение такого рода они намеревались совершить в другом месте, ибо для него нужна была армия, а они не располагали двумя армиями. В Рошфоре они решили уничтожить французский флот на якорной стоянке. К острову Иль-д’Экс был отправлен адмирал Гамбье с тринадцатью кораблями, множеством фрегатов, корветов, бригов и бомбард, и он смело встал на якорь на Баскском рейде, пользуясь тем, что эти важные пределы тогда еще не были достаточно защищены. Строительство форта Байяр только начиналось. Англичане решили превратить в брандеры значительную часть судов и пожертвовать ими, лишь бы сжечь французскую эскадру. Обычно в качестве брандеров используют старые суда, которые нагружают горючими материалами, а иногда даже снабжают взрывными механизмами. Превратив их таким способом в готовые извергнуться вулканы, суда выводят вперед и, выбрав минуту, когда ветер и течения смогут отнести их к цели, предоставляют самим себе, предварительно поджигая запальные фитили и снимая с них на шлюпках экипажи. Иногда и одного брандера бывает довольно, чтобы произвести огромные разрушения. Средство это особенно опасно, когда атакуемая эскадра многочисленна и ее корабли стоят близко друг к другу, – тогда брандеры, куда бы они ни попали, неминуемо причиняют большой ущерб. При увеличении количества брандеров опасность, естественно, возрастает. Англичане задумали запустить не менее тридцати брандеров, что было совершенно неслыханно и возможно только при бесконечно могущественном флоте, располагающем огромным количеством старых кораблей. Двадцать дней англичане стояли на якоре и готовили беспримерную в анналах морского флота операцию, размещая на предназначенных к гибели судах горючие материалы, которые должны были превратить их в грозное оружие.

Вице-адмирал Альман, видя, как долго стоят английские суда на якоре на Баскском рейде, догадался об намерении поджечь порт Рошфора и флот. Он поставил свои одиннадцать кораблей и четыре фрегата на две сближенные линии якорной стоянки, опиравшиеся на правом фланге на батареи Иль-д’Экса, а на левом – на батареи в устье реки. Они стояли строем, параллельным течению, дабы плавучие предметы, которым назначалось до них добраться, не натолкнулись на них, а прошли мимо. Вице-адмирал прикрыл корабли двумя линиями заградительных бонов из крепко связанных бревен, закрепленных с помощью тяжелых якорей, сброшенных на некотором расстоянии друг от друга. С приближением критической минуты он организовал несколько дивизионов шлюпок и корабельных лодок, вооруженных пушками, и снарядил их храбрецами, которым предстояло цеплять брандеры крюками и отводить их от целей. Каждую ночь адмирал выставлял их на стражу у линии бонов. Он приказал снять все ненужные паруса с кораблей эскадры, чтобы оставить огню как можно меньше пищи; убрать в трюмы все горючие материалы; снять все предметы, за которые можно зацепиться, ибо брандеры, натыкаясь на корабли, намертво сцепляются с ними благодаря выступающим частям оснастки и корпуса. С помощью ресурсов, которыми он располагал, вице-адмирал Альман сделал всё возможное, чтобы избежать катастрофы, но он даже не представлял себе, насколько ужасной она должна была стать.

В ночь на 12 апреля, при весьма выраженном норд-норд-весте, дувшем в сторону якорной стоянки французов, и в час прилива, подталкивающего в том же направлении, несколько дивизий больших и малых судов англичан показались на рейде Иль-д’Экса с явным намерением окружить французскую эскадру. От них отделилась, направившись к бонам, дивизия фрегатов и корветов, за которыми следовали брандеры. Поскольку Альман, по известным ему примерам, готовился к встрече с пятью-шестью брандерами, он приказал лодкам стоять на страже вдоль обеих линий бонов, как вдруг увидел линию из тридцати горящих брандеров, которые надвигались на французскую эскадру под напором ветра и течения. Никогда не случалось ничего подобного. Три корабля взорвались у линии бонов и прорвали ее. Остальные, пуская огненные фейерверки, подобно извергающимся вулканам, под напором ветра и течения тащили за собой остатки бонов и рассеивались вокруг французских кораблей. Напрасно лодочные дивизионы пытались их зацепить: они были слишком велики, чтобы их могли удержать слабые шлюпки. Среди чудовищной сумятицы, грохота взрывов и пугающих отсветов невозможно было ни отдавать, ни получать приказы. Предоставленные сами себе капитаны заботились только о своих кораблях и об их спасении.

Первым движением у всех было избавиться от брандеров, пристававших к их бокам: адмиральский корабль «Океан» облепили сразу три брандера. Самым надежным средством избавиться от этих гибельных сближений было обрубание якорей и бегство. Использовали и другое средство: по брандерам стреляли в надежде их потопить. Но поскольку все потеряли свои позиции на стоянке и перемешались, то попадали как по чужим, так и по своим. Тем не менее, по странной удаче, французские корабли избежали серьезных повреждений и спаслись, встав на якоря у различных пунктов побережья. Те, у кого был огонь на борту, сумели его погасить. Брандеры же тут и там выносило на острова, они с чудовищным грохотом взрывались, выпускали ракеты, гранаты и бомбы и горели, освещая весь рейд.

На рассвете французы с удовлетворением увидели тридцать сгоревших брандеров. Ни один из французских кораблей не сгорел. Но битва еще не закончилась. Французские корабли обрубили якоря и, неуправляемые без парусов, сели на различные мели в устье Шаранты. К несчастью, четыре из них – «Калькутта», «Тонер», «Аквилон» и «Варшава», – настигнутые отливом, застряли на рифах Паллас. Почти все капитаны, опасаясь взрыва в случае пожара, побросали порох в море, и теперь были не в состоянии обороняться. Англичане же, придя в отчаяние от столь малого воздействия брандеров, решили атаковать корабли, застрявшие на Палласе, захватить их либо уничтожить и таким образом вознаградить себя за неудачу жестокой операции. Атакованная несколькими кораблями и фрегатами и обстрелянная со всех сторон, «Калькутта» после недолгой обороны была оставлена капитаном, который, располагая 230 матросами, счел должным, при невозможности сохранить судно, спасти экипаж. Несколько минут спустя брошенная «Калькутта» взлетела на воздух. «Аквилон» и «Варшава», не имея возможности обороняться, сдались и были сожжены англичанами. Об их участи эскадре возвестили два новых взрыва. Получивший пробоину «Тонер» едва держался у острова Мадам. Капитан Клеман Ларонсьер сбросил в море артиллерию, балласт и всё, чем мог пожертвовать, чтобы облегчить корабль, но ему не удалось спасти его. Видя, что кораблю обречен затонуть при приливе, капитан высадил людей на риф, откуда они могли во время отлива добраться до острова Мадам, и последним покинул корабль, предварительно поджегши его, так что «Тонер» погиб под французским флагом.

Таким образом, четыре корабля из одиннадцати погибли не из-за столкновения с брандерами, а в результате желания его избежать. Доблестный адмирал Альман был в отчаянии, хоть и спас семь кораблей, не считая фрегатов, из которых пострадал лишь один. Он приказал кораблям войти в реку и разоружиться. Его отчаяние переросло в столь великую вспыльчивость, что стало невозможно оставить его командующим в Рошфоре. Министр Декре отправил его сухопутным путем в Тулон вместе с экипажами, дабы снарядить ими корабли Средиземного моря. В Рошфоре нужно было строить новые корабли и формировать новую дивизию. Адмирал Гамбье вернулся к берегам Англии с сомнительной славой этой жестокой экспедиции, которая обошлась Англии дороже, чем Франции. Самым значительным ее результатом стал большой испуг всех французских флотов, стоявших на рейдах, и своеобразное умопомрачение у большинства французских командующих, которым всюду стали мерещиться брандеры и которые принялись изобретать самые причудливые меры безопасности, дабы от них предохраниться. Даже министр Декре, несмотря на его редкую просвещенность, не избежал подобных переживаний и предложил Наполеону вернуть в Флиссинген прекрасный флот, построенный на верфях Антверпена и стоявший в ту минуту на якоре в устье Шельды. Но адмирал Миссиесси, человек хладнокровный, умный и твердый, отказался это сделать, сказав, что в Флиссингене флот будет подвержен риску погибнуть в позорном бездействии под бомбами или от валхеренской лихорадки (малярии). Несчастных капитанов, потерявших корабли на рейде Рошфора, Наполеон приказал судить.

Но не к Рошфорской экспедиции старательнее всего готовились англичане. Несомненно, они были бы весьма довольны уничтожением одной из главных эскадр французов, но более всего они хотели избавиться от страха, впрочем, преувеличенного, который внушал им Антверпен. Они воображали, что со временем из его порта смогут выйти не десять кораблей, которые стояли тогда в Флиссингене, а двадцать или тридцать, и главное – флотилия, гораздо более опасная, чем Булонская, ибо она могла за время одного прилива перебросить войска из устья Шельды в устье Темзы. В ту минуту англичане завершали подготовку великой экспедиции, отправить которую обещали Австрии до окончания военных действий, а с начала Цнаймского перемирия – до окончания переговоров, но не для того, чтобы вызвать возмущение в Германии, а чтобы уничтожить судостроительные верфи Нидерландов.

Две причины побуждали их двинуться на Антверпен: важность порта и надежда на его неготовность к обороне. Засланные на места шпионы доносили, что численность войск на обоих берегах Шельды не превышает 7–8 тысяч человек. Поэтому англичане с крайним рвением готовили экспедицию в устье Шельды, решив задействовать не менее 40 тысяч человек и 1200–1500 судов. Но продолжительность подготовки подобной экспедиции была соразмерна ее размаху. Обсуждали ее с середины марта, окончательное решение приняли в апреле, когда Наполеон отбывал в Австрию, и в день Ваграмского сражения она не была еще готова к отплытию. Подготовку едва успели завершить к концу июля. Следовало торопиться, чтобы успеть прежде, чем Австрия будет вынуждена подписать мир, иначе пришлось бы иметь дело с французскими армиями, вернувшимися с берегов Дуная, и тогда любая экспедиция стала бы безрассудной затеей.

К 25 июля были готовы к отплытию 40 линейных кораблей, 30 фрегатов, 84 корвета, брига и бомбардирских судна, 400–500 транспортов и бесчисленное множество канонерских лодок. На эту армаду были погружены 38 тысяч пехотинцев, 3 тысячи артиллеристов, 2500 кавалеристов (в целом около 44 тысяч человек), 9 тысяч лошадей, 150 орудий 24-го калибра и больших мортир. Экспедиция отправлялась из Портсмута, Харвича, Чатема, Дувра и Даунса. Флотом командовал сэр Роберт Джон Стрэчен, армией – лорд Чатам. В задачи экспедиции входили захват Флиссингена, уничтожение флота Шельды, сожжение верфей Антверпена и закупорка проходов Шельды путем затопления предметов большого размера, что должно было сделать проходы непригодными для навигации.

План операций долго обсуждался, даже проводились консультации с голландскими эмигрантами и бывшими английскими офицерами, участвовавшими в кампаниях во Фландрии в 1792 и 1793 годах. Предлагались два главных плана. Первый предусматривал высадку в Остенде и движение по суше до Антверпена через Брюгге и Сас-ван-Гент. Второй план предполагал движение морским путем и вхождение в Шельду. Однако преодоление двадцати пяти или тридцати лье по французской земле, на глазах воинственного народа, казалось слишком опасным предприятием. Оставалось войти на кораблях в Шельду и добраться до Баца и Зандвлиета, где залив Шельды превращается в реку. Но и такой план давал пищу многочисленным дискуссиям.

Десятью лье ниже Антверпена Шельда разделяется на два рукава: один продолжает течь прямо на запад, впадает в море между маяками Флиссингена и Бресконса и называется, по причине направления, Западной Шельдой;

другой поворачивает у Зандвлиета к северу, проходит между фортом Бац и крепостью Берген-оп-Зом, выходит к морю на северо-западе и только потому называется Восточной Шельдой, что направляется не столь четко на запад, как предыдущий. Оба рукава, более широкие и менее глубокие, чем неразделенная Шельда выше по течению, направляются к морю через череду отмелей, представляющих множество препятствий для навигации, и протекают через местность под названием Зеландия. Край этот, самый низкий в Голландии, образован территориями, расположенными в основном ниже уровня моря, и существует лишь благодаря защите дамб. Летом он представляет собой зеленеющие луга, поросшие красивыми ивами и стройными тополями, но под приветливой внешностью прячется уродливая смерть, ибо земля, дважды в день обнажаемая отливом, источает зловонные миазмы, испаряющиеся из ила, наносимого поднимающейся водой. Нет лихорадки более губительной, чем так называемая валхеренская лихорадка.

Из двух рукавов наиболее пригодна для большой навигации Западная Шельда. Только в нее могут войти линейные корабли. Ее и предназначил Наполеон для вывода флота Антверпена в море и защитил маяками Флиссингена на острове Валхерен и Бресконса на острове Кадзанд.

Какой из двух рукавов Шельды следовало выбрать, решившись двигаться к Антверпену водным путем? Более смелый план был бы и лучшим, ибо когда хотят совершить внезапное нападение, дорога, которая быстрее ведет к цели, обещает не только больший успех, но и б\льшую безопасность. Но к исполнению приняли самый робкий вариант дерзкой экспедиции, содержавший отдельные детали обоих вариантов и соединявший в себе их наихудшие черты.

Было решено, что морская дивизия под командованием контр-адмирала Отуэя высадит на острове Валхерен 12 тысяч человек, силами которых старший помощник командующего Эйр-Кут захватит Флиссинген; что вторая дивизия, под командованием коммодора Оуэна, высадит на острове Кадзанд несколько тысяч человек, силами которых маркиз Хантли захватит форт Бресконс и батареи острова; что после того как правый и левый маяки будут обезврежены в результате захвата островов, образующих вход в Западную Шельду, в нее войдут основные силы экспедиции под командованием контр-адмирала Китса, генерал-лейтенантов Джона Хоупа, Рослина, Гросвенора и двух главнокомандующих Роберта Джона Стрэчена и лорда Чатама. Они высадят у Зандвлиета 25 тысяч человек и направятся к Антверпену.

Таков был окончательный план, принятый к минуте отплытия. Основная часть экспедиции вышла в море из Портсмута, Харвича, Дувра и Даунса 25 июня. Остальные должны были погрузиться и присоединиться к экспедиции в последующие дни. Низкие земли Шильды показались впереди 29 июля. Но немедленной высадке войск помешал опасный ветер, грозивший перевернуть лодки или разбить их о берег. Обе дивизии, одной из которых предстояло направиться на остров Валхерен к северу от устья Западной Шельды, а другой – на остров Кадзанд к югу от устья, стояли перед этими островами, держась в море, несмотря на ненастную погоду. Главная колонна, которая должна была смело войти в Шельду под водительством контр-адмирала Китса и сэра Джона Хоупа, также ожидала более благоприятных погодных условий.

Но поскольку ветер никак не переменялся, а из полученного донесения внезапно стало известно, что французский флот не ушел в Антверпен, а всё еще находится в Флиссингене, было решено изменить намеченный план действий. Прежде всего, чтобы скрыться от непогоды, решили обогнуть остров Валхерен с севера, войти в Восточную Шельду и ее внутренний рукав Веер-Гат и там, укрывшись от прибоя, грозившего потопить лодки, высадить войска. Кроме того, с учетом донесения насчет местоположения флота, сочли опасным атаковать противника в хорошо известных ему проходах среди защищавших его батарей, и задумали обойти позицию.

Итак, план был таков: в то время как одна часть экспедиции атакует острова Валхерен и Кадзанд, другая входит в Восточную Шельду, продвигается как можно дальше, высаживает войска на острова Бевеланд и подводит их по суше к месту соединения рукавов Шельды у форта Бац и Зандвлиета. Все эти действия позволяли перехватить французский флот и помешать ему уйти в Антверпен. Дождались прибытия последней дивизии под командованием генерал-лейтенантов Рослина и Гросвенора, чтобы располагать ими по обстоятельствам, и поместили адмирала Гарднера у входа в Западную Шельду для противостояния французскому флоту, если он вдруг захочет дать морское сражение, прийти на помощь Флиссингену или противодействовать дивизии, отправленной к острову Кадзанд.

Приказы были отданы. Линейные корабли контр-адмирала Гарднера держались в море, фрегаты и легкие суда коммодора Оуэна готовились к высадке войск маркиза Хантли на остров Кадзанд. Мощная дивизия контр-адмирала Отуэя, которой надлежало высадить 12 тысяч человек на остров Валхерен, обошла его с севера и 30 июля, войдя в Восточную Шельду, встала на якорь у входа в канал Веергат. Тотчас были произведены приготовления к высадке. У англичан было столько лодок, что одновременная высадка на сушу многочисленной армии являлась для них простейшей операцией.

Невозможно было выбрать более благоприятную минуту для безнаказанного нападения на французскую территорию. Остров Валхерен и его окрестности не были готовы к обороне не потому, что никто не замечал опасности, а потому, что тревожным донесениям не придавали значения. На самом деле, бежавшие из плена французы и щедро оплачиваемые шпионы предупреждали власти побережья, а те, в свою очередь, ставили в известность военного и морского министров. Но морской министр, исполненный воспоминаний о Рошфоре, мог поверить только в отправку брандеров для поджога флота Шельды. А военный министр не принял никаких мер и заодно с морским министром предпочел верить, что объявленная экспедиция сведется к засылке брандеров. Потому в пределах досягаемости Антверпена оставались только Булонский лагерь и несколько рот Национальной гвардии, наблюдавших за побережьем под командованием Рампона.

На острове Валхерен ничего не было подготовлено, чтобы выдержать осаду. Островом в течение многих лет совместно владели Франция и Голландия. Комендант острова генерал Монне, храбрый офицер, отличившийся в революционных войнах, не располагал для обороны острова ни конной артиллерией, ни кавалерией. На острове имелось лишь разношерстное сборище солдат, включавшее ирландский батальон, колониальный батальон, два батальона прусских дезертиров и несколько сотен французов, в целом – около трех тысяч человек. Голландский комендант располагал в Мидделбурге и портах на побережье несколькими сотнями ветеранов. Не было ничего проще, чем захватить остров Валхерен и крепость Флиссинген, произведя высадку 45 тысяч человек и располагая 500–600 судами.

Когда англичан заметили, то без труда догадались о цели экспедиции, видя их упорное стояние в устье Шельды. Не желая покидать Флиссинген, генерал Монне спешно послал генерала Остена с 1200–1500 солдатами, то есть половиной гарнизона, на северный берег острова для противодействия высадке, а с остальными стал готовиться к обороне Флиссингена. Генералу Остену собрали полевую артиллерию, забрав из крепости два орудия 3-го калибра и два орудия 6-го, в которые впрягли местных неприученных лошадей, погоняемых крестьянами. Свое небольшое войско генерал Остен расположил вдоль дамб от форта Ден-Хаага до Домбурга, намереваясь открыть огонь по англичанам, когда они пристанут к берегу.

Те выдвинулись весьма внушительной массой и высадились на сушу в количестве нескольких тысяч человек под защитой артиллерии более чем шестидесяти судов. Едва начался обстрел с кораблей, солдаты генерала Остена не выдержали, хоть и были прикрыты дамбами, и в беспорядке отступили, несмотря на усилия командиров. Генерал Остен, напрасно пытавшийся удержать свое войско, в итоге отвел его вглубь острова и объявил о случившемся генералу Монне.

В то время как генерал Остен лишился чести отстоять дамбы у англичан из-за трусости своих солдат, голландский генерал Брюс попросту сдал им форты Ден-Хааг и Тервеер и саму крепость Мидделбург, ибо не имел ни малейшего желания проливать кровь за французов. Его чувства разделяли тогда все его соотечественники. Впрочем, он мог оправдаться и тем, что не располагал достаточными средствами для сопротивления силам неприятеля.

Тридцать первого июля англичане высадили около 15 тысяч человек на Валхерен и окружили его несколькими сотнями судов, разместив б\льшую часть своих морских сил в рукавах Веергат и Слоэ, отделяющих Валхерен от островов Норд-Бевеланд и Зёйд-Бевеланд. Они передвинулись на Мидделбург, а затем на Флиссинген. Генерал Остен отступал, защищая каждую пядь земли, когда доблесть его войска отвечала его собственной.

Генерал Монне встретил его на гласисе Флиссингена, и они соединились под огнем из крепости, решив оборонять подступы, а затем запереться в ее тесной ограде. Монне занял несколько позиций снаружи, чтобы иметь возможность открыть дамбы и затопить остров, когда иных средств сопротивления не останется. Он поспешил организовать гарнизон, превратить пехотинцев в артиллеристов, собрать легионы пожарных из местных жителей для предотвращения последствий бомбардировки и написать на остров Кадзанд, чтобы ему прислали французские войска, пока Западная Шельда остается открытой.

Комендантом Кадзанда был генерал Руссо, энергичный и храбрый офицер, а сам остров входил в департамент Шельда, относившийся к двадцать четвертому военному округу. Едва генералу Руссо сообщили о появлении англичан, как он приказал уведомить генерала Шамбарлака, командующего округом, и подтянул к себе войска, размещавшиеся по соседству. Для начала он расставил у батарей побережья несколько сотен человек, которыми уже располагал, и организовал несколько полевых артиллерийских орудий. Затем, когда ему прислали четвертые батальоны 65-го и 48-го полков, он во главе их расположился на побережье, намереваясь атаковать первые же высадившиеся неприятельские войска.

Его диспозиции, произведенные решительно и быстро, были превосходно видны с высокой точки моря, ибо суша представляла собой ровную, как само море, низину, и наводили на мысль, что за ними располагается крупный армейский корпус. Коммодор Оуэн и маркиз Хантли, командовавшие силами, назначавшимися для острова Кадзанд, заметили войска генерала Руссо и не решились начать высадку. Они видели 1200–1500 человек, но принимали их за 3–4 тысячи и, не располагая шлюпками для одновременной высадки 700 человек, опасались быть отброшенными в море, едва ступят на сушу. Высадка войск на остров Кадзанд не была исполнена ни 29-го, ни 30-го, ни 31-го. Командующие экспедицией, удовлетворенные высадкой на Валхерен, чувствовавшие себя весьма комфортно в Восточной Шельде, где они укрылись от непогоды, по-прежнему намеревались завладеть островами Бевеланд, обладание которыми позволяло окружить флот, и отозвали к себе в Восточную Шельду Оуэна и Хантли. Туда же они подтянули и остаток экспедиции, прибывший под командованием генерал-лейтенантов Гросвенора и Рослина, и заполонили судами рукава Веер-Гат и Слоэ. Затем они приступили к высадке на острова Норд-Бевеланд и Зёйд-Бевеланд всех войск, что не высадили на Валхерен, чтобы отвести их к месту слияния рукавов Шельды, то есть к форту Бац, и обойти таким способом французский флот. Другой части войск в это время назначалось осадить Флиссинген.

К счастью, в первые минуты на месте находились двое энергичных людей – генерал Руссо и адмирал Миссиесси. Генерал Руссо, видя уход морской дивизии, угрожавшей острову Кадзанд, перестал опасаться за левый берег Шельды и без колебаний отправил водным путем из Бресконса во Флиссинген два батальона 65-го и 48-го полков.

Адмирал Миссиесси, советовавший не запирать его с флотом в Флиссингене, где он наверняка погиб бы под бомбами или от лихорадки, увенчал мудрость своих советов твердым и искусным поведением. Одного его безотлучного пребывания перед Флиссингеном оказалось достаточно, чтобы направить английскую экспедицию по другому, самому для нее опасному и самому для французов выгодному пути – в Восточную Шельду. Теперь нужно было не дать себя настичь, как у Флиссингена, так и у слияния рукавов, у Баца и Зандвлиета. Сохранив хладнокровие у Флиссингена 29-го и 30-го, он принял решение, как здравомыслящий и твердый человек, знающий, что надлежит делать, и 31-го, поймав благоприятный ветер, начал движение вверх по Шельде. Вечером он миновал Бац и вошел в русло Шельды, состоящее из объединенных рукавов. На следующий день все его суда поднялись в верхнее течение реки меж фортами Лилло и Лифкенсхук, закрывавшими проход в реку перекрестным огнем, через который трудно прорваться. Форты Бац, Зандвлиет, Лилло и Лифкенсхук пребывали в запущенном состоянии, как случается во времена глубокого мира у беззаботного народа. Адмирал Миссиесси, для которого форты представляли гарантию его собственной безопасности, занялся их обороной. Он поставил фрегат на траверсе канала Берген-оп-Зом, который соединяет Западную Шельду с Восточной и контролируется фортами Бац и Зандвлиет. В форте Бац он высадил сотню голландских канониров, а в фортах Лилло и Лифкенсхук разместил французские гарнизоны, снабдив их боеприпасами. Затем он велел соорудить несколько линий заградительных бонов, дабы предохраниться от брандеров, и не захотел запираться в Антверпене, сохранив для себя возможность свободно передвигаться по реке и прикрывать окрестности огнем тысячи орудий своей эскадры. Его сопровождала флотилия, некогда открепленная от Булонской и расположившаяся на Шельде. Благодаря искусным диспозициям он мог теперь сыграть в Антверпене роль защитника, а не беглеца.

Войска дивизии Хоупа, высадившись на острова Бевеланд, двигались со всей возможной быстротой и 2 августа подошли к Бацу, занятому голландским гарнизоном и генералом Брюсом, уже сдавшим англичанам укрепленные позиции Валхерена. Как и в Мидделбурге, генерал Брюс оставил форт, не пожелав ради французов держать оборону в маленькой крепости, лишенной казематов и блиндажей, и англичане вошли в форт без единого выстрела. С этой минуты они завладели местом перехода из одного рукава Шельды в другой, и если бы поспешили подтянуть всю свою армию через острова Бевеланд, то могли бы через несколько дней подойти к Антверпену. К счастью, сэр Роберт Джон Стрэчен и лорд Чатам, командовавшие английской экспедицией, решили сперва завершить осаду Флиссингена, а уже после того ввести в Западную Шельду весь флот и добраться морским путем до Баца и Зандвлиета, отправного пункта сухопутной экспедиции к Антверпену. Такие диспозиции оставляли французскому правительству несколько дней на организацию первых средств обороны.

Тридцать первого июля телеграф в Париже возвестил о высадке англичан на остров Валхерен, а 1 августа о серьезности угрозы было извещено всё правительство. В отсутствие Наполеона министрами руководил Камбасерес. Среди них только трое могли сыграть по этому случаю какую-то роль: военный и морской министры Кларк и Декре, потому что они были специалистами в деле безопасности территории и флота, и министр полиции Фуше, потому что он был единственным, кто еще сохранил политический вес после отставки Талейрана.

Едва прибыло известие о высадке, как Декре потребовал от министров и Камбасереса принятия чрезвычайных мер. Он хотел, чтобы из Парижа отправили всех незанятых рабочих, произвели массовый набор в Национальную гвардию, во главе ее поставили маршала Бернадотта и внушили неприятелю почтение если не реальным, то видимым развертыванием огромных сил. Декре говорил с искренностью министра, болеющего за интересы своего департамента. Фуше, по любопытному стечению обстоятельств временно замещавший министра внутренних дел Крете, находящегося при смерти, исполнял обязанности, дающие ему совершенно естественный повод для активного вмешательства в Валхеренское дело. Созыв Национальной гвардии, почти от собственного имени и в собственных интересах, написание прокламаций, приведение в движение множества людей, избрание главнокомандующего – всё это подходило его двойным целям: показать свое усердие Наполеону и свое влияние Парижу. Он активно одобрил идеи Декре, и когда утром 1 августа под председательством Камбасереса собрался совет, Фуше поддержал предложения морского министра.

Однако эти предложения весьма удивили Кларка и даже вызвали его недоумение. Кларк усомнился, что Наполеону придутся по вкусу Национальная гвардия и маршал Бернадотт. Он изложил свои сомнения, а затем перечислил средства, которыми располагал без необходимости прибегать к Национальной гвардии. Такими средствами были учрежденные Наполеоном временные полубригады, жандармерия и элитная Национальная гвардия, уже организованная Рампоном в Булонском лагере. Все эти силы могли составить около тридцати тысяч человек. Оставался еще и король Голландии, уже мчавшийся со своим войском к Антверпену. В качестве коннетабля он уже получал в 1806 году от Наполеона командование войсками на побережье. Так что имелись средства обойтись и без массовых наборов, и без впавшего в немилость Бернадотта.

Министры разошлись, не приняв предложений Декре и Фуше и сочтя на первое время достаточными меры, предложенные Кларком. Кроме того, ожидали распоряжений Наполеона, отправив в Шёнбрунн нарочных с донесением о последних событиях.

Военный министр тотчас отдал приказы в соответствии с идеями, изложенными им на совете. В Париже находились 3-я и 4-я полубригады, составленные из четвертых батальонов, и Кларк приказал отправить их в Антверпен на почтовых. На Севере располагались Вислинский батальон, несколько эскадронов польских улан и несколько артиллерийских батарей, предназначенных к отправке на Дунай. Между Булонью и Брюсселем размещались 6-я, 7-я и 8-я полубригады, а еще четыре батальона различных полков были расквартированы в Лу-вене, – все эти части Кларк направил на остров Кадзанд и в Антверпен. Генералу Рампону, командовавшему шестью тысячами элитных национальных гвардейцев, Кларк приказал выступать в Антверпен. Он предписал маршалу Монсею собрать всю конную жандармерию департаментов севера, численность которой доходила до двух тысяч всадников, и, в случае спокойствия в Булони, отправить в Антверпен все войска, без которых можно обойтись. Три полубригады с севера, две из Парижа, четыре лувенских и один Вислинский батальон давали около 10 тысяч человек пехоты, элитные национальные гвардейцы – еще 5 тысяч. Вместе с жандармерией, артиллерией и собранными из окрестностей запасными частями можно было рассчитывать на 20 тысяч человек, к которым должны были присоединиться войска из Булонского лагеря и голландская дивизия короля Луи.

В целом эти силы составляли около 30 тысяч человек, которых должно было хватить, при опоре на Антверпен, для предотвращения внезапного нападения. Трудность состояла только в том, чтобы они успели прибыть вовремя, ибо наибольшая опасность в ту минуту исходила от скорости, которую англичане привнесли в свою операцию. Требовалось по меньшей мере две недели, чтобы эти силы собрались в Антверпене, а за две недели англичане запросто могли захватить Флиссинген и начать осаду Антверпена. Генерал Кларк отдал необходимые приказы, чтобы все движения производились как можно быстрее. Он отправил в Антверпен господина Деко, инженера высочайших достоинств, впоследствии министра, и написал королю Голландии, осторожно намекнув, что если ему угодно стать главнокомандующим, он, как коннетабль, имеет полное право назначить себя таковым.

Между тем Фуше, в свою очередь, начал великое движение, которое совет, казалось, не одобрил, и написал во все северные департаменты, побуждая объявить в них от имени Наполеона набор в Национальную гвардию. Послание, адресованное префектам и предназначенное для обнародования, взывало к чести и патриотизму населения и гласило, что Наполеон рассчитывает на французов, удалившись от своих границ вглубь Австрии, и что французы, несомненно, не потерпят, чтобы горстка англичан надругалась над священной территорией Империи. Послание, представлявшее род прокламации, отдавало высокопарностью 1792 года и имело очевидной целью всколыхнуть умы. В административных циркулярах, приложенных к посланию министра, указывались способы призыва людей, их набора, обмундирования и объединения. Префекты официально предупреждались о необходимости действовать со всевозможной быстротой.

В то время как объявлялись эти торжественные меры, исполнялись более скромные, но действенные меры военного министра, однако, к сожалению, не так быстро, как нужно. В Антверпене, где едва набралось несколько сотен солдат и рабочих для обороны укреплений, царила крайняя суматоха. Король Голландии Луи, выказав похвальное усердие, поспешно прибыл в город, приведя с собой единственное свое войско в 5 тысяч голландцев, которое разместил между Берген-оп-Зомом и Антверпеном.

Прибыв в Берген-оп-Зом, Луи передвинул войска на позиции между Зандвлиетом и Антверпеном, чтобы иметь возможность прийти на помощь последнему. Уловив намек, содержавшийся в письме министра Кларка, он взял на себя верховное командование и, дав волю воображению, предложил меры, которые могли преждевременно потрясти страну и причинить вред морским верфям Антверпена. Комендант Деко, человек большого ума и весьма искусный инженер, успокоил кипучий ум короля Голландии, улучшил оборону фортов Лилло и Лифкенсхук, приказал затопить местность вокруг них, чтобы сделать их недоступными, отсрочил затопление вокруг Антверпена, договорился с адмиралом Миссиесси об устройстве на Шельде нескольких линий заградительных бонов, приказал починить стены Антверпена, словом, внес, наконец, некоторый порядок в принимаемые меры обороны. Поскольку прибыли уже несколько тысяч человек из 3-й, 4-й и 6-й полубригад и постепенно подтягивались таможенники, жандармерия и национальные гвардейцы, к 12 августа собралось около десяти тысяч неорганизованных людей, которых было достаточно для формирования гарнизона крепости.

Англичане тем временем упорно осаждали Флиссинген. Генерал Монне успел до закрытия Западной Шельды получить около двух тысяч человек, и хотя не следовало обольщаться, что он будет стоять насмерть, он, тем не менее, должен был доставить время, необходимое для организации обороны Антверпена. Генерал Руссо, в свою очередь, получив 8-ю полубригаду и некоторое количество национальных гвардейцев, продолжал занимать левый берег Шельды на острове Кадзанд. Таким образом, продвижение неприятеля сдерживалось, и этого было довольно, чтобы британская экспедиция потерпела крах. Флот от англичан ускользнул, Антверпен с каждым часом становился всё более неприступным, и только Флиссинген рисковал стать их добычей, но уже можно было надеяться, что он и останется их единственным трофеем.

Получив известие о Валхеренской экспедиции, Наполеон не был удивлен, ибо ожидал нападения на побережье и оставил, в его предвидении, во Франции две временные парижские и три северные полубригады, а также некоторое количество артиллерийских рот, в которых не имел насущной нужды. Он не удивился и тем более не встревожился, ибо с первой же минуты оценил значение экспедиции и был убежден, что, помимо некоторых расходов, всё зло обернется против англичан, которые бессмысленно погибнут от лихорадки, не захватив ни Антверпена, ни флота, если последний окажется под верным руководством. Однако, если бы он судил о своем положении более беспристрастно, то увидел бы, что экспедиция наносит весьма серьезный ущерб его правлению, разительным образом обнажая опасность политики, вследствие которой 300 тысяч солдат оказались в Испании, 100 тысяч – в Италии, 300 тысяч – в Германии и не осталось солдат для охраны Антверпена, Лилля и Парижа.

Примечательно, что Наполеон сразу же не согласился с мнениями тех, кто считал себя согласным с его собственным мнением, то есть Кларка и Камбасереса. Тот и другой предполагали, что он не одобрит созыв Национальной гвардии и назначение главнокомандующим маршала Бернадотта – принца Понтекорво. Они плохо его знали. Хотя Наполеон не любил прибегать к помощи резонерствующего населения, которое выдвигало условия в обмен на свое содействие, и догадывался о ненависти к нему принца Понтекорво, тем не менее он умел жертвовать своими подозрениями, когда был в том заинтересован. Ему понравилось бы, если бы нация по первому сигналу возмутилась и обрушилась всеми силами на наглого неприятеля, осмелившегося попирать землю Империи. Он был недоволен, что его министры при появлении англичан не воззвали к французам, не пробудили их энтузиазма, не потребовали их преданности. Он считал, что они должны были и могли это сделать, и осудил их крайнюю холодность.

И наконец, последним мотивом, откровенно выраженным в письмах Наполеона, было желание заполучить новый контингент, поскольку призывников уже не хватало. Набрав в результате всеобщей мобилизации 60–80 тысяч молодых национальных гвардейцев, он удержал бы их под знаменами, приучил к военному ремеслу и превратил в новобранцев самого прекрасного рода, ибо им всем должно было быть от двадцати до тридцати лет. Что до выбора главнокомандующего, Наполеон показал, насколько может возвыситься над страстями, когда того требует необходимость. Он испытывал глубочайшую неприязнь к тщеславию и честолюбию Бернадотта, и тем не менее считал его единственным человеком из всех находившихся на театре британской экспедиции, способным командовать. Он горячо пожалел, что не его назначили Верховным главнокомандующим объединенными войсками на севере, он упрекнул министров за их выбор и приказал передать командование Бернадотту, если еще не поздно.

Одобрив созыв Национальной гвардии и назначив главнокомандующим Бернадотта, Наполеон дал изумительно прозорливые и точные предписания относительно дальнейшего поведения. «Не пытайтесь, – писал он министрам, – схватиться с англичанами. Ваше сборище новобранцев из временных полубригад и национальных гвардейцев, приведенных в Антверпен почти без офицеров и без артиллерии, будет разбито и доставит английской экспедиции упущенную цель, если она еще не захватила, как я надеюсь, флот и если не захватит Антверпен, в чем я уверен. Англичан нужно одолеть только лихорадкой, которая вскоре проглотит их всех, и обучением солдат, спрятанных за укреплениями и затопленными территориями. Через месяц англичане с позором уйдут, понеся огромные потери от лихорадки, а я благодаря их экспедиции получу еще одну армию в 80 тысяч человек, которая окажет мне немалые услуги, если война в Австрии продолжится».

В соответствии с этими мыслями, Наполеон приказал генералу Монне защищать Флиссинген до последней капли крови, дабы как можно дольше удерживать англичан в зараженной лихорадкой местности и успеть завершить оборону Антверпена. Он категорически предписал, не теряя ни минуты, открыть дамбы и погрузить остров Валхерен под воду. Затем он приказал отвести флот к Антверпену и даже выше, территории затоплять только по необходимости, ни в коем случае не затапливать старые суда в проходах, ибо не хотел потерять Шельду ради ее обороны. Он приказал также собрать в Антверпене под командованием Бернадотта временные полубригады, элитную Национальную гвардию генерала Рампона, свободные запасные батальоны, жандармерию маршала Монсея и голландцев короля Луи, общей численностью 25 тысяч человек, и расположить их вокруг Антверпена под прикрытием дамб и затопленных территорий, сделав город неприступным. Позади первой армии Наполеон приказал сформировать вторую, состоявшую исключительно из национальных гвардейцев и разделенную на пять легионов. Эту армию он предписал расставить от предместья Антверпена Тет-де-Фландр до острова Кадзанд, для охраны левого берега Шельды и предотвращения возможной высадки англичан. Вторую армию он приказал передать под командование оправившегося после полученного в Ваграме ранения Бессьера, на преданность которого полагался и которого был не прочь поместить рядом с Бернадоттом, чтобы тот за ним присматривал и при необходимости оказывал помощь.

Наполеон захотел на всякий случай прибавить к двум армиям третью, на Маасе. Третья армия должна была подойти с Рейна и состояла из нескольких полубригад, предназначавшихся изначально для отправки на Дунай. Наполеон мог обойтись без части затребованных ресурсов и потому предписал остановить в Страсбурге уже организованные полубригады и собрать в Маастрихте, под командованием Келлермана, соединение в 10 тысяч человек всех родов войск для фланкирования Бернадотта под Антверпеном. Оценив корпус Бернадотта в 30 тысяч человек, корпус Бессьера в 40 тысяч, а корпус Келлермана – в 10 тысяч, Наполеон предполагал получить во Фландрии армию в 80 тысяч человек. Удерживая англичан в лабиринте островов, болот и морских рукавов, он не терял надежды добавить к лихорадке какую-нибудь неожиданную комбинацию, которая заставит англичан дорого заплатить за экспедицию. Он вовсе не был встревожен нападением, которое, по сути, разоблачало одну из досадных сторон его политики, – он был от него в восторге, ибо предвидел вероятность блестящего реванша и появление еще одной армии, вдобавок к тем, которыми уже располагал.

Когда его инструкции дошли до Парижа, они исполнили гордости Фуше и смутили Кларка и Камбасереса. Но все принялись за дело, дабы наилучшим образом исполнить предписания императора. Фуше уже развернул широкомасштабную кампанию по набору в Национальную гвардию. Сначала он обратился с призывом к десяти департаментам, а после писем из Шёнбрунна – еще к двадцати и готовился охватить еще большее их количество. Набор в Национальную гвардию был объявлен в департаментах Шельда, Лис, (Нижний) Мёз, Жеммап, Арденны, Марна, Эны, Нор, Па-де-Кале, Сомма, Нижняя Сена, Об, Йонна, Луара, Эр-и-Луар и Эр. В действительности лишь очень немногие усердные граждане проявляли желание служить, ибо видели в созыве гвардии новую форму воинского призыва. Британская экспедиция не казалась большой угрозой, и в любом случае ее считали следствием политики, которая обнажила французские границы ради захвата границ иностранных. В бельгийских департаментах немногие откликались на призыв из-за дурного отношения к французам. Но в старых департаментах у северной границы и на побережье, в которых никогда не угасала ненависть к англичанам, набор происходил довольно активно. Фуше действовал решительно и без колебаний приказал выделить из бюджета министерства внутренних дел средства на обмундирование гвардейцев.

Кларк занимался более серьезными делами. По получении писем Наполеона он вызвал Бернадотта и приказал ему отправляться в Антверпен. К Шельде уже приближались несколько полубригад, собранная маршалом Монсеем жандармерия обеспечила две тысячи всадников, артиллерия повернула с дорог Эльзаса на дороги Фландрии, и, хотя неразбериха еще была велика, средства обороны начинали постепенно сосредоточиваться в поначалу оголенных пунктах – Антверпене, Тет-де-Фландре, Сас-ван-Генте, Бресконсе и на острове Кадзанд.

К счастью, англичане плохо воспользовались протекшим временем. Все свои сухопутные и морские силы они в конце концов объединили в Восточной Шельде. Их флот рассредоточился по каналам, отделяющим остров Валхерен от островов Бевеланд, войска расположились на Валхерене вокруг Флиссингена и на Зёйд-Бевеланде вокруг форта Бац. Дальнейшее продвижение они считали безопасным только после открытия прохода в Западную Шельду, что должно было свершиться в результате взятия Флиссингена. Первые дни августа они посвятили подкопами к Флиссингену, заняв этими работами свои лучшие войска.

Генерал Монне, получивший две тысячи человек из различных полков, в том числе два французских батальона из 48-го и 65-го, использовал их с толком и отстаивал участок куда лучше, чем в первые дни. К 10 августа, потеряв 1200–1500 человек, он оказался полностью зажат в крепости и только правым флангом сообщался с Рамескенсом, где пытался открыть дамбы в соответствии с настойчивыми приказами Наполеона. Но то ли прилив был недостаточно высок, то ли участок не принимал воду, на остров поступило мало воды, и англичане смогли остаться перед Флиссингеном, расположившись на насыпных дорогах, где начали устанавливать батареи для взятия города посредством сокрушительного его обстрела.

Держась твердых принципов штурма крепостей, англичане решили задействовать сразу все свои артиллерийские средства. С одной стороны, они трудились над возведением поджигательных батарей, с другой – над введением в проход Деурлоо части дивизии Гарднера, состоявшей из линейных кораблей и фрегатов, для одновременного обстрела крепости с суши и с моря.

Одиннадцатого августа фрегаты, с большими трудностями войдя в Деурлоо, ибо лоцманов недоставало, а все бакены были уничтожены, начали продвигаться по проходу перед Флиссингеном, направляя на его стены огонь из пушек, на который им энергично отвечали. Они осуществили соединение с маломерными судами, спустившимися по Слоэ к Рамескенсу. На следующий день вслед за фрегатами в проход вошли корабли, и тогда английский генерал, предъявив ультиматум Флиссингену, приказал одновременно задействовать батареи на суше и на море. Никогда еще подобное количество снарядов не обрушивалось на столь малое пространство. Батареи на суше начитывали более шестидесяти орудий – пушек 24-го калибра и больших мортир. Дивизия кораблей, фрегатов и бомбардирских судов, вошедшая в проход Деурлоо, располагала 1000–1100 орудиями, которые, не переставая, изрыгали ядра, снаряды и бомбы. После суток ужасающей канонады город охватило пламя, все дома были изрешечены насквозь, все кровли проломлены, население испускало крики отчаяния. Из города энергично отвечали на огонь англичан и причинили британской эскадре серьезный ущерб, но та была достаточно многочисленна и быстро заменяла на линии поврежденные суда.

Борьба не могла продолжаться долго. Большинство французских канониров к 14 августа были убиты или ранены, почти все орудия – уничтожены. Когда 14-го огонь из крепости почти смолк, английский генерал дал краткую передышку, предъявив новый ультиматум. Не получив немедленного ответа, он возобновил огонь. Новая канонада привела Флиссинген в такое состояние, что дальнейшее сопротивление стало невозможно. Город уже не отвечал на огонь, ибо все его батареи были полностью уничтожены. В таких обстоятельствах генерал Монне согласился сдать крепость и 16 августа подписал капитуляцию. Хотя капитуляции извинять не следует никогда, нужно признать, что в том случае дальнейшая оборона была невозможна, она отсрочила бы падение крепости лишь на день, подвергнув гарнизон и жителей всем последствиям взятия штурмом. К тому же, генерал Монне, продержав неприятеля перед Флиссингеном в течение семнадцати дней, и генерал Руссо, помешав высадке англичан на Кадзанд, привели британскую экспедицию к краху.

После взятия Флиссингена следовало без промедления двигаться на Антверпен, но теперь операция становилась сложнее и опаснее, ибо речь шла о движении по французской земле через обширные затопленные территории, с целью осады большой крепости, уже наполнившейся присланными со всех сторон подкреплениями. По этому поводу между командующими сухопутными и морскими силами англичан возник серьезный спор, как всегда случается в военных экспедициях, где задействованы силы столь различной природы. Адмирал требовал немедленной высадки, для того, чтобы войска дошли до Баца по суше. Он указывал на затруднительность движения множества военных и транспортных судов (численность которых вместе с канонерскими лодками доходила до 1200–1500) по обоим рукавам Шельды под огнем оставшихся у голландцев и французов батарей, через проходы с незнакомым фарватером, что требовало неопределенного количества дней. В то время как при немедленной высадке англичане добрались бы до Баца за двое суток. Командующий сухопутными силами, напротив, хотел, чтобы его снаряжение было доставлено в Бац или Зандвлиет, – ссылаясь на невозможность передвигаться с тяжелым снаряжением через участки, перерезанные бесчисленными морскими рукавами, дамбами и каналами, к месту соединения рукавов Шельды.

После горячих пререканий, поскольку генерал Чатам потребовал, чтобы его войска и снаряжение были доставлены к Бацу и Зандвлиету, адмиралу Стрэчену осталось только подчиниться и постараться ввести громадную армаду в рукава Шельды. Он попытался это сделать, введя маломерные суда в Восточную Шельду, а фрегаты и линейные корабли – в Западную. Приходилось каждый день дожидаться прилива, а при неблагоприятном ветре вести суда на буксирах и тащить на завозах. Начиная с 16 августа, этим изнурительным трудом были заняты все моряки эскадры.

Бернадотт прибыл в Антверпен 15 августа. Король Луи поспешил передать ему командование и удалился в Амстердам, дабы принять меры к безопасности собственного государства. Пять тысяч своих голландцев он оставил между Зандвлиетом и Берген-оп-Зомом в распоряжении маршала, который имел право присоединить их к своим войскам.

По прибытии Бернадотт нашел более 20 тысяч человек, в том числе 12–15 тысяч, способных немедленно выйти на линию, а также 24 дурно снаряженных орудия. Договорившись с адмиралом Миссиесси и командующим инженерной частью Деко, Бернадотт дополнил диспозиции, принятые на случай движения англичан на Антверпен. Форты Лилло и Лифкенсхук были приведены в состояние обороны, территории вокруг них затоплены. Две линии заградительных бонов за фортами защищали флот. Многочисленной флотилии, обходившей берега Шельды перед линиями бонов, назначалось прикрывать их от настильного огня, а десять кораблей флота, свободные в движениях и не опасавшиеся более брандеров, могли содействовать обороне Антверпена силами 800–900 орудий большого калибра. Территории вокруг крепости готовились затопить, а сама крепость покрывалась укреплениями, частоколом и пушками и наполнялась войсками. Бернадотт проводил смотры, готовя войска к близкой встрече с неприятелем и придавая им уверенности в себе, и завершал подготовку конной артиллерии, а позади, на линии от Тет-де-Фландра до Брюгге, формировались многочисленные соединения национальных гвардейцев для армии Бессьера.

Посвятив семнадцать дней взятию Флиссингена, англичане потратили еще десять дней на введение 1200–1500 судов в рукава Шельды. К 25 августа они располагали между Бацем и Зандвлиетом 200–300 фрегатами, корветами, бригами и канонерскими лодками и были в состоянии переправить свою армию через канал Берген-оп-Зом, который соединяет Западную Шельду с Восточной. Армия могла переправиться в многочисленных лодках или вброд во время отлива, когда вода доходит до плеч. Но на другом его берегу им предстояло бросить вызов земле Империи, опытному генералу и армии, численность которой, как им казалось, доходила до 40 тысяч человек. И это было еще не всё: лихорадка, пощадившая корпус, занятый осадой Флиссингена, потому что активность вообще предохраняет солдат от болезней, поразила не только войска, высадившиеся на Зёйд-Бевеланд, но и дивизию, отдыхавшую на острове Валхерен после окончания осады Флиссингена. Праздность и гнилая болотная вода, употреблявшаяся для питья, действовали тем сильнее, чем б\льшим становилось людское скопище. С 16 августа, когда капитулировал Флиссинген, по 26-е, когда военно-морские силы подошли к Бацу, лихорадка поразила 12–15 тысяч человек. Люди умирали тысячами, и из 44 тысяч, за вычетом раненых и больных, осталось только около 25 тысяч солдат, способных выдвинуться на Антверпен.

В таком положении лорд Чатам, напуганный вдобавок преувеличенными слухами о силах, собранных под командованием Бернадотта, 26 августа созвал в Баце военный совет, чтобы обсудить дальнейший ход экспедиции. На совете присутствовали все генерал-лейтенанты. Было очевидно, что английская армия, перейдя через Берген-оп-Зом и двинувшись на Антверпен в том состоянии, к которому она пришла, рисковала потерпеть сокрушительное поражение.

Если 1 августа англичане имели все шансы на успех, а 16-го еще не всё было потеряно, то 26-го у них не осталось уже ни единого шанса, и продолжение экспедиции сделалось бессмысленным. Следовало удовольствоваться захватом Флиссингена, который всё равно невозможно было сохранить за собой, и за взятие которого было заплачено гигантскими расходами, 15–20 тысячами больных и позорной ничтожностью результата величайшей морской экспедиции того времени. Но обсуждать уже было нечего.

Решение совета было без промедления отправлено в Лондон. Любое судно могло отвезти его и доставить ответ в течение двух суток. Войска начали осуществлять попятное движение и погрузку больных на суда для перевозки их в Англию.

Британский кабинет 2 сентября одобрил решение Военного совета и утвердил прекращение экспедиции, стоившей огромных усилий и обещавшей гигантские результаты. Англичане вновь принялись за сложнейшую операцию протаскивания через Шельду 1200–1500 судов всех размеров и форм, погрузки людей, лошадей и пушек. Множество судов отплыло в Даунс. Оставить на Валхерене армию было невозможно, заболели уже 15–18 тысяч солдат. Их погрузили, как смогли, на суда, выполнявшие челночные рейсы между Валхереном и Даунсом.

Когда французы заметили попятное движение англичан, радости их не было конца. Победа была достигнута благодаря твердому поведению генерала Руссо, предотвратившему высадку на Кадзанд, сопротивлению генерала Монне, заставившего англичан потерять драгоценное время, и хладнокровию адмирала Миссиесси, искусными маневрами спасшего флот.

Наполеону сообщили о победе в первые же дни сентября. Он весьма обрадовался и также возгордился, ибо приписал победу своей счастливой звезде. Он счел, что теперь она вспыхнула с новой силой, после того как бледнела два-три раза за время Испанской кампании. «Экспедиция, которая свела к нулю величайшее усилие Англии и предоставила нам армию в 80 тысяч человек, которой бы иначе у нас не было, – писал он, – есть следствие удачи, связанной с нынешними обстоятельствами». Наполеон пожелал, чтобы продолжили организацию Северной армии из пяти легионов национальных гвардейцев под командованием пяти генералов, оставляя в их рядах молодых, крепких и склонных к службе людей. С недоверием взирая на Бернадотта во главе Северной армии, состоявшей из бывших офицеров-республиканцев и национальных гвардейцев, Наполеон приказал Кларку поблагодарить его за оказанные услуги и передать верховное командование Бессьеру.

Таковы были в тот год усилия англичан, пытавшихся отобрать у Наполеона Иберийский полуостров и уничтожить его военно-морские силы у берегов континента. В Испании, с небольшой армией и хорошим генералом, они сумели противостоять великолепным войскам со слабым командованием, во Фландрии великолепные войска без достойного генерала потерпели сокрушительное поражение перед лицом новобранцев, переполнивших Антверпен. Однако, как на одном, так и на другом военном театре фортуна всё еще вела Наполеона к победе: Артур Уэлсли удалился под натиском французских армий в Андалусию, недовольный испанскими союзниками и уже почти ничего не ожидавший от войны на полуострове, а лорд Чатам с позором возвратился в Англию. Воспользовавшись уроками фортуны, которая ненадолго отвернулась от него, чтобы предупредить, а не уничтожить, Наполеон мог добиться от Австрии блестящего мира и спасти свое величие и наше величие.

XIX

Развод

Более всего в Валхеренском деле Наполеона волновало возможное его влияние на переговоры в Альтенбурге. Протекшее после подписания Цнаймского перемирия время он использовал на благо своей Германской армии, чтобы суметь сокрушить австрийцев, если условия предложенного мира ему не подойдут. Армия, располагавшаяся в Кремсе, Цнайме, Брюнне, Вене, Пресбурге, Эденбурге и Граце, накормленная и отдохнувшая, пополнившаяся в результате прибытия полубригад и кавалерийских лошадей, снабженная многочисленной и превосходной артиллерией, была в наилучшем состоянии за всё время кампании. Из оставленных в Пруссии гарнизонов, полубригад генерала Риво, собранных в Аугсбурге резервов, временных драгунских полков и некоторого количества вюртембержцев и баварцев Наполеон сформировал армию в 30 тысяч пехотинцев и 5 тысяч всадников под командованием генерала Жюно для надзора за Швабией, Франконией и Саксонией. Маршал Лефевр с баварцами бился в Тироле. Оставалась еще новая Антверпенская армия, численность и значимость которой Наполеон, конечно, преувеличивал, но она представляла собой, тем не менее, дополнительную силу, вдобавок ко всем тем, которыми он уже располагал. Так что он обладал огромным преимуществом на переговорах с державой, которая была не в состоянии оправиться, хоть и продолжала прилагать величайшие усилия для реорганизации своих войск. Однако, несмотря на все свои огромные ресурсы, Наполеон искренне хотел мира.

В начале войны, надеясь разбить Австрию одним ударом, Наполеон был поражен встреченным сопротивлением и, хотя никогда не терял уверенности в себе, уже был менее склонен верить в легкость сокрушения Габсбургского дома. Поскольку он уже почти не думал о его, уничтожении, война лишалась цели, ибо, отняв у этой державы Венецианское государство и Тироль в 1805 году, он уже ничего не собирался забирать у нее для себя. Возможность отобрать у императора Австрии еще 2–3 миллиона подданных, чтобы добавить Галицию к герцогству Варшавскому, Богемию к Саксонии, Верхнюю Австрию к Баварии и Карниолу к Италии, не стоила новой кампании, какой бы блистательной она ни была. Желания Наполеона полностью исполнились бы в результате разделения корон Австрии, Богемии и Венгрии и возложения их на австрийские или германские головы, что означало бы окончательное ослабление бывшего Австрийского дома. Он был бы также удовлетворен, если бы удалось заставить его непримиримого врага, императора Франца, отречься и возвести вместо него на трон его брата герцога Вюрцбургского, бывшего последовательно государем Тосканы, Зальцбурга и Вюрцбурга, принца мягкого и просвещенного, в прошлом друга генерала Итальянской армии, а в настоящем всё еще друга Императора Французов[22]. Тогда Наполеон не стал бы требовать территориальных жертв, настолько удовлетворилась бы его гордость низложением императора, нарушившего данное ему слово, и настолько упрочилась бы его политика вследствие восхождения на австрийский трон принца, на привязанность которого он мог положиться.

Но заставить императора Франца уступить место герцогу Вюрцбургскому было непросто, хоть и поговаривали, что он устал править. К тому же, подобное предложение делать не подобало. Австрийцы сами должны были прийти к такой мысли, в надежде избежать территориальных жертв. Поэтому второй план имел не больше шансов, чем первый. Единственным осуществимым проектом в ту минуту представлялась передача Галиции Великому герцогству Варшавскому, Богемии – Саксонии, Верхней Австрии – Баварии, а Каринтии и Карниолы – Италии и Далмации, для обеспечения их территориальной целостности и открытия сухопутной дороги к Турецкой империи. Поэтому Наполеон решил потребовать как можно больше и даже больше того, на что притязал, дабы вынудить расплатиться деньгами за ту часть требований, от которой к концу переговоров ему придется отказаться. Если же венский двор выкажет чрезмерную строптивость и гордость, тогда он нанесет последний удар и вернется к изначальным планам его уничтожения, что бы ни думала об этом вся Европа, и Россия в том числе.

В отношении России Наполеон намеревался выказывать прежнее дружеское расположение и вести себя как союзник, дав, тем не менее, ей понять, что заметил прохладность ее усилий во время последней войны и не станет более рассчитывать на нее в трудных случаях. Впрочем, будучи уверен, что Россия не расположена возобновлять войну с Францией ради улучшения участи Австрии, Наполеон не хотел вести себя по отношению к ней более вызывающе, чем требовалось для ослабления Австрии и окончательного лишения Англии ее союзницы. Потому, после длительного и даже несколько пренебрежительного молчания в отношении Александра, он написал ему, рассказав о своих победах, объявив о начале переговоров с Австрией и побудив прислать в Альтенбург полномочного посла, снабженного инструкциями относительно условий мира. Не указывая, впрочем, ни одного из этих условий, Наполеон просил, чтобы переговорщик был дружественно настроен к союзу.

Таково было настроение Наполеона к началу переговоров о мире. Шампаньи отбыл в Альтенбург, расположенный в нескольких лье от замка Тотис, куда удалился император Франц после Ваграмского сражения. Шампаньи было поручено выдвинуть в качестве базы переговоров uti possidetis, то есть оставление Франции территорий, занятых французскими армиями, с предоставлением Австрии возможности забрать из них желаемое в обмен на равноценные уступки. Французы занимали Вену и Брюнн;

было очевидно, что сохранить эти пункты за собой Франция не может; но в системе uti possidetis Австрия должна была уступить столько же территорий и жителей в Богемии, Галиции и Иллирии, сколько французы вернут ей в центре монархии. Предлагая Австрии полную свободу в выборе территорий, от которых она откажется, у нее требовали около 9 миллионов населения, то есть более трети земель, что было равнозначно ее уничтожению. И это было только вступление, завязка переговоров.

Переговоры начались в ту самую минуту, когда до Австрии стали доходить известия о не слишком успешном ходе Валхеренской экспедиции; и они затянулись до того дня, когда стало окончательно известно, что единственным результатом экспедиции стала потеря Англией нескольких тысяч человек и многих миллионов, а также появление у Наполеона еще одной армии. Император Франц поручил своему послу в Париже Меттерниху воспользоваться давно установившимися отношениями и начать переговоры с Шампаньи. Меттерних должен был сменить в руководстве делами Штадиона, представителя политики войны. Император прибыл в Венгрию, в резиденцию Тотис, а Меттерних, для которого мирный договор должен был стать триумфом и обеспечить вхождение в кабинет, принял миссию ведения переговоров в Альтенбурге. К нему присоединили Нугента, начальника Главного штаба австрийской армии, для обсуждения военных деталей и пунктов, касающихся начертания границ.

Первые переговоры состоялись в конце августа, более чем через месяц после Цнаймского сражения и подписания перемирия: столько понадобилось времени для назначения полномочных представителей и выработки инструкций.

Прежде всего Меттерних заявил, что возможны два подхода к переговорам о мире, и первый – великодушный и богатый результатами – состоит в том, чтобы вернуть Австрии все захваченные провинции и оставить ее такой, какой она была до начала военных действий. Тогда, тронутая таким отношением, она уступит тому, кто пошел навстречу ей, и станет для Франции союзницей гораздо более надежной, чем Россия. Подобный результат будет лучше нового расчленения территории, которое пойдет на пользу только неблагодарным, немощным и ненасытным союзникам, таким как Бавария, Вюртемберг или Саксония, толкающим к войне ради самообогащения и не стоящим того, во что они обходятся. Меттерних сказал, что наряду с таким подходом есть и другой – узкий, трудный и ненадежный. Он будет жестоким для того, у кого вырвут новые жертвы, и принесет мало пользы тому, кто их получит. После такого мира стороны останутся по-прежнему недовольными друг другом и покорятся миру, лишь пока не смогут возобновить войну. Такой способ переговоров, заключающийся в подсчете территорий, будет обычной сделкой, и если предпочтение отдадут именно ему, то Франция должна первой сказать, чего хочет, ибо в конце концов не должна же Австрия сама себя обездоливать.

Шампаньи отвечал, что первый подход уже испробован после Аустерлица, но тщетно и без пользы; что Наполеон, сохранив империю, которую мог уничтожить, рассчитывал на продолжительный мир, но едва он начал сражаться с англичанами в Испании, как данное ему слово было забыто и война возобновилась; что после подобного опыта непозволительно быть великодушным и тот, кто с такой легкостью и без зазрения совести вернулся к войне, должен за это поплатиться. После чего Шампаньи предложил вести переговоры на основе uti possidetis, означавшей, что стороны сохраняют то, чем обладают, но могут обменяться отдельными частями территорий. Меттерних отвечал, что если подобное предложение делается всерьез, то нужно приготовиться к новым битвам, и битвам яростным, ибо у Австрии требуют 9 миллионов жителей, по меньшей мере треть монархии, что равноценно ее уничтожению, и в таком случае договариваться не о чем.

После таких слов переговоры на несколько дней приостановились. Нужно было выходить из тупика, и Наполеон, удовлетворенный результатом Валхеренской экспедиции и не желавший делать его средством продолжения войны, а, напротив, средством заключения мира, разрешил Шампаньи пойти на некоторые уступки. Если Австрия, к примеру, согласится на такие жертвы, на какие она согласилась в Пресбурге, отдав около трех миллионов подданных, в ответ на это уступит и Франция, и будет взята средняя цифра между девятью и тремя, то есть четыре-пять миллионов, а о деталях можно будет договориться.

Это предложение, сделанное Меттерниху конфиденциально, открыло ему то, о чем он уже догадывался: от изначальных требований хотят отказаться, но будут притязать всё же слишком на многое. Меттерних снесся со своим двором, который находился в нескольких лье от Альтенбурга, а в ожидании ответа австрийские дипломаты потребовали от Франции более определенных объяснений касательно того, что она хочет сохранить за собой и что хочет вернуть.

Желая мира, Наполеон решился на новый шаг и сам составил краткую ноту, в которой более ясно изложил некоторые свои требования. На Дунае он потребовал Верхнюю Австрию до Энса для присоединения к Баварии. Эта первая жертва в 800 тысяч жителей лишала Австрию важного города Линца и линий Трауна и Энса, а также весьма приближала к Вене баварскую границу. Австрийские дипломаты приняли эту ноту без замечаний, ad referendum, то есть в предварительном порядке, для дальнейшего согласования с двором.

Через два дня, 27 августа, австрийские дипломаты ответили заявлением, гласящим, что пока они не узнают требований в отношении Италии, им будет невозможно объясниться и они просят французского переговорщика соблаговолить объявить обо всех пожеланиях его правительства. Наполеон составил новую ноту, которую приказал Шампаньи огласить в Альтенбурге. Согласно ей, за Францией в Италии оставалась Каринтия, Карниола и правый берег Савы от Карниолы до границ Боснии. Таким образом, Наполеон хотел владеть, во-первых, противоположными склонами Карнийских Альп, верхней долиной Дравы, Филлахом и Клагенфуртом; во-вторых, противоположными склонами Юлийских Альп, верхней долиной Савы, Лайбахом, Триестом и Фиуме, что соединяло Италию с Далмацией и доводило ее территорию до границ Турецкой империи. Эта новая жертва обнажала Вену со стороны Италии, подобно тому как первая обнажала ее со стороны Верхней Австрии, ибо позиции Тарвизио, Филлах и Клагенфурт переходили в руки Франции и для обороны столицы оставались только позиции Леобен и Нойштадт. Что касается населения, это означало потерю почти полутора миллионов жителей.

Ответом австрийских дипломатов на вторую ноту, как и на первую, было скорбное молчание. Полномочные представители вновь приняли ее ad referendum.

Первого сентября было получено новое заявление австрийцев, желавших узнать, изложены ли французские претензии полностью. Ведь оставление Верхней Австрии, Каринтии, Карниолы и части Хорватии, говорили они, это, конечно, еще не всё? Хочет ли Франция чего-либо еще в другом месте? Им нужно знать это, прежде чем объясняться.

Наполеон, руководивший переговорами из Шёнбрунна и чередовавший дипломатическую работу с верховыми поездками в расположения войск, 4 сентября приказал ответить очередной нотой, также составленной им самим. В этой ноте он говорил, что поскольку город Дрезден, столица его союзника короля Саксонии, находится в одном марше от границы Богемии, опасность какового положения обнаружилась во время последней кампании, он требует три округа Богемии, дабы отдалить от столицы австрийскую границу. Эта новая жертва в 400 тысяч жителей, прикрывая Дрезден, оголяла Прагу. Наконец, дабы полностью уведомить о своих притязаниях, Наполеон указывал, что в Польше он предполагает оставить половину Галиции, то есть 2,4 миллиона жителей из 4,8 миллиона, составлявших население обеих Галиций. В целом, жертвы, которых требовали от монархии в различных провинциях, доходили до 5 миллионов, вместо 9, предполагавшихся uti possidetis. В Германии за Верхнюю Австрию, несколько округов Богемии, Каринтию и Карниолу Наполеон возвращал Штирию, Нижнюю Австрию, Моравию – превосходные провинции, содержавшие в себе Вену, Цнайм, Брюнн, Грац и формировавшие центр монархии.

Австрийская миссия вновь замолчала, но в частных беседах Меттерних продолжал сожалеть о подходе Наполеона к мирному договору, который он называл узким и жестоким, миром-сделкой, а не миром великодушным, который мог обеспечить долгий покой и окончательное умиротворение.

Между тем, поскольку французы полностью объяснились, австрийцам надлежало либо также объясниться, либо прервать переговоры. Строить иллюзии насчет положения дел было уже невозможно. Силы Наполеона возрастали с каждым днем; Валхеренская экспедиция привела лишь к увеличению его войск; наконец, о своей позиции заявила Россия, прислав Чернышева с письмами для императора Наполеона и императора Франца. Царь объявлял, что не хочет иметь полномочного представителя в Альтенбурге, полностью доверяя проведение переговоров Франции; тем самым Россия была свободна принять или отвергнуть их результат, но оставляла без опоры Австрию. Императору Францу царь рекомендовал идти на стремительные жертвы, а императору Наполеону – сохранять умеренность. У последнего он определенно просил только не восстанавливать Польшу под названием Великого герцогства Варшавского. Очевидно, не совершая подобного преступления против альянса, Наполеон мог делать что угодно.

При таком положении вещей австрийцы должны были покориться переговорам. Император Франц вызвал к себе на последний совет Штадиона, а вместе с ним и главных представителей австрийской армии, таких как князь Иоганн Лихтенштейн, Бубна и других, дабы они высказали свое мнение об оставшихся ресурсах монархии, а при необходимости отправились с миссией к Наполеону. Все эти лица согласились, что нужно заключать мир, что продолжение войны, хоть и возможное, слишком опасно, что не нужно ждать ни результатов Валхеренской экспедиции, ни вмешательства России, а нужно покориться жертвам, но всё же не таким великим, каких требует Наполеон. Совет также выказал уверенность, что австрийская миссия скверно ведет переговоры и теряет драгоценное время, что в итоге раздражит и рассердит Наполеона, и что если к Наполеону отправить военного с откровенным письмом от императора Франца и просьбой удовлетвориться умеренными жертвами, тот добьется, вероятно, большего успеха, чем дипломаты с их тяжеловесной повадкой.

Мнение совета было принято и в Шёнбрунн решили послать Бубна, адъютанта императора Франца, человека достаточно умного, чтобы сыграть на таких чертах Наполеона, как доброжелательность и сговорчивость, которые легко можно было пробудить, если правильно за это взяться. Таким образом, с одной стороны, австрийская миссия в Альтенбурге должна была выступить с заявлением для протокола, предложив Зальцбург и некоторые другие уступки в Галиции; с другой, Бубна должен был открыться Наполеону, успокоить его насчет незначительности протокольного предложения и убедить предпочесть территории в Галиции территориям в Германии и Италии, чего очень хотелось Австрии, ибо она предпочла бы бросить, таким образом, яблоко раздора между Францией и Россией.

Бубна отбыл в штаб-квартиру Наполеона 7 сентября. Тот был в отъезде, осматривал свои лагеря и принял Бубна по возвращении: встретил его дружелюбно и любезно, как делал всегда, когда обращались к его добрым чувствам, и говорил с крайней откровенностью, которая могла бы сойти за неосторожность, если бы его положение не делало дипломатическую скрытность почти бесполезной. Бубна посетовал на медлительность переговоров и чрезмерность требований Франции, обвинив во всем, впрочем, Меттерниха, который, как он сказал, не умеет вести заседания; воззвал затем к великодушию победителя и завел обычные австрийские речи о том, что Наполеон ничего не выиграет, увеличив Саксонию и Баварию и присвоив себе один-два порта на Адриатике, что лучше бы он договорился с Австрией, привязал ее к себе и увеличил новую Польшу.

«Вы правы, – сказал ему Наполеон, – нам не следует во всем полагаться на наших дипломатов. Если вы решитесь вести дело прямо со мной, мы обо всем договоримся за два дня. Мне и в самом деле нет большой выгоды в том, чтобы доставить лишний миллион населения Саксонии или Баварии. Хотите знать, чего я действительно хочу? Либо покончить с австрийской монархией, разделив короны Австрии, Богемии и Венгрии, либо привязать к себе Австрию тесным союзом. Для разделения корон пришлось бы вновь воевать, и хотя нам, возможно, придется этим и закончить, ручаюсь вам, что я этого не хочу. Меня устроил бы второй план. Но как надеяться на тесный союз с вашим императором? У него, несомненно, есть достоинства, но он слаб, подвержен влиянию окружения. Верное средство добиться искреннего и полного союза, за который я готов заплатить прекрасную цену, – убедить императора Франца отречься и передать корону брату, великому герцогу Вюрцбургскому. Этот благоразумный и просвещенный принц любит меня и любим мной, и у него нет предубежденности против Франции. Ради него я бы немедленно удалился, не потребовав ни единой провинции и ни единого экю, несмотря на то, во что обошлась мне война, и быть может, сделал бы даже больше, вернул бы, возможно, Тироль, который так трудно удерживать Баварии. Но как бы прекрасны ни были эти условия, разве я могу вести переговоры такого рода и требовать отречения одного государя и вступления на трон другого?»

Поскольку Наполеон сопроводил последние слова вопросительным взглядом, Бубна поспешил ответить, хоть и со смущением верноподданного, что император Франц столь предан своему дому, что отрекся бы сию минуту, если бы мог предположить подобное, предпочтя обеспечить целостность империи своим преемникам, нежели сохранить корону на своей голове.

«Если так, – отвечал Наполеон с видимым недоверием, – можете сказать, что я в тот же миг верну всю империю и дам кое-что в придачу, если ваш господин, не раз уверявший, что трон ему надоел, соблаговолит уступить его своему брату. Однако, – добавил Наполеон, – я не верю в такую жертву. А потому, поскольку не желаю раздела королевства ценой продолжения войны и не могу получить союз с Австрией вследствие перехода короны к герцогу Вюрцбургскому, я вынужден искать в переговорах выгоды для Франции. Территории в Галиции и Богемии мало меня интересуют, в Австрии – чуть более, ибо отдалят вашу границу от нашей. А вот в итальянских землях Франция весьма заинтересована, чтобы открыть себе путь к Турции через побережье Адриатики. Влияние в Средиземноморье зависит от влияния на Порту, а такое влияние я получу, если стану соседом Турецкой империи. Поэтому, требуя территорий в Иллирии, я думаю не о союзниках, а о себе и своей империи. Однако я соглашусь на новые жертвы в пользу вашего господина, чтобы покончить с этим. Я отказываюсь от uti possidetis, чтобы более к ней не возвращаться. Я требовал три округа в Богемии, о них больше не будет речи. Я требовал Верхнюю Австрию до Энса, так вот я оставляю вам Энс и даже Траун и возвращаю Линц. Мы поищем линию, которая, возвратив вам Линц, удалит вас от стен Пассау. В Италии я откажусь от части Каринтии, сохраню Филлах и возвращу Клагенфурт. Но я оставлю себе Карниолу и правый берег Савы до Боснии. Я требовал у вас 2,6 миллиона подданных в Германии, теперь я буду просить всего 1,6 миллиона. Остается Галиция: там мне нужно округлить великое герцогство и сделать что-нибудь для моего союзника императора России, и мне кажется, нам с вами будет легко договориться по этому предмету, ибо мы не дорожим этими территориями. Если вы вернетесь через два дня, мы покончим со всем за несколько часов, и я тотчас верну вам Вену, а если мы предоставим действовать в Альтенбурге нашим дипломатам, они никогда не закончат и опять доведут нас до драки». После долгой дружеской беседы он преподнес Бубна великолепный подарок и отослал его в Тотис.

Бубна постарался убедить императора Франца в намерении Наполеона оставить Австрию и Вену, как только будет подписан мир. О возможной перемене правления он говорил с осторожностью, каковой и требовало подобное предложение, и как о предложении несерьезном, которому не следует придавать значения. Ему было нелегко заставить принять новые условия Наполеона, ибо Альтенбургская миссия сочла их неприемлемыми. К тому же император Франц, поддерживаемый своим окружением в постоянных иллюзиях, не мог представить, что ради мира придется оставить порты Адриатики, где австрийская территория располагала единственным выходом к морю. Этот государь привык к мысли, что с помощью Зальцбурга и части Галиции, совсем недавно отделенной от Польши, сможет оплатить военные расходы. Он настолько привык к мысли, что это и будет наихудшая из жертв, что не мог оценить того, что принес ему Бубна. Однако нужно было безотлагательно принимать решение, уступать или сражаться, и было решено, что Бубна вернется к Наполеону с новым письмом от императора Австрии, чтобы поблагодарить его за мирное расположение, но и сказать, что сделанные уступки слишком незначительны, и просить других, дабы сделать возможным мир.

Бубна вернулся в Тотис 15 сентября; в Шёнбрунн он возвратился 21-го, с новым письмом от императора Франца. Прочитав его, Наполеон не мог удержаться от нетерпеливого движения, вспылил из-за тех, кто обрисовывает императору Францу положение вещей столь неточно, и сказал, что они плохо знают географию Австрии. Он удержал у себя Бубна допоздна и под властью охвативших его чувств продиктовал весьма резкое и неприятное для императора Франца письмо. Однако, успокоившись, он не стал вручать его Бубна, заметив, что государям не подобает писать друг другу обидные слова. Он приказал позвать посланника, повторил ему всё сказанное накануне, вновь объявил, что его недавние предложения представляют собой его последнее слово, что в случае их непринятия возобновится война, что следует поторопиться с ответом, ибо в противном случае он разорвет перемирие; что в порыве он написал неприятное для императора письмо, но решил не посылать его, дабы не обидеть монарха, но поручает Бубна рассказать в Тотисе всё, что он слышал, и как можно скорее вернуться с окончательным ответом.

Однако всё, чего он не стал прямо говорить императору, Наполеон передал переговорщикам в Альтенбурге, направив им через Шампаньи самую гневную ноту, где излил все чувства, от выражения которых счел должным избавить Франца.

Это препирательство его полностью переменило, и хотя он не считал, что несколько квадратных лье территории и несколько тысяч подданных стоят новой войны, мысль о недобросовестности австрийского двора живо вернулась к нему, а решение уничтожить эту державу вновь стало крепнуть. Он в самом деле отдал категорические приказания для возобновления военных действий. Его армия увеличивалась с каждым днем после начала переговоров. Пехота получила пополнения, отдохнула и была хороша как никогда. Вся кавалерии была укреплена. У него было 500 орудий конной артиллерии и еще 300 орудий на стенах занимаемых им австрийских крепостей. Он усилил корпус Жюно в Саксонии и хотел соединить его с Массена и Лефевром в Богемии, что должно было довести численный состав войск в этой провинции до 80 тысяч человек. С корпусами Даву и Удино, гвардией и Итальянской армией, составлявшими вместе около 150 тысяч человек, он предполагал дебушировать через Пресбург, где возвел мощные укрепления, вступить в Венгрию и нанести последние удары по Австрийскому дому. Снаряжение острова Лобау он использовал для создания четырех понтонных экипажей, чтобы переправляться через любые реки, которыми австрийцы попытаются от него отгородиться. Он также окончательно привел в состоянии обороны Пассау, Линц, Мельк, Кремс, Вену, Брюнн, Рааб, Грац и Клагенфурт и располагал, таким образом, грозной базой операций в самом центре монархии.

Хотя англичане располагали в Валхерене только гарнизоном, Наполеон приказал завершить организацию Фландрской армии, объединив собранные в ней полубригады в дивизии, завершив снаряжение конной артиллерии и оставив в Национальной гвардии только людей, склонных к службе. Наконец, он принял декрет для набора последних 36 тысяч человек из прежних контингентов, которым назначалось влиться в четвертые батальоны, посланные во Францию. Эти 36 тысяч новобранцев, в возрасте от 21 до 25 лет, должны были обеспечить отличный резерв в случае продолжения войны, или же, в случае подписания мира, способствовать пополнению Испанской армии. Наполеон приказал Камбасересу без промедления представить Сенату декрет, с тем, чтобы он был принят до окончания переговоров.

Обеспечив себе столь внушительные силы, он стал ждать ответа из Тотиса, одинаково готовый как к войне, так и к миру. В предвидении военных действий он отправился осмотреть позиции в Венгрии и Штирии, на случай, если придется руководить в дальнейшем операциями в этих краях.

После очередного возвращения Бубна в Тотис нужно было принимать решение, выбрав либо войну, либо жертвы, которых требовал Наполеон. Его гнев, излитый довольно несправедливо на Альтенбургскую миссию, которая в конечном счете хотела мира, не позволял оставить продолжение переговоров в руках Меттерниха и Нугента. Было решено послать к Наполеону вместе с Бубна князя Иоганна Лихтенштейна, доблестного солдата, недалекого ума, но большой души, сумевшего понравиться Наполеону своим открытым воинственным нравом. Итак, их двоих послали в Шёнбрунн через Альтенбург, с правомочием принять основные предложения Наполеона.

Поскольку эта военная миссия делала совершенно никчемной миссию в Альтенбурге, Меттерних не захотел оставаться там, где полномочные представители служили лишь для прикрытия настоящих переговоров, происходящих в Вене, и возвратился в Тотис весьма недовольный той ролью, которую император и Штадион вынудили его сыграть в данных обстоятельствах.

Прибывшие 27 сентября в Шёнбрунн Лихтенштейн и Бубна были превосходно встречены Наполеоном и осыпаны всякого рода любезностями. Оба полномочных представителя дали понять французскому императору, что им позволено принять его основные условия, за исключением некоторых деталей, которые следовало обсудить. Наполеон, увидев, что возобладал над ними, тотчас приказал военному министру приостановить, дабы избежать ненужных расходов, все движения войск к Австрии, возобновленные после того, как Валхеренская экспедиция перестала внушать опасения.

Тридцатого сентября, после посещения спектакля, он заперся с переговорщиками в своем кабинете и выработал основы договора. В Италии французы получали округ Филлах без Клагенфурта, что по-прежнему открывало Норийские Альпы, а также Лайбах и правый берег Савы до Боснии. В Баварии, где Наполеон поначалу требовал территорию до Эмса, он отказался от некоторой части территории и от нескольких тысяч подданных, чтобы облегчить переговоры. В Богемии он удовольствовался несколькими анклавами, включавшими менее 50 тысяч жителей. В целом, вместо 1,6 миллиона подданных в Италии и Австрии, о которых шла речь в последний раз, Наполеон потребовал не более полутора миллионов.

Решение вопроса с Галицией оказалось более трудным, ибо он ранее не обсуждался: Наполеон откладывал объяснение по поводу этого края из-за России. Галиция состояла из Старой Галиции, полученной Австрией во время первого раздела польских провинций и окаймлявшей весь север Венгрии, и Новой Галиции, полученной при последнем разделе и спускавшейся обоими берегами Вислы до врат Варшавы. Новая Галиция заключала с одной стороны местность между Бугом и Вислой, а с другой – местность между Вислой и Пилицей. Наполеон требовал всю Новую Галицию, для прибавления к Великому герцогству Варшавскому, и два округа рядом с Краковом, для восстановления территории этой древней метрополии; с другой стороны, в восточной части, он хотел Жолкву, Лемберг и Золочев, чтобы сделать России подарок, который утешил бы ее при виде роста герцогства Варшавского. Это была жертва в 2,4 миллиона подданных из 4,8 миллиона, населявших обе Галиции. Наполеон и здесь отказался от 400–500 тысяч подданных для облегчения переговоров. Наконец, он отказался и от Лемберга и удовольствовался Жолквой и Золочевом, что свело его притязания в Галиции к 1,9 миллиона жителей.

Оставалось уладить два важных пункта, касавшихся сокращения австрийской армии и военной контрибуции, при помощи которой Наполеон надеялся возместить свои военные расходы. Он хотел заставить Австрию намного уменьшить армию и оплатить часть военных расходов. Эти предметы обсуждались только устно, и никаких записей не велось, настолько они затрагивали честь и финансовые интересы Австрии. Наполеон настаивал на том, чтобы в будущем Австрия ограничила численность армии 150 тысячами солдат и выплатила 100 миллионов, в качестве остатка из 200 миллионов контрибуций, из которых он уже получил только 50. Переговорщики согласились с сокращением австрийской армии до 150 тысяч человек, поскольку финансы Австрии и не позволяли ей содержать больше, но им нужен был временной лимит, без которого подобное ограничение могло стать нестерпимой зависимостью. Чтобы придать этому условию менее унизительный характер, договорились, что Австрия ограничится таким численным составом армии лишь на время морской войны, дабы лишить Англию союзницы на континенте. Наконец, Наполеон согласился немедленно вывести войска с завоеванных территорий и оставить часть контрибуций неоплаченными, но потребовал выплаты 100 миллионов в короткий срок. По этому пункту переговорщики не имели свободы действий, и после долгого обсуждения все расстались, не сумев договориться.

Австрийские переговорщики вернулись в Тотис. В эти последние минуты окружение императора Франца сильно колебалось, прежде чем покориться стольким жертвам. Посоветовались с военными, чтобы узнать, нельзя ли надеяться на какое-нибудь новое сражение, вроде Эсслинга, и главное, нельзя ли ожидать помощи от какой-нибудь из европейских держав. Но с одной стороны, все военные были согласны насчет невозможности сопротивления, а с другой, со всех концов Европы доходили самые неприятные известия. Испания, несмотря на хвастовство ее генералов, была побеждена, по крайней мере в ту минуту. Довольно было почитать письма сэра Артура Уэлсли, чтобы в этом убедиться. Англия потеряла в Валхерене половину своей лучшей армии, и эта экспедиция стала настоящим яблоком раздора для всех ее партий. Пруссия трепетала из-за опрометчивости майора Шилля. Россия, хоть и недовольная блестящей ролью поляков в окончившейся войне и предстоящим увеличением Великого герцогства, была связана с Францией узами альянса, благодаря которому приобрела Финляндию и надеялась приобрести Молдавию и Валахию, и не хотела отделяться от императора Наполеона ради императора Франца. Поскольку продолжение войны могло поставить ее в крайне затруднительное положение, она категорически объявила Тотису, что в случае продления войны будет решительно действовать на стороне Наполеона. Император Франц, сокрушенный таким стечением обстоятельств, наконец уступил, дозволив Лихтенштейну и Бубна согласиться на требуемые жертвы, за исключением, однако, суммы контрибуции, на предмет которой переговорщики получили приказ добиться нового сокращения.

Десятого октября переговорщики встретились с Шампаньи и выказали крайнее огорчение по поводу требований Наполеона в отношении военной контрибуции, каковые им было запрещено удовлетворить из-за плачевного состояния австрийских финансов. Ни с той, ни с другой стороны не было сказано ничего, что могло бы означать разрыв, и три последующих дня ушли на поправки и переработку статей договора. Вечером 13-го Наполеон согласился на 85 миллионов, и наконец утром 14 октября Лихтенштейн с Шампаньи подписали мирный договор, названный Венским, четвертый после 1792 года, которому назначалось, к несчастью, продлиться столь же недолго, как и остальным. Мир был общим для всех союзников Франции. На ратификацию договора предоставили только шесть дней.

После подписания договора Наполеон ощутил подлинную радость, отослал Бубна и Лихтенштейна, осыпав их всевозможными знаками внимания, и приказал тотчас объявить о подписании мира пушечным салютом. То была хитрая уловка, ибо население Вены, желавшее окончания войны, получало таким образом страстно желаемый мир, и уже невозможно было отнять его отказом от ратификации. Наполеон решил добавить к этому еще более глубокую хитрость, расстроить которую оказалось бы еще труднее, а именно тотчас уехать в Париж, предоставив Бертье позаботиться обо всем, что влекло за собой оставление завоеванных территорий. С присущей ему энергией он незамедлительно отправил приказы, которых требовал только что подписанный мир. Маршалу Мармону он предписал отправляться в Лайбах, принцу Евгению с Итальянской армией – возвращаться во Фриуль, маршалу Массена – передвинуться из Цнайма в Кремс, маршалу Удино – уйти из Вены в Санкт-Пёльтен, наконец, маршалу Даву – перейти из Брюнна в Вену. Даву с его великолепным корпусом, кирасирами и артиллерией назначалось формировать арьергард армии, тогда как авангард ее формировала Императорская гвардия. Артиллерийские лошади частью отправлялись в Карниолу, частью – в северные провинции Германии к Даву, частью – в Испанию. Вывод войск надлежало начать в день ратификации и продолжать по мере выплаты военных контрибуций.

Наполеон, исполненный решимости немедленно покончить с делами в Испании, послав туда значительные силы и ничего не вычтя при этом из корпусов, участвовавших в Австрийской кампании, перенаправил к Пиренеям все войска, которые двигались до той минуты к Дунаю. Корпус генерала Жюно составлял около 30 тысяч пехотинцев, а при добавлении временных драгун, маршевых гусарских и егерских полков и артиллерии – около 40 тысяч солдат всех родов войск. Северная армия, не считая национальных гвардейцев, насчитывала 15 тысяч линейных солдат. Центральные сборные пункты, от Бретани до Пиренеев, содержали около 30 тысяч полностью обученных новобранцев. Восемь новых гвардейских полков представляли около 10 тысяч молодых солдат, исполненных желания отличиться. Наконец, дивизия Руйе, состоявшая из контингентов мелких германских государей, которую Наполеон намеревался отправить в Испанию, насчитывала 5 тысяч солдат. Все вместе эти корпуса составляли не менее 100 тысяч человек, во главе которых Наполеон, покончив в Париже с самыми неотложными делами, намеревался вступить в Испанию сразу по окончании зимних холодов. Мысль положить конец непрерывным континентальным войнам в Европе занимала его до такой степени, что он тотчас предписал направить в Испанию перечисленные силы, дабы ко времени его прибытия в Париж приказы уже начали исполняться. Он живо поторопил Бессьера поскорее покончить с взятием Валхерена силами 15–20 тысяч линейных солдат и 30 тысяч гвардейцев, которыми тот располагал.

Всего национальных гвардейцев было набрано 65 тысяч, что вызвало глубокое волнение в северных провинциях и повлекло значительные расходы. Под предлогом охраны берегов Средиземноморья Фуше провел набор даже в департаментах Юга. Одновременно он вернул из отставки многих офицеров Революции, уволенных когда-то из-за некомпетентности или враждебного настроя. Наполеон сурово осудил Фуше за то, что он спровоцировал волнения во Франции из-за опасности, которая уже миновала и к тому же ничуть не грозила провинциям, взбудораженным несвоевременным призывом. Он сказал, что понял бы набор 30–40 тысяч человек на Севере, близ пункта высадки англичан и на следующий день после этой высадки, но набор двухсот тысяч человек в Провансе и Пьемонте через три месяца после окончания экспедиции был безумием. Наполеон даже намекнул, что видит в этом нечто большее, нежели неосторожность и недомыслие. Он приказал распустить Парижскую национальную гвардию, состоявшую из молодых людей, желавших не служить, а охранять особу Императора Французов. Он велел передать им, что для получения такой чести нужно быть дворянином в четвертом поколении, то есть иметь четыре ранения, полученных в четырех великих битвах, и что он не нуждается в людях, которые мечтают не об опасностях, а о красивых мундирах. Он предписал также отправить по домам большинство офицеров, отозванных из отставки, рекомендовав поискать людей среди полковых майоров, поголовно бывших заслуженными ветеранами. Наконец, Наполеон предписал, чтобы к его возвращению всё вернулось в обычное русло и со всех сторон осуществлялся приток свободных сил в сторону Испании.

Отдав все эти распоряжения в течение суток, он приготовился к отъезду, не дожидаясь ответа из Тотиса, дабы сделать отказ от ратификации невозможным. Никто не осмелился бы послать за ним вдогонку ради того, чтобы сообщить об отказе от мира. Наполеон отбыл в ночь с 15 октября, приказав известить его в Пассау с помощью сигналов о решении, принятом в Тотисе. Сигналы должны были передаваться от Вены до Страсбурга посредством флажков. Белый флаг означал ратификацию мирного договора, красный – отказ от нее;

в последнем случае предполагалось незамедлительное возвращение для возобновления военных действий. В случае ратификации, напротив, надлежало безотлагательно приступать к выводу войск, взорвав предварительно укрепления Вены, Брюнна, Рааба, Граца и Клагенфурта, что было печальным прощальным приветом австрийцам, сообразным, однако, военному праву.

В то время как Наполеон быстро двигался по долине Дуная среди колонн своей гвардии, двор в Тотисе предавался отчаянию, получив заключенный в Вене договор. Напрасно Лихтенштейн и Бубна уверяли, что невозможно было добиться лучшего и если бы они не уступили, немедленно возобновились бы военные действия; их осыпали жестокими и бурными упреками. Несмотря на славу, которой покрыл себя Лихтенштейн в последней кампании, и, несмотря на расположение, которым пользовался Бубна, они попали в опалу и были отосланы в армию.

Тем не менее договор, о котором говорилось столько дурного, был принят, чтобы обойтись без войны и, главное, чтобы не лишать добрых австрийцев мира, который вручил им Наполеон преждевременным обнародованием договора. Выбрали нового переговорщика для доставки ратификаций, поручив ему потребовать изменения суммы и срока выплаты контрибуции. Требования были вежливо выслушаны, но отвергнуты, вслед за чем последовал обмен ратификациями, состоявшийся утром 20 октября. Бертье, только и ждавший этого сигнала для начала вывода войск, тотчас приказал Удино выступать и следовать за Императорской гвардией в Страсбург, Даву – передвинуться из Брюнна в Вену, Массена – из Цнайма в Кремс, Мармону – через Санкт-Пёльтен в Лайбах, а Евгению – через Эденбург в Италию. В то же время Бертье отдал приказ взорвать заминированные укрепления столицы, и пока венцы смотрели, уже без гнева, как уходят французские войска, послышались несколько мощных взрывов, возвестивших об уничтожении крепостных стен города. Жители были этим весьма опечалены, и, возможно, следовало отказаться от столь сомнительной меры предосторожности и избавить их от этого последнего огорчения.

Наполеон сначала отправился в Пассау, где приказал возвести укрепления, с помощью которых намеревался превратить этот город в главную крепость Рейнского союза. Когда его известили, что ничего нового не случилось, он отправился в Мюнхен, где в семье принца Евгения стал дожидаться депеш, которые должны были направить его в Париж или обратно в Вену. Наконец, когда курьер доставил известие о ратификации, Наполеон попрощался с союзниками, вновь возвеличенными благодаря его покровительству, и отбыл во Францию, где накопилось много важных дел, слишком долго не решавшихся или решавшихся урывками, когда он руководил ими с полей сражений.

Самым серьезным и прискорбным из числа таких неотложных дел было Римское дело. Настало время рассказать о его печальных перипетиях. Мы, конечно, помним, что когда Наполеон, расположенный уничтожить старый европейский порядок, захотел порвать с Испанским домом и с папой, он завладел папскими провинциями, которые присоединил к Итальянскому королевству в качестве департаментов, и приказал генералу Миолису оккупировать Рим. Предлогом для оккупации была необходимость связать армии севера и юга Италии через центр полуострова, а кроме того, потребность оградиться от враждебных происков, театром которых Рим постоянно становился. Положение с того дня начало ухудшаться и, наконец, стало нестерпимым. Папа перебрался из Ватикана в Квиринал и заперся в этом дворце, как в крепости. Пий VII, возмущенный, как понтифик, насилием против Церкви, и уязвленный, как государь, неблагодарностью Наполеона, которого он ездил короновать в Париж, не мог более сдерживать овладевших им чувств.

Увлеченный ожесточенной борьбой со старым европейским порядком, первым актом которой была Венсенская катастрофа, вторым – отрешение от власти испанских Бурбонов, а третьим, не менее прискорбным, – пленение Пия VII, Наполеон забыл о почтении к сану, возрасту и добродетелям понтифика, о благодарности и, главное, об уважении к державе, которую сам восстановил и потому не мог ниспровергнуть, не впав в самую прискорбную непоследовательность.

Забыв, что в Венсенне он соперничал с цареубийцами, а в Байонне сравнялся с теми, кто объявлял войну Европе ради установления всеобщей республики, в Квиринале ослепленный страстью Наполеон уподобился тем, кто низложил Пия VI ради создания Римской республики, забыв, что и тех и других он наградил презрением и получил корону благодаря своему стремлению не походить на них. Вскоре Наполеон довершил эти неслыханные действия решением низложить Пия VII, лишив его скипетра, но оставив тиару. Если бы так поступили те, кто придумал гражданскую конституцию духовенства и создал Римскую республику, их действия были бы оправданы, ибо они действовали бы согласно своим воззрениям! Но чтобы подобным образом вел себя автор Конкордата! С его стороны это означало измену самому себе, прискорбную для почитателей его редкого гения, тревожную для тех, кто думал о будущем Франции, и даже необъяснимую, если не увидеть в ней урок, столько раз повторявшийся историей: и самый великий человек делается ребенком, если им завладевают страсти.

С этой комедией следует покончить, сказал Наполеон в одном из писем, и она, в самом деле, не могла более продолжаться. Итак, он принял решение упразднить светскую власть папы и, чтобы вынести приговор, дождался минуты, когда можно будет не считаться более с Австрией. После Регенсбургского и Эберсбергского сражений и вступления в Вену, 17 мая он выпустил в Шёнбрунне декрет об упразднении светской власти папы и объявил о присоединении земель Святого престола к Империи. Для управления этими землями он назначил консульство, состоящее из князей и горожан Рима, провозгласил отмену субституций, инквизиции, монастырей, церковных юрисдикций и применил, наконец, к Римскому государству все принципы 1789 года. Пию VII Наполеон оставил римские дворцы, цивильный лист на два миллиона и весь папский двор. Он заявил, что для исполнения духовной миссии папы не нуждаются во власти светской; что сама эта миссия страдала от их двойной роли понтификов и государей, что он не намерен ничего менять ни в Церкви, ни в догматах, ни в ритуалах, что оставляет Церковь независимой, богатой и почитаемой, но, как преемник Карла Великого, забирает у нее дар светского владычества, которым тот наделил Святой престол. Всё это звучало величественно и привлекательно, но из уст бывшего Первого консула слышать такие речи было весьма странно!

Декрет был обнародован в Риме 11 июня при великом стечении народа. Простой люд и духовенство возмутились насилием, учиненным над их понтификом; средний же класс, хотя и расположенный к тому, чтобы обойтись без церковного правительства, всё же с недоверием отнесся к тому, что исходило от человека, подавившего Французскую революцию. Папа словно только этого и ждал, чтобы прибегнуть к последнему оружию, оставшемуся в его руках, – к отлучению от Церкви. Он уже не раз думал воспользоваться им, но опасение показать несколько затупившееся оружие, сомнения в его действенности в отношении государя нового происхождения и боязнь подтолкнуть того к самым страшным крайностям, вызывали колебания советников Святого престола. Тем не менее все сошлись в том, что после декрета об упразднении светской власти папы анафема должна быть, наконец, произнесена. Все буллы, в предвидении этого события, были заранее составлены, переписаны рукой папы и подписаны. Они предавали анафеме со всеми ее последствиями не Наполеона как такового, а всех авторов и соучастников насильственных действий в отношении Святого престола и достояния святого Петра. Тотчас после обнародования декрета от 17 мая на стенах собора Святого Петра и большинства римских церквей появились буллы об отлучении, расклеенные смелыми и верными людьми.

Французская полиция сорвала эти дерзкие афиши, но буллы, передаваемые из рук в руки, вскоре разлетелись во все концы Европы. Эти два акта, один из которых был ответом на другой, должны были подтолкнуть к последней степени ожесточения две силы, олицетворяемые французским генералом и римским понтификом.

По поводу римских дел Наполеон переписывался с генералом Миолисом и со своим зятем Мюратом, который в качестве короля Неаполя являлся главнокомандующим оккупационными войсками. В ожидании того, что должно было случиться, Наполеон писал ему, что в случае сопротивления декрету придется обращаться с папой как с архиепископом Парижским в Париже, а при необходимости – арестовать и кардинала Пакка, и Пия VII.

Это предписание, о котором Наполеон впоследствии сожалел, содержалось в письмах от 17 и 19 июня и дошло до Рима через Мюрата в ту минуту, когда там царила величайшая тревога по поводу создавшегося положения. Английские войска, появление которых было лишь демонстрацией сил, располагавшихся на Сицилии, показались в виду Чивитавеккьи. Римское население пребывало в сильнейшем волнении. Упразднение во всех коммунах церковного правления и его замена временными гражданскими властями привели к всеобщему замешательству. Каждую минуту ожидали, что в Риме зазвонит набат, и по его зову жители Трастевере набросятся на французов, которых было не более 3–4 тысяч, поскольку король Мюрат передвинул все силы на побережье для наблюдения за британским флотом. Главных событий ожидали 29 июня, в День святого Петра. Говорили, будто Пий VII в папском облачении выйдет в этот день из Квиринала, сам произнесет анафему, освободит всех подданных Империи от присяги Наполеону и даст сигнал к всеобщему восстанию в Италии.

Находился тогда в Риме присланный туда для руководства полицией жандармский полковник Раде, человек хитрый и смелый. Поселившись рядом с Квириналом во дворце Роспильози, он наводнил шпионами жилище папы и поставил верных людей у колокольни Квиринала, чтобы завладеть колоколом и не допустить набата. Хотя слухи и не подтвердились, они возбудили воображение французских властей, убедив их, что безопасность в Риме невозможна, пока папа и его министр кардинал Пакка остаются в Риме. Арестовать одного кардинала Пакку без папы, которого тот не оставлял ни на минуту, казалось невозможным и недостаточным, и потому единственным спасительным средством казался арест их обоих. Однако перед подобным посягательством отступали до тех пор, пока все сомнения не сняли письма, столь неосмотрительно написанные Наполеоном Мюрату и переданные последним генералу Миолису. Генерал Миолис всё еще колебался, но поскольку полковник Раде настаивал, было решено арестовать папу с надлежащими мерами предосторожности и перевезти в Тоскану, где и решить, что делать дальше с его священной особой, столь обременительной в Риме и, как выяснится в дальнейшем, повсюду, ибо он станет живым свидетельством гнусного и бессмысленного насилия.

Отдав необходимые распоряжения и расставив жандармерию на дороге из Рима во Флоренцию, солдаты, возглавляемые полковником Раде, проникли в Квиринал 6 июля в 3 часа утра, в ту самую минуту, когда французская армия развертывалась перед Ваграмским сражением. Поскольку ворота были заперты, перелезли через садовую ограду с помощью лестниц, проникли во дворец через окна и добрались до папских покоев, где папа, предупрежденный о штурме, поспешно облачился в свои одежды. При нем находились кардинал Пакка и несколько церковных и гражданских лиц. Понтифик возмутился. Его взор, обычно живой, но кроткий, горел огнем. При виде полковника Раде, возглавлявшего солдат, столь гнусно облеченных ролью победителей беззащитного старика, папа спросил, зачем он явился к нему таким путем. Смущенный полковник извинился, сославшись на приказы, которым вынужден повиноваться, и сказал, что ему поручено вывезти папу из Рима. Чувствуя, что сопротивление бесполезно, Пий VII потребовал, чтобы его сопровождали кардинал Пакка и некоторые лица его дома, на что согласились при условии, что он выедет немедленно, а лица, которым назначено сопровождать его, присоединятся к нему несколькими часами позже.

Поскольку понтифик покорился, его посадили в карету и проехали через Рим и первые станции, оставшись неузнанными. Без остановок доехали до Радикофани, но там уставший папа, не видя прибытия лиц, о которых он просил, отказался следовать дальше. Вдобавок его охватил сильный жар, и невозможно было не предоставить ему отдыха. Через день опять тронулись в путь, проехали через Сиену среди коленопреклоненного, но покорного народа, и вечером 8-го прибыли в картезианский монастырь во Флоренции.

Великая герцогиня Элиза, старшая сестра императора, столь умно и заботливо правившая прекрасным герцогством Тосканским, ужаснулась, получив подобного узника, и испугалась, что одно только подозрение в пособничестве насилию над папой совершенно оттолкнет от нее ее подданных. Поэтому она не пожелала оставлять святого отца во Флоренции. Поскольку стремительность его похищения опережала все приказы, какие только могли прийти в подобных обстоятельствах из Шёнбрунна, каждый мог избавиться от бремени, перебросив его соседу. Великая герцогиня приказала вывезти папу в Алессандрию и водворить в крепость под ответственность принца Боргезе. Его вывезли в Геную 9 июля, в сопровождении итальянского жандармского офицера, мягкого и способного понравиться понтифику. Великая герцогиня предоставила августейшему путешественнику свою лучшую дорожную карету, прислала своего врача и добавила всевозможные удобства, чтобы дорога была менее утомительной.

Благородный старец, с сожалением покидая Италию, раздраженный усталостью, окруженный новыми лицами, возмутился тем, чего от него требовали, но всё же выехал в Геную. Постепенно он успокоился, видя почтительное к себе отношение и замечая вокруг кареты коленопреклоненных людей, которым разрешали приближаться: это не грозило неприятностями, ибо если во всей Европе любовь и начала сменяться ненавистью, но страх оставался нерушимым, и при всей жалости к папе никто не осмелился бы бросить вызов императорской власти ради его освобождения. Тем не менее, узнав при подъезде к Генуе, что всё население вышло приветствовать понтифика, его пересадили в некотором удалении от города в таможенную лодку и доставили по морю в Сан-Пьетро-ди-Арена, откуда перевезли в Алессандрию.

Принц Боргезе, генерал-губернатор Пьемонта, в свою очередь, побоялся держать у себя подобного узника и, поскольку никаких приказов не получил, решил от него избавиться, отправив в Гренобль, куда папа и прибыл 21 июля вместе с кардиналом Паккой, присоединившимся к нему в Алессандрии. В Гренобле папу поселили в епископском дворце, окружили заботами и почтением, но содержали как узника.

Когда Наполеон в Шёнбрунне узнал, какой необдуманный ход дали его письмам, он осудил арест папы и весьма сильно пожалел о допущенном насилии. Но, как принц Боргезе не пожелал держать его в Алессандрии, а великая герцогиня Элиза – во Флоренции, так и Наполеон, не пожелав держать его во Франции и еще не зная, что папа уже в Гренобле, назначил местопребыванием папы Савону на Генуэзской Ривьере, где имелась отличная цитадель и достойное его жилище. Получив письмо Наполеона, министр полиции приказал отправить Пия VII из Гренобля в Савону, чего Наполеон также не одобрил, когда узнал об этом, опасаясь, что непрерывные переезды покажутся чередой неподобающих досаждений августейшему старцу, которого он еще любил, хоть и угнетал, и которым также был еще любим, несмотря на это угнетение. Он прислал в Савону из Парижа одного из своих камергеров, Сальматориса, с толпой слуг и множеством обстановки, дабы приготовить папе достойный его дом, и приказал, чтобы тому позволяли делать всё, что ему захочется, исполнять любые богослужебные церемонии и принимать приветствия многочисленных жителей, которые захотят его видеть. В то же время Наполеон предписал перевести в Париж всех кардиналов, генералов религиозных орденов, членов Римской канцелярии и церковного суда, а также папские архивы, задумав поместить суверенного понтифика рядом с главой новой Империи Запада и решив превратить Париж в центр светской и духовной власти.

Таковы были всякого рода события, совершившиеся во время стремительной Австрийской кампании, и каждый легко может догадаться, какое воздействие оказали они на умы. Воздействие это было быстрым и сильным. Духовенство было потрясено известием, что после стольких скандальных сцен в Риме дело дошло до похищения папы. В церквях за него молились, в салонах, где оставались еще следы прежнего философического духа, насмехались над Конкордатом, и повсюду сетовали, фрондерствовали, осуждали политику Наполеона, хоть и восхищались по-прежнему его полководческим гением. Стало очевидно, что в общественном мнении происходит переворот и что брожение умов, возмущавшее против Наполеона Европу, начинает отчуждать от него и Францию.

Однако последняя война, чудесным образом доведенная до победы за четыре месяца, последовавший за нею славный мир и покой на континенте возвратили надежду, а с надеждой удовлетворение, восхищение и желание упрочить правление Наполеона и увековечить это правление в лице наследника. И хотя Жозефину, даже зная о ее фривольности, любили как приветливую государыню, олицетворявшую доброту и милость рядом с силой, всё же желали для Наполеона другого брака, который даст Империи наследника. Его не только желали, но и нескромно возвещали о нем как о деле решенном, не переставая жалеть ту, которую придется принести в жертву.

Таково было состояние умов, которое Наполеон превосходно чувствовал, но не любил, чтобы ему напоминали о нем, довольствуясь догадками о неугодных ему вещах и не желая слышать о них от других. Во время Австрийской войны Камбасерес молчал, но Наполеон сам потребовал объяснений у своего сдержанного помощника, и тот, вынужденный объясниться, рассказал обо всем с бесконечным чувством меры и с честной искренностью. Спеша подробно обсудить эти важные предметы прежде всего именно с ним, Наполеон приказал Камбасересу явиться в Фонтенбло 26 октября, когда надеялся прибыть туда и сам.

Он прибыл раньше всех, раньше своего дома, императрицы и министров, но сколь скромный, столь и точный великий канцлер ожидал его там с рассвета. Наполеон встретил его с доверием и дружелюбием, но и с высокомерием, ранее ему не свойственным. Чем больше отдалялось от него общественное мнение, тем больше высокомерия он выказывал к нему и даже к тем, кто столь дружески представлял его. Он посетовал великому канцлеру на малодушие, с каким в Париже перенесли тревоги последней короткой кампании; на беспокойство, столь легко возбужденное несколькими набегами майора Шилля и некоторых других германских мятежников; на чрезмерные волнения по случаю экспедиции на Шельду. Он выказал некоторое пренебрежение к бесхарактерности, выказанной во всех этих обстоятельствах, и особенно сожалел о том, что было допущено столько колебаний относительно набора в Национальную гвардию, когда она могла быть полезна, и столько шума при ее призыве, когда она могла послужить уже только нарушению спокойствия в стране.

Затем Наполеон перешел к предмету, более всего его занимавшему, – к расторжению брака с Жозефиной. Он любил подругу всей своей жизни, хоть и не хранил ей верности, и ему было тяжело расставаться с ней. Однако с падением популярности он начал думать, что не ошибки, а отсутствие будущности угрожает преждевременным упадком его славному владычеству. Мысль об упрочении этого владычества полностью поглощала Наполеона, словно после того, как он выберет, получит, поместит в Тюильри и сделает матерью наследника мужского пола новую жену, все его ошибки, восстановившие против него весь мир, превратятся в причины без последствий. Конечно, полезно было иметь бесспорного наследника, но лучше, в сто раз лучше было бы проявлять осмотрительность и благоразумие! Между тем, не сумев в зените своей славы и могущества отказаться от Жозефины после Тильзита, несмотря на потребность иметь сына, Наполеон, наконец, решился, потому что почувствовал Империю поколебленной и искал в новом браке прочности, которую следовало искать в умеренной политике.

Он заговорил об этом важном предмете с великим канцлером Камбасересом, объявил, что в его семье нет принца, который может стать его преемником; что его братья неспособны править из-за зависти друг другу и станут повиноваться его преемнику только в том случае, если прямое родство заставит их признать в нем продолжателя Империи. Он выказал выраженное предпочтение принцу Евгению, похвалил его услуги, скромность и безграничную преданность, но объявил, что усыновления недостаточно, чтобы после его смерти принца приняли в качестве наследника. Он добавил, что решил развестись с Жозефиной, ибо уверен, что с другой женой у него могут быть дети; что он еще не говорил с ней об этом, ибо такое признание будет ему весьма мучительно;

что он ждет прибытия принца Евгения, дабы тот подготовил свою мать, а до тех пор желает сохранять всё в глубокой тайне.

Камбасерес весьма огорчился, узнав об этом серьезном решении, ибо, как и все, любил Жозефину и чувствовал, что, отказавшись от нее, Наполеон еще более отдалится от своего прошлого, которое было прошлым здравых идей и умеренных замыслов. Он робко возразил, что Жозефину любят во Франции; что к ней привязаны народ и армия, привыкшая видеть в ней приветливую супругу своего славного генерала; что с ней связаны воспоминания о Революции; что он сделает еще один шаг к старому режиму, если удалит вдову Богарне и женится на дочери Габсбургов или Романовых. На все эти замечания, высказанные с крайней сдержанностью, Наполеон отвечал как абсолютный властитель, чья воля, воспаряя над миром, является в некотором роде самой судьбой. Ему нужен наследник; получив наследника, Империя упрочится окончательно и бесповоротно. Старый советник Первого консула, смущенный высокомерием своего господина, молча покорился. Было решено сохранить всё в тайне до приезда принца Евгения.

Несчастная Жозефина прибыла в Фонтенбло только после полудня, встревоженная уже тем, что ее приняли не первой. Наполеон встретил ее тепло, но с некоторым смущением от тяготившего его секрета, который не решался пока ей открыть. Наделенная невеликим умом, но обладавшая бесконечным тактом и проницательностью в силу личной заинтересованности, государыня почувствовала, что ей нанесен смертельный удар, и разразилась слезами, которые проливала всякий раз, когда перед ней рисовалась ее печальная будущность. Дочь Жозефины, королева Голландии, приехала к матери, дабы ее утешать.

Прибыли все члены семьи Наполеона, ибо каждый стремился загладить перед ним какую-либо вину, противодействие или невольно высказанное осуждение. Жером, король Вестфалии, дурно руководил немногими военными движениями, которые ему пришлось выполнить; он слишком много тратил на удовольствия и недостаточно – на армию. Луи, король Голландии, не заботившийся о содержании войск не из любви к роскоши, а из угождения бережливому духу голландцев, покровительствовал, кроме того, контрабандной торговле с Англией или по крайней мере ничего не делал для ее подавления. Мюрат, удалившийся из армии и ставший королем Неаполя, где он пытался угодить всем классам, невольно дал повод к слухам, переданным полицией в Шёнбрунн. Поговаривали, будто в предвидении катастрофы на Дунае, которая могла загубить особу или удачу императора, Фуше и Талейран, обратив взор к Мюрату, готовили эстафеты на дороге в Италию для скорейшей доставки его из Неаполя в Париж. Впрочем, причиной слухов было, скорее всего, честолюбие не самого Мюрата, а его жены. Жерома Наполеон встретил снисходительно, хотя принесение дел в жертву удовольствиям и было в его глазах величайшей виной. Он вел себя более сурово с Луи, чья мрачная независимость и преданность интересам голландцев стала подлинным предательством по отношению к Франции. Что до Мюрата, которого Наполеон не видел так долго и имя которого, не сходя с уст интриганов, порой задевало его слух, то он выразил ему свое неудовольствие, но скорее не самому Мюрату, а его жене.

Прибыла не только вся семья Наполеона. В Париж просились и короли-союзники, каждый из которых стремился что-то выгадать или за что-то поблагодарить. То были король Саксонский, король и королева Баварские и король Вюртембергский. Император отвечал на их просьбы самым любезным образом, и всё предвещало самое блистательное собрание венценосных особ в Париже в конце осени. А пока в Фонтенбло следовали, одно за другим, чудесные празднества. Спектакли, балы и охоты беспрерывно сменяли друг друга. Наполеон проводил целые часы в верховых поездках и приказывал писать об этом в газетах, потому что во время последней кампании в его здоровье усомнились так же, как и в его удаче. Пожелав держать при себе в Шёнбрунне врача Корвизара (как для того, чтобы услаждать себя на досуге беседами с ним, так и для консультаций по поводу глухих болей, предвестников болезни, от которой он умер двенадцать лет спустя), Наполеон дал повод к пустым разговорам об ухудшении здоровья. Чтобы развеять эти слухи, он носился целями днями, похваляясь еще немалой силой и желая, чтобы в нее поверили все.

Внешность его переменилась. Он располнел, что, впрочем, не испортило его прекрасного лица, и превратился из молчуна в неутомимого говоруна, которому одни внимали из восхищения, а другие – из послушания, словом, его всемогущая натура полностью расцвела. Наконец, среди усердных гостей двора Наполеон отличил одну или двух женщин и не стеснялся выказывать свои предпочтения, несмотря на приступы ревности императрицы. Жозефину он более не щадил и даже приводил в отчаяние своим образом жизни, будто хотел подготовить ее к расставанию или самому почерпнуть в семейных размолвках недостающей ему для разрыва смелости. Такова была его жизнь после возвращения с Австрийской войны.

Впрочем, не оставляя трудов и среди удовольствий, Наполеон отдавал приказания о множестве предметов даже из Фонтенбло. Он требовал ускорить организацию, сбор и передвижение назначавшихся для Испании войск, которые состояли, как мы знаем, из корпуса генерала Жюно, разбросанного от Аугсбурга до Дрездена, корпуса Бессьера, занятого отвоеванием Валхерена, резервов, подготовленных в центре и на западе Империи, временных драгун и молодых гвардейских полков. Поскольку англичане в конце концов полностью оставили устья Шельды, взорвав резервуары и укрепления Флиссингена, Наполеон направил линейные войска этого корпуса на юг и распустил национальных гвардейцев, кроме нескольких батальонов, заключавших небольшое число людей, которые приобрели вкус к военной службе. Он приказал также продолжать, по мере выплаты контрибуций, вывод войск из Австрии. Желая покончить с делами на континенте, он вел переговоры с Баварией об усмирении Тироля и разделе территорий Зальцбурга, Байройта и проч., с Вестфалией – об уступке Ганновера, с Саксонией – о дарении Галиции. У одних он требовал наделов для своих генералов, у других – средства для содержания армий, и пытался окончательно уладить все дела и доставить континенту вид мира и стабильности.

Серьезные трудности возникли у Наполеона только с братом Луи. Он был в высшей степени раздражен поблажками Луи контрабанде и в наказание требовал отдать ему территорию между Шельдой и Рейном, от Антверпена до Бреды, надеясь таким образом пресечь незаконную торговлю. Он угрожал даже забрать всю Голландию, если злоупотребления не прекратятся.

Наконец, Наполеон занялся церковными делами и задумал новое их устройство, которое должно было поместить главу Церкви в положение константинопольских патриархов при восточных императорах. Он приказал обращаться с папой со всевозможным почтением и послал к нему, как мы сказали, своего камергера Сальматориса с многочисленными слугами. Однако папа отказывался вмешиваться в церковные дела, пока ему не вернут Совет кардиналов и государственного секретаря по его выбору. Наполеона не волновали эти трудности, он надеялся покончить с ними, как только лично встретиться с папой. Он намеревался привезти его в Фонтенбло, повлиять на него мягким обращением и обаянием ума и вынудить принять великолепное учреждение в Сен-Дени, где суверенный понтифик будет окружен таким же блеском, как в самом Риме. Убежденный, что силой можно добиться всего, Наполеон полагал, что после некоторого сопротивления папа сдастся; что кардиналы, привезенные в Париж вслед за понтификом и великолепно встреченные, в конце концов также предпочтут преследованиям богатство и уважение, а римляне, которым он предназначал самый блистательный после его собственного двор (позднее мы скажем, какой), охотно обойдутся без понтифика и церковного правления; что католикам Франции польстит пребывание папы в их стране; что католики Европы, принужденные к множеству иных жертв, покорятся его пребыванию во Франции; и что с застарелыми католическими привычками, самыми древними и укоренившимися в европейском населении, окажется так же легко покончить, как с границами, которые он менял по своей прихоти, вписывая новую статью договора кончиком своего меча на следующий день после победы. Желая, по обыкновению, немедленного осуществления своих замыслов, Наполеон повторил приказ перевезти в Париж находившихся в Риме церковников, а кроме того, приказал погрузить в сто карет и отправить в Париж драгоценные архивы римского двора.

В то время как Наполеон, перемежая серьезные занятия с развлечениями, а обдуманные решения – с иллюзиями слепой политики, отдыхал в прекрасной резиденции Фонтенбло от тягот и опасностей войны, в Париж прибыли государи-союзники. Король и королева Баварии, король Саксонии и король Вюртемберга присоединились к королям и королевам Голландии, Вестфалии и Неаполя. Наполеон 14 ноября возвратился в Париж, где не появлялся со времени своего отъезда в армию. Ко всему блеску беспримерного съезда коронованных особ добавились празднества в честь мира.

И среди этих празднеств Наполеон принял, наконец, великое решение, столь дорого обошедшееся его сердцу, столь льстившее его гордости и столь мало послужившее его могуществу, то есть решение о разводе и заключении нового брака. Сцены ревности, становившиеся всё более бурными по мере того, как несчастная Жозефина догадывалась, что скрывают от нее нечто более серьезное, чем неверность, раздражали Наполеона, не сообщая ему, однако, силы порвать с ней. Он отправил в Милан курьера с приказом принцу Евгению без промедления приехать в Париж и удерживал в столице королеву Гортензию, дабы в трудную минуту окружить Жозефину детьми и тем самым подготовить, как он полагал, самое сладостное утешение. Сообщив о своем окончательном решении Камбасересу и Шампаньи, он потребовал от каждого из них содействия исполнению. С великим канцлером он обсудил процедуру развода, выказав желание облечь этот акт в самые мягкие и почетные для Жозефины формы. Наполеон не хотел ничего подобного отрешению, допуская лишь простое расторжение супружеских уз в результате взаимного согласия, основанного на интересах Империи. Было решено, что Камбасерес выслушает волеизъявления обоих супругов на семейном совете, после чего Сенат выпустит сенатус-консульт, в котором торжественно объявит о расторжении гражданских супружеских уз и в то же время великолепно обеспечит будущность Жозефины. Наполеон решил, что она получит дворец в Париже, королевскую резиденцию за городом, три миллиона дохода и статус первой принцессы после будущей царствующей императрицы.

За этими приготовлениями Наполеон забыл о духовных узах, которые также требовалось расторгнуть, чтобы развод стал окончательным. Казалось, он не придавал им большого значения, полагая, что кардинал Феш и Жозефина сохранили в тайне религиозное освящение брака, совершенное накануне коронации. Но кардинал Феш сказал о нем Камбасересу, и тот дал Наполеону почувствовать, что иностранные дворы, с которыми он подумает соединиться, могут придать религиозному вопросу значение, какого не придает он сам, и потому следует обеспокоиться расторжением не только гражданских, но и духовных уз. Договорились, что как только отпадет необходимость сохранять тайну, великий канцлер соберет совет епископов, дабы изыскать средство расторгнуть духовные узы, не прибегая к папе, от которого при нынешних отношениях Империи с Римом нечего было ожидать.

Затем Наполеон озаботился выбором принцессы, призванной сменить Жозефину на троне Франции, и его доверенным лицом в этом деле стал Шампаньи. Император мог искать жену либо в малых дворах, либо в великих, как это делают могущественные монархи. Он мог сделать простой и достойный выбор, взяв в супруги дочь короля Саксонии – германского государя, наиболее к нему привязанного и более всего ему обязанного, который к тому же заслуживал всяческого уважения. Саксонская принцесса достигла зрелого возраста, была хорошо сложена и благонравна. Такой альянс, хоть и лишенный блеска, был прост и надежен.

Перенеся взоры к великим дворам, Наполеон мог выбирать только между Австрией и Россией. Не было ничего благороднее и ближе к тому, что называется легитимностью, чем союз с Австрией, и такой союз был возможен, ибо представители венского двора уже намекали тысячью способов, что их двор только и мечтает соединиться с Наполеоном. Но взаимная ненависть была еще столь свежа! Народы только что истребляли друг друга, и разве не показались бы объятия и брак тотчас после Эсслинга и Ваграма шокирующей непоследовательностью?

К тому же, брачный альянс с Австрией должен был означать отказ от союза с Россией, на котором после Тильзита основывалась вся политика Империи. Наполеон продолжал считать союз с русскими главным и достаточным для того, чтобы держать континент в узде и Англию в изоляции. Поэтому он хотел его сохранить, хоть и не преминул сообщить императору Александру о своем недовольстве его действиями во время последней кампании. Брачный альянс с русским двором совершенно естественно вытекал из всего случившегося ранее. В Эрфурте Наполеон подвел императора Александра к разговору о своем возможном браке с русской принцессой, еще незамужней великой княжной Анной. После таких переговоров невозможно было думать о другом альянсе, не разрывая союза с Россией, чего Наполеон не хотел. К тому же он надеялся, что его брак с русской княжной вернет союзу с Россией весь утраченный жар и то влияние на Европу, которого он от него ждал.

Наполеон приказал Шампаньи написать в Санкт-Петербург зашифрованную депешу, с тем чтобы Коленкур, в свою очередь, лично ее расшифровал. Депеша должна была остаться тайной для всех, даже для Румянцева, и предназначалась для сообщения только императору Александру. В этой депеше, датированной 22 ноября, Шампаньи писал:

«В Эрфурте до слуха императора Александра дошли слова о возможном разводе Императора, и он сказал ему, что его сестра принцесса Анна в его распоряжении. Его Величество желает, чтобы вы просто и откровенно обсудили этот вопрос с императором Александром, и чтобы вы говорили следующим образом:

“Сир, я имею основания полагать, что Император расположен к разводу. Могу ли я сообщить, что он может рассчитывать на вашу сестру? Пусть Ваше Величество подумает и через два дня даст мне откровенный ответ, не как послу Франции, а как лицу, проникнутому горячими чувствами к обеим семьям. Я делаю вам не формальное предложение, а прошу изъяснения ваших намерений. Я отваживаюсь на этот демарш, потому что слишком привык говорить Вашему Величеству то, что я думаю, не опасаясь быть скомпрометированным”.

Вы ни под каким предлогом не станете говорить об этом Румянцеву, а после беседы с императором Александром и той, которая последует через два дня, вы полностью забудете данное сообщение. Вам остается дать мне знать о достоинствах юной княжны и в особенности о том, когда она будет способна стать матерью, ибо в наших расчетах имеют значение и полгода разницы. Мне нет нужды рекомендовать вашему превосходительству соблюдать строжайшую тайну, вы знаете, чем обязаны Императору».

Отправив депеши и подготовившись к расторжению брака с Жозефиной и вступлению в брак с русской княжной, Наполеон с нетерпением ожидал прибытия Евгения, когда страшный секрет раскрылся помимо его воли. Поскольку несчастная с каждым днем становилась всё печальнее, волновалась всё больше и делалась всё более несносной в своих жалобах, утомленный Наполеон оборвал упреки жены, сказав ей, что нужно наконец подумать о других узах, нежели те, что их соединяют, что спасение Империи требует великого решения с его стороны, что он полагается на ее мужество и преданность и что она даст согласие на развод, на который он и сам решился с величайшим трудом. Едва он произнес ужасные слова, как Жозефина разразилась слезами и упала без чувств. Император позвал дежурного камергера, и они вместе перенесли императрицу, сотрясаемую конвульсиями, в ее покои. Вызвали нежно любившую мать королеву Гортензию, дабы она постаралась утешить ее или по крайней мере смягчить ее страдания.

Однако в последующие дни Жозефина выказала больше спокойствия. Она ждала сына, а пока он не приехал и пока торжественный акт не разлучил ее с мужем, она продолжала надеяться.

Отголоски стенаний Жозефины, слышанные дворцовыми слугами, вскоре разнеслись по Тюильри, а из Тюильри – по всему Парижу. И вот уже неблагодарный и любопытный двор, опережая светские толки, забыл о низвергнутой императрице и только пытался угадать императрицу будущую, отыскивая ее на всех тронах Европы. Желая прекратить мучительно ложное положение, Наполеон ждал для этого только прибытия Евгения.

Принц прибыл в Париж 9 декабря. Его сестра, выбежав навстречу, бросилась к нему в объятия и объявила о печальной участи матери. Евгений тотчас явился к императору, покорившись всему и страдая за близких гораздо более, чем за себя. Наполеон, любивший его, сжал пасынка в объятиях, объяснил свои мотивы, показал невозможность сделать его, Богарне, правителем непокорных Бонапартов и рассказал, как намеревается обеспечить достойное существование семьи Богарне. Затем он отвел детей Жозефины к их матери. Свидание было долгим и мучительным. За бурным волнением последовало некоторое успокоение, но переживания оставили на благородном лице Наполеона глубокий след, который поразил тех, кто считал его властную душу способной только на сильную волю, но не на нежные чувства. Жертва была принесена, следовало сделать ее невозвратной. После обсуждения всех формальностей с Камбасересом расторжение гражданских уз назначили на 15 декабря.

К вечеру 15-го вся императорская семья собралась в кабинете императора в Тюильри. Присутствовали императрица-мать, король и королева Голландии, король и королева Неаполя, король и королева Вестфалии, принцесса Боргезе, великий канцлер Камбасерес и граф Реньо де Сен-Жан-д’Анжели – двое последних выполняли функции чиновников гражданского состояния.

Наполеон, встав и взяв за руку плачущую Жозефину, со слезами на глазах произнес следующую речь:

«Мой кузен принц великий канцлер, я послал вам письмо от сегодняшнего числа, приказав явиться в мой кабинет, дабы сообщить вам о решении, принятом мной и императрицей, моей дражайшей супругой. Я очень рад, что короли, королевы и принцессы, мои братья и сестры, зятья и золовки, падчерица и пасынок, ставший мне приемным сыном, присутствуют при том, что я имею сообщить.

Политика моей монархии, интересы и нужды моих народов, которыми направляются все мои действия, требуют, чтобы трон, на который возвело меня Провидение, я оставил после себя детям, наследникам моей любви к моим народам. Между тем, за многие годы я потерял надежду иметь детей в браке с моей возлюбленной супругой императрицей Жозефиной, и потому забота о благе государства вынуждает меня пожертвовать сердечной привязанностью и просить расторжения нашего брака.

Мне сорок лет, и я могу надеяться прожить еще достаточно долго, чтобы воспитать в моем духе детей, которых Провидению будет угодно дать мне. Богу известно, чего стоило подобное решение моему сердцу, но нет жертвы, на какую я не решился бы ради блага Франции.

Должен добавить, что мне не в чем упрекнуть мою возлюбленную супругу, я могу только восхищаться ее привязанностью и нежностью. Она украсила пятнадцать лет моей жизни, память о них навсегда останется в моем сердце. Она была коронована моей рукой. Я желаю, чтобы она сохранила сан и титул Императрицы, чтобы никогда не сомневалась в моих чувствах и всегда считала меня своим лучшим и самым дорогим другом».

Когда Наполеон замолчал, Жозефина попыталась зачитать свою речь, но ее душили рыдания, голос прерывался, и она передала листок бумаги Реньо, который зачитал следующие слова:

«С разрешения моего августейшего и дорогого супруга я должна объявить, что, не сохранив никакой надежды иметь детей, которые могли бы удовлетворить нужды политики и интересы Франции, мне угодно дать ему величайшее доказательство привязанности и преданности, какое только может быть дано на земле. Я всем обязана его доброте; своей рукой он короновал меня, и с высоты трона я принимала лишь свидетельства привязанности и любви французского народа.

Полагаю, что смогу отблагодарить за эти чувства своим согласием на расторжение брака, который стал препятствием для блага Франции и лишает ее счастья стать однажды управляемой потомками великого человека, столь очевидно призванного Провидением, чтобы изгладить бедствия ужасной революции и восстановить алтарь, трон и общественный порядок. Расторжение брака не изменит моих сердечных чувств: Император всегда будет иметь в моем лице своего лучшего друга. Мне известно, насколько этот акт, которого требует политика и столь великие интересы, сокрушил его сердце, но мы оба гордимся жертвой, которую совершаем на благо родины».

После таких прекрасных слов великий канцлер запротоколировал оба заявления, а Наполеон отвел Жозефину в ее покои и оставил там почти без чувств в объятиях детей. Сам он тотчас отправился в Зал совета, где собралось приватное совещание для составления сенатус-консульта, объявляющего о расторжении брака Наполеона и Жозефины.

На следующий день сенатус-консульт был отнесен в Сенат. Заседание началось с принятия принца Евгения в число сенаторов. Назначенный сенатором еще при отъезде в Италию, он только теперь вступил во владение своим креслом. Представленный сенатус-консульт был принят без промедления. Он провозглашал расторжение брака между императором Наполеоном и императрицей Жозефиной, удерживал за Жозефиной сан коронованной Императрицы, жаловал ей доход в два миллиона и делал обязательными для всех преемников Наполеона распоряжения, сделанные им в ее пользу в цивильном листе. Жозефина получала годовой пансион в один миллион, замки Наварру и Мальмезон в полную собственность и множество драгоценностей.

Семнадцатого декабря документы были обнародованы в «Мониторе», и о расторжении брака стало известно публике. Всех взволновала участь Жозефины, которую любили за доброту и даже за недостатки, близкие характеру нации. Однако минутный интерес публики к ее невзгодам быстро угас и сменился гаданиями о том, кто придет ей на смену. Мнения разделялись между русской и австрийской принцессами. Большинство верило в альянс с русской княжной, основываясь, как и сам Наполеон, на мотиве союза с Россией. Что до несчастной Жозефины, она удалилась в Мальмезон, где жила в окружении своих детей, старавшихся, без особого успеха, ее утешить. Наполеон навестил ее на следующий же день и продолжал навещать в последующие дни. Он счел должным облечься в род траура и, оставив именитых гостей, явившихся ко двору, удалился в Трианон, где проводил время в охотах, трудах и ожидании продолжения переговоров. В день обнародования сенатус-консульта в «Мониторе» в Санкт-Петербург были отправлены новые депеши, дабы поторопить русский двор с ответом. В депешах говорилось, что будут приняты любые условия, даже те, которые касаются религии, что единственным препятствием могут стать возраст и состояние здоровья принцессы, ибо Наполеону прежде всего нужен наследник; но если ее возраст и здоровье позволяют надеяться, что она может иметь детей, и если ее семья согласна на предлагаемый союз, ответ должен прийти без задержек, чтобы желаемый союз был незамедлительно заключен, ибо невозможно дольше держать Францию в неизвестности.

Великому канцлеру Камбасересу было поручено заняться расторжением духовных уз, дабы снять сомнения дворов, принадлежавших к католической религии, на случай, если придется вернуться к принцессе этого исповедания. Весьма сведущий в подобных предметах Камбасерес собрал комиссию из семи епископов, в которую вошли епископ Монтефьясконе (кардинал Мори), епископ Пармы, архиепископ Тура и епископы Верчелли, Эврё, Трира и Нанта. После углубленного изучения дела ученые мужи признали, что если для расторжения регулярного брака в государственных интересах единственной компетентной властью может быть папа, то для расторжения брака нерегулярного, как тот, о котором идет речь, достаточно епархиального церковного суда. Ибо тайная церемония, совершенная в часовне Тюильри без свидетелей[23], не могла быть признана регулярным браком. Потому следовало лишь осуществить его упразднение в епархиальном суде первой инстанции и в архиепископском суде второй.

Без шума была проведена каноническая процедура по упразднению религиозного брака между императором Наполеоном и императрицей Жозефиной. После изучения дела церковная власть указала на отсутствие на церемонии бракосочетания свидетелей, но из уважения к сторонам не захотела опираться на это ничтожное обстоятельство. Она указала и на другие пустяки, заключавшиеся, к примеру, в том, что не было пригодного священника, то есть приходского кюре (только ему в католической религии разрешается заключать религиозные бракосочетания). Было заявлено, что привилегии, дарованные кардиналу Фешу как высшему духовному лицу при особе Наполеона, не сообщают ему функций приходского духовенства, а потому заключенный им брак считается недействительным за несоблюдением основных формальностей. Тем самым брак был расторгнут епархиальным и архиепископским судами с приличествующей благопристойностью и полным соблюдением канонического права.

Итак, Наполеон получил свободу, избежав противного нравам страны церковного развода и при соблюдении всевозможного почтения к несчастной супруге, столь долго разделявшей и украшавшей его жизнь. Впрочем, от него не ждали такой скрупулезности. От него ждали только нового выбора, чтобы знать, что думать о будущем. Он и сам хотел это знать, ждал ответа из Санкт-Петербурга и, не получая его, начал терять терпение.

Сообщение, порученное Коленкуру, было делом деликатным и трудным, и хотя благорасположение к нему императора Александра всё облегчало, обстоятельства, между тем, не способствовали успеху. Последняя война нанесла немалый урон альянсу двух дворов. Хотя революция в Швеции, низвергнув с трона короля, привела к миру и к уступке Финляндии России, события на Востоке были менее благоприятны. С тех пор как Александру дали полную свободу в отношении Турции, он почти не продвинулся на Дунае, и Молдавия с Валахией, хоть и уступленные Наполеоном, еще не перешли к России. Так что в Санкт-Петербурге были не очень довольны альянсом с Францией, несмотря на то, что жаловаться надлежало только на себя. Но более всего императора Александра задевали условия мира, заключенного с Австрией, и увеличение почти на два миллиона подданных Великого герцогства Варшавского. В Санкт-Петербурге сочли это предзнаменованием скорого восстановления Польши, и в течение двух недель российский двор предавался бурному негодованию, так что Коленкур едва смел показываться при дворе. Четыреста тысяч подданных, предоставленных по договору России, показались лишь уловкой для прикрытия восстановления Польши, каковое представляли чуть ли не полностью свершившимся в результате присоединения Галиции к Великому герцогству.

Александру передали весьма обнадеживающее письмо Наполеона, о котором он рассказал главным лицам российского двора. Но поскольку, как ему говорили, заявления, содержавшиеся в этом письме, оставались лишь словами, он потребовал официального подтверждения. Франция согласилась дать подтверждение, и Коленкуру разрешили подписать какое-нибудь соглашение относительно Польши. Коленкур дошел до того, что поставил свою подпись под конвенцией, которая в будущем могла самым обременительным образом связать Наполеона. В этой конвенции было сказано, что королевство Польши никогда не будет восстановлено; что слова «Польша» и «польский» исчезнут из всех актов и перестанут употребляться; что герцогство не будет более увеличиваться через присоединение каких-либо частей бывших польских провинций; что ордена польского рыцарства будут упразднены; и что все эти обязательства свяжут не только Наполеона, но и короля Саксонии и великого герцога Варшавского. Александр, казалось, готов был разорвать альянс, если эта странная конвенция не будет ратифицирована.

Вот в такой ситуации, несколько ранее появления окончательного текста вышеупомянутой конвенции, Коленкур и получил предписание сделать предложение российскому двору. Приняв с 8 на 9 декабря первого курьера из Парижа, он не смог немедленно повидаться с императором Александром, который отсутствовал в Санкт-Петербурге. Он получил аудиенцию сразу по возвращении императора и прямо сделал ему предложение, о котором его просили. Александр, слегка удивившись, не отрицал, однако, что взял на себя в Эрфурте род обязательства, хоть и без обещания успеха, попытаться убедить свою мать отдать Наполеону руку великой княжны Анны. Осыпав Коленкура всевозможными заверениями, которые следовало передать Наполеону, он отложил окончательный ответ, обещав дать его в самое скорое время.

Коленкур написал в Париж, что его предложения приняты превосходно, что всё внушает надежду их успех, но нужны бесконечные предосторожности и немного терпения. Подгоняемый курьерами от Шампаньи, которые прибывали один за другим, он воспользовался предоставленной свободой действий и дал знать российскому двору, что будут приняты любые условия, даже вытекающие из религиозных различий. Он снова виделся с императором, который уверил его, что вскоре будет получено и согласие матери, и официальное согласие всей императорской семьи, однако попросил еще несколько дней для окончательных объяснений. Было очевидно, что император Александр в конце концов согласится, что он не осмелится взять на себя отказ, который, задев столь чувствительную гордость Наполеона, привел бы к разрыву альянса, тотальной перемене в политике, утрате самых драгоценных его надежд в отношении Востока и, наконец, к внушающему тревогу альянсу Франции с Австрией. Так что в окончательном согласии не было сомнений, но Александр не хотел брать на себя обязательства касательно брака, прежде чем не получит главный приз альянса – ратификацию польской конвенции. Сначала он потребовал десять дней отсрочки, потом попросил еще десять и обещал объясниться во второй половине января.

Наполеон, который написал 22 ноября, что рассчитывает на ответ к концу декабря или началу января (курьеры тогда добирались из Парижа в Санкт-Петербург за 12–14 дней), был весьма разгневан задержкой. Он полагал, что его руку должны принимать тотчас после того, как он соблаговолит ее предложить, и показные предосторожности в отношении старой государыни, которая в действительности зависела от Александра, настроили его весьма неблагоприятно. Его гнев подогревало и то, что другие дворы, с которыми он мог породниться, проявляли полную к тому готовность.

Саксонский дом, разумеется, большего и не желал. Старый король Саксонии, соглашаясь отдать свою дочь, принцессу уже не юную, но превосходно воспитанную и такого сложения, какое позволяло надеяться на скорое и здоровое потомство, казалось, не делал жертву политике, но уступал сердечной склонности. Он и в самом деле был по-настоящему привязан к Наполеону.

Демонстрации со стороны Австрии были не менее благоприятны. Косвенные сообщения с этим двором свидетельствовали о самом его пылком желании породниться с Наполеоном. Брачный альянс с Францией, даже не упрочив положения Австрии, положил бы конец, по крайней мере, альянсу Франции с Россией, обеспечил бы мир, в котором была такая большая нужда, и рассеял страхи, навеянные всем старым династиям Байоннскими событиями. Поэтому все австрийские переговорщики, как гражданские, так и военные, делали в этом отношении намеки, которых Наполеон не принимал, ибо был еще полон надежд на брак с русской княжной, но намеки остались у него в памяти.

Во время переговоров с Санкт-Петербургом в Париже широко распространилась уверенность в этом варианте, но мнения разделились между российской и австрийской принцессами. Большинство тех, кто окружал Наполеона, составляли мнение, исходя из своего положения, прошлого и интересов; некоторые, и таких было немного, – исходя из бескорыстной прозорливости. Все те, кто хоть сколько-нибудь тяготел к старому режиму и видел в австрийском браке еще один шаг в этом направлении, высказывались за дочь императора Франца. Напротив, все, кто дорожил Революцией, не любил старый режим, опасался возврата к прошлому, а также обладал некоторой военной и политической проницательностью, желали брака с Россией.

Наполеон, между тем, пребывал в нерешительности. В самом деле, угадывали его тайные слабости, когда считали, что дочь кесарей более всего польстит его тщеславию, потому что более всего приблизит к положению Бурбонов. Но собственная проницательность, которую не могли затмить собственные же слабости, заставляла его чувствовать, что, хотя австрийские армии и вели себя доблестно в последней войне, ссориться с Россией куда опаснее, чем оставаться в ссоре с Австрией, и что война с Россией будет куда более гибельной, чем война с Австрией. Поэтому он желал союза с Романовыми, и промедление с их стороны вызывало в нем гнев, который он сдерживал с трудом и который мог в любую минуту привести к внезапному и непредвиденному решению.

В таком состоянии неуверенности Наполеон созвал в Тюильри приватный совет, почти желая найти в разных мнениях доводы в пользу окончательного решения.

Совет был внезапно созван в воскресенье, 21 января, по окончании мессы. На него пригласили великих сановников Империи, министра иностранных дел и государственного секретаря Маре, исполнявшего функции секретаря совета, президентов Сената и Законодательного корпуса Гарнье и Фонтана. Справа от Наполеона сели Камбасерес, Мюрат и принц Бертье[24], слева – великий казначей Лебрен, Евгений, Талейран, Гарнье и Фонтан; Маре уселся на противоположном конце стола совета, напротив императора.

«Я собрал вас, – сказал Наполеон, – чтобы узнать ваше мнение о выборе супруги, которая должна дать наследников Империи. Заслушайте доклад господина Шампаньи, после чего пусть каждый соблаговолит высказать свое мнение».

Шампаньи представил красноречивый и развернутый доклад о трех альянсах, между которыми надлежало произвести выбор: русского, саксонского и австрийского. Он заявил, что все три одинаково возможны, поскольку все три двора одинаково благорасположены (несколько преувеличенное утверждение в отношении России, но достаточно правдивое, чтобы можно было представить его как таковое совету). Затем он описал личные достоинства всех принцесс. Саксонская принцесса – образец добродетели, несколько перезрела, но превосходно сложена. Австрийской принцессе восемнадцать лет, она обладает превосходным сложением, достойным воспитанием, мягким и привлекательным нравом. Русская принцесса совсем юна, ей около пятнадцати лет, она наделена, как говорят, качествами, желательными для государыни, но исповедует религию, отличную от французской, что может повлечь немало затруднений, как, например, необходимость сооружения в Тюильри греческой часовни. Что до политических преимуществ, Шампаньи не колебался. Он видел их только в альянсе с австрийским двором и говорил об этом как бывший посол Франции в Вене.

После доклада наступила великая тишина, поскольку никто не решался высказаться первым, ожидая приглашения императора. Тогда Наполеон принялся собирать голоса. Лебрен, старый роялист, оставшийся таковым и при императорским дворе, хоть и преданный Империи, вынырнул из свойственной ему полудремы и изложил свое мнение. «Я – за саксонскую принцессу, – сказал он. – Она не ввяжет нас ни в чью политику, ни с кем нас не рассорит, и к тому же она хорошей породы». Больше великий казначей ничего не сказал. Евгений, заговорив после Лебрена, в простых и скромных словах привел доводы сторонников австрийской политики, повторенные затем с большей силой и сентенциозной краткостью Талейраном. Не считая великого канцлера, Талейран был самым сведущим судией в подобных материях. Он сказал, что настало время обеспечить стабильность Империи; что политика сближения с Австрией, как никакая другая, обладает преимуществом стабильности; что альянсы с северными дворами несут на себе печать политики амбициозной и переменчивой; что желателен альянс, который позволит бороться с Англией. Гарнье высказался за саксонский альянс. Фонтан с некоторой литературной пылкостью и даже своеобразной роялистской горечью возвысил голос против альянсов с Севером. Перейдя вправо, Наполеон встретил другие чувства. Шампаньи повторил то, что уже сказал в своем докладе, Бертье, любивший Австрию, высказался за нее, и таким образом подавляющее большинство высказалось за эрцгерцогиню.

Оставалось выслушать Мюрата и Камбасереса. Мюрат выказал крайнюю пылкость и среди великого имперского совета выразил все революционные чувства, еще бывшие в армии. Он заявил, что брак с австрийской принцессой лишь пробудит печальную память о Марии-Антуанетте и Людовике XVI, что эти воспоминания еще не вполне изгладились и весьма неприятны народу; что императорская семья всем обязана славе и могуществу ее главы и ей нечего искать в иностранных альянсах, а сближение со старым режимом отдалит от Империи множество сердец, не завоевав при этом сердец французской знати. Он даже разразился гневной тирадой в адрес сторонников семейного альянса с Австрией, заявив, что подобный альянс не мог прийти в голову преданным друзьям Императора.

Пылкие речи короля Неаполя сменились холодной осмотрительностью великого канцлера Камбасереса, изъяснявшегося просто, ясно, сдержанно, но позитивно. Он сказал, что при выборе кандидатки следует руководствоваться главным мотивом, каковым является появление на свет наследников Империи, и потому следует узнать, способна ли их дать русская принцесса, и если способна, то колебаться не следует. Относительно религии он заверил, что от российского двора можно добиться отказа от требований, которые способны шокировать французов. Относительно политики не может быть никаких сомнений: Австрия, лишившись Нидерландов, Швабии, Италии, Иллирии и самой императорской короны, навсегда останется непримиримым врагом Франции, а ее естественные склонности делают ее несовместимой с монархией нового происхождения. У России же, напротив, в последнем отношении предрассудков меньше, чем у какого-либо иного двора (что тогда было правдой): из-за удаленности своей территории она имеет все причины быть союзницей Франции и ни одной причины быть ее врагом; а будучи отвергнутой, она не преминет сделаться враждебной, и война с ней окажется бесконечно более опасна, чем с Австрией; оставив ее, Франция поменяет возможный и легкий альянс на лживый и невозможный. Тем самым Камбасерес сделал самый категорический вывод в пользу брака с русской принцессой.

Последние два мнения, особенно мнение Камбасереса, самого авторитетного человека того времени, перевесили мнения, высказанные в пользу австрийского альянса, но поскольку совет был скорее консультацией, нежели обсуждением, окончательного решения принято не было. Наполеон, оставшийся спокойным и непроницаемым, так что по его лицу невозможно было догадаться, к какой стороне он склонялся, поблагодарил членов совета за их превосходные мнения, после чего совет был без промедления распущен.

С нетерпением ожидали курьера из России, когда 6 февраля пришли депеши от Коленкура, способные лишь продлить неопределенность, длившуюся уже более полутора месяцев. Шестнадцатого января истек последний десятидневный срок, испрошенный императором Александром у Коленкура, а 21-го он всё еще не дал ответа. Очевидно, он хотел выиграть время и добиться ратификации договора по Польше, прежде чем бесповоротно отдать руку своей сестры. Он твердил Коленкуру, что императрица-мать уже не отказывается дать согласие, что великая княжна равным образом согласна, что всё идет, как того желает Наполеон, но что ему нужно еще немного времени, прежде чем дать окончательный ответ. Коленкур добавлял, что ждет окончательного объяснения в самом скором времени и не сомневается в том, что оно будет благоприятным.

Властный характер Наполеона не мог примириться с таким состоянием неопределенности. То ли не желали соединяться с ним и оттого колебались, то ли старались выиграть время, дабы вырвать у него договор, неприятный в настоящем и неосторожный для будущего. Он был одинаково возмущен и колебаниями, и расчетами и потому поддался одному из тех порывов, над которыми был не властен и которые в конце концов решили его судьбу. Он решил порвать с Россией, расценив промедления двора как отказ, который освобождает его от всех обязательств. К тому же Наполеон не остался равнодушен к доводам, приведенным в пользу Австрии и против России. Его смущало неудобство иметь жену, которая, возможно, заставит ждать детей два или три года, не будет присутствовать на церемониях национального культа и у которой будут собственные священники – второстепенное, но досадное обстоятельство для такой нации, как французы: не будучи набожны, они обладают всей чувствительностью самого пылкого благочестия. Вдобавок, после последней кампании к Наполеону вернулось уважение к австрийской армии, иметь дело с которой он считал не менее опасным, чем с армией русской.

Когда все эти доводы, дополненные самым мощным из них, – задетой гордостью, – подействовали на него, Наполеон решился действовать с невероятной стремительностью, которая была отличительной чертой его характера. Прочитав депеши Коленкура, он вызвал Шампаньи, приказал ему написать в Санкт-Петербург и объявить в тот же день Куракину, что промедление с ответом освобождает его от предпочтения, каковое он считал должным оказать сестре государя, его союзника и друга; что дальнейшее ожидание невозможно; что к тому же известия о состоянии здоровья юной принцессы, до него дошедшие, не отвечают мотиву, вынудившему его расторгнуть прежний брак ради заключения нового; что по этим причинам он выбирает австрийскую принцессу, чья семья без колебаний сама предложила ему такой выбор с растрогавшей его пылкостью.

Еще более резко он объяснился по поводу польской конвенции, что наглядно выдавало, до какой степени на выбор повлияло желание освободиться от требований, которые пытались ему навязать. «Было бы неосмотрительно и недостойно с моей стороны категорически поручиться, что королевство Польши никогда не будет восстановлено, – сказал он. – Если поляки воспользуются благоприятными обстоятельствами, восстанут и нанесут поражение России, что ж, мне придется применить силу для их усмирения? А если они найдут союзников, мне понадобится употребить все свои силы, чтобы и их разгромить? Вы требуете от меня невозможного, позорного и к тому же не зависящего от моей воли. Могу только сказать, что ни прямого, ни косвенного содействия не стану оказывать попыткам восстановления Польши, но дальше этого пойти не могу. Что до исключения слов «Польша» и «польский», я не стану совершать подобного варварства. Я могу не употреблять эти слова в дипломатических актах, но от меня не зависит исключить их из языка всех народов. Наконец, будущие приращения к герцогству Варшавскому возможно исключить только на взаимных основах и при условии, что Россия обязуется никогда не добавлять к своим землям какую-либо часть бывших польских провинций. Только на таких основах и ни на каких-либо иных я могу принять конвенцию».

После чего Наполеон велел Шампаньи составить новый текст, сообразно приведенным выше замечаниям, и тотчас его отправить. Всё это, очевидно, должно было рано или поздно положить конец альянсу и началу роковой ссоры.

Наполеон не ограничился разрывом с одной из двух держав, между которыми выбирал, он захотел в тот же день заключить договор с другой. Через Делаборда не переставали поддерживать тайное сообщение с Шварценбергом. Стало известно, что его двор не только позволил ему принять любые предложения о браке, но и сделать всё возможное, не компрометируя достоинства императора Франца, чтобы повлиять на выбор Наполеона в пользу эрцгерцогини. В тот же вечер, 6 февраля, у императора спросили, готов ли он подписать брачный договор. По получении утвердительного ответа были составлены статьи договора и на 7 февраля назначена встреча в Тюильри. Всегда делая всё стремительно, Наполеон вновь созвал совет великих сановников в Тюильри, представил им окончательное решение вопроса, но только для формы, поскольку решение уже принял и всё подготовил к тому, чтобы на следующий же день его судьба была бесповоротно связана с судьбой австрийской эрцгерцогини.

Воля императора была безотлагательно исполнена. Он приказал разыскать в архивах министерства иностранных дел брачный договор Марии-Антуанетты и в точности воспроизвести его при составлении его собственного договора, за исключением некоторых различий в стиле, которых требовали, по его мнению, эпоха и его сан. Наполеон приказал Бертье, другу и проводнику его воли, ехать в Вену просить руки принцессы и развернуть там самое пышное представительство. По королевскому обычаю государь, берущий себе супругу, не едет на бракосочетание лично, а его заменяет доверенное лицо, которое само должно быть принцем крови. Наполеон выбрал доверенным лицом своего славного соперника эрцгерцога Карла, которому надлежало присутствовать вместо него на бракосочетании с эрцгерцогиней Марией Луизой. Изучили, как происходили бракосочетания Людовика XIV, Людовика XV, и, наконец, самого Людовика XVI. Проконсультировались у старейших вельмож прежнего двора, в том числе у господина Дрё-Брезе, бывшего церемониймейстера, чтобы узнать, как происходило бракосочетание Марии-Антуанетты, и воспроизвести всё в точности и только с одним отличием – с б\льшим великолепием. Князь Шварценберг согласился со всеми пожеланиями, подписал за эрцгерцогиню Марию Луизу брачный договор, ставший буквальной копией брачного договора Марии-Антуанетты, и тотчас по выходе из Тюильри отправил курьера в Вену.

Отправленный из Парижа 7 февраля курьер прибыл в Вену 14-го и вызвал там всеобщее удовлетворение. Партия войны, приведенная в замешательство результатом последней кампании, уступила место партии мира, которую возглавлял Меттерних. Веной владела идея искать на будущее покой, безопасность и восстановление влияния в альянсе с Францией, который должен был привести и к упразднению союза Франции с Россией. Меттерних нашел императора Франца очень расположенным к бракосочетанию своей дочери. Как государь он видел в нем удачную комбинацию для своей политики, ибо корона Габсбургов обретала безопасность, а союз России с Францией разрушался. Как отец он предвидел для своей дочери самую прекрасную фортуну, какую можно представить, и мог даже надеяться на счастье, ибо Наполеон слыл сговорчивым и добрым в личных отношениях, помимо всего, что должна была возбудить в его воображении молодая принцесса.

В Вене поспешили всё приготовить для удовлетворения нетерпения Наполеона. Брачный договор, подписанный 7 февраля в Париже князем Шварценбергом, был принят в несколько более развернутой редакции, содержавшей различные оговорки от дома Габсбургов. Даже полностью приняв планы Наполеона и решив, ему в угоду, всё ускорить, не могли делать всё так быстро, как ему хотелось, ибо пришлось бы опустить множество церемоний, весьма значительных, пренебречь которыми Наполеон не захотел. Бракосочетание назначили на первые числа марта.

Известие о том, какой прием был оказан его предложению, привело в восторг Наполеона и его двор. Вместе со всем своим окружением император предался подготовке к торжествам. Вскоре к чувствам, которые он испытывал, присоединилась и публика. Тучи, сгустившиеся во время последней войны, казалось, волшебным образом рассеивались. Вернулись надежда и воодушевление. Бертье ускорил свой отъезд, дабы быть в Вене в первых числах марта. Королева Неаполя в сопровождении блестящего двора покинула Париж и отправилась в Браунау встречать новую императрицу у границы Рейнского союза.

Бертье прибыл в Вену 4 марта 1810 года и 5-го торжественно въехал в столицу при неслыханном стечении знати и народа. Весь двор встречал его в каретах, на одной из которых Бертье и доставили во дворец. Жители Вены от избытка радости хотели распрячь карету и сами оттащить ее к дворцу, и с большим трудом удалось удержать их от этой шумной манифестации.

Следующие два дня прошли в празднествах и увеселениях. Восьмого марта Бертье, по обычаям австрийского двора и сообразно тому, что совершалось при бракосочетании Марии-Антуанетты, торжественно просил руки эрцгерцогини Марии Луизы и получил согласие, данное в самой пышной форме. Последующие дни были посвящены очередным формальностям и очередным празднествам. Бракосочетание состоялось 11 марта, при величайшем стечении народа и с пышностью, превосходящей всё когда-либо виданное. С эрцгерцогиней, сочетавшейся браком с эрцгерцогом Карлом, тотчас стали обращаться как с Императрицей Французов.

Отъезд императрицы был назначен на 13 марта. Жители Вены следовали за ее каретой с приветствиями, с сердечным чувством, но и с тревогой, родившейся в последнюю минуту; ибо при расставании невольно возвратилось воспоминание о прошлом, о несчастной Марии-Антуанетте. Весь двор провожал Марию Луизу.

Император Франц, любивший дочь, захотел обнять ее еще раз и скрытно отбыл в Линц, дабы попрощаться там с нею в последний раз.

Она прибыла в Браунау 16 марта. Там всё было приготовлено, как при бракосочетании 1770 года. Для встречи молодой императрицы соорудили три соединенных меж собой павильона, первый из которых считался австрийским, второй – общим, а третий – французским. Марию Луизу провели из австрийского павильона в общий и вверили представителю императора принцу Бертье, который ввел ее во французский павильон, где ее приняла в объятия королева Неаполя, сестра Наполеона.

Из Браунау императрицу перевезли в Мюнхен, а затем в Страсбург, и повсюду ее встречали приветственные возгласы германского и французского населения, на глазах которого совершалось это необычайное действо – бракосочетание дочери цезарей с удачливым солдатом, победителем Французской революции и Европы.

Двадцать третьего марта императрица Мария Луиза вступила в Страсбург, где ее встретило такое же всенародное воодушевление. Наполеона со всем его двором она должна была увидеть впервые в Компьене, но, дабы избавить ее от стеснения официальной встречи, Наполеон выехал с Мюратом из Компьеня и встретил жену по дороге. Он заключил ее в объятия и был, по всей видимости, доволен тем родом красоты и ума, который заметил в ней с первого взгляда. Хорошо сложенная, добрая, простая, должным образом воспитанная женщина была всем, чего он желал. Входя с нею вечером 27 марта в Компьенский замок, Наполеон казался совершенно счастливым.

Тридцатого марта император с новой императрицей отбыли из Компьеня в Сен-Клу, где должно было состояться гражданское бракосочетание: проведенных в Вене, по обычаям старых дворов, церемоний было достаточно, чтобы брак считался полностью состоявшимся. Их возобновление в Париже являлось только формальностью, торжеством для народа, которым новой государыне предстояло править.

Первого апреля в присутствии всего императорского двора в большой галерее Сен-Клу состоялось повторное гражданское бракосочетание Наполеона и Марии Луизы, совершенное великим канцлером Камбасересом. На следующий день в Тюильри, для населения Парижа, должна была состояться повторная религиозная церемония. Наполеон, предшествуемый гвардией, окруженный маршалами на конях, семьей и двором в ста великолепных каретах, въехал в Париж через Триумфальную арку. Он проехал под сводами арки и по Елисейским полям при огромном стечении народа, в коронационной карете с восемью окнами, позволявшей публике видеть его сидящим рядом с новой императрицей, и вошел во дворец Тюильри через сад. Брачный алтарь был устроен в большой гостиной. Наполеон, подав императрице руку, проделал весь путь пешком и прибыл в большой зал, где находилась сверкающая золотом часовня. Крики радости увенчали окончание церемонии. Вечером в большом театре Тюильри состоялся свадебный банкет.

Все последующие дни были заполнены великолепными празднествами. Все классы приняли участие в увеселениях, пришедших на смену мрачным впечатлениям последней войны. Вновь увидев Наполеона всемогущим и счастливым, народ позабыл, что недавно император едва не перестал быть таковым, отодвинул подальше мимолетные предчувствия, как зловещий сон, и начал верить в бесконечное и вечное величие Империи, будто никогда в нем и не сомневался. И в самом деле, хотя Ваграмская победа и не равнялась по величию трофеев победам при Аустерлице, Йене и Фридланде, она равняясь им по гениальности. Завершившись браком Наполеона с Марией Луизой, она возвела Наполеона на высочайшую ступень могущества, и если бы он исправил великую ошибку Испанской войны осмотрительной политикой, порожденные этим браком иллюзии могли бы и осуществиться. Но для этого нужно было изменить то, что менее переменчиво, чем судьба: нужно было изменить характер человека, а этим человеком был Наполеон.

XX

Континентальная блокада

Когда Наполеон победил в Ваграмской кампании Австрию и германских повстанцев, приобрел новые территории в Галиции, Баварии и Иллирии, одарил отобранными у врагов провинциями своих польских, германских и итальянских союзников, расширил Империю на восток и на юг и стал мужем австрийской эрцгерцогини, он, казалось, вновь вознесся на вершину человеческого величия, с которой, как надеялись его недруги и боялись друзья, едва не упал. Судивший по наружности мир был вновь ослеплен, и не без причины, ибо, за исключением России, где к Наполеону, впрочем, относились с величайшим почтением, и Испании, где многочисленные народные повстанцы воевали с ним за оконечности Иберийского полуострова, весь континент выказывал глубокую покорность, и смирение народов и королей казалось безграничным. Только защищенная океаном Англия по-прежнему ускользала от его владычества, но Франция, хоть и устала от морской войны, всё еще льстила себя надеждой, что в конце концов на суше будет завоевана победа и на море.

Однако под ослепительной наружностью думающие люди замечали некоторые досадные вещи. Взяв в жены австрийскую принцессу, Наполеон несколько смягчил горячую ненависть, которую внушал Австрии, но он не возместил ей потерь, понесенных за последние пятнадцать лет, не утешил Пруссию и не отвлек Германию от ее глубокого унижения. Он непоправимо обидел Россию своими действиями по случаю бракосочетания и высокомерным отказом от конвенции по Польше; он подготовил для нее источник недоверия, вступив в брачный альянс с Австрией. Он обидел Италию, завладев Тосканой, папскими провинциями и Римом. Испанская война оставалась постоянно кровоточащей раной, а ненависть Англии – причиной нескончаемых военных действий. Более того, чтобы справляться со всеми этими трудностями, ему приходилось держать на севере, востоке и юге бесчисленные армии, содержание которых после возвращения мира на континент ложилось на плечи одной Франции, а пополнение их становилось источником бесконечных страданий для безутешных семей. Наконец, ссоры Наполеона с папой порождали если не раскол, то почти безвыходную цепь спорных вопросов. Все эти факты, приметные недругам, которые видят зло, ибо его желают, не признаваемые друзьями, которые закрывают на него глаза, ибо оно им досаждает, и почти полностью обнаженные взору умных людей, которых всегда мало и которых редко слушают, не были бы для Наполеона опасны, если бы в завершении прежних замыслов и решении многочисленных трудностей ему помогали умеренность и терпение, столь чуждые его высокомерному и страстному характеру.

Провидение, подобно снисходительной матери, неоднократно предупреждает человека, прежде чем погубить, и побуждает его поразмыслить и исправиться! В Эйлау, Байлене и Эсслинге Провидение ясно указало Наполеону на границы, которые ему не д\лжно переступать, и, подарив победу в Ваграме после трудной Австрийской кампании, дав жену из рода цезарей, чтобы она стала матерью наследника новой империи, оно, казалось, предоставило ему отсрочку, чтобы он опомнился и спас себя! Будучи на редкость проницателен, Наполеон сам был этим поражен, много думал, хотел воспользоваться возможностью и после возвращения в Париж выказал всецелую озабоченность умиротворением Европы, успокоением Германии, окончанием войны с Испанией, разоружением Англии и победой над ней, упорядочением финансов Франции, завершением религиозных ссор и предоставлением отдыха измученному миру. К несчастью, его манера разрешения трудностей носила отпечаток характера, их и породившего: вместо того чтобы развязывать узлы, он хотел их разрубать.

Одним из первых его действий после бракосочетания стало обращение с циркуляром ко всем дипломатам Империи для того, чтобы они извлекли из него материал для своих речей. Министру иностранных дел, которому было поручено составление циркуляра, Наполеон писал: «Циркуляр не должен стать печатным, но должен послужить языком моим агентам. Скажете, что для разжигания новой войны на континенте англичане приписывают мне план уничтожения династий. Когда обстоятельства вынудили меня выбирать супругу, я пожелал лишить их пагубного предлога волновать народы и сеять раздоры, заливающие Европу кровью. Ничто не показалось мне более способным утишить беспокойство, как попросить руки эрцгерцогини Австрийской. Блестящие и выдающиеся достоинства эрцгерцогини Марии Луизы, о которых мне частным образом доложили, позволили мне действовать сообразно моей политике. Я сделал предложение и получил согласие императора Австрии. Я был рад соединить две великие нации и явить доказательство моего уважения к австрийскому народу и жителям Вены. Добавите, что их речи должны быть сообразны родственным узам, соединившим меня с Австрийским домом, и между тем, не должны содержать ничего, что могло бы повредить моему альянсу с императором России»[25].

В этих строках заключалась вся политика Наполеона на ту минуту: привязать к себе Австрию, не оттолкнув при этом России, на которой по-прежнему основывалась его союзная система. Он ускорил вывод войск с австрийской территории, выказал сговорчивость в деле уплаты военных контрибуций, согласился на то, чтобы Австрия взяла заем в Амстердаме, и даже посодействовал ему своим прямым вмешательством. Он с готовностью выслушал туманные речи о судьбе отданных Франции Иллирийских провинций, возвращение которых стало бы прекрасным свадебным подарком для венского двора, и оказал наилучший прием Меттерниху, которого император Франц послал в Париж для установления новых отношений.

Вступление Меттерниха в Венский кабинет, где он остался почти на сорок лет, знаменовало начало политики доброго согласия с французами, весьма отличной от политики его предшественников. Для ее подготовки Меттерних и прибыл в Париж: чтобы направлять молодую императрицу при дворе, все закоулки которого были ему хорошо известны, и чтобы выяснить, усвоит победитель мирные привычки среди удовольствий блестящего союза или сделает свою женитьбу отправным пунктом новых и еще более обширных начинаний. Посвящение нескольких недель этой двоякой цели не было пустой тратой времени, и император Франц согласился, чтобы его будущий министр, прежде вступления в должность, исполнил в Париже эту весьма полезную миссию.

Наполеон принял Меттерниха со всей возможной предупредительностью и постарался ему понравиться. Более всего он желал показать ему, как счастлива молодая императрица, дабы он мог успокоить императора Франца относительно участи дочери. К сожалению, когда доходило до серьезных дел, говоря о той или иной державе и о своих планах на будущее, Наполеон ронял дерзкие, злые, горделивые и честолюбивые остроты, наводившие ужас на того, кого он, между тем, хотел ободрить. Лев, ненадолго задремавший под ласкающей его рукой, мгновенно пробуждался, если какой-нибудь неожиданный образ возбуждал его грозные инстинкты.

Более трудными были отношения с Россией, обиженной стремительным отказом Наполеона от намечавшегося брака с великой княжной Анной. Теперь Россия беспокоилась о том, как Наполеон поведет себя по отношению к России, когда сможет рассчитывать на Австрию, и расстраивалась его отказом подписать конвенцию о Польше. Наполеон поручил Коленкуру сказать в Санкт-Петербурге, что остановить свой выбор на эрцгерцогине Австрийской, соединявшей в себе все желаемые условия – возраст, состояние здоровья, происхождение и прекрасное воспитание, – его вынудили колебания российского двора и, главным образом, крайне юный возраст русской княжны; что его выбор уже принес плоды и обещает новые в виде потепления отношений между дворами Вены и Парижа без каких-либо перемен, однако, в системе политических альянсов; что эта система остается прежней и всё так же зиждется на тесном союзе Империй Востока и Запада; что он желает русским победить турок и заключить мир, который обеспечит императору Александру левый берег Дуная, то есть Молдавию и Валахию, в соответствии с тайными Тильзитскими договоренностями; что относительно Польши он всегда готов подписать обязательство не содействовать никаким попыткам восстановления бывшего Польского королевства, удовлетворившись в этом отношении последним увеличением Великого герцогства Варшавского, но не может взять на себя абсолютного и чересчур самонадеянного обязательства никогда не восстанавливать Польшу.

«Сие зависит, – сказал Наполеон, – не от императора Александра и не от меня, при всем нашем могуществе, но только от Бога, более могущественного, чем мы оба. Я могу обещать не помогать замыслам Божиим, но не могу обещать их подавить!» Редкая скромность, оказавшая ему на сей раз немалую помощь, к которой он искусно прибег, опровергнув доводы своих противников! Но поскольку даже среди самых дружеских изъявлений Наполеон никогда не мог отказать себе в удовольствии дать почувствовать острие своего меча, он добавил, что при всем его величайшем желании сохранить тесную близость с Россией, он был бы весьма огорчен ее желанием перейти через Дунай и потребовать у турок всю Болгарию или ее часть; что за сделанные царю уступки, за недавно присоединенную Финляндию и за Молдавию с Валахией, которые перейдут к нему в ближайшее время, он надеется на строгие меры в отношении Англии, полное закрытие для нее русских портов, словом, на верное содействие, обещанное ему в Тильзите и Эрфурте, за которое он заплатил величайшими жертвами. Всё это было сказано со смесью любезности, дружелюбия и высокомерия, которые не обидели бы державу, полностью удовлетворенную, но которых было недостаточно для возрождения дружбы с союзником, уже заметно охладевшим.

Румянцев в Санкт-Петербурге и Куракин в Париже выслушали объяснения с видимостью удовлетворения, ибо Александр, если и чувствовал неудовольствие, не хотел выказывать его в ту минуту из гордости, опасаясь, что его припишут досаде из-за несостоявшегося брака, которого он, впрочем, и не желал и предложение о котором выслушал лишь ради пущей уверенности в приобретении левого берега Дуная.

Затем Наполеон, всегда жадный до работы, приступил к завершению дел с Германией, с благоразумным намерением вывести из нее войска. В силу последнего мирного договора он сохранил за собой оба Тироля, германский и итальянский, окончательно усмиренные во время переговоров в Альтенбурге, и приобрел Зальцбург и несколько округов на правом берегу Инна. От его предыдущих завоеваний ему оставались княжество Байройтское в Верхнем Пфальце, Ганау и Фульде во Франконии, Эрфурт и несколько анклавов в Саксонии, Магдебург в Вестфалии и Ганновер на севере Германии. Наполеон решил без промедления раздать эти территории, потребовав часть их стоимости в деньгах и дарениях в пользу своих генералов, и постепенно вывести из них войска, оставив только те, что понадобятся для охраны нового королевства Вестфалии.

Всё, что Наполеон приобрел на Инне и в Верхней Австрии, он передал Баварии и не мог найти этому более подходящего и уместного употребления. Он оставил Баварии Зальцбург, германский Тироль и часть Тироля итальянского, сохранив другую его часть за Итальянским королевством, что было необходимо для правильного начертания его границ. Кроме того, он пожаловал Баварии княжество Регенсбургское, которое забрал у князя-примаса (получившего, как мы увидим, другое пожалование), и княжество Байройтское, некогда завоеванное у Пруссии. Новые земли с лихвой вознаграждали Баварию за ее усилия и расходы во время последней войны. Наполеон мог даже, не слишком уменьшая ценность вознаграждения, просить ее уступить 150 тысяч подданных Вюртембергу, чтобы Вюртемберг, в свою очередь, уступил 25 тысяч из их числа Бадену и 15 тысяч Дармштадту. В результате обменов земли его союзников достаточно увеличились и обрели более удобные границы.

Наполеон потребовал, чтобы взамен у него не просили денег на содержание французских армий во время их пребывания в Баварии, Вюртемберге и Бадене. Руководить выводом войск поручалось Даву, который постепенно перевел войска из Вены в Зальцбург, из Зальцбурга в Ульм, из Ульма в Вестфалию. Наполеон также пожелал, чтобы Бавария ратифицировала дарения французским офицерам всех званий в переданных ей провинциях, если только она не предпочтет их выкупить по определенной стоимости, и перевела в казну 30 миллионов в долгосрочных бонах, в возмещение расходов последней кампании, которые легли на него. И даже при таких условиях доля Баварии осталась внушительной и многократно превзошла ее жертвы. Возвращая Баварии Тироль, Наполеон рекомендовал дать ему конституцию, а при уступке Бадену некоторых частей Пфальца потребовал льгот для католиков, ибо когда разум завоевателя переставали мутить страсти, его место тотчас занимал благоразумный и гуманный правитель.

Удовлетворив союзников в Южной Германии и выведя войска с их территорий, Наполеон занялся центром и севером Германии. Следовало определить участь князя-примаса, бывшего курфюрста и архиепископа Майнцкого, архиканцлера и президента Рейнского союза, отчисления которому происходили отчасти из княжества Регенсбургского, отданного теперь Баварии, отчасти – из пошлин за навигацию по Рейну, представлявших в настоящем весьма переменчивый доход, а в будущем – предмет множества превратностей. Наполеон, не желавший обижать преданного его воле князя, отдал ему княжества Фульдское и Ганау, при условии, что тот уступит некоторые земли герцогствам Ганау и Гессен-Дармштадскому, Регенсбург – Баварии, а рейнскую пошлину – казне. Рейнская пошлина должна была пойти на формирование отчислений княжествам Эсслингскому, Ваграмскому и Экмюльскому, присвоенным Массена, Бертье и Даву в награду за их услуги в последней войне.

Еще одним преимуществом такого распределения было обеспечение будущности принца Евгения, оставшегося без наследства вследствие брака Наполеона с Марией Луизой. Надежды на преемство в пользу вице-короля уже не оставалось, с тех пор как всё предвещало, что у Наполеона будут дети. Кроме того, отделение Итальянского королевства от Французской империи не входило в планы Наполеона; самое большее, он допускал, что прямой наследник Империи будет временно вице-королем Италии под сюзеренитетом императора. Принц Евгений, назначенный пожизненным вице-королем Италии, ничего не мог передать своему потомству. Мягкий и послушный принц, пусть и совершивший ошибку в Сачили, приобрел, между тем, подлинные воинские звания во время последней кампании; он был дорог Наполеону, который тем менее желал его обижать, что уже причинил ему немалое огорчение разводом с матерью. Ставшая женой вице-короля принцесса Августа Баварская, достойная своего ранга и одаренная замечательной силой характера, решительно напомнила Наполеону об обязательствах, взятых им в ее отношении, когда он просил ее сойти с одного из древнейших тронов Европы и стать супругой Евгения, не обладавшего ни высоким происхождением, ни вотчиной. Она дала почувствовать Наполеону, что он не может оставить ее без надела для ее детей. Тронутый выговором принцессы и тайной печалью принца Евгения, Наполеон назначил его наследником надела, пожалованного князю-примасу, – Великого герцогства Франкфуртского. К этому прекрасному наделу он присоединил и должность президента Рейнского союза. Слабое здоровье князя-примаса [Дальберга] не могло обречь семью принца Евгения на долгие ожидания.

Дабы ускорить распределение германских территорий и вывод оттуда войск, Наполеон решил уладить с королем Жеромом спорные территориальные и финансовые вопросы, весьма неприятные для обоих братьев. Он был недоволен поведением Жерома во время последней войны: тот поздно вступил в кампанию, больше тратил на роскошь, чем на дело; его манера правления не нравилась германцам, и вдобавок он попустительствовал притеснениям французов, получивших земельные дарения в Вестфалии, притеснениям, которых Наполеон, в заботе о судьбе своих солдат, терпеть был не намерен. Однако, поскольку из всех братьев только Жером и был настоящим воином, всегда подчинялся и был предан, Наполеон продолжал выказывать снисхождение, хотя порой и обходился с братом, как и с другими членами семьи, крайне сурово. Он решил окончательно уступить Жерому Магдебург и обширные земли Ганновера, судьба которого оставалась до сих пор нерешенной. Это не усложняло примирение с Англией, ибо эта держава, уже многие годы привыкшая считать английскими Ионические острова, Мальту, Мыс и многие другие свои завоевания, хотя никаким договором это не предусматривалось, привыкла и к тому, что Ганновер ей более не принадлежал. Королевская семья, правда, по-прежнему дорожила им как своей вотчиной, но вся нация относилась к потере, можно сказать, с облегчением. За эту уступку королю Жерому пришлось принять обязательство платить жалованье 18 500 французским солдатам, которым назначалось оставаться в Вестфалии до окончания войны. Кроме того, он должен был уплатить, в бонах с процентами, погашаемыми в течение нескольких лет, чрезвычайные военные контрибуции, не уплаченные Ганновером, и признать все дарения французским военным в этом краю, доходившие почти до одиннадцати миллионов дохода. На таких условиях Жером был объявлен государем Гессена, Вестфалии и Ганновера, со столицей в Касселе и цитаделью в Магдебурге, и стал крупнейшим германским монархом после короля Пруссии.

После улаживания этих вопросов во владении Франции оставались лишь Эрфурт и несколько анклавов, которые собирались передать королю Саксонии, великому герцогу Варшавскому, после чего положение Германии должно было быть окончательно определено, по крайней мере на время существования самой Французской империи.

В последних договоренностях ценой за уступку Ганновера было содержание французского корпуса, что не вязалось с задуманным Наполеоном планом вывода войск из Германии. Две причины мешали ему довести осуществление благоразумного плана до конца: состояние Пруссии и исполнение Берлинского и Миланского декретов, учреждавших так называемую континентальную блокаду. Пруссия вела себя как держава несчастная и непоследовательная, ибо ничто не ведет к большей непоследовательности, чем потрясение несчастьем. Продолжая заявлять о подчинении жестким условиям, подписанным в Тильзите, продемонстрировав величайшую внешнюю покорность и крайнее усердие в подавлении мятежа партизана Шилля, Пруссия на деле полностью разделяла чувства патриота-мятежника и какое-то время питала надежду на избавление от ига, поработившего Германию. Не было ничего более естественного и, добавим, законного, ибо следует с пониманием воспринимать ненависть к чужеземцам, даже если таковыми оказываемся мы сами. К несчастью, с этими весьма естественными чувствами Пруссия соединяла опасную неосмотрительность. Она набирала полки, закупала лошадей и формировала войсковые соединения под предлогом подготовки обещанного Франции контингента. Подобный предлог не мог обмануть столь проницательного человека, как Наполеон, и к тому же он дорого обошелся прусским финансам. Следствием подобного поведения, выдававшего тайные стремления Пруссии, стала большая задержка в уплате контрибуций. Наполеон поначалу не подал виду, но после заключения Венского мира с присущей ему суровостью и категорическим тоном предъявил иск, так что стало невозможно не подчиниться.

Долг Пруссии, даже после сокращения, составлял 86 миллионов. Наполеон потребовал, чтобы она платила по 4 миллиона в месяц, что за год должно было составить 48 миллионов. Оставалось еще 38 миллионов, которые должны были выплачиваться, по мнению Наполеона, посредством займа этой суммы у Голландии. Наполеон обязался заставить голландцев предоставить заем, использовав имевшиеся в его распоряжении средства. Перепуганная Пруссия обещала исполнить всё, чего от нее потребуют, но по-прежнему надеялась уклониться от исполнения обязательств.

Отлично понимая, что долг ему вовсе не будет выплачен, если он уйдет из крепостей Глогау, Кюстрина и Штеттина, удерживаемых в качества залога, Наполеон решил оставить в них гарнизоны из французских и польских войск. Польские войска, набравшиеся опыта во французской школе, стали превосходны и всегда оставались преданны. Хоть они и принадлежали номинально королю Саксонии, великому герцогу Варшавскому, на деле находились в распоряжении Франции. Крепости Глогау, Кюстрин и Штеттин получили по одному польско-саксонскому полку. Артиллерийские и инженерные части крепостей были набраны из французов, но поскольку они не представляли и пятой части действительного состава, гарнизоны не казались французскими. Для Штеттина, обладавшего наибольшей важностью и расположенного близ Балтийского моря, Наполеон сделал больше, добавив туда пехотный полк из корпуса Даву. Данциг стал своего рода ганзейским городом, наделенным фиктивной независимостью, которому назначалось, согласно договорам, принять французский гарнизон, когда того потребует морская война. Под кажущимся весьма правдоподобным и основательным предлогом – попытки англичан занять город, ценный своим портом, положением на Висле и протяженностью, – Наполеон водворил в нем достаточно сильный гарнизон. Помимо генерала Раппа, назначенного его комендантом, Наполеон расположил там четыре полка: пехотный и кавалерийский польские полки и пехотный и кавалерийский французские, а также французские, как в Штеттине, Кюстрине и Глогау, артиллерийские и инженерные части. Итак, на деле все важные крепости, благодаря которым Наполеон и в мирное время оставался хозяином Одера и Вислы, занимали, под видом польских, французские войска.

Подобная военная оккупация, несомненно, входила в противоречие с системой умиротворения, составлявшей в ту минуту политику Наполеона. Она была средством сдержать Пруссию и потребовать от нее уплаты долга, а также подготавливала грозную базу операций против России на случай возобновления войны с этой державой. Таким образом, хотя Наполеон и строил мирные планы, но не мог удержаться от подготовки к новой войне.

Нужно было не только дать поддержку гарнизонам, оставленным на Висле и Одере, но и принудить к отказу от торговли с британцами ганзейские города и саму Голландию, ничуть не более соблюдавшую континентальную блокаду, чем если бы ею управлял германский или английский принц. Даже при добросовестных правительствах население, не желая входить в цели континентальной блокады, предавалось контрабанде, препятствовать которой едва удавалось при помощи самых суровых мер. В Голландии, ставшей французской, английская торговля почти не испытывала стеснения, что в достаточной мере указывало на трудность предприятия. Наполеон был решительно настроен добиться исполнения континентальной блокады, особенно теперь, когда у него появилось свободное время и свободные войска, и лично руководить этой своеобразной войной, одной из наиболее действенных, какую он мог употребить против Англии. Поэтому ни одна держава, связанная договором с этой частью его политики, не могла противиться присутствию французских войск как в Штеттине и Данциге, так и в Гамбурге, Бремене и Эмдене.

Посвятив львиную долю усилий политике вывода войск, Наполеон искусно распределил их, преследуя несколько целей: доставить облегчение Германии, поддержать гарнизоны на Висле и Одере, оккупировать побережья Балтийского и Северного морей и Голландии, возобновить сбор войск в Булонском лагере, отправить подкрепления в Испанию и, наконец, добиться экономии, в которой насущно нуждались его финансы. Армию Далмации, которая пришла из Зары в Вену под водительством Мармона, он отослал в Лайбах и решил, что она пребудет на содержании Иллирийских провинций, которые должны были давать ежегодно 12–13 миллионов, не считая 6–7 миллионов в отчуждаемых владениях. Итальянскую армию он отослал на равнины Фриуля, Венето и Ломбардии, где она всегда находилась на содержании французской казны посредством ежегодной субсидии в 30 миллионов, предоставляемой Италией. Подкрепления, поначалу направлявшиеся к Дунаю, он постепенно, во время переговоров, которые должны были положить конец Австрийской войне, развернул в сторону Испании.

Оставались корпуса Даву, Массена и Удино, составлявшие силу Великой армии в Регенсбурге, Эсслинге и Ваграме. Наполеон распределил их следующим образом. Корпус Удино, состоявший из дивизии старых полков доблестного генерала Сент-Илера, убитого в Эсслинге, и двух дивизий четвертых батальонов, был распущен и распределен по побережьям Франции. Полки Сент-Илера разместились в Шербуре, Сен-Мало и Бресте, дабы угрожать Англии. Обе дивизии четвертых батальонов, принадлежавших воевавшим в Испании полкам, разместились на побережье от Рошфора до Бордо, чтобы двинуться к Пиренеям, если уже отправленного туда стотысячного пополнения окажется недостаточно. Корпус Массена, состоявший из старых дивизий Молитора, Леграна, Буде и Карра-Сен-Сира, более храбрых, чем многочисленных, перешел из Швабии во Франконию и спустился вдоль Рейна, дабы расположиться в Булонском лагере, Брабанте и на границах Голландии. Главная из этих четырех дивизий разместилась в Эмдене, образовав связь с ганзейскими городами.

Корпус Даву, самый прекрасный, крепкий и организованный, доставил оккупационные войска для севера Германии. У Наполеона было несколько причин решиться на такой выбор. Обрекая этот корпус на постоянное расположение в северных краях, он хотел сохранить среди солдат крепкий боевой дух и почти внушить им забвение родной земли. Более того, солдаты, благонравные и честные, как и их командир, подходили для того рода службы, которая подвергала всех, кому поручалась, опасности подкупа, ибо ради нарушения блокады контрабандисты не считались с жертвами. Наконец, если бы однажды пришлось нанести новый удар по великой империи Севера, непобедимый третий корпус мог стать головной частью тарана, поскольку, повторим, средь самых искренних миролюбивых планов, Наполеон в то же время не оставлял и мыслей о войне, которой рано или поздно назначалось сорвать все его мирные усилия.

Дивизии Морана, Фриана и Гюдена, хотя их организация была почти совершенна, подверглись реорганизации. Каждая из них получила по полку из дивизии Сент-Илера, и состав их был доведен до пяти пехотных полков, по четыре батальона в каждом, не считая артиллерийских войск, которые обслуживали более восьмидесяти орудий. К ним была присоединена кирасирская дивизия Брюйера, дивизия легкой кавалерии Жакино и внушительный осадный парк. Содержание этого великолепного армейского корпуса легло на королевство Вестфалию, ганзейские города и удерживаемые в качестве залога крепости. Генералу Гюдену выпало охранять Ганновер, Морану – ганзейские города, Фриану – Магдебург и Эльбу. Маршал Даву, расположившись в Гамбурге, должен был, в то время как его коллеги наслаждались мирным отдыхом, заниматься в суровом северном климате обучением войск и следить за строгим соблюдением законов блокады.

Обычно служившие при Даву дивизии тяжелой кавалерии возвратились во Францию, за исключением дивизии Брюйера, оставшейся на Севере. Кирасиры д’Эспаня, ставшие кирасирами герцога Падуанского, отправились на отдых в расположения в Нормандии, изобиловавшие фуражом. Бывшие карабинеры и кирасиры Сен-Жермена рассредоточились в Лотарингии и Эльзасе. Вышедшие на пенсию солдаты вернулись с наградами к родным очагам. Молодые солдаты, чье обучение едва завершилось, возвратились на сборные пункты для дальнейшего пополнения маршевых кадров и отправки на Иберийский полуостров. В результате численность кавалерийских полков снизилась в среднем с 1000 до 600 всадников.

Наполеон решил не проводить набор в 1810 году, чтобы предоставить некоторый отдых населению Империи и дать ему вкусить радости мирной жизни. Эта мера несла в себе двойную экономию, вследствие сокращения численного состава и отмены на тот год расходов на экипировку новобранцев. Помимо всей гвардии, он планировал послать в Испанию подкрепление в сто тысяч человек и тридцатитысячный резерв. Для этой цели было достаточно наборов предыдущего и текущего годов.

Таким средствами Наполеон, сохранив на Севере крепкое войсковое ядро и окружив ганзейские города и Голландию сетью наблюдательных войск, облегчил, насколько возможно, расходы на вооружение и отправил на Иберийский полуостров все свободные силы. Испании, по его мнению, самой надлежало платить за войну, театром и причиной которой она являлась. Наполеона раздражала эта война, и раздражение его переходило не только на страну, но и на брата. Жозеф, вечно униженный своим зависимым положением, недовольный французскими генералами, их высокомерием по отношению к нему и их злоупотреблениями по отношению к испанцам, притворявшийся, будто верит, или веривший в самом деле, что если бы ему дали произвести умиротворение Испании по его воле, то убеждением он добился бы большего, чем Наполеон грубой силой, в конце концов сделался подозрителен последнему и навлек на себя резкие выговоры.

«На нет и суда нет, – говорил Наполеон. – Доходов всей Франции не хватит, чтобы покрыть расходы Испанской армии, если я не положу этому конец. Моя империя истощается людьми и деньгами, я должен остановиться. Последняя Австрийская война отняла у меня больше, чем принесла. Валхеренская экспедиция вынудила извлечь из казны значительные средства, и если я продолжу, мои финансы не выдержат. Так что война в Испании должна кормить самое себя, а король – покрывать основные расходы инженерных частей, артиллерии, ремонта, госпиталей и снабжения войск продовольствием. Всё, что я могу сделать, – присылать дополнительно два миллиона в месяц для выплаты жалованья. Большего сделать не могу. Испания весьма богата и может сама оплачивать расходы, которых требует. Находит же король средства для одаривания в Мадриде фаворитов, которым ничем не обязан, так пусть подумает, как накормить моих солдат, которым он обязан короной. Если он этого не может, я передам управление испанскими провинциями моим генералам и сумею извлечь из этих провинций все необходимые ресурсы, как поступал во всех завоеванных странах. Следует руководствоваться этой данностью, ибо моя воля, – добавлял он, – окончательна, и окончательна потому, что основана на неопровержимой необходимости»[26].

Наполеон был прав, беспокоясь о финансах, ибо для сохранения и содержания хорошо организованных многочисленных армий, служивших ему для сдерживания Европы от Вислы до Тахо и от залива Кале до берегов Савы, ему нужны были не только люди, но и деньги, и, продолжая двигаться тем же ходом, он рисковал исчерпать не только население Империи, но и казну.

Из всего предыдущего уже можно составить представление о планах Наполеона по завершению его долгой борьбы с Европой. В то время как его войска, оставив Германию, продолжали удерживать в повиновении север континента и охраняли его побережья от британской торговли, он хотел направить на Иберийский полуостров новобранцев, которые уже не требовались для Австрийской войны и которым назначалось, влившись в старые кадры Испанской армии, пополнить и омолодить их. Наполеон прибавил к ним собственную гвардию, которую привел в движение весной 1810 года, предоставив ей перед тем несколько месяцев отдыха, и намеревался сам переместиться на Иберийский полуостров. Собрав под своим командованием 100 тысяч человек, он надеялся оттеснить англичан к морю и, нанеся им великое поражение, склонить чашу весов в британском парламенте в пользу партии мира.

Для достижения мира Наполеон планировал соединить разгром английской армии с другим, не менее действенным средством. Он собирался ужесточить континентальную блокаду, которая соблюдалась со всей строгостью только в портах старой Франции, почти не соблюдалась в портах новой (например, в Бельгии) и совсем не соблюдалась в родственных и союзных государствах: Голландии, Ганновере, ганзейских городах и Дании. Страсть Наполеона к этому роду войны была не меньшей, чем та, которую он испытывал к войне на полях сражений. Для нанесения англичанам наибольшего ущерба нужно было удалить с континента не только их хлопок и продукты металлургии, но и колониальные товары – сахар, кофе, хлопок, красители и дерево, представлявшие собой валюту, которой в Западной и Восточной Индиях расплачивались за продукцию, изготовленную в Манчестере и Бирмингеме. Не только собственно английские, но и постепенно завоеванные англичанами французские и голландские колонии, а также испанские колонии, открывшиеся для них после начала Испанской войны, расплачивались колониальными товарами, которые англичанам приходилось затем сбывать в Европе, чтобы покрыть расходы своих промышленных и коммерческих операций. Для внедрения этих продуктов на континент англичане придумали множество весьма хитроумных способов. Помимо огромного склада в Лондоне, куда были вынуждены заходить все корабли нейтральных стран, чтобы взять часть английского груза, они устроили склады на Азорских островах, Мальте и Гельголанде, где сосредоточились огромные массы товаров и где контрабандисты черпали материал для подпольной торговли. Главными владельцами складируемых товаров были фермеры, занимавшиеся земледелием на побережье; по ночам товары забирали и развозили повсюду, и такой способ обходить закон утвердился не только в ганзейских городах, но и по всей Голландии, несмотря на ее связи с Францией. Население усердно помогало контрабандистам и вместе с ними нападало на таможенников, разоружало их, истребляло или подкупало.

Помимо подпольных контрабандистов существовали еще и мнимые нейтралы, торговавшие почти открыто и в изобилии ввозившие запрещенные товары во французские и союзные порты.

Чтобы понять роль фальшивых нейтралов, нужно припомнить английский и французский декреты, уже не раз упоминавшиеся нами и составлявшие тогда морское законодательство. В 1806 году англичане объявили заблокированными все порты Франции от Бреста от устья Эльбы, хотя не обладали, в соответствии с нормами права, реальной силой, чтобы перекрыть в них доступ. Наполеон в своем Берлинском декрете тотчас ответил на эту фиктивную блокаду генеральной блокадой Британских островов, запретил сообщение с ними по морю и в переписке и закрыл доступ в свои порты не только всем английским судам, но и тем, кто заходил в порты Англии и ее колоний. На этот декрет Англия отвечала приказами 1807 года, в соответствии с которыми все нейтральные суда, каковы бы ни были их происхождение и пункт назначения, обязывались заходить в Лондон, на Мальту или в иные британские порты, дабы освидетельствовать свой груз, уплатить огромные пошлины и получить лицензию на плавание. На этот чрезвычайный акт Наполеон ответил в ноябре 1807 года Миланским декретом, который объявлял денационализированными и подлежащими захвату любые суда, которые подчинятся этому гнусному закону, где бы их ни настигли.

Между двумя тираниями и барахтались несчастные мореплаватели нейтральных стран, вынужденные отправляться в Лондон за лицензией на плавание и подвергавшиеся за это риску быть взятыми в плен французами. Ничего нельзя сказать в оправдание обеих тираний, разве что сослаться, дабы извинить вторую, на то, что она была спровоцирована первой. Англичане дошли в своих требованиях до того, что все суда в Средиземном море должны были заходить на Мальту, а в Атлантике – в Лондон. К примеру, голландцы, отправляясь к берегам Франции за солью для своей солонины, были вынуждены заходить в Лондон, чтобы заплатить за разрешение импортировать это сырье для их главного промысла.

Американцы, возмущенные двойным нарушением прав нейтральных стран, которое вменяли в вину главным образом англичанам как провокаторам, издали так называемый закон эмбарго, которым запретили своим судам плавание между Францией и Англией и вообще к Европе. Они предписали им осуществлять сообщение исключительно между американскими побережьями и решили использовать собственный хлопок, занявшись его производством. Запретив себе приближаться к английским и французским берегам, американцы объявили подлежащим аресту любое английское или французское судно, дерзнувшее приблизиться к берегам Америки.

Между тем большинство американских арматоров, не столь гордых, как их правительство, нарушали эти законы. Так, поскольку эмбарго касалось только тех, кто возвращался в порты, большинство продолжали искать приключений в морях, рассчитывая, что подобные меры не продержатся более года-двух, и жили, переходя из одного порта в другой за счет отправлявших их торговых домов. Почти все они отправлялись в Англию за колониальными продуктами, которыми были переполнены лондонские склады, и перевозили их за свой счет или за счет английских, голландских, ганзейских, датских и русских торговцев. Они покупали лицензии, брали себе в сопровождение британские корабли и шли в Кронштадт, Ригу, Данциг, Копенгаген, Гамбург, Амстердам и даже Антверпен, Гавр и Бордо, представляясь повсюду нейтралами, ибо были американцами, и утверждая, что не сообщались с Англией. Их без особых уговоров принимали в России, Пруссии, Гамбурге, Голландии, где только и мечтали быть обманутыми. Чуть больше трудностей они встречали в Антверпене, Гавре и Бордо, но и там нередко находили средство обмануть бдительность имперской администрации, почти всегда неспособной убедиться в факте сообщения с Англией и подчинения ее законам.

Греки, принявшиеся торговать в Средиземном море под турецким флагом, шли на Мальту за сахаром, кофе и английским хлопком и доставляли свой товар в Триест, Венецию, Неаполь, Ливорно, Геную и Марсель, называя себя нейтралами, ибо плавали под турецким флагом; доказать незаконность их торговли было так же трудно, как незаконность операций американцев.

Франция была крайне заинтересована в пресечении обширной подпольной торговли. В самом деле, если бы англичане потеряли возможность сбывать в Европе колониальные товары, их торговля была бы рано или поздно парализована. Огромное количество счетов, основанных на этой торговле и депонированных в Банке Англии, было бы опротестовано; кредит банка был бы подорван, и его векселя, ставшие (после отмены платежей в серебре) единственным и главным платежным средством Англии, настигло бы немедленное падение. Как же тогда завозить великое множество товаров, без которых английская роскошь не желала обходиться даже во время войны? И главное, чем оплачивать содержание на Иберийском полуострове английских армий, которые без золота и серебра не могли добиться от союзников ни хлеба, ни мяса, ни вина? Если учесть, что одна из двух английских политических партий хотела войны, а другая мира, станет понятно, что усугубление крупных военных неудач новым падением ценных бумаг вооружило бы партию мира и приблизило бы срок примирения на море и на континенте, и задача Наполеона будет, наконец, выполнена.

К каким бы жестким мерам ни прибегал Наполеон, важность цели извиняла его действия. Понимая, как трудно понять, подчинились мнимые нейтралы английским законам или нет, он принял радикальное решение, разом сняв все затруднения. Он приказал закрыть французские и союзнические порты и для турок, и для американцев, и опирался при этом на весьма основательные доводы. Что касается османцев, заходивших главным образом во французские или принадлежавшие Франции порты, такие как Марсель, Генуя, Ливорно, Неаполь, Венеция и Триест, Наполеон повелел принимать их временно, отсылать бумаги в Париж на изучение начальнику таможен и ему самому, и лишь после такого строгого расследования избавлять их от конфискации (наказания, полагавшегося за любую контрабанду). Неприятностей от подобного обращения с греками, выдававшими себя за османцев, ждать не приходилось, ибо Порта ими не интересовалась, да и Франция не особенно беспокоилась о ее мнении.

А вот жесткие меры в отношении американцев могли доставить серьезные осложнения. Американцы прибывали не только во Францию, но и в Голландию, Германию, Пруссию и Россию. Чтобы эти страны подчинились, недостаточно было приказать, нужно было представить правдоподобные и весомые доводы. Кроме того, американцам покровительствовало сильное правительство, которое не следовало задевать, дабы не упустить шанс довести его в ближайшем будущем до объявления войны Великобритании. Наполеон запретил принимать американцев во французских портах и настоял на том, чтобы им запретили въезд в Пруссию и в Россию, ссылаясь на весьма убедительный довод о том, что они только выдают себя за американцев. Некоторые из них и в самом деле были мнимыми американцами; другие, давно покинув родину и сделав своей единственной родиной британские пакгаузы, не имели уже права на поддержку своего правительства.

Наполеон пошел еще дальше и, не ограничившись закрытием портов континента, приказал арестовывать их суда во французских и зависевших от Франции портах. А затем энергично потребовал того же от Пруссии, Дании и России. При этом он ссылался на американский приказ арестовывать французские суда. Наполеон не был разгневан так, как хотел показать, он только искал благовидный предлог для ареста в Голландии, Франции и Италии американских судов, занимавшихся контрабандой. Он секвестровал множество таких судов, и их богатые грузы пополнили казну ресурсами, почти равными тем, что доставляли военные контрибуции. Впрочем, Наполеон был заинтересован в сближении с американцами, дабы поссорить их с англичанами, и начал переговоры с представлявшим в Париже правительство Соединенных Штатов генералом Армстронгом, без колебаний признав, что Берлинский и Миланский декреты – меры насильственные, хоть и вызванные, в свою очередь, насилием. Он утверждал, что у него нет иных средств, чтобы ответить на наглые притязания британцев, и объявил, что готов отказаться от исполнения декретов в отношении американцев при условии, что и они воспротивятся британской тирании и заставят англичан отменить злополучные приказы, или же объявят им войну.

Арестовывать американские суда во Франции и даже в ганзейских городах, в устье Эльбы и Везера, где располагались французские войска, было нетрудно. Однако далеко не просто было осуществлять таковые аресты в Голландии, где король Луи противился волеизъявлениям брата и куда направлялось множество контрабандистских судов; в Дании, охотно служившей хранилищем запрещенных товаров и переправлявшей их на континент через границу Гольдштейна; в Пруссии, не желавшей мучить свое население ради триумфа Наполеона над Англией;

и в России, чрезвычайно дорожившей торговлей с британцами, которым она продавала свои сельскохозяйственные продукты, единственное достояние ее вельмож.

Наполеон еще мог стерпеть, хоть и с досадой, сопротивление Дании, Пруссии и России, сетуя на них с горячностью, несообразной его нынешней примирительной политике, но он не мог вынести того, что с самой явной недобросовестностью на всем европейском побережье сталкивается в Голландии, покоренной французским оружием и ставшей королевством его брата. Претензии Наполеона позволяют легко догадаться о причине, побудившей его при последнем распределении войск разместить несколько старых дивизий Массена у голландских границ. Видя, что не может помешать голландцам предаваться контрабанде, он издал декрет, запрещающий всякие торговые отношения с ними. Это означало нанести им смертельный удар, ибо голландцы и так были наполовину отделены от англичан состоянием войны, а после того как французские законы отделили их и от континента, они оказывались обреченными на голодную смерть. Тогда король Луи бросился брату в ноги и, пообещав изменить свою политику, добился отмены декрета. Однако обещания его оказались пустыми, и вскоре, несмотря на требования Франции, американцы были допущены во все порты Голландии. При новом акте неподчинения Наполеон не выдержал, восстановил декрет и объявил о плане присоединения Голландии к Франции.

В самом деле, с некоторого времени этот план начал его занимать. Обнаружив, что не может добиться от Голландии, даже под управлением брата, ни эффективного содействия военно-морских сил, ни искреннего содействия торговым ограничениям, он решил присоединить ее к Империи, что бы о том ни подумали. Печальные и горькие речи Луи не могли заставить Наполеона переменить решение, однако его останавливали семья, остатки привязанности и Европа. Адмирал Верюэль, чьи заслуги он высоко оценил и который питал к нему признательность, оставаясь патриотом своей родины, старался предотвратить досадную вспышку и уговаривал братьев встретиться. Наполеону этого не хотелось, ибо он опасался, что уступит в присутствии брата; Луи желал встречи ничуть не более, ибо страшился попасть в Париже под слишком могучую руку, а также опасался встретить королеву Гортензию, свою жену, от которой удалился. Тем не менее, по настоянию адмирала Верюэля, сделавшего за обоих братьев шаги, которых ни один из них не хотел делать сам, Луи покинул Гаагу и прибыл в Париж, дабы покончить со ссорой. Братья вступили в переговоры, и в качестве первого акта повиновения Луи согласился арестовывать американцев, проникавших в порты Голландии.

Затем Наполеон занялся выполнением своих декретов в других северных государствах. Его коварному и нещепетильному в выборе средств уму весьма нравилась идея впускать в порты мнимых нейтралов, с тем чтобы затем секвестровать их. Наполеон приказал своим агентам в ганзейских городах арестовывать мнимых нейтралов и рекомендовал Дании и Пруссии впускать их и тотчас арестовывать, будучи уверен, что под видом американцев окажутся арестованы одни англичане. Дания и Пруссия робко возражали, что не все американцы контрабандисты и что их документы активно проверяют, дабы убедиться, что они не заходили в английские порты. Данию извинить было трудно, ибо Англия относилась к ней с непримиримой враждой, тогда как Франция, напротив, была ее надежным и верным другом; кроме того, дело касалось драгоценнейших ее прав, и она, как никакое другое государство, была заинтересована в сопротивлении порядкам, которые англичане пытались установить на морях. Пруссию же, побежденную и угнетенную, не интересовавшуюся морскими вопросами, легко можно было извинить за то, что она столь неохотно содействует триумфу политических комбинаций своего покорителя и не хочет идти ради него на жестокие жертвы. Тем не менее она не отвечала категорическим отказом на пожелания Наполеона, но уклонялась от объяснений и впускала американцев, не подвергая их аресту. Наполеон предложил Пруссии комбинацию, достойную мошенников, которым объявил войну. В то время в порты Старой Пруссии, в частности, в Кольберг, где у французов не было ни одного солдата, ожидалось прибытие многочисленных караванов под фальшивым американским флагом. «Впустите их, – сказал Наполеон, – и затем арестуйте. Вы сдадите мне их грузы, а я вычту их стоимость из прусского долга». Нужно заметить, что он был близок к успеху в этих странных переговорах.

На всем северном побережье мнимым американцам осталась доступной только Шведская Померания, которую Наполеон вернул Швеции после случившейся там революции, вполне объяснимой при короле, чьи постоянные сумасбродства ставили под удар достоинство и безопасность его страны. Мы видели, как безрассудно распорядился Густав IV своими войсками во время печальной Финляндской войны. Разозлившись на Данию, шведский король, вместо того чтобы бороться с Россией, от которой он мог бы еще долго оборонять Финляндию, передвинул значительные силы к Норвегии для ее захвата и к Зунду, чтоб угрожать Копенгагену. Шведы пришли в отчаяние, потеряв Финляндию вследствие дурного использования доблестных войск, и взбунтовались против слабоумного короля. Мятеж вспыхнул в норвежских войсках, и армия, под предводительством некоего храброго и решительного офицера, передвинулась на Стокгольм. Напрасно верные слуги короля Густава IV пытались его вразумить и умоляли принести восставшей нации необходимую жертву. Он впал в род неистовства, неизвестно зачем бросился на меч одного из адъютантов, был, наконец, обезоружен и заключен под надзор как больной, пораженный буйным помешательством. Срочно созванный парламент объявил его неспособным править и призвал на трон его дядю, герцога Сёдерманландского, государя мягкого и благоразумного, который уже был регентом до совершеннолетия отрешенного от власти короля. Дабы предотвратить еще б\льшие несчастья, новый монарх заключил мир и с Россией, и с Францией.

Мир с Россией стоил Швеции Финляндии, мир с Францией, напротив, принес ей возвращение Померании и Штральзунда, захваченного французами в 1807 году и остававшегося в их владении до 1810 года. Наполеон согласился возвратить их при условии абсолютного закрытия для англичан шведских портов, в особенности Штральзунда. К несчастью, после потери Финляндии не было для шведов более жестокой жертвы, чем отказ от торговли с британцами. В те времена почти все страны Балтики, богатые сельскохозяйственными продуктами и таким сырьем для флота, как железо, дерево, пенька и смола, не могли обходиться без Англии либо без Франции и совсем не могли обходиться без них обеих сразу. Ссора с Францией оставляла им сообщение с Англией и к тому же делала орудием выгодной контрабанды. Но ссора с Англией, закрывая для них британские порты и не открывая при этом плотно заблокированные французские, была равноценна ссоре с обеими державами. Пообещав Наполеону порвать с англичанами, шведы и в самом деле закрыли для них склады Гётеборга, расположенные столь удобно для контрабандистов, тотчас разрешив им, однако, перевести склады на соседние острова.

Наполеон, поставленный обо всем в известность, был весьма недоволен. Он напомнил Швеции причины, побудившие его объявить войну Густаву IV и заключить мир с герцогом Сёдерманландским, и объявил, что вновь оккупирует Шведскую Померанию и даже возобновит со Швецией войну, если предписания в отношении британской коммерции не будут строго соблюдаться.

Из всех северных кабинетов только Санкт-Петербургский наполовину признавал свое противодействие. Скрывая неудовольствие от действий Наполеона в вопросе брака и в вопросе Польши, скрывая подозрения, внушенные сближением Франции с Австрией, этот кабинет имел причину до поры до времени переносить всё: причина эта состояла, как мы знаем, в желании закончить войну с турками и вырвать у них Молдавию и Валахию. Дело стоило того, чтобы потерпеть, не жалуясь на неприятности. К тому же мысль о новой войне с Францией не улыбалась тогда ни одному здравомыслящему человеку в России. Тем не менее Александр, хоть и решившись многое стерпеть, сохранял, помимо личной гордости, гордость великой империи. Задетый притязаниями Наполеона на господство на всем северном побережье, от Амстердама, Бремена и Гамбурга до Риги и даже Санкт-Петербурга, Александр покорился, в виду цели, которую преследовал на Востоке, но хотел, чтобы в отношении его собственного государства Наполеон согласился на некоторые оговорки. Он желал этого из весьма законного чувства достоинства, а также по менее благовидной причине торговой выгоды. Александр привел французскому правительству довод, который приводили и другие государства и который ничего не стоил, пока существовал американский закон об эмбарго, а именно, что не все американцы мошенники, что он впускает только тех, кто занимается честной торговлей, что он непременно будет арестовывать всех остальных, и что, будучи лишен торговли с Англией, он желает во что бы то ни стало сохранить торговлю с Америкой. Аргумент никуда не годился, ибо закон об эмбарго делал нарушителями всех американцев, плывущих в Европу, и к тому же было наверняка известно, что англичане не пропускают ни одного судна, не заставив его уплатить навигационную пошлину и не нагрузив своими товарами.

К несчастью, Наполеон, в неумеренном желании получить все выгоды одновременно, предоставил нарушителям континентальной блокады весьма убедительные доводы против себя, дозволив сообщение с Великобританией посредством лицензий. И вот как он дошел до подобных исключений из собственной системы, которые привели его к противоречию с самим собой.

В конце 1809 года у англичан возникла крайняя надобность в зерне, и во все времена они нуждались в сырье для флотских нужд. Поэтому они разрешили всем, даже неприятельским, судам привозить зерно, дерево, пеньку, смолу, не вынуждая их платить пошлину, которая могла ударить по самим англичанам, вызвав вздорожание сырья, которым они хотели себя обеспечить. Вследствие столь корыстного допущения у набережных Темзы появились бельгийские, голландские, ганзейские, датские и русские корабли – корабли стран, которые находились в состоянии войны с Великобританией. Обнаружив, что англичане столь незаурядным способом получают нужное им сырье, Наполеон решил и сам воспользоваться этим, чтобы вынудить их принимать французские товары, и предоставил свободный проход судам, которые грузили на борт не только дерево, пеньку и зерно, но и шелковые ткани, сукно, вино, коньяк и сыры. Взамен он позволял доставлять сырье, которого недоставало французским мануфактурам, такое как индиго, кошениль, рыбий жир, экзотические породы дерева, медь и проч. И подобно тому как французские корабли стали появляться в Англии, английские корабли стали появляться во Франции. И те и другие плавали с пропусками, называемыми лицензиями, лгали в обеих странах о своем происхождении и весьма способствовали распространению подпольной торговли.

Французы, вынужденные везти вместе с зерном шелковые ткани, при входе в Темзу передавали их контрабандистам, которые брали на себя подпольный ввоз в страну. Англичане, вынужденные ради свободного выхода из своих портов вывозить хлопковые ткани, запрещенные к ввозу во Францию, отдавали их контрабандистам у берегов Франции и являлись во французские порты только с дозволенными товарами. Подобные незаконные перевозки развращали торговцев, приучая их к обману и даже к подлогу, ибо в Лондоне открыто занимались изготовлением фальшивых бортовых документов. Это были великие неудобства при посредственных выгодах, ибо во Франции с 1809 по 1810 год оборот торговли по лицензиям не превысил 20 миллионов, включая ввоз и вывоз. Но самая большая опасность такой торговли заключалась в том, что она ставила Францию в противоречие с самой собой, поистине нестерпимое, особенно в глазах тех, от кого она требовала строжайшего соблюдения континентальной блокады.

Между тем Наполеон упорно проводил в жизнь свою систему: наблюдал за побережьями Франции и союзнических стран, требовал введения таможен и французских войск в Голландии, поручил Даву охрану Бремена, Гамбурга и Любека, пригрозил вновь оккупировать Шведскую Померанию, заставил Пруссию закрыть Кольберг и Кенигсберг, настойчиво побуждал Россию закрыть Ригу и Санкт-Петербург и был близок к достижению великих результатов. Разумеется, оставалось еще некоторое количество полуоткрытых входов для британских товаров, но эти товары, вынужденные отправляться далеко на кораблях на север, а затем спускаться на юг на русских телегах, прибывали к месту потребления обремененными такими расходами, что их сбыт становился невозможен. И если бы континентальная блокада продолжала настойчиво поддерживаться, она неминуемо привела бы Великобританию к нестерпимой депрессии.

Стараясь принудить англичан к миру посредством разгрома их войск на Иберийском полуострове и разорительной системы торговых ограничений, Наполеон одновременно и с равной активностью занимался внутренними делами Империи. Наконец-то он взялся за разрешение запутанных вопросов культа, не самое малое из дел, что навлекла на него безудержная пылкость нрава.

Перевезенный в Савону папа оставался там на положении узника и упорно отказывался исполнять обязанности апостольского престола. Раскола, как в последние дни Революции, не произошло: духовенство в ту эпоху оставалось единым, спокойным, покорным, повсюду единообразно отправляло культ, не знало или притворялось, что не знает, о папской булле, отлучившей Наполеона от Церкви, и почти повсеместно порицало папу за то, что он прибег к столь крайней мере. В то же время, даже те, кто так думал, не одобряли похищения папы, скорбели о его пленении и желали скорейшего окончания такого положения вещей, огорчительного для добрых католиков и способного рано или поздно перерасти в раскол. Почти все единодушно желали, чтобы папа договорился с Наполеоном и получил от него учреждение, достойное главы Церкви, не надеясь и даже не желая, чтобы понтифик добивался возвращения мирского владычества, которое считалось тогда безвозвратно утраченным.

Так думало подавляющее большинство духовенства. Но пламенное меньшинство, отвергшее некогда Конкордат и разделявшее ненависть старых роялистов, рисовало удручающие картины страданий папы, активно распространяло буллу об отлучении и открыто призывало к расколу. Фанатики утверждали, что плененный папа должен отказаться от исполнения своих функций, а лишенное общения с главой Церкви католическое духовенство должно отказаться от совершения таинств. Словом, священники, чтобы поставить Наполеона в тупик, готовы были дойти до приостановки отправления богослужений.

Папа, хоть и пребывавший в Савоне под неусыпным надзором, скрытым под знаками великого почтения, сообщался с мятежной частью католиков и, не хуже них понимая тактику момента, непрестанно отказывался от исполнения своих папских обязанностей. Он не хотел ни утверждать новых епископов, назначенных Наполеоном, в результате чего пустовало уже двадцать семь кафедр, ни продлевать епископам полномочия на некоторые послабления, в том числе на заключение браков до достижения брачного возраста. Таким образом, насколько это было в его силах, он прерывал осуществление культа во Франции, что могло обернуться или против самого культа, или против правительства, в зависимости от того, встанет население на сторону папы или на сторону императора. Папа жил в епископском дворце Савоны, каждый день служил мессу и раздавал благословения верующим, нередко являвшимся издалека. Пий VII вежливо принимал представителей власти и на их просьбы приступить к исполнению обязанностей понтифика отвечал, что не свободен, лишен советников и в изоляции не способен совершать никаких действительных актов.

Между тем необходимо было с этим покончить и прийти к какому-нибудь соглашению. Наполеон хорошо это понимал, ибо временных средств, применяемых для управления Церковью без участия ее главы, было недостаточно. После ссоры с Римом в Империи пустовало двадцать семь кафедр, а ведь всякому известно, что без епископа или его представителя все дела в епархии замирают и прекращаются даже некоторые акты гражданской жизни, ибо у католиков и мирская жизнь освящается религией. Наполеон поспешил назначить новых епископов и приказал двадцати семи прелатам, хоть и не введенным в должность, приступить к управлению епархиями. Чтобы доставить им к тому возможность, он прибег к средству, указанному древними обычаями Церкви, и приказал присвоить им достоинство капитулярных викариев.

В самом деле, когда какая-нибудь кафедра освобождается вследствие кончины пастыря, епархиальный капитул избирает временного управителя кафедрой, в звании капитулярного викария, который и исполняет функции епископа до введения в должность нового епископа, ограничиваясь при этом исполнением самых незаменимых функций и не пользуясь полагающимися епископу привилегиями. Наполеон пожелал, чтобы назначенные им лица получили достоинство капитулярных викариев, но почти повсеместно столкнулся с горячим сопротивлением. Почти везде капитулы уже избрали временных управителей. Они указывали, что выборы уже проведены, а наиболее смелые дерзали утверждать, что подобный прием есть лишь уловка, призванная обойти процедуру канонического утверждения папой, и отрицали, что церковные правила позволяют присваивать назначенным епископам достоинство капитулярных викариев.

Наполеона, однако, их возражения не смущали, ибо он был уверен, что вскоре заключит с папой соглашение. Дабы победить его уже принятыми решениями, на отмену которых никто не посмеет надеяться, он поспешил узаконить присоединение Римского государства. Он уже провозгласил присоединение герцогств Пармы и Пьяченцы в качестве департамента Таро и Тосканы в качестве департаментов Арно, Омброне и Медитеране. Римские земли были присоединены в виде департаментов Тразимено и Тибр. В одном из самых известных и привлекших наибольшее внимание сенатус-консультов того времени Наполеон объявлял Рим вторым городом Империи и постановлял, что наследник трона получит титул короля Римского, будет коронован в соборах Нотр-Дам и Святого Петра и будет держать в Риме двор. Кроме того, он возвещал, что папы будут находиться при императорах и пребывать поочередно в Риме и в Париже, получат богатый цивильный лист; в их распоряжении будут находиться церковные суды и священные коллегии – словом, все учреждения Римской канцелярии, которые переместятся в Париж и перейдут на содержание Империи. Приняв эти решения, Наполеон приказал тотчас приступать к работам в Парижском архиепископстве, Пантеоне и Сен-Дени, чтобы принять там папское правительство и самого понтифика. Кроме того, он запланировал работы в Авиньоне, чтобы папа, живя в Париже, мог при желании показаться и в этой древней папской резиденции.

Рассказ о подобных вещах, не казавшихся тогда невозможными и самой Церкви, можно принять за сон. Но Наполеон надеялся, что удивление пройдет и к новому положению привыкнут, что папа при нем станет более сговорчивым, что кардиналы во Франции проникнутся французским духом и эта чудесная картина, столь разительно напоминающая древнюю Империю Запада, сорвет, наконец, с уст изумленных современников заветный титул Императора Запада, ради которого он пожертвовал бы всем, даже самой Империей!

Наполеон беспокоился только об одном – поспешить всё организовать заранее, чтобы соглашение с папой объяло всё, имеющее отношение к деятельности Церкви, и чтобы папа, обнаружив при начале переговоров всё уже решенным, был вынужден принять как раз и навсегда свершившиеся даже те перемены, которые будут ему не по вкусу.

Папская область, с населением в 800 тысяч человек, насчитывала тридцать епархий. Наполеон без колебаний упразднил все кафедры, за исключением трех, наделив каждую из них 30 тысячами франков дохода; ликвидировал мужские и женские монастыри, назначив пожизненные пенсии членам упраздненных орденов; потребовал присяги от всех приходских священников, приказав сослать на Корсику тех, кто от нее откажется, и учредил новые, менее дробные, приходские округа. Он также приказал упразднить религиозные ордена в Тоскане, Парме и Пьяченце, оставив лишь несколько женских монастырей и монастырей, посвятивших себя благотворительности. Церковное имущество Рима, доходившее до 250 миллионов, он приказал секвестровать, выделив 100 миллионов из этой суммы на римский долг, приюты, новые кафедры и сохраненные приходы, а оставшимися 150 миллионами распорядился в пользу государственного имущества, к которому объявил их присоединенными.

Декреты, выпущенные с невероятной быстротой, были тотчас отправлены в Рим для немедленного исполнения. Три пехотные колонны, направленные в Рим из Анконы, Болоньи и Перуджи, доставили генералу Миолису подкрепление в 9-10 тысяч человек, на случай, если ему придется применить силу против населения, находившегося под большим влиянием монахов. Генерал получил приказ при первых же признаках мятежа обойтись с римлянами не с б\льшим почтением, чем с испанцами.

Наполеон задумал послать в Савону нескольких кардиналов и епископов, он хотел дать папе понять, что настало время договориться, ибо от затянувшихся раздоров страдают самые священные интересы. Он хотел тем самым подчеркнуть, что религиозные догматы не затрагиваются, а дело касается только светского государства папы, потому папа, воистину привязанный к вере, не может ставить ее участь под удар ради чисто земных интересов; что Франция и вся Европа понимают, о чем идет речь; что нельзя не признать в Наполеоне посланца Провидения, который, восстановив положение Церкви, не перестает ежечасно покровительствовать ей, содействуя созданию новых приходов и насаждая влияние религии в воспитании; что он, пожелав образовать Италию, столкнулся с сопротивлением и, как прозорливый политик, захотел избавиться в лице Пия VII не от понтифика, а от светского государя; что его притязания не встретят хулителей во Франции, а там, где встретят, папу будут порицать за то, что он приносит веру в жертву земному владычеству; что посему ему лучше согласиться стать главой Церкви на таких же условиях, на каких его предшественники руководили Церковью при императорах Запада, пожертвовать земной властью ради власти духовной, которой ничто не грозит, и безрассудным упрямством не подвергать по меньшей мере две трети европейской территории риску лишиться связи с Римом. Наполеон выбрал кардиналов Спину и Каселли, которые считались приятными папе, чтобы они сделали понтифику первое предложение, если найдут его в добром расположении. Если же папа, напротив, выкажет себя несговорчивым, Наполеон задумал прибегнуть к иному средству, весьма обыкновенному в старые времена: созвать cобор и собрать на нем представителей Церкви, находившихся полностью под его властью или под его влиянием. Так он надеялся дать Церкви мир, как дал его Европе, начертав условия оного острием своего меча.

Среди подобных разнообразных занятий и застал Наполеона брат Луи, прибывший в Париж для обсуждения важнейшего вопроса о Голландии, которому предстояло вскоре стать для Европы последней каплей, переполнившей чашу. Луи ехал во Францию в тягостном предубеждении, которого не могло развеять ничто из того, что он должен был там найти. Этот необыкновенный монарх, наделенный выдающимся умом, более глубоким, однако, нежели верным; любивший благо, но неверно его представлявший; либеральный в мечтаниях, деспотичный по темпераменту; храбрый, но не воинственный; простой и в то же время пожираемый жаждой власти; неуверенный в себе и чрезвычайно самолюбивый; обладавший природной пылкостью Бонапартов и тративший ее на непрестанные душевные терзания; веривший в свою обреченность и находивший удовольствие в убеждении, что вся семья сговорилась против него; так вот этот несчастный монарх должен был рано или поздно сорваться и стать для Империи причиной самых роковых решений.

Претензии Наполеона к Луи были следующими. Он пенял брату на то, что Голландия ни в чем не содействует ни морской войне, ни подавлению контрабанды и оказывает французскому императору гораздо меньше услуг под управлением брата, чем во времена республики и при великом пенсионарии Схиммелпеннинке. Он напоминал, что в ту эпоху Голландия держала в Булони флотилию в 50 канонерских шлюпок и 150 канонерских лодок, линейную эскадру в Текселе и целую армию на побережье, тогда как теперь она вовсе не имеет флота в Текселе, владеет от силы 70 канонерскими лодками в Восточной Шельде и не более чем несколькими тысячами солдат, которых недостает даже для охраны ее собственного побережья. Наполеон жаловался на то, что Голландия превратилась для английских торговцев в открытый, как в мирное время, просторный порт; что американцев, несмотря на его категорические приказы, впускают под лживым предлогом того, что они нейтралы; что во всех классах населения царит дух враждебности к Франции, столь же откровенный, как в Лондоне; что развитию этого духа неосмотрительно способствовали покровительством аристократической партии и удалением партии либеральной, восстановлением прежней знати и добавлением новой, непосильными для казны расходами на королевскую гвардию, бесполезную в Голландии, и на столь же бесполезное назначение маршалов и учреждение беспричинных дотаций в стране, где никто не одерживал никаких побед.

Выдвигая подобные претензии, Наполеон не скрывал намерения присоединить Голландию к Империи, если ему не предоставят немедленного и полного удовлетворения по вышеназванным пунктам, а также сокращения долга до трети существовавшего капитала, ибо долг в 80 миллионов при бюджете в 150 миллионов делал невозможным государственное обслуживание. Он требовал энергичного подавления контрабанды, передачи судопроизводства в отношении призов французскому суду и выдачи Франции всех американских кораблей, зашедших в голландские порты. Не объясняясь откровенно, Наполеон добавлял, что недавняя экспедиция англичан на остров Валхерен выявила некоторые изъяны в начертаниях границ Франции и Голландии, которые придется спрямить до обеих Шельд, а возможно, и до самого Рейна.

Король Луи утверждал, что его флотилия не менее многочисленна, чем во времена, о которых напоминал Наполеон; что наибольшая ее часть охраняет Восточную Шельду, которую необходимо держать под наблюдением во избежание окружения французскими войсками, расположенными на Западной Шельде, и что оставшаяся ее часть занимает многочисленные заливы Голландии. Численность линейной армии, по его словам, превосходила требуемые 25 тысяч человек, ибо помимо 3 тысяч, отправленных в Испанию, нескольких тысяч, заключенных в крепостях, и нескольких тысяч, пораженных валхеренской лихорадкой, у него оставалось около 15 тысяч человек, используемых для охраны береговой линии от устьев Шельды до устья Эмса. Луи не приводил никаких благовидных предлогов для оправдания расходов на королевскую гвардию и назначение маршалов. Что до восстановления старого дворянства и создания нового, он отвечал, что должен был вознаградить старую аристократию, подчинившуюся его правлению, вернув ей прежние титулы;

что новое дворянство он создал, чтобы вознаградить некоторых людей, выказавших ему личную преданность;

что от французской партии он отдалился и сблизился с партией якобы английской только потому, что старался привязать к себе всех самых выдающихся деятелей страны.

Дело было не в том, хороши или дурны оказались доводы каждого из братьев, а в том, подчинится ли один из них категорически выраженной воле другого, более сильного. Король Луи, разумеется, готов был уступить: по крайней мере обещать содержать флотилию, снарядить линейную эскадру в Текселе, строго подавлять контрабанду, закрыть голландские порты для американцев и вернуть свое благорасположение батавским демократам. Однако сокращение долга, отмена уже исполненных декретов относительно дворянства, упразднение пожалованных титулов, разжалование назначенных маршалов, отказ от прав голландского суверенитета вплоть до передачи призового судопроизводства в Париж и секвестрование американцев, вошедших в его порты под защиту его власти, – всё это не без основания казалось Луи чередой смертельных унижений. Но Наполеон угрожал, и несчастный король Голландии, уже поглощенный мрачными мыслями, постепенно дошел до того, что стал видеть в брате тирана, в близких – эгоистичных родственников, пресмыкающихся перед главой семьи, а в жене – неверную супругу и сообщницу всех причиняемых ему бед. Восхваления знавших о его сопротивлении голландцев подогревали короля еще больше, и в его горячечной голове зарождались самые безрассудные планы. Он подумывал даже о том, чтобы поднять мятеж против собственного брата[27], открыть дамбы и погрузить Голландию под воду, словом, броситься в объятия англичан, без помощи которых не было возможно никакое сопротивление Наполеону. Покидая королевство, Луи тайно приказал военному министру Крайенгофу подготовить средства сопротивления Франции на случай, если на него будут давить в Париже, и отдал приказ комендантам пограничных крепостей Буа-ле-Дюк, Бреда и Берген-оп-Зом не впускать французские войска.

По прибытии в Париж король Луи не хотел останавливаться ни у своей жены, ни у кого-либо из членов семьи и выразил намерение поселиться в доме голландской миссии. Но когда ему указали, что подобное поведение вызовет гнев Наполеона, он согласился принять гостеприимство матери, занимавшей просторный дом в предместье Сен-Жермен.

Мать и сестры Луи, дабы успокоить его мрачную подозрительность и сблизить братьев, устроили так, чтобы переговоры по трудным вопросам, призвавшим Луи в Париж, не велись между ними напрямую. Луи был подавлен, взволнован и упрям. Наполеон – вспыльчив, властен и столь категоричен из-за своей привычки командовать, что ему не дерзали противоречить. Их непосредственная встреча могла вылиться в бурную ссору, а потому обоих приняли в семейном кругу без разговоров о делах, а переговоры велись между министром иностранных дел Голландии Рёелем, человеком просвещенным и превосходным патриотом, хотя и оранжистом, и министром иностранных дел Франции Шампаньи, человеком мягким и благоразумным.

Министр полиции Фуше, обнаружив возможность ввязаться во внутренние раздоры императорской семьи и в важнейшие государственные дела, нередко наведывался в дом императрицы-матери для встреч с королем Луи, намереваясь стать его посредником при Наполеоне.

Луи и Наполеон, один из потребности в поддержке, другой из рода попустительства по пренебрежению, в конце концов согласились прибегнуть к столь упорно предлагавшему свои услуги переговорщику. Так Фуше стал вместе с Шампаньи участником этих долгих переговоров, которые велись то непосредственно, то по переписке, хотя все их участники находились в Париже[28].

Наполеон, как обычно, без обиняков выразил свою волю и тотчас решительно потребовал от Голландии трех вещей: энергичного подавления контрабанды, серьезного сотрудничества в морской войне и сокращения долга. Однако он высказал убежденность в том, что никогда не добьется от брата ни этих вещей, ни других, не менее важных; что тот не осмелится ссориться ни с голландскими торговцами, без чего невозможно пресечь контрабанду, ни с капиталистами, без чего невозможно сократить долг и выдержать расходы на флот; что по возвращении в Голландию он не выполнит обещаний и придется возвращаться к мучительным и безрезультатным объяснениям; что лучше тотчас покончить с ними и присоединить Голландию к Франции; что его брату, вечно твердящему о тяготах правления и прелестях отхода от дел, стоит уступить своим склонностям и удалиться от дел, каковое удаление Император Французов, будучи достаточно могущественным и богатым, может сделать для него прекрасным, изобильным и сладостным; что относительно участи Голландии Луи может быть спокоен, ибо Наполеон даст ей новую жизнь, присоединив к Франции и обеспечив славную роль в военное время и беспримерное процветание при наступлении мира; что в силу всех этих доводов лучше сразу приступить к переговорам о присоединении – единственном простом, серьезном и бесповоротном решении.

Твердое и спокойное волеизъявление Наполеона, переданное Луи, потрясло последнего. Считая себя вечной жертвой и единственным несчастливцем в счастливейшей в мире семье, он увидел в намерении лишить его трона ужасное подтверждение своей участи и позорное осуждение со стороны брата – судии справедливого и сведущего в глазах мира. Подобное унижение было невыносимо, и Луи был готов на любую крайность, лишь бы ему не подвергнуться.

В первую минуту, пожалев о том, что приехал в Париж и попался в западню, он решил было внезапно вернуться в Голландию и объявить оттуда войну брату, призвав на помощь англичан. Но вообразив, что за ним следят гораздо тщательнее, чем то было в действительности, и он не успеет добраться до границ Империи, не попавшись в руки разгневанного брата, Луи переменил намерения и, едва ли не бросившись к ногам Наполеона, объявил себя готовым на всё, чего тот потребует, и на уступки по всем спорным пунктам, лишь бы ему оставили трон.

Наполеон отвечал, что Луи не сдержит слова. Тем не менее взволнованный глубоким потрясением брата, вняв мольбам матери и сестер и положившись на честность Луи, несмотря на некоторые преступные мысли, которые угадал, Наполеон отступился от категорических требований и согласился (на условиях, которые передавали на время войны всю власть в его руки и делали королевскую власть брата почти номинальной) отослать Луи обратно в Амстердам и сохранить за ним трон еще некоторое время.

Поскольку результатом последних объяснений стало некоторое сближение, отношения между братьями потеплели, и они, наконец, встретились. Наполеон принял Луи в Тюильри, объяснил ему свои замыслы, повторил, что главное его пожелание состоит в том, чтобы добиться от Англии мира; но чтобы добиться такового, у него нет союзника более полезного и необходимого, чем Голландия; что он ежедневно упрекает себя за то, что владеет этим краем и не умеет им воспользоваться; что одна только эта причина и доводит его до мысли о присоединении и что притязание увеличить и без того огромную империю здесь ни при чем. Развивая эту тему со свойственной ему энергией и даже чистосердечием, ибо в ту минуту победа над Англией занимала его гораздо больше, чем расширение Империи, Наполеон сказал Луи во время одной из бесед: «Я придаю столь великое значение морскому миру и столь малое Голландии, что если бы англичане захотели начать со мной серьезные переговоры, я и не думал бы ни о присоединении вашей территории, ни о принуждении вас к жестоким мерам. Я оставил бы Голландию в покое, независимую и неприкосновенную». Затем, будто увлекшись, Наполеон добавил: «К беспрестанному расширению территории вынуждают меня англичане. Без них я не стал бы присоединять к своей империи ни Неаполь, ни Испанию, ни Португалию. Но для борьбы с ними мне пришлось захватить побережья. Если они продолжат, то вынудят меня присоединить и Голландию, и ганзейские города, и даже Померанию и Данциг. В этом они могут быть уверенны, и вы должны постараться заставить их это понять. У вас есть такая возможность, ибо ваши амстердамские торговцы связаны с английскими домами. Воспользуйтесь их услугами, чтобы объяснить англичанам, что им грозит; сообщите им о возможном присоединении Голландии, что может стать для Англии огромным уроном, и добавьте, что они спасут вашу независимость и избавят себя от великой опасности, если начнут переговоры и заключат мир».

И Наполеон тотчас же пришел к мысли начать с Англией переговоры, основанные на неминуемости присоединения Голландии. Континент умиротворен, должны были сказать голландцы, Наполеон окончательно занял место среди законных монархов, взяв в супруги эрцгерцогиню Австрийскую; прикрыл своими войсками все берега Севера; собирается реформировать Булонский лагерь, передвинуть в Испанию подавляющую массу сил и, вероятно, сбросить англичан в море; готовится ужесточить континентальную блокаду, дабы сделать ее непроницаемой; возможно, покорить Сицилию, оккупировать Голландию и даже присоединить ее к Французской империи, чтобы сполна завладеть ее ресурсами.

Задумав подобную речь, Наполеон решил тотчас послать Рёеля обратно в Амстердам. Он должен был собрать министров и членов голландского Законодательного корпуса и предложить им отправить от своего имени надежного человека в Лондон, чтобы уведомить о происходящем британское правительство и молить его избавить Европу от несчастья присоединения Голландии к Франции.

Невозможно было держать эти подробности в секрете от герцога Отрантского (Фуше) и пришлось их ему открыть. Министр тотчас задумал содействовать заключению мира, потрудившись над ним от собственного имени. Исполненный гордости из-за недавней своей инициативы с национальными гвардейцами во время Валхеренской экспедиции, он полагал, что станет еще более весомой фигурой, если после наступления всеобщего мира, предмета всеобщих желаний, часть заслуг за это великое благодеяние смогут приписать ему. Горя нетерпением содействовать заключению мира, Фуше отправил в Лондон тайного агента, чтобы прощупать Британский кабинет, и отправил его без ведома Наполеона. Едва заслышав о новом плане, он сам подыскал посредника для предполагаемых тайных переговоров. Таковым оказался Лабушер, уважаемый глава Банковского дома Голландии, находившийся тогда в Париже по финансовым делам. Едва заговорили об открытии переговоров с Англией, как Фуше вспомнил о Лабушере и предложил его кандидатуру. Выбор был одобрен и сочтен весьма подходящим для сообщения такого рода, ибо требовался неофициальный агент, не привлекавший внимания и в то же время обладавший достаточным весом, чтобы быть принятым и внимательно выслушанным.

Итак, Рёеля и Лабушера отправили в Амстердам, отложив все решения относительно Голландии. Луи хотел воспользоваться случаем и вернуться в свое королевство, но Наполеон, не желая отпускать брата, пока не прояснятся голландские дела, удержал его в Париже и обязал дождаться первых ответов от Лабушера.

С некоторым трудом договорились о принципах, каким надлежало следовать во время переговоров, о власти, от имени которой следовало представляться в Лондоне, и об объеме мирных предложений. Наиболее уместным сочли отправить Лабушера не от имени короля Луи, который не мог вступать в прямые сношения с англичанами, а от имени его министров Рёеля, Паулюса ван дер Хейма и Моллеруса, якобы посвященных королем в тайны французских дел. К такому человеку, как Лабушер, не могли не прислушаться, когда он объявит, что поскольку положение Наполеона вследствие его брака переменилось, от него можно, при искреннем желании, добиться мира и тем самым помешать новым захватам, печальным для Европы и прискорбным для самой Англии. Лабушеру дозволялось, не выговаривая никаких условий, заявить, что при готовности Англии пойти на некоторые жертвы, Франция, в свою очередь, поспешит принять те из них, которые удовлетворят достоинство и интересы обеих стран.

Воспользовавшись средствами, к которым прибегали для сообщения меж собой англичане и голландцы, Лабушера тайно посадили на корабль в Брилле. Вскоре он прибыл в Ярмут и тотчас отправился в Лондон. Лабушер был партнером и зятем сэра Беринга, самого влиятельного из членов Ост-Индской компании, связанного тесной дружбой с маркизом Уэлсли, бывшим губернатором Индии и братом сэра Артура Уэлсли, командовавшего английскими войсками в Испании. Успех миссии Лабушера зависел от природы предложений, которые ему поручалось сделать, и от положения, в каком находился в ту минуту Сент-Джеймский кабинет. Лорд Чатам скончался вследствие Валхеренской экспедиции, премьер-министр герцог Портлендский умер, и влияние в кабинете унаследовал маркиз Уэлсли, сменивший Каннинга в министерстве иностранных дел и соединявший в себе просвещенный и непредвзятый ум с редким талантом просто и элегантно выражать свои мысли.

Положение английских министров, хотя большинство их были приняты в парламенте, было шатким. Они добивались успехов, но терпели и поражения. За сомнительной победой в Талавере последовало отступление в Эстремадуру, обладавшее для англичан, тем не менее, двумя преимуществами: оно удерживало французскую армию вдали от Португалии и позволило англичанам удержаться на Иберийском полуострове перед лицом всей мощи Наполеона. Великой неудачей для них стало поражение сорока тысяч солдат перед Антверпеном и принесение в жертву пятнадцати тысяч, погибших или пораженных почти неизлечимой лихорадкой. Положение министров оставалось непрочным, как и суждение страны об их политике. Оппозиция твердила, что продолжение войны безрассудно; что она приводит лишь к росту колосса, который пытаются уничтожить; что Англия непрестанно теряет союзников; что недавно была потеряна Швеция, а вскоре последует и потеря Америки; что на финансах страны лежит непосильное бремя и близится минута, когда сообщение с внешним миром станет разорительным; что упорство в подобной политике не благоразумно и не осторожно. Следует сказать, что для всех, кто не предвидел тогда будущих ошибок Наполеона, было немало причин склоняться к миру. Британское население мало ощущало военное положение и, можно сказать, привыкло к нему. Англичане еще не испытывали сильного стеснения в торговле, ибо, потеряв рынки на континенте, нашли новые обширные рынки в открывшихся для их товаров испанских колониях. Им грозил серьезный ущерб только в том случае, если Наполеону удалось бы перекрыть путь на континент колониальным товарам.

Узнав о прибытии Лабушера с важными сообщениями, маркиз Уэлсли поспешил с ним встретиться, принял его с великим почтением, внимательно выслушал, однако, выслушав, выказал крайнюю сдержанность и ограничился лишь общими заверениями в мирных расположениях, повторив, что если Франция искренне склоняется к миру, Англия, в свою очередь, охотно к нему склонится. Но он выразил величайшее сомнение в подлинных чувствах французского правителя и в качестве основания указал на саму скрытность миссии, секретной по форме, крайне неясной в предложениях и оставляющей всё в глубокой неопределенности. Маркиз Уэлсли повторил, что никакие тайные миссии и неопределенные предложения, не дающие обоснованной надежды прийти к почетному для Англии соглашению, приняты не будут. Что же касается опасности скорого присоединения к Франции Голландии, маркиз выказал к этому предмету полное равнодушие. В то время как Наполеон находил Голландию слишком английской, британский министр считал ее слишком французской, был сердит на нее за ничтожное содействие англичанам во время Валхеренской экспедиции и, казалось, не видел большой разницы между ее нынешним положением и присоединением к Франции. Что до неудобств в торговле, которыми грозили Англии, он не имел о них ясного представления, не предвидел их размаха и только повторял, что Англия давно готова к любым актам тирании на европейском побережье и заранее им покорилась.

Догадавшись о том, в чем ему не признались, проницательный сэр Беринг поделился своими соображениями с Лабушером. Он сказал ему, что Англия привыкла к войне и еще не страдает от нее настолько, чтобы уступить; что при великой тревоге за судьбу своей армии, она, тем не менее, успокоилась, увидев, как армия твердо держится на Иберийском полуострове; что дабы склонить Англию к миру, понадобится ее разгром, в настоящее время маловероятный; что можно быть уверенным в том, что она не согласится уступить Испанию государю из дома Бонапартов, и не питать в этом отношении никаких иллюзий.

Убедившись, что дальнейшее пребывание в Лондоне не доставит ему никаких новых разъяснений, Лабушер вернулся в Голландию и дал знать королю Луи в Париж о результатах поездки, оставшейся для всех совершенной тайной. Из его сообщения стало очевидно, что подлинным препятствием для сближения является Испания и что, уже бросив тень на славу Наполеона и изнурив его финансы и армии, во всяких последующих переговорах она останется непреодолимой помехой для заключения мира, если не удастся одержать над англичанами на Иберийском полуострове решительную победу.

К несчастью, Наполеон так же привык к Испанской войне, как Англия – к войне морской, которую она вела со всем миром. Получив ответ Лабушера, он отказался от мысли поколебать Англию угрозой присоединения Голландии к Франции и решился отложить переговоры и незамедлительно приступить к устранению всех разногласий с собственным братом.

Нужно было окончательно определиться в отношении Голландии, ибо переговоры, будучи на неопределенное время отложенными, не смогли доставить средство решить возникшие разногласия заключением мира. Наполеон же жаждал скорейшего решения, дабы тотчас приступить к полному закрытию побережья Северного моря, продолжая считать присоединение Голландии к Франции наиболее верным средством добиться такого результата. Однако, видя огорчение брата и поддавшись мольбам матери и сестер, он был готов отступиться от части своих требований. Из любви к королеве Гортензии и императрице Жозефине он уже обеспечил судьбу старшего сына Луи, передав ему герцогство Бергское, освободившееся после вступления Мюрата на неаполитанский трон. Вовсе не увидев в таком дарении свидетельства любви, Луи убедил себя, напротив, в том, что его хотели оскорбить, лишив возможности воспитать собственного сына, который, став несовершеннолетним правителем зависимого от Империи герцогства, переходил под опеку главы императорской семьи, то есть самого Наполеона. Несмотря на подобные безумные истолкования, Наполеон, тронутый состоянием брата, согласился на переговоры не о присоединении, а об изменении границ и передаче французским властям охраны побережья, с обязательством для Голландии произвести некоторые вооружения.

Поскольку до сих пор Франция обладала Бельгией, не обладая Голландией, граница шла от Рейна ниже Везеля, пересекала Маас между Граве и Венло, не касаясь Северного Брабанта, и соединялась с Шельдой ниже Антверпена, оставляя за Голландией всегда ей принадлежавшие Ваал, Маас и Восточную Шельду. Наполеон хотел спрямить границу, сделав разделительной линией Ваал (так называется в Голландии главный рукав Рейна) и приняв за крайний рубеж реки Холландс-Дип и Краммер, что переводило под суверенитет Франции Зеландию, острова Толен и Схаувен, Северный Брабант, часть Гельдерна, остров Боммель и крепости Берген-оп-Зом, Бреду, Гертрёйденберг, Буа-ле-Дюк, Горкум и Нимег, то есть пятую часть населения Голландии: почти 400 тысяч жителей из 2 миллионов и позиции, еще более значительные.

Помимо перемены границ, Наполеон потребовал, чтобы до окончания морской войны голландцы торговали по лицензиям, выдаваемым им самим; чтобы устья всех рек Голландии охранялись армией в 18 тысяч человек, в том числе 6 тысячами французов и 12 тысячами голландцев под командованием французского генерала; чтобы призовое судопроизводство было передано в Париж;

чтобы к 1 июля в Текселе появилась эскадра из 9 линейных кораблей и 6 фрегатов; чтобы все американские грузы были переданы французским налоговым органам;

чтобы неосмотрительные меры в отношении дворянства и маршальские звания были немедленно отменены; наконец, чтобы численность сухопутной армии составляла не менее 25 тысяч дееспособных солдат.

Некоторые из этих условий, не менее мучительных, чем лишение трона, особенно удручали несчастного брата Наполеона, примерно наказанного за то, что на несколько лет сделался королем. Утрата территорий слева от Вааля должна была нанести удар патриотизму голландцев и весьма обеднить их финансы, и без того истощенные;

передача призового судопроизводства влекла за собой ущемление суверенитета, а передача французскому генерала командования голландской армией означало одновременно и ущемление суверенитета и жестокое унижение. Луи просил и молил, чтобы ему возвратили трон не на столь жестоких условиях, и в своей скорби вернувшись к мыслям об отчаянном сопротивлении, тайно послал министрам Крайенгофу и Моллерусу распоряжение укрепить Амстердам и наиболее пригодные к обороне части Голландии. Он также повторил приказ не впускать французов в голландские крепости.

Но пока этот несчастный государь метался, войска бывшего корпуса Массена под командованием маршала Удино спустились вдоль Рейна и вторглись в Брабант под предлогом охраны страны от англичан. Представший перед воротами крепости Берген-оп-Зом генерал Мезон нашел их запертыми. Настояв на том, чтобы его впустили, он вынудил коменданта показать ему письмо короля, предписывавшее не впускать французов. Из опасений преступить обозначенные правительством пределы, дойдя до открытого столкновения, генерал Мезон остановился перед воротами в ожидании новых приказов. Между тем из Амстердама поступали сообщения о том, что вокруг города ведутся земляные работы, сооружаются редуты, которые оснащаются артиллерией.

Едва узнав об этих событиях, разгневанный Наполеон послал к брату герцога Отрантского и герцога Фельтрского (Кларка) и потребовал, чтобы открыли все ворота Голландии, объявив, что иначе взломает их. Он возложил на Луи и его министров ответственность за возможное кровопролитие и даже потребовал, чтобы ему выдали министров, отдавших подобные приказы.

Герцоги Отрантский и Фельтрский (последний пользовался доверием Луи) расписали гнев Наполеона в таких красках, что несчастный король Голландии, исполнившись ужаса, уступил по всем пунктам, отдал приказ впустить французские войска во все крепости и согласился на отставку обоих министров, обвиненных в подстрекательстве к сопротивлению.

Поскольку Луи подчинился, не осталось никаких трудностей для устройства голландских дел. Всё было принято и заключено в договоре, которым Наполеон, в свою очередь, обязался поддерживать целостность Голландии, по крайней мере, целостность того, что от нее осталось. Короля Луи избавили лишь от сокращения на треть государственного долга и позаботились, дабы пощадить его в глазах голландцев, в секретном протоколе прописать всё, что относилось к передаче командования армией французскому генералу, аресту американских судов, отмене званий и удалению министров. К протоколу добавлялось и особенное условие: у короля Луи не будет более послов ни в Вене, ни в Санкт-Петербурге. Наполеон, подозрительный в отношении связей, которые могли завязать его братья в этих столицах, по сути враждебных, обязал к подобному условию и Мюрата, под предлогом экономии средств.

После заключения соглашения между братьями произошло, наконец, желанное сближение. Наполеон любил Луи, о котором заботился в молодости, и Луи любил брата, когда мрачные видения не расстраивали его недоверчивый ум. Они провели вместе время празднеств по поводу бракосочетания императора, а в апреле Луи отбыл, чтобы объяснить голландцам последние соглашения и дать им понять, что ему пришлось выбирать между жертвами, которым он покорился, и полной потерей национальной независимости. В их глазах он поступил правильно, ибо пока Голландии оставался принцип ее независимости, она могла сохранять надежду быть однажды вознагражденной за нынешние потери. К тому же большинство оговоренных условий, кроме тех, что касались границ, должны были продлиться только до заключения мира. Относительно территориальных потерь Луи умолял брата возместить ему ущерб за счет Германии, и Наполеон не отказал ему, дав понять, что Голландия будет вознаграждена в соответствии со своим поведением. Дабы примирение стало более зримым, Наполеон потребовал, чтобы королева Гортензия привезла старшего сына, великого герцога Бергского, в Голландию и провела некоторое время при муже. Ее присутствие, хоть и временное, должно было убедить народ, что все трудности устранены. Позднее, когда она удалится снова, ее отсутствие можно будет объяснить пошатнувшимся здоровьем.

Итак, Луи отбыл из Парижа в Гаагу, чего так горячо желал. Наполеон, в свою очередь, поспешил отдать приказы во исполнение условий нового соглашения. Он предписал маршалу Удино оккупировать Северный Брабант и Зеландию до Ваала и без промедления завладеть в них всеми английскими и колониальными товарами, какие будет возможно арестовать.

Затем Наполеон приказал Удино перейти Ваал и вступить в северную часть Голландии, оставленную Луи, в то время как генерал Молитор, сосредоточив свою дивизию у Восточной Фрисландии, был также готов вступить в северную часть Голландии с востока, если того потребуют обстоятельства. Удино должен был расположить свою штаб-квартиру в Утрехте, присоединить легион французских таможенников и без промедления занять годные для навигации проходы. Ему предписывалось требовать выдачи американских грузов и направлять их по внутренним водным путям в Антверпен, где предстояло устроить склад и рынок захваченных товаров.

Между тем наступил конец апреля (1810 года), самый благоприятный период для военных операций в Испании, и Наполеону настало время уехать, если он по-прежнему хотел лично руководить решающей кампанией на Иберийском полуострове. Однако, несмотря на его желание, тысяча причин удерживала его во Франции. После бракосочетания, состоявшегося 2 апреля, было неприлично столь быстро покидать молодую супругу и отправляться командовать армиями. Строгого соблюдения континентальной блокады, от которой Наполеон ожидал великих результатов, можно было добиться только при его личном надзоре. Раздоры с Луи, временно окончившиеся, требовали непрестанной бдительности и твердости, дабы голландские порты не открылись вновь для британской торговли. Система торговли, усложнившаяся после введения лицензий, настоятельно требовала новых правил, которыми Наполеон был поглощен и составления которых он никому не мог доверить. И наконец, хоть он и не ожидая успеха переговоров, порученных Лабушеру, он все же не настолько потерял надежду, чтобы упускать их из виду, удалившись из Парижа. В самом деле, прибывший в Морле для обмена пленными британский посланец привез инструкции, обнаруживавшие значительные перемены в расположениях Лондонского кабинета, и были все основания полагать, что перемены эти обязаны собой последним предложениям.

Таковы были причины, удерживавшие Наполеона в Париже. Кроме того, ему хотелось, чтобы злополучную Испанскую войну, которой желал он один, вели все, кроме него самого. Он не опасался удара кинжала или пули, которыми не раз грозили ему донесения полиции, но не видел средства покончить со всем разом с помощью искусного маневра или великого сражения, как в Пруссии, Польше и Австрии. На Иберийском полуострове он видел только бесконечную череду мелких боев в погоне за неуловимым врагом, осады и методическую войну, для которой требовалось терпение, а не талант, и которой нетрудно было руководить издалека. Только англичане могли дать повод для проведения значительных операций; а среди маршалов Наполеона имелся один, соединявший с редкостной энергией глубокий ум главнокомандующего, покрывший себя славой в последней кампании и, казалось, подходивший для подобной задачи, – то был Массена. Для противоборства с англичанами Наполеон остановил свой выбор на нем. Вдобавок кампания должна была начаться с осады крепостей на границе Испании с Португалией, и до наступательных операций оставалось в запасе несколько месяцев. Наполеон всегда успел бы прибыть на театр военных действий, если бы счел необходимым свое присутствие. Он буквально заставил отправиться в Португалию заслуженного воина, утомленного и больного, но признательного за чудесные награды, которыми был осыпан. Наполеон подобрал для него наилучший штаб, какой смог собрать, поместив под его командование искусного Ренье, доблестного Жюно, бесстрашного Нея, лучшего кавалерийского офицера генерала Монбрена и пообещав восемьдесят тысяч человек. Кто бы мог подумать, что Массена, первый из генералов после Наполеона, не сумеет с великолепной армией одолеть горстку англичан, уступавших французским солдатам по численности и воинским качествам, хотя и равных им в храбрости?

Отдав все необходимые распоряжения, Наполеон решил воспользоваться прекрасной в том году весной и совершить путешествие в Бельгию, чтобы показать там свою молодую жену; польстить своим посещением бельгийцам, которых важно было привязать к Французской империи; самому осмотреть театр недавней английской экспедиции; распорядиться о сооружении укреплений, которые сделают невозможной другую подобную экспедицию; проинспектировать флот Шельды и проследить за изменениями в поведении брата. Поездке было решено посвятить конец апреля и весь май.

Переговоры с Англией приняли в ту минуту своеобразный характер, в который невозможно поверить, если бы его не подтверждали подлинные документы.

Наполеон весьма сдержанно указал направление, в котором Лабушеру позволялось продолжать начатые переговоры. Он указал, сколько еще времени Франция сможет безболезненно выдерживать войну, обратил внимание на пункты, по которым она не пойдет на уступки, и дал понять, по каким пунктам она может уступить. При существующем состоянии умов в Англии эти указания не давали большой надежды к продолжению переговоров и тем более к их успешности. Фуше не без оснований полагал точно так же, но хотел мира и находил его приемлемым на условиях, которые считали допустимыми в Лондоне. Однако с благоразумным желанием мира он соединял безрассудное желание заключить его самостоятельно, если не наперекор Наполеону, то без его ведома, надеясь после тайной подготовки предложить ему мир в готовом виде и поразить величием почти достигнутого результата. Подобный замысел безрассуден при любом правительстве, еще б\льшим безрассудством он был при таком абсолютном и бдительном правителе, как Наполеон. Со стороны же столь ловкого человека, как Фуше, его можно объяснить только возросшей в министре с годами страстью во всё вмешиваться.

Фуше находил условия Наполеона чрезмерно жесткими и полагал, что Лабушеру следует дать иные, отличные от прежних, инструкции, без чего переговоры могут прерваться в самом начале и заключение мира станет невозможным. Под давлением Уврара, которого он совершенно напрасно посвятил в столь важное дело, Фуше согласился отпустить его в Амстердам для встречи с Лабушером и руководил его перепиской с Лондоном таким образом, чтобы переговоры продолжились, а не прервались. Фуше был убежден, что со временем, при проявлении мягкости, терпения и при отсутствии результатов в Испанской войне, Наполеона можно будет уговорить пожертвовать монархией Жозефа, в котором он был разочарован, а возможно, и монархией Луи, в котором он был разочарован еще больше, и если в то же время постараться не дать англичанам прервать переговоры, то в конце концов можно будет найти точку сближения и договориться о мире; но всё это, по его мнению, нужно было подготовить без Наполеона, хотя и невозможно было, разумеется, заключить без него мир.

Уврар отбыл в Амстердам, исполненный не только идеями Фуше, но, что гораздо хуже, своими собственными, воодушевленный участием в столь великом деле и в надежде вернуть этой выдающейся услугой давно утраченное расположение Наполеона. Едва прибыв в Амстердам, он стал говорить от имени Фуше, несколькими письмами которого располагал, и был принят Лабушером за прямого и доверенного представителя министра, а следственно и самого Наполеона. Услышанное и прочитанное вдохновило Лабушера на отправку в Лондон новых сообщений, куда более удовлетворительных для британской политики, нежели те, что он посылал прежде. В самом деле, Уврар говорил ему, что волеизъявления Наполеона относительно Сицилии, Испании, испанских колоний, Португалии и Голландии вовсе не столь категоричны, что вовсе не следует описывать их таким образом Лондону, что Наполеон искренне хочет мира и в Англии ошибаются относительно его намерений, а с Британским кабинетом его к тому же объединяет общее желание наказать американцев за их поведение.

Сообщение с Англией было тогда редким и затрудненным не только из-за несовершенства дорог, но и по причине войны. Требовалось 12–15 дней, чтобы отправить письмо из Амстердама в Лондон и получить ответ, так что переговоры могли продолжаться еще достаточно долго, прежде чем пришлось бы приступить к решающим объяснениям. Уврар сообщал в письмах к Фуше, что переговоры продвигаются, чего на деле не было, а Фуше, обманывая, в свою очередь, Уврара, сообщал ему, что Наполеон знает о переговорах и удовлетворен ими, что было абсолютной ложью, ибо Фуше откладывал как мог трудное признание, собираясь поставить Наполеона в известность, когда дело зайдет уже достаточно далеко.

Тем временем император отбыл из Парижа в сопровождении блестящего двора, состоявшего из императрицы, короля и королевы Вестфалии, королевы Неаполя, принца Евгения, великого герцога Вюрцбургского, дяди Марии Луизы, посла австрийского двора принца Шварценберга, премьер-министра Австрии Меттерниха и большинства французских министров. Наполеон предполагал посетить Антверпен, Флиссинген, Зеландию и Брабант, а затем вернуться в Пикардию и в Париж через Нормандию.

Скучающее от однообразия впечатлений население всегда готово поглазеть на заезжих государей, кем бы они ни были, и нередко приветствует их даже накануне катастрофы. Повсюду, где Наполеон появлялся, его встречали с горячим и единодушным воодушевлением. К тому же эти визиты всегда предвещали продолжение или начало больших работ, и в его лице приветствовали не только великого человека, но и благодетеля.

Отбыв из Компьеня 27 апреля, он в тот же день прибыл в Сен-Кантен. Этот город был обязан ему, помимо восстановления производства хлопка, прекрасным каналом Сен-Кантен, строительство которого к тому времени уже завершилось. Подземелье, в котором соединяются воды Сены и Шельды, осветили, и Наполеон пересек его со всем своим двором на изящно украшенных лодках. Затем он наградил Гайана, инженера, руководившего строительством, большой пенсией и орденом Почетного легиона, после чего отбыл в Камбре и Лакенский дворец. Брюссель Наполеон намеревался посетить на обратном пути.

Тридцатого апреля его корабль отправился по обширному каналу, соединяющему Брюссель с рекой Рюпел, а через Рюпел – с Шельдой. Все лодки большого флота Шельды, расцвеченные тысячью красок, прибыли за императором и со скоростью ветра перенесли его по покоренным водам Бельгии. Морской министр Декре и адмирал Миссиесси, выказавший столько хладнокровия во время Валхеренской экспедиции, командовали императорским флотом. Вскоре показалась и эскадра Антверпена, созданная Наполеоном и недавно спасенная от поджога англичан. Корабли, фрегаты, корветы и канонерские лодки окаймляли бухту. Мария Луиза проплыла под безобидными залпами тысячи пушек, которые донесли до ее взволнованного слуха свидетельство могущества ее знаменитого мужа.

Императорский двор вступил в Антверпен среди бельгийского населения, высыпавшего ему навстречу и забывшего о враждебности перед великим зрелищем. Наполеон остановился в Антверпене на несколько дней: континентальный мир позволял ему предаться планам относительно морского флота Империи и союзных государств. В том году он надеялся получить в свое распоряжение четыре десятка кораблей, в том числе девять в Текселе, обещанных к 1 июля, десять, уже стоявших под парусами в Антверпене, два в Шербуре, три в Лориане, семнадцать в Тулоне, один в Венеции, – итого 42 судна. В 1811 году он рассчитывал иметь уже 74 корабля, а в 1812-м – 100–110, способных поднять на борт, если добавить к ним необходимое количество фрегатов и корветов, 150 тысяч человек. В Антверпене в течение года нужно было построить еще девять кораблей, для чего следовало расширить доки, обеспечить подвоз дерева и приток рабочей силы в этот порт. Наполеон отдал соответствующие распоряжения и приказал спустить в его присутствии на воду 80-пушечный корабль, который величественно вступил в Шельду на глазах Марии Луизы и под благословения мехеленского духовенства, приглашенного на это морское празднество.

Наполеона посетил Луи, хоть и менее взволнованный, но казавшийся по-прежнему глубоко опечаленным собственной участью и участью своего народа, настигнутого столькими скорбями. Наполеон попытался оживить его рассказами о том, что уже сделано в Антверпене и что еще будет сделано; настоятельно рекомендовал подготовить флот в Текселе к 1 июля; рассказал о своих обширных морских планах; объявил, что переведет войска на побережье и в скором времени в устье Шельды, в Бресте и в Тулоне соберутся огромные экспедиции, готовые к переброске целых армий; что Массена двинется на Лиссабон с 80 тысячами человек; что через два месяца англичан энергично потеснят и война, к которой они, кажется, привыкли, сделается для них невыносимой, особенно если строгое соблюдение континентальной блокады поставит под угрозу их меркантильные интересы.

Наполеон рассказал Луи и о переговорах Лабушера. По странной случайности, в дороге он встретил и узнал Уврара, спешно возвращавшегося из Амстердама в Париж для продолжения странных переговоров, завязавшихся между Голландией и Англией. С присущей ему проницательностью Наполеон догадался, что Уврар, пользовавшийся расположением герцога Отрантского и связанный делами с Лабушером, вмешивается в то, что его не касается, пытается разгадать секрет переговоров или дать непрошеный совет. Исполнившись странных предчувствий, Наполеон приказал запретить Лабушеру какие бы то ни было сношения с Увраром, истребовать у него все письма, которыми обменялись Амстердам и Лондон, и даже добавил приказ прислать их ему прямо во время путешествия, где бы он ни находился. Луи удалился в Амстердам, не пожелав участвовать в празднествах в ту минуту, когда Наполеон ступит на земли, отнятые у Голландии.

Потратив пять дней на распоряжения о возведении новых укреплений, которым назначалось сделать Антверпен неприступным, Наполеон приказал флоту спуститься в Флиссинген, а тем временем отправился осматривать новые территории между Маасом и Ваалом и крепости Берген-оп-Зом, Бреду, Буа-ле-Дюк и Гертрёйденберг. Посетив пограничные крепости и побывав на островах Толен, Схаувен, Южный и Северный Бевеланд и Валхерен, он решил оставить для их охраны только небольшие посты из отборных солдат, снабженных всеми необходимыми средствами обороны. Во Флиссингене он предписал возвести укрепления для ограждения гарнизона от обстрела с кораблей и для обстрела неприятельской эскадры, если таковая попытается пройти через большой проход. При виде развалин Флиссингена Наполеон воздал должное стойкости несчастного генерала Монне, павшего при обороне крепости, и распорядился о мерах по предотвращению подобного в будущем. Поскольку уже было подмечено, что люди зрелого возраста и те, кто привык к климату, менее подвержены лихорадке, чем молодые и вновь прибывшие, он приказал поручить охрану островов батальонам ветеранов и колониальным батальонам. Наполеон пожелал, чтобы флотилия канонерских лодок была навсегда приписана к флоту, а доки Флиссингена подготовлены к принятию двадцати больших линейных кораблей.

Пребывание Наполеона в этих пределах затянулось до 12 мая, после чего он поднялся по Шельде через Антверпен, показал свою жену Брюсселю, спустился в Гент и Брюгге, где распорядился о необходимых работах на левом берегу Шельды, и отправился в Остенде, откуда англичане, в случае высадки, могли двинуться прямо на Антверпен. Наполеон распорядился снабдить крепость достаточно мощными укреплениями и отбыл в Дюнкерк. Там он предписал произвести ремонтные работы, наказал офицеров инженерной части, уличенных в лени, посетил Булонский лагерь и провел несколько смотров, дабы внушить тревогу англичанам, отвел два дня на пребывание в Лилле и, наконец, прибыл в Гавр и распорядился о мерах по его обороне. К вечеру 1 июня Наполеон возвратился в Сен-Клу, удовлетворенный увиденным, отданными распоряжениями и оказанным императрице приемом.

Однако, несмотря на многочисленные поводы к удовлетворению, доставленные поездкой, он возвращался в глубоком раздражении, причиной которого был герцог Отрантский. Король Луи, как и просил Наполеон, истребовал у Лабушера документы, касавшиеся сообщения с Англией, и тот, чистосердечно полагая, что действует в соответствии с приказами герцога Отрантского, а следственно, и самого императора, без утайки предоставил всю свою переписку с Лондоном. Ознакомившись в дороге с документами, переданными братом, Наполеон убедился, что переговоры продолжались без его ведома и на основах, вовсе ему не подходящих. Документы не объясняли всего, что произошло, ибо в них недоставало переписки Уврара с Фуше, но как таковых их было достаточно, чтобы убедить Наполеона в том, что его воля нарушалась. Он заподозрил Фуше в причастности к этой странной интриге и решил немедленно потребовать у него объяснений.

Прямо на следующий же после прибытия день, 2 июня, Наполеон созвал министров в Сен-Клу. Присутствовал и Фуше. Без всяких предисловий Наполеон потребовал у него отчета на предмет поездок Уврара в Голландию и переговоров с Англией, продолжавшихся, по всей видимости, без ведома правительства. Он требовал, чтобы Фуше ответил, известно ли ему что-либо об этом странном деле, посылал ли он Уврара в Амстердам и был ли посвящен в эти неслыханные маневры. Фуше, собиравшийся рассказать императору о своей дерзкой затее позднее, застигнутый врасплох внезапным разоблачением и засыпанный в упор неудобными вопросами, бормотал невнятные извинения за Уврара, уверяя, что не стоит опасаться демаршей этого интригана, который любит во все вмешиваться. Наполеон не поддался на его доводы. «Переговоры с вражеской страной без ведома государя и на условиях, государю неизвестных и, вероятно, для него неприемлемых, – это не мелкие интрижки, которыми можно пренебречь, а неслыханное преступление, недопустимое и при самом слабом правительстве!» Наполеон добавил, что считает случившееся чрезвычайно опасным и требует немедленного ареста Уврара. Напрасно Фуше, опасавшийся, что в результате ареста Уврара всё раскроется, пытался успокоить гнев Наполеона: ему удалось лишь рассердить его еще больше, укрепив подозрения на свой собственный счет. Наполеон, заранее предрешив арест Уврара, поостерегся поручать его Фуше, из страха, что тот даст Уврару ускользнуть, и тотчас поручил арест своему адъютанту Савари (герцогу Ровиго), облеченному всецелым его доверием. Через несколько часов Уврар был арестован, а все его бумаги конфискованы. Первое же знакомство с ними убеждало, что на деле переговоры зашли еще дальше, чем изначально предполагалось, и Фуше был по меньшей мере наполовину замешан в эту необычайную интригу.

Следующий день, 3 июня, был воскресным. Все великие сановники явились в Сен-Клу прослушать мессу и присутствовали при утреннем выходе императора. После мессы Наполеон приказал позвать в свой кабинет сановников и министров, за исключением Фуше, и обратился к ним со следующими словами: «Что вы думаете о министре, который без ведома государя начинает сообщение с заграницей, затевает переговоры на основах, задуманных им самим, и ставит под удар политику государства?» И он с горячностью рассказал всё, что ему стало известно о поведении Фуше, объявив под конец о своем непререкаемом решении отправить его в отставку и попросив присутствующих посоветовать ему кандидатуру преемника.

Все оказались в большом затруднении. Во-первых, выбор был труден, во-вторых, все опасались указать не того кандидата, которого наметил сам Наполеон, и наконец, никто не решался даже косвенно содействовать отставке министра, которого страшились и в немилости. Все только твердили, что надо хорошенько подумать, чтобы подыскать замену такому человеку, как Фуше. Наскучив собранием, не доставлявшим ему никакой помощи, Наполеон внезапно вышел, уведя с собой великого канцлера. «Что толку советоваться с этими господами, видите, как полезны их советы! Но вы, конечно, не подумали, что я советовался с ними, не приняв решения заранее. Я сделал выбор, министром полиции станет герцог Ровиго», – заявил Наполеон. Он уже испытал сноровку и отвагу генерала Савари и в армии, и во внутренних делах, убедился в его преданности и отлично знал, что тот не станет подражать Фуше. К тому же герцога Ровиго боялись, чему Наполеон был только рад. Следует признать, что выбор на сей раз был наилучшим, каким бы пугающим ни казался, ибо герцог Ровиго был умен, проницателен, смел, по правде говоря, нещепетилен, но не злобен и способен, хотя бы из преданности, говорить правду своему повелителю.

Итак, менее чем за три года течение событий унесло двух важнейших министров – министра иностранных дел Талейрана и министра полиции Фуше. Министром полиции был назначен герцог Ровиго, а герцог Отрантский оказался подвергнут опале. Это событие произвело досадный эффект, как из-за того, кто покидал министерство, так и из-за того, кто в него вступал. Фуше, оказавший немало услуг своим знанием людей, снисходительностью к партиям и умением их умиротворять и подкупать, несомненно, уменьшил вес своих заслуг нескромной деятельностью, но публика инстинктивно оплакивала в нем одного из советников Наполеона в лучшие годы. Сожалея о Фуше, Талейране и самой Жозефине, публика оплакивала в них свидетелей чудесного времени, равного которому, как можно было опасаться, уже не будет.

Из попытки переговоров со всей очевидностью вытекало, что заключение мира невозможно без уступки Испании, чего Наполеон не желал, и потому оставалось только энергично продолжать войну и как можно строже соблюдать континентальную блокаду. Теперь Голландия, чье содействие блокаде было столь необходимо, заслуживала удвоенного внимания.

Если бы Луи был благоразумен и сговорчив, он сделал бы выводы из того, что с ним случилось, и, поскольку согласился пожертвовать частью своей территории, чтобы спасти независимость Голландии, он мог бы, покорившись сам, попытаться вселить покорность и в сердца своих подданных. В глубине души наиболее благоразумные голландцы и не желали большего. Они были убеждены, что, пребывая под властью Наполеона, следовало стараться его удовлетворить, что Наполеон, в конечном счете, им не враг, а требовательный союзник, навязывающий условия пусть и жестокие, но полезные для общего дела. К несчастью, сердце Луи было уязвлено. Смягчившись ненадолго в Париже в семейном кругу, по возвращении в Амстердам он обрел прежнюю раздражительность и недоверчивость.

Он начал с того, что написал любезные письма министрам Моллерусу и Крайенгофу, которыми с такой легкостью пожертвовал в Париже; пожаловал дворянские титулы тем, кто потерял маршальское звание, что было, возможно, и уместным вознаграждением, но противным политике, которой он обещал следовать; отправил в отставку бургомистра, не захотевшего вооружать Амстердам. К этим действиям Луи прибавил и другое, более серьезное. Воспылав неприязнью к послу Франции Ларошфуко, которого считал неудобным надзирателем, приставленным следить за его поведением, Луи в отсутствие посла устроил прием дипломатического корпуса, на который пришлось явиться простому поверенному в делах Серюрье. Серюрье был человеком осмотрительным и сдержанным, пунктуально и почтительно исполнявшим приказы своего двора, и по крайней мере заслуживал вежливого обращения. Король прошел мимо него, не обратив к нему ни слова, ни взгляда, и тотчас, рядом с ним, осыпал любезностями посла российского. Сцена была всеми замечена и вызвала в Амстердаме крайнюю тревогу. Французский агент был вынужден сообщить о ней в Париж, ибо не мог замалчивать перед своим правительством факты, привлекавшие всеобщее внимание.

К трудностям, порожденным характером короля, вскоре добавились трудности, порожденные самой природой вещей. Последний договор принуждал голландцев к жестоким жертвам. Прежде всего, они должны были выдать американские грузы, ввезенные в Голландию под флагом Соединенных Штатов и конфискованные по требованию французского правительства. А ведь б\льшая их часть принадлежала либо голландским домам, занимавшимся за свой счет незаконной торговлей, либо английским домам, связанным с голландскими негоциантами. Вместо этих грузов король попытался выдать добычу французских корсаров, им и принадлежавшую. Однако выдача американских грузов была одной из статей договора, которой Наполеон придавал наибольшее значение, ибо так он наносил удар по главному источнику контрабанды и мог за счет контрабандистов обогатить свою казну. По поводу невыполнения этой статьи между Наполеоном и Луи вновь состоялся обмен несдержанными и резкими посланиями.

Учреждение французских таможен на побережье Голландии вызвало не меньше затруднений. Из Булони, Дюнкерка, Антверпена, Клеве, Кельна и Майнца прибыли легионы французских таможенников, которые не говорили по-голландски, привыкли к крайней бдительности и относились к своим обязанностям как к делу воинской чести, что делало их бесцеремонными и неподкупными. Это наилучший вид таможенников для правительств, которые хотят защитить свои границы, но наихудший для коммерсантов. Голландцам приходилось терпеть присутствие этих иностранных агентов на своих берегах и в портах, сносить их мелочный досмотр, невыносимый для народа, который состоял почти из одних мореплавателей и привык к полной свободе торговли во все времена. И если бы приходилось терпеть их только на внешней границе, стеснение было бы не так мучительно, но очертания Голландии делали их присутствие необходимым и в самом центре страны. Голландию не только пересекает во всех направлениях множество речек и каналов, но и в некотором роде пронизывает насквозь обширное море, которое называют Зёйдерзее (Южное море) и которое позволяет сообщаться меж собой всем частям страны посредством активной и удобной внутренней навигации. Пришлось ощетинить таможнями внутренние берега Зёйдерзее, и торговцам из Фризии, Оверэйсела и Гельдерна приходилось теперь возить свои товары в Северную Голландию и привозить оттуда экзотические продукты под нестерпимым надзором. Таможенники требовали разгружать лодки с торфом, чтобы убедиться, что под торфом не спрятана контрабанда, а это было трудно выполнимо и возмутительно. Для придания этим мерам силы уголовных санкций из французских таможенников и военных организовали комиссии, чтобы они на месте судили нарушителей. Подобного ущемления суверенитета Луи не стерпел и приказал освободить всех, арестованных за контрабанду.

Но самую главную трудность, нараставшую по мере приближения французских постов к Амстердаму, представляла военная оккупация. Штаб-квартира маршала Удино, командовавшего соединенными силами, охранявшими подступы к Голландии, находилась в Утрехте. Удино расставил посты от Утрехта до устья Мааса и на побережье Северной Голландии от устья Мааса до линии Гааги. Но чтобы закрыть Зёйдерзее и вход в Амстердам для контрабандистских судов, следовало подняться еще выше. Именно этого король Луи пытался не допустить. Он покорился присутствию французских войск в Утрехте и даже в Гааге, потому что при этом еще оставалась возможность обороняться, затопив страну и призвав на помощь английский флот. Еще оставалась Северная Голландия, окруженная высокими водами, между Северным океаном с одной стороны и Харлемским морем и Зёйдерзее с другой, обильная зелеными пастбищами, цветущими садами и такими богатыми городами, как Лейден, Харлем и Амстердам. Прикрыв водой подступы к этому обширному куску суши в Лейдене, его можно было сделать неприступным и сражаться с Наполеоном за независимость, как сражались двумя столетиями ранее с Людовиком XIV. Но чтобы оставалась такая возможность, нельзя было пускать французские войска выше Лейдена.

Была у короля Луи и другая причина для такого поведения. Он не желал смиряться с присутствием иностранных солдат в столице королевства и выглядеть как король-префект и потому непрерывно возражал против ввода войск выше Лейдена, ссылаясь на то, что его честь и достоинство не позволят ему терпеть присутствие иностранных, хоть и дружеских, войск в королевской резиденции. И когда перед Харлемом предстал один из авангардов, вход французам в город закрыли и императорский орел был принужден отступить.

Ко всем этим противоречившим договору событиям присоединялось и скрытое невыполнение одной из статей, которой Наполеон придавал бесконечно большое значение, а именно оснащение флота Текселя. Хотя и было собрано несколько судов под командованием адмирала Винтера, на них едва насчитывалось две сотни людей вместо 700–800. Это условие, самое простое для выполнения, более всего способное успокоить Наполеона, наиболее полезное даже при решении сопротивляться, не выполнялось за отсутствием финансовых средств. Все, кто возвращался из Текселя, докладывали, что обещанное оснащение кораблей смехотворно ничтожно.

Все эти многочисленные противоречия были, естественно, известны публике, раздувались теми, кто желал броситься в объятия англичан, и вызывали сожаление людей благоразумных, предвидевших их скорые последствия. Разгоряченный, как последний из рабочих, собиравшихся каждодневно на пустынных набережных Амстердама, Луи, вместо того чтобы успокаивать людей, напротив, возбуждал их своим поведением и речами. Он заявлял во всеуслышание, что не потерпит военной оккупации столицы, чем брал на себя обязательства, от которых впоследствии трудно было бы отказаться, приводя в отчаяние благоразумных голландцев, опасавшихся, что их родина погибнет из-за этого конфликта.

Дело дошло до того, что малейший инцидент мог привести к взрыву. И вот однажды в воскресенье один из слуг французского посольства, оказавшись на улице в ливрее, был узнан, оскорблен словесно и жестоко избит.

В иное время подобный инцидент не имел бы большого значения, но в ту минуту он стремительно привел к кризису. И хотя Удино и Серюрье сообщили Наполеону о нем без всяких преувеличений, тот не выдержал. Его поверенного в делах почти оскорбили, его орлов не допустили в Харлем, слуге его посольства нанесен ущерб – всё это походило на обиды, которых он более не желал терпеть, особенно учитывая, что главные условия договора выполнялись плохо или не выполнялись вообще. Наполеон приказал вернуть паспорта Верюэлю, послу Голландии в Париже, и побудил его воспользоваться ими без промедления, хоть и любил его. Он запретил Ларошфуко возвращаться на свой пост, а Серюрье – показываться при дворе короля Луи. Он потребовал, чтобы ему выдали виновных в оскорблении посольского слуги; чтобы бургомистра Амстердама незамедлительно восстановили в должности; чтобы французским войскам открыли ворота не только Харлема, но и Амстердама;

чтобы маршал Удино вступил в эти города под барабанный бой и с развернутыми знаменами; чтобы все американские грузы без исключений были выданы; чтобы были предоставлены объяснения по поводу обещанного к 1 июля оснащения флота. Наполеон объявил, что если хотя бы одно из условий договора останется невыполненным, он покончит со смешной комедией и захватит Голландию, как захватил Тоскану и Римскую область. К угрозе он присоединил действия. Дивизия Молитора, стоявшая в Эмдене, получила приказ вступить в Голландию с севера, войска в Брабанте – с юга; тем и другим назначалось поддержать маршала Удино.

Эти громоподобные известия, которые столь легко было предвидеть, одно за другим достигли Амстердама и были самым тревожным образом истолкованы адмиралом Верюэлем, покинувшим Париж в соответствии с полученным им предписанием и прекрасно знавшим о намерениях Наполеона. Он дал почувствовать всем лицам, руководившим делами, что на колебания времени не осталось, что следует принять решение: либо сопротивляться, что обречет страну на неудачу, либо полностью подчиниться, что только и может спасти от гибели. Луи собрал большой совет, созвав на него не только нынешних министров, но и министров бывших, а также главных лиц армии и флота. Все, кто любил свою страну, не считая нескольких безумцев и заинтересованных лиц, преданных Англии по самым печальным причинам, высказались в том же смысле. Почти все благоразумные люди дали королю понять, что считают сопротивление и невозможным, и преступным, так что он оказался покинут даже теми, кому, как он считал, мог довериться. Связанный публичным обещанием не пускать французов в Амстердам и в то же время оставленный своими подданными, Луи не знал, какое решение принять, и чувствовал, что рассудок его расстраивается.

В этом жестоком положении ему снова явилась мысль, как случалось ненадолго и прежде, подчиниться воле брата и отказаться от борьбы, очевидно невозможной. Луи вызвал к себе Серюрье, которого столь дурно принял несколькими днями ранее, оказал ему наилучший прием и потребовал советов, обещая последовать им в точности. Он предложил предать суду людей, оскорбивших посольского слугу, восстановить в должности бургомистра Амстердама, выдать американские грузы, принять французских таможенников, ускорить оснащение флота, но всё это, однако, при условии, что его не заставят принимать французов в столице, каковому унижению он покориться не в состоянии.

Но приказы Наполеона были категоричны, и ни Уди-но, ни Серюрье не смели отсрочить исполнение меры, столь повелительно им предписанной. Серюрье заклинал короля не тревожиться из-за присутствия французских солдат, которые были его соотечественниками, возвели его на трон, чтили в его лице брата императора и вдобавок имели приказ вести себя смирно в отношении дружеской, союзной и близкородственной монархии. Но он не мог отменять инструкции, полученные маршалом, и был вынужден сообщить о происходящем в Амстердаме в Париж.

Оказавшись меж голландцами, которые не хотели гибельного для их страны сопротивления, и французскими солдатами, неумолимо приближавшимися к Амстердаму, и не видя иного средства спасти свое достоинство, кроме отречения от трона, король решил сойти с него добровольно, что казалось ему единственно приемлемым выходом. Он собрал министров и объявил им втайне о решении отречься в пользу сына и доверить регентство королеве. В ответ на горячие настояния короля ему обещали сохранить всё в строгой тайне, дабы он успел отречься и свободно удалиться туда, куда пожелает. Эта предосторожность, внушенная Луи присущей ему недоверчивостью, была чрезмерной, ибо ни Серюрье, ни Удино, не имея возможности помешать его отречению, и не подумали бы схватить его.

На подготовку отречения хватило двух суток. Французский поверенный в делах и главнокомандующий ничего не узнали. Было решено, что король отбудет без свиты и переодевшись, чтобы остаться неузнанным; что акт об отречении будет тотчас передан Законодательному корпусу, а министры сформируют совет регентства и будут править от имени юного короля до возвращения в Амстердам королевы. Все акты были подписаны в ночь на 3 июля 1810 года, и тотчас по их подписании Луи сел в карету и пустился в путь, так что даже посвященные в тайну отречения министры остались в неведении относительно места, куда он вознамерился удалиться. Утром 3 июля встревоженный Амстердам и изумленная армия узнали о последнем решении брата Наполеона.

Министры приветствовали ребенка, сделавшегося королем, и вверили его попечению почтенной гувернантки. Затем они отправились в Законодательный корпус, чтобы сообщить о свершившемся событии. Днем французскую армию, подошедшую к воротам Амстердама, встретили прежний бургомистр Ван де Полл, вновь вступивший в должность, и голландские военные власти. Прием был почти дружеский. Простой народ не предпринял никаких попыток сопротивления. Жители хотя и сожалели о государе, столь преданном их интересам, думали, что должны теперь возложить все надежды на Наполеона и получить вознаграждение за потерю независимости и страдания, вытекавшие из строгого соблюдения континентальной системы. Поэтому решений Парижа ожидали спокойно и не без корыстного любопытства.

Серюрье тотчас отправил к Наполеону посланца французской миссии с донесением об отречении Луи. Но в тот самый день, когда посланец прибыл в Париж, то есть 6 июля, Наполеону уже представили, по его приказу, доклад, призванный мотивировать присоединение Голландии к Империи. Таким образом, он принял решение еще прежде, чем узнал об отречении брата. Между тем, переходя к осуществлению своего плана, Наполеон понимал, насколько значительный акт он вознамерился совершить. В самом деле, после заключения Венского мира и бракосочетания с Марией Луизой он все свои помыслы направлял к миру и расположил войска так, чтобы вывести их из Германии и ободрить континентальные державы; но разве захватив за три месяца Брабант и Зеландию, а затем и всю Голландию, присоединив два миллиона подданных к Империи и передвинув границы от Шельды к Ваалу, а от Ваала к Эмсу, он мог вернуть чувство безопасности встревоженной Европе? Не означали ли его действия новой вспышки завоевательного духа, в котором столько раз упрекали Францию? Не станет ли Англия, державшая в руках желанный морской мир, непримиримой как никогда, узнав об аннексии не только Антверпена и Флиссингена, но и Хеллевутслёйса, Роттердама, Амстердама и Гельдера? Наполеон представлял эти трудности, но при мысли о присоединении подобных территорий, заливов и портов к Франции и о возможности лишить британскую торговлю столь обширных рынков сбыта, а также сочтя себя освобождаемым от наказания за узурпацию вынужденной ситуацией, в которую поставило его отречение брата, Наполеон пренебрег опасностью и провозгласил присоединение Голландии к Империи. Получив известие об отречении 6 июля, он потратил всего два дня на урегулирование условий присоединения и выпустил декрет о нем 9 июля 1810 года.

Мотив присоединения, представленный французской и общеевропейской публике, был следующим. Поскольку Голландия оказалась без короля, необходимость избавить ее от англичан вынудила Наполеона перевести ее под бдительное и крепкое управление Империи; присоединенная Голландия предоставит свои значительные военно-морские силы и строжайшим образом закрытые для британской торговли обширные побережья для борьбы за общее дело. Мотив, представленный голландцам, состоял в том, что они в скором времени умерли бы от нищеты, оказавшись зажаты между морем, закрытым англичанами, и континентом, закрытым французами, и в любом случае были обречены вследствие гигантского государственного долга; и напротив, вследствие присоединения к величайшей империи мира им откроется на время войны весь континент, а при наступлении мира – и море, и суша; их рынки расширятся как никогда; их флот, ныне почти уничтоженный, будучи присоединен к флоту Франции, вновь увидит славные дни, подобные тем, когда под руководством Тромпа и Рюйтера он спорил за владычество на морях с Великобританией; ее граждане, уравнявшись с гражданам Франции, будут на равных заседать в ее советах и обретут в новой могущественной родине награду за родину утраченную.

Руководствуясь такими правдоподобными мотивами, которые со временем могли превратиться в истинные, если бы положение осталось неизменным, Наполеон с удивительной дерзостью выражения провозгласил, что Голландия присоединена к Франции.

Кроме того, он назначил Амстердам третьим городом Империи и постановил, что Голландия получит шесть мест в Сенате, шесть мест в Государственном совете, двадцать пять мест в Законодательном корпусе и два места в Кассационном суде: это была сильнейшая приманка для честолюбцев. Наполеон подтвердил все звания сухопутных и морских офицеров, присоединил голландскую королевскую гвардию к французской Императорской гвардии и приказал, чтобы голландские линейные полки влились во французскую армию, объединившись с французскими по порядку номеров.

Территорию разделили на девять департаментов: Устье Шельды, Устье Рейна, Зёйдерзее, Устье Мааса, Верхний Эйссел, Устье Эйссела, Фризия (Фризе) и Западный и Восточный Эмсы. Взимание пошлин прекращалось с 1 января 1811 года. С этой даты на территории девяти новых департаментов устанавливались французские налоги, куда менее обременительные, чем налоги голландские.

Более всего от изоляции Голландии страдали финансы и торговля. Очевидно, нужно было принять решение в отношении ее долга, составлявшего 80 миллионов при бюджете в 155 миллионов расходов и 110 миллионов доходов. Такое положение вещей не могло продолжаться. Полагая, что первая минута потрясений наиболее подходит для болезненной операции, Наполеон прямо в Акте о присоединении провозгласил сокращение государственного долга Голландии на треть – при незамедлительной выплате задолженности за 1809 и 1808 годы, что доставило драгоценное облегчение множеству мелких рантье и вознаградило их немного за падение ценных бумаг, которое легко было предвидеть. Наполеон надеялся, что после удаления из голландского гроссбуха невыплаченных долгов различным иностранным государям, врагам Франции, таким как принцы Гессенский и Оранский, сумма в 20 миллионов обеспечит ежегодное обслуживание долга после его сокращения на треть; что упразднение многих служб и статей бюджета, таких как министерство иностранных дел или цивильный лист, позволит уделить 14 миллионов на различные необходимые реформы, 20 миллионов на армию и 26 миллионов на флот, что составит в целом 80 миллионов расходов и станет для Голландии существенным облегчением налогового бремени. Морской флот всегда был любимым детищем голландцев. Наполеон приберег средства для его восстановления и, тотчас распорядившись о закладке новых кораблей на верфях, надеялся пробудить в портах активность, которая воодушевит людей.

Оставалось заняться голландской торговлей. Великим благом для нее стала бы отмена таможен между Голландией и Францией, но это было возможно лишь после того, как французские таможни установят на всем изрезанном побережье Голландии. Наполеон наметил отмену к 1 января 1811 года. Однако голландской торговле надо было предоставить и незамедлительное удовлетворение, которое пришлось бы по душе и французским потребителям, а именно: открыть путь в Империю огромным запасам сахара, кофе, хлопка и индиго, постепенно накопившимся в Амстердаме и Роттердаме. Продажа этих продуктов, доставив значительную выгоду голландской торговле, должна была и существенно облегчить будущий надзор. Между тем цены на колониальные продукты в Голландии, по причине простоты ввоза, были более чем в 4 раза ниже цен французских. Разрешение голландцам ввозить эти продукты без какой-либо платы доставило бы им непомерные барыши и причинило серьезный урон французским торговцам, закупавшим свои запасы по гораздо более высоким ценам. Наполеон решил эту проблему, позволив свободно ввозить колониальные продукты из Голландии во Францию с уплатой 50 %-ной пошлины, которая всё равно позволяла голландцам получать огромные прибыли, делая при этом разницу в ценах менее опасной для французских торговцев, и вдобавок обеспечивала обильные поступления в казну. К этой мере он добавил распоряжения об учреждении таможен на побережье от Флиссингена до Текселя, приказал конфисковать секвестрованные американские грузы и перевезти их в Антверпен и обещал предоставить голландцам, посредством неограниченных лицензий, возможность столь обширной торговли, какую предполагало современное состояние мира.

Перечисленные меры сопровождали декрет от 9 июля. Затем были приняты и другие, дабы смягчить для голландцев неизбежные следствия объединения. Не желая оставить Амстердам без двора, Наполеон распорядился, чтобы этот город, подобно Турину, Флоренции и Риму, сделался местопребыванием важного лица, призванного с должным размахом осуществлять императорскую власть. Не располагая в ту минуту принцем крови, ни один из которых и не сумел бы достойно заменить короля Луи и справиться с финансовыми и административными трудностями объединения, Наполеон решил послать в Амстердам великого казначея Лебрена, человека мягкого и миролюбивого, сведущего в финансовых вопросах и умевшего порой донести правду до своего господина в форме тонкой шутки. Лебрен как никто подходил характеру голландцев. У великого казначея новая миссия вызвала отвращение, но Наполеон, не посчитавшись с этим, незамедлительно отправил его, наделив внушительным содержанием и широкими полномочиями. Он послал вместе с ним Дарю для вступления во владение государственным имуществом, арсеналами и складами, д’Отрива для конфискации архивов иностранных дел, Лас-Каза для сбора карт и планов для его морских проектов, и искусного инженера Понтона для осмотра рейдов, заливов и портов от Флиссингена до Эмдена. Наполеон надеялся получить все затребованные сведения через две недели и отдать необходимые приказы по строгому соблюдению континентальной блокады, обороне новой территории, приобретенной Империей, и восстановлению голландского военно-морского флота. Наконец, он отправил в Голландию генерала Лористона, дабы тот завладел особой королевского принца и доставил его в Париж. Наполеон не ждал, что его декрету об объединении будут противопоставлять призрачную голландскую монархию. В любом случае, он был намерен этому помешать, завладев особой принца и отдав его матери, которой поручалось охранять его и воспитывать. В возмещение за отнятую голландскую корону юный принц получал титул великого герцога Бергского.

Генерал Лористон, поспешно отбыв в Амстердам, прибыл туда 13 июля, и нашел всех внимательными, любопытными и заранее покорившимися объединению, которое было слишком предсказуемо, чтобы вызвать волнения. Ему вручили королевского принца, которого охраняли с почтением, но и с убеждением, что править он не будет. Великий казначей Лебрен прибыл на следующий день и был торжественно встречен у городских ворот королевской и национальной гвардией и гражданскими властями. Королевские гвардейцы, довольные тем, что стали гвардейцами императорскими, кричали «Да здравствует Император!», толпа оставалась мирной. Чиновники, надеясь сохранить свои должности, приветствовали нового хозяина, как делают в любое время в любой стране. На следующий день они принесли присягу, а один из новых голландских министров напомнил принцу Лебрену, по обыкновению несколько рассеянному, что тот забыл отдать распоряжение о вознесении молитв за Императора в церквях Амстердама. Остроумный великий казначей сам признался в этом Наполеону, лукаво заметив, что он в Голландии не самый его усердный подданный.

Едва получив первые донесения от своих агентов, Наполеон постановил свои планы относительно морского флота. Роттердам и Амстердам были двумя главными портами Голландии и двумя крупными центрами рабочего населения, но они были строительными портами, а не портами оснащения. Суда, построенные в Роттердаме, перемещались по внутренним каналам в Хеллевутслёйс; суда, построенные в Амстердаме, отправлялись по Зёйдерзее в Гельдер, в точности как те, что, сходя с верфей Антверпена, спускались во Флиссинген, где оснащались и занимали военную позицию. Наполеон решил, что в устьях Нидерландов будет три флота: флот Флиссингена, строящийся в Антверпене, флот Хеллевутслёйса из Роттердама и флот Гельдера из Амстердама. Он приказал тотчас приступать к закладке линейных кораблей и фрегатов в Роттердаме и в Амстердаме, к ремонту судов, которые еще могли выйти в море, и к оснащению 5 кораблей в Хеллевутслёйсе и 8 кораблей в Гельдере, с соответствующим количеством фрегатов и корветов. В следующем году количество построенных и оснащенных судов должно было удвоиться. Наполеон приказал набрать матросов, и хотя многие из них эмигрировали в Англию, он надеялся, при хорошей плате, найти достаточно матросов для будущих кораблей. Сырья для кораблестроения было в достатке, а то, чего не было в самой Голландии, имелось в Швейцарии: лес срубленный, но не отправленный за отсутствием денег. Денег вскоре должно было стать достаточно, равно как и сырья, благодаря 50 %-ной пошлине на ввозимые товары и продаже американских грузов. В ожидании этих поступлений Наполеон имел в своем распоряжении акции амортизационного фонда, которые ценились повсюду и принимались как твердая валюта. Он одолжил их на сумму в 20 миллионов голландскому казначейству, а взамен оставил амортизационному фонду склад гвоздики, который стоил 10 миллионов, а также 10 миллионов недвижимости, отобранной из лучших государственных владений новых департаментов. Эти двадцать миллионов в акциях амортизационного фонда, охотно принятые голландскими капиталистами, позволили оживить порты и верфи Голландии.

Итак, объединение совершилось с неожиданной легкостью, и континентальная блокада могла беспрепятственно распространиться до устья Эмса. Что до короля Луи, который сбежал после отречения, стало известно, что он прибыл на Теплицкие воды. Наполеон велел передать своим дипломатическим агентам, чтобы они отнеслись к бывшему королю с величайшим почтением, приписали плохому здоровью всё с ним произошедшее и предоставили в его распоряжение все средства, какие ему понадобятся. Итак, трудности объединения были преодолены, но сколько же оплошностей свершилось за полгода! После подписания мира и бракосочетания Наполеон думал умиротворить Европу, успокоить встревоженные правительства, вывести войска из Германии и ограничиться энергичной торговой и борьбой с англичанами; и вот уже из желания закрыть побережья, лучше очертить границы, заключить в них то устья рек, которые счел французскими, то заливы, показавшиеся подходящими для многочисленного флота, Наполеон позволил себя расширить территории от Шельды до Вааля, от Вааля до Мааса, от Мааса до Гельдера, от Гельдера до Эмса! Как же объяснить столь опасные вторжения европейским державам?

Наполеон, по правде говоря, совсем не беспокоился об объяснениях, почти забыв о своем недавнем желании ободрить Европу, настолько его поглощали континентальная блокада и реорганизация европейского военно-морского флота. В объяснение столь объемных добавлений к территории Империи он едва соблаговолил представить различным правительствам кое-какие незначительные соображения. Коленкуру в России Наполеон с родом небрежности велел передать, что Голландия вследствие присоединения на самом деле не переменила хозяина, ибо при короле Луи принадлежала Франции точно так же, как теперь; что вдобавок иначе он поступить и не мог, ибо брат его по состоянию здоровья принял решение отречься от трона; что в Голландии есть лагуны, порты, верфи, способные повредить только Англии и представляющие отправные пункты наступления против нее одной; что континентальная блокада начнется по-настоящему только после объединения; что военно-морские силы союзников в результате объединения увеличатся, и всеобщий мир будет достигнут быстрее.

Наполеон был немногословен и с Австрией и почти ни слова не сказал другим государствам. Правительства, с которыми он соблаговолил говорить, ничего не отвечали, ибо ответить было нечего. Они наблюдали, думали и молчали, ожидая какого-нибудь события, которое позволит выказать чувства, переполнявшие сердца. Впрочем, следует заметить, что Австрия, весьма чувствительная в отношении Триеста, была равнодушна в отношении Амстердама, а Россия полагала, что Гельдер слишком далек от Риги, чтобы заступаться за Голландию.

Меттерних покинул Париж и окончательно возглавил Венский кабинет. Как мы помним, он приехал во Францию после бракосочетания Марии Луизы с тайной миссией от императора Франца. Под предлогом наставления юной императрицы в первые минуты ее устройства в Париже, он должен был наблюдать за Наполеоном, чтобы понять, утихомирил ли победителя брак или заставил лишь временно отложить планы относительно Европы, словом, можно ли рассчитывать на длительный покой или только на мимолетную передышку. Пускаясь в обратный путь, Меттерних написал своему императору, что внимательное исследование утвердило его во втором предположении.

В ожидании последствий своей завоевательной политики, характера которой он сам предпочитал не замечать, Наполеон, поглощенный континентальной блокадой, думал лишь о том, как воспользоваться вновь обретенными территориями, чтобы сделать блокаду максимально действенной. Несмотря на строгий надзор и суровые наказания, грозившие контрабандистам, некоторое количество колониальных и английских товаров постоянно попадало на континент. Посредством уплаты 40–50 % контрабандистам еще удавалось, хоть и не так часто, ввозить запрещенные товары. Но поскольку ввоз осуществлялся такой ценой, потери английских негоциантов оставались значительными. Британские товары стремительно обесценивались, а фабриканты на континенте, учившиеся прясть, ткать хлопок, извлекать сахар из винограда и свеклы, соду из морской соли и красители из различных химических соединений, находили в разнице цен, доходившей нередко до 50, 60 и даже 80 %, достаточное поощрение своих усилий. Мануфактуры на континенте, особенно во Франции, активно развивались. Правда, потребителю приходилось мириться с дороговизной продуктов, но он покорился ей как условию военного времени, тем более что таким образом достигались две цели: создавалась французская промышленность и обесценивались бумаги, на которых зиждился кредит Англии.

Однако, помимо вынужденной надбавки в 50–60 % в пользу контрабандистов всех наций, такое положение вещей имело еще одно серьезное неудобство: французским потребителям приходилось платить больше, чем всем остальным. Так, по мере удаления от Парижа сахар, кофе, хлопок, индиго падали в цене. Причина такого коммерческого явления таилась в том, что с удалением от центра французской администрации бдительность слабела или теряла эффективность. Несомненно, оккупация Голландии и присутствие Даву с войсками на побережье Северного моря уменьшали это различие, уравняв надзор повсюду; но нельзя было надеяться, что удастся уравнять цены.

Эти два неудобства – огромная надбавка контрабандистам и рост цен во Франции – были своего рода пыткой для Наполеона. Он держал по два торговых совета в неделю, и на этих советах ему непрестанно докучали возражением, что контрабанда всё равно проникает через границу, что бы он ни делал. «Что ж, – сказал он однажды, – я нашел средство расстроить расчеты контрабандистов и англичан. Я разрешу ввоз колониальных продуктов за пошлину в 50 % и таким образом сохраню между складами Лондона и рынками континента препятствие, которое удержит эти продукты в пределах низких цен на лондонском рынке и обеспечит высокую цену на рынках Гамбурга, Амстердама и Парижа. Я усилю бдительность и позволю англичанам ввозить товары после уплаты пошлины, так что им придется платить не контрабандистам, а моим таможенникам. Моя казна получит все барыши от контрабанды, а англичане понесут все расходы по восстановлению моего морского флота».

Наполеон велел доставить ему сведения из различных концов Европы и после многочисленных сравнений признал, что пошлина в 50 % в самом деле удержит низкие цены в Лондоне и высокие – на континенте, а дороговизна на континенте станет равной для потребителей Парижа, Амстердама, Гамбурга и Швейцарии; словом, прядильщикам Мюлуза не придется платить за хлопок больше, чем прядильщикам Цюриха.

Решив обложить все колониальные продукты пошлиной, но не отказавшись от системы континентальной блокады, Наполеон сохранил во всей теоретической строгости запрет на сообщение с англичанами, прием произведенных ими и колониальных товаров и подтвердил распоряжение о том, что, как и в прошлом, всякий товар этих двух видов, обнаруженный с подтверждением его происхождения, будет подлежать немедленному аресту и конфискации. Но у колониальных товаров случалось и другое происхождение, которое называли тогда разрешенным: то были, к примеру, грузы, привозимые судами с лицензиями или настоящими нейтралами, или добыча французских корсаров или корсаров союзников. Наполеон распорядился, чтобы колониальные продукты из этих источников имели свободное хождение при наличии сертификатов происхождения и после уплаты – при ввозе на континент либо при всяком пересечении границы – 50 %-ной пошлины. Было решено, что платить можно будет деньгами, векселями или натурой, то есть сдавая половину веса продукта.

После установления этого принципа всякий колониальный товар должен был облагаться пошлиной, где бы он ни встретился, и если не могли доказать, что пошлина за него уже уплачена, он объявлялся ввезенным контрабандным путем и подлежавшим конфискации. Вследствие чего Наполеон добавил к своей системе распоряжение о внезапных досмотрах, которое надлежало исполнить одновременно во всех местах, где имелись средства принуждения. Так Наполеон надеялся захватить почти всюду в одно время и забрать для своей казны или для казны союзных государств половину товара в случае его декларирования и весь товар полностью в случае его сокрытия. Понятно, к чему могло привести одновременное применение этой меры почти на всем континенте и каким ужасом она должна была исполнить многочисленных партнеров британской коммерции. Обширные склады колониальных продуктов, скопившихся в результате нелегального ввоза, имелись не только в Голландии, но и в Бремене, Гамбурге, Гольдштейне, Померании, Пруссии, Данциге, Лейпциге, Франкфурте, Аугсбурге, Швейцарии и Италии. Визиты в эти многочисленные хранилища контрабанды не могли не привести к обложению пошлиной или конфискации значительных ценностей.

Однако, согласившись на ввоз из Англии таких колониальных товаров, как сахар, кофе, какао, хлопок, индиго, кошениль, красильное дерево, табак и медь на условиях, обременительных для британских торговцев и выгодных для французской казны, Наполеон решил объявить войну товарам, изготовленным на английских мануфактурах, таким как хлопковое полотно из Манчестера или скобяные изделия из Бирмингема. Он распорядился, чтобы легко узнаваемые товары английского производства, в каком бы месте их ни обнаружили и кто бы ни был их владельцем, конфисковались и предавались публичному уничтожению.

Эта система была установлена декретом от 5 августа, и, едва издав декрет, Наполеон отправил курьеров с ним во все государства Рейнского союза, в Италию, Швейцарию, Австрию, Данию, Швецию, Пруссию и даже Россию. Наполеон настойчиво навязывал эту систему одним, ратовал за нее перед другими и говорил всем, что, вскрывая мечом таможенников склады колониальных товаров, можно будет обложить 50 %-ной пошлиной или конфисковать гигантское количество контрабанды, или забрать половину товаров себе; что уничтожение этих огромных внутренних хранилищ принесет тройную выгоду, ибо позволит обогатиться за счет врага, нанести роковой удар его торговле и сделать в будущем контрабанду почти невозможной.

Наполеон поспешил подать всем пример и приказал незамедлительно приступать к захватам. Но подпольные склады устраивались главным образом на границе. Наполеон объявил, что устройство всякого склада в четырех днях пути от французских границ выявляет очевидное намерение нанести вред Франции, представляет отныне преступление против нее и подлежит наказанию. Вследствие чего занимавшим север Испании генералам было приказано осуществлять обыски во всех подозрительных местах, а принцу Евгению – неожиданно послать шесть тысяч итальянцев в кантон Тичино, чтобы захватить склад, откуда продукты поставлялись во всю Италию. В прилегающей к Франции части Швейцарии, то есть в Берне и Цюрихе, Наполеон не пожелал использовать французские войска; он направил туда директора таможен, поручив ему руководить швейцарскими войсками. Во Франкфурте он приказал произвести захват силами солдат Даву, которые временно там находились. Штутгарт, Баден, Мюнхен, Дрезден и Лейпциг согласились принять декрет от 5 августа и немедленно приступили к его исполнению. В Бремене, Гамбурге и Любеке Наполеон, не считаясь с властями, обнаружил огромные склады и завладел ими. Подобным же образом он действовал в Штеттине, Кюстрине, прусских городах и Данциге, где, как мы помним, имелись французские гарнизоны. Пруссии, согласившейся с декретом от 5 августа, было объявлено, что захваченные на ее территории товары будут проданы и засчитаны в погашение ее долга.

Все государства, за исключением России, подчинились декрету от 5 августа. Россия не выдвинула возражений против того, что происходило почти повсюду, ограничившись заявлением о том, что новый тариф, подходивший другим странам, не подходит ей; что она его не примет, но, оставаясь верной альянсу и вовлеченной в войну с Великобританией, не перестанет чинить препятствия британской торговле, в приумножении которых сама заинтересована. В то же время Россия выразила некоторую обеспокоенность тем, что французские войска постепенно заняли побережья северных морей, вплоть до того, что выдвинули головную колонну в Данциг. Впрочем, высказывались эти замечания с крайней осторожностью и сдержанностью. Таким образом, не считая России, делавшей робкие оговорки, и Австрии, у которой больше не было портов, все правительства, включая Пруссию, примкнули к насильственной, но доходной системе Наполеона. И хотя не все исполняли декрет так строго, как он, ибо не все были в том заинтересованы, точные и честные французские таможенники, тем не менее, нашли и арестовали огромную массу товаров. Они произвели многочисленные конфискации на севере Испании, в Италии, Ливорно, Генуе, Венеции и особенно в Тичино. Швейцарцы выдвинули несколько протестов, но Наполеон отвечал, что не потерпит, чтобы страна, которую он привел к миру, спокойствию и независимости, стала сообщницей его врагов. Во Франкфурте, Бремене, Гамбурге, Штеттине, Данциге количество обложенного налогом и конфискованного также было весьма существенно. Таможенникам и солдатам полагалась пятая часть захваченного, что приумножало их воодушевление и усердие.

Казна, независимо от поступлений в деньгах, которые оценивались примерно в сто пятьдесят миллионов, внезапно оказалась собственницей гигантского количества товаров. Захваченные в Голландии товары отправлялись по каналам в Антверпен, захваченные на севере Германии складировались под навесами в бастионах Магдебурга. Наполеон приказал перевозить их в Страсбург, Майнц и Кельн на артиллерийских повозках, возвращавшихся во Францию. В Антверпене, куда съехались все торговцы колониальными товарами Империи, были начаты продажи с торгов, продолжавшиеся нескольких недель. Подобные же торги, также по самым выгодным ценам, должны были состояться в Майнце, Страсбурге, Милане и Венеции. В то время как происходили захваты сахара, кофе, хлопка и индиго с последующей распродажей, повсюду на континенте производилось публичное сожжение английских тканей. Количество таких тканей было значительно, особенно в Германии, и их предание огню вселяло в подпольных торговцев подлинный ужас.

Таким образом, контрудар по Англии был велик. Одно случайное обстоятельство способствовало еще большей его жестокости. Противные ветра долго удерживали множество английских судов у входа в Балтику. Более шести-семи сотен торговых судов стояло на якоре, под защитой британского флота, в виду Швеции и Дании. Когда до них дошло известие об этих строгих мерах, они почти одновременно повернули обратно, хотя Наполеон, дабы завлечь их, уменьшил охрану портов. Одни из них попали в руки французских корсаров, другие вернулись на родину, пополнив тем самым массу непроданных товаров, что заставляло Англию испытывать нужду среди изобилия.

Желая довести британскую коммерцию до последней крайности, Наполеон под большим секретом подготовил в устьях Эльбы и Везера морскую экспедицию в две-три тысячи человек, которой назначалось быстро передвинуться к острову Гельголанд и захватить это переполненное богатствами логово контрабандистов.

В своем желании подчинить своей воле всё, Наполеон дополнил систему лицензий, сделав их всеобщими и применив ко всей торговле. Изначально лишь некоторые суда пускались в плавание по лицензиям. Теперь всякое судно, пускаясь в плавание по Океану или в Средиземном море, должно было, дабы избежать захвата корсарами, брать лицензию, в которой указывались порты отбытия и прибытия и природа груза, как при отправлении, так и на обратном пути. Судам дозволялось, скрыв свое происхождение, отправляться даже в Англию, несмотря на Берлинский и Миланский декреты, если они вывозили национальные продукты и привозили обратно определенные товары. Отправлявшиеся из Франции и союзных стран суда могли вывозить зерно, полотно, шелк, сукно, предметы роскоши и вина и ввозить сырье для кораблестроения, американский хлопок, индиго, кошениль, красильное дерево, рис и табак. Вся торговля оказалась регламентирована декретом, то есть сделалась почти невозможной. Однако результат, которого Наполеон в действительности добивался столь насильственными, но действенными средствами, состоял в том, чтобы нанести жестокий удар по британскому кредиту, обесценивая все продовольственные товары, служившие залогом ценных бумаг Банка Англии. Крайние последствия его грозных мер, при упорном их применении, предвидеть было невозможно.

Вот какими средствами боролся Наполеон в течение 1810 года с британской торговлей, в то время как его генералы на Иберийском полуострове теснили английские армии к морю. Эти средства, обнаруживавшие широту его гения, глубину расчетов и увлеченность страстями, могли привести к цели, но могли завести и дальше. Пытаясь изгнать Англию с континента, нужно было поостеречься, чтобы явные помощники блокады не превратились в тайных союзников англичан; ведя таможенную войну, нужно было поостеречься, чтобы вскоре не пришлось воевать по-настоящему с теми, кто сам откажется подчиниться лишениям, к которым принуждали Англию. Важно было не затягивать отвратительное всем стесненное положение и как можно скорее посвятить себя единственно Испанской войне, дабы нанести Великобритании решающий удар, который в соединении со стеснением торговли, вероятно, принудил бы ее подписать мир и признать преобразование Европы. Судьбе Империи назначалось решиться в Испании, именно там нужно было нанести сильный и быстрый удар, чтобы положение, прежде чем стать нестерпимым для Англии, не стало таковым и для союзников Франции, и для ее самых искренних друзей, и, быть может, для нее самой.

Переход французов через Гвадарраму в декабре 1808 года

Капитуляция Мадрида 4 декабря 1808 года

Жозеф, король Испании

Карл IV, король Испании

Мария-Луиза, королева Испании

Князь Мира, Мануэль Годой

Фердинанд VII, принц Астурийский

Карл IVвыясняет отношения с Фердинандом VII в Байонне

Фердинанд VII, узник в Байонне, со своими братом и отцом

Николай Петрович Румянцев

Александр I

Наполеон в Эрфурте принимает австрийского посланца барона Винцента в присутствии Александра I, Талейрана, короля Жерома и других

Наполеон в Эрфурте беседует с Гете и Виландом

Защитники Сарагосы

Испанцы, вооруженные дубинами, сражаются с французами

Наполеон получает ранение в пятку в битве при Регенсбурге 23 апреля 1809 года

Остров Лобау. Наполеон обсуждает с генералом Массена и инженерами, как построить мост через реку

Переход моста у острова Лобау

Наполеон и Дюрок навещают раненых на острове Лобау

Смерть Ланна

Бивак Наполеона на поле битвы при Ваграме 5 июля 1809 года

Наполеон с картой наблюдает за движением войск на поле Ваграма.

Рядом с ним – на земле – маршал Бертье, под которым упала лошадь

Лассаль

Последняя атака генерала Лассаля в сражении при Ваграме

Меттерних

Мария Луиза

Эрцгерцог Карл Австрийский

Луи, король Голландии, с сыном

Ней

Вандам

Монсей

Бессьер

Латур-Мобур

Коленкур

Макдональд

Жюно

Дюпон

Нансути

Себастиани

Сент-Илер

Массена

Лефевр

Сульт

Примечания

1

Северный канал.

2

Канал Наполеона, впоследствии канал Рона – Рейн.

3

Канал Сен-Кантен.

4

Бургундский канал.

5

Линия, соединяющая самые глубокие участки долины, оврага, реки. – Прим. ред.

6

Пепита Тудо – в то время любовница Годоя; впоследствии – его жена. – Прим. ред.

7

Ныне это всемирно известное кладбище Сан-Микеле на одноименном острове. – Прим. ред.

8

Воспоминания барона Меневаля издавались в «Захарове» в 2002 году, в книге «Наполеон. Годы величия». – Прим. ред.

9

Инвеститура (в средневековой Европе) – передача феода, должности, сана, закреплявшая вассальную зависимость. – Прим. ред.

10

Флейт – морское парусное судно Нидерландов XVI–XVIII веков. – Прим. ред.

11

Речь идет о Фердинанде IV. – Прим. ред.

12

То, что я здесь излагаю, подтверждается письмами Наполеона и Мюрата, их содержанием и датами.

13

Здесь: право в установленных пределах пользоваться чужой собственностью. – Прим. ред.

14

Жестокое восстание сицилийцев против власти французов на острове, начавшееся 30 марта 1282 года. Сигналом к восстанию послужил колокольный звон к вечерне. – Прим. ред.

15

Остальные солдаты из числа 80 тысяч, отправленных в Испанию, находились в госпиталях.

16

Рента (здесь и далее) – государственные облигации и проценты с них. – Прим. ред.

17

«Чем владеете, тем и владейте» (с латинского) – принцип сохранения существующего положения вещей. – Прим. ред.

18

Легкие войска, действовавшие в рассыпном строе. – Прим. ред.

19

Дебушировать (франц., воен.) – выводить войско на открытую местность, развертывая его из походного в боевой строй. – Прим. ред.

20

Ранее мы узнали о благородной смерти генерала Лассаля на берегах Дуная. Чтобы понять, как он мог в столь близкие промежутки времени оказаться на двух различных военных театрах, следует знать, что он покинул Испанию через несколько дней после перехода через Тахо и Медельинского сражения, то есть в конце марта. Возвратить на сцену офицера, о героической смерти которого я уже рассказал, вынуждает необходимость вернуться к рассказу об испанских событиях, происходивших в одно время с австрийскими.

21

Несколько месяцев спустя он был пойман, осужден и расстрелян.

22

Речь идет о Фердинанде III. – Прим. ред.

23

Ранее я писал, по ложному указанию в мемуарах одного современника, что Талейран и Бертье были свидетелями на религиозном бракосочетании, тайно совершенном в Тюильри накануне коронации. Автор мемуаров знал о событиях из уст императрицы Жозефины и был введен в заблуждение. Изучение официальных документов предоставило мне возможность его исправить.

24

9 марта 1808 года Бертье женился на баварской принцессе Марии Елизавете (1784–1849), дочери герцога Вильгельма. – Прим. ред.

25

Письмо Наполеона к герцогу Кадорскому (Шампаньи), хранящееся в Государственной канцелярии.

26

Я лишь анализирую ряд писем, язык которых куда более энергичен, нежели тот, что я использую для их обобщения.

27

Он сам рассказывает об этом в томе III своих «Исторических записок об управлении Голландией».

28

Эти письма многочисленны, особенно письма короля Луи и Наполеона. Они сохранились, и именно в соответствии с их неопровержимым свидетельством я веду свой рассказ.

Content

Луи-Адольф Тьер
История Консульства и Империи
Книга II
Империя
Том 2

X Фонтенбло

XI Аранхуэс

XII Байонна

XIII Байлен

XIV Эрфурт

XV Сомосьерра

XVI Регенсбург

XVII Ваграм

XVIII Талавера и Валхерен

XIX Развод

XX Континентальная блокада

Примечания