Луи-Адольф Тьер

История Консульства и Империи

Книга II. Империя: в четырех томах

Том 4. Часть первая

© Ольга Вайнер, 2014

© «Захаров», 2014

XLVIII

Лютцен и Бауцен

После отъезда Наполеона князь Шварценберг пребывал в замешательстве от увиденного и услышанного и был очень недоволен собой, ибо не смог и не решился выразить главную новость, которую ему было поручено донести до французского двора. Он попытался быть более откровенным с императрицей, но, к сожалению, его беседы с государыней не могли иметь серьезных последствий. Ослепленная окружавшим ее величием и увлеченная супругом, который осыпал ее знаками внимания, Мария Луиза пламенно желала ему побед, но не имела на него никакого влияния. Когда она принимала посланника отца, глаза ее были еще красны от пролитых при расставании с Наполеоном слез. Она с огорчением выслушала слова князя Шварценберга об опасностях положения, о возмущении Европы против Франции, о необходимости заключить мир с одними и сохранить его с другими. В ответ императрица произнесла заученные фразы об огромных силах Наполеона и только попросила, чтобы поберегли ее положение и, отправив во Францию в качестве залога мира, не подвергли опасности сделаться новой жертвой революционных бурь. Несчастья Марии-Антуанетты оставили о себе такую память, что Марию Луизу охватывал ужас при мысли о новой войне Австрии с Францией. Беседы Шварценберга с императрицей не могли привести ни к чему. Беседы с Маре, еще остававшимся в Париже, могли бы принести больше пользы, но оказались, к сожалению, столь же бесполезны.

Князь Шварценберг весьма сблизился с герцогом Бассано во время переговоров о бракосочетании Марии Луизы; они были накоротке друг с другом и могли говорить откровенно. Шварценберг попытался сказать правду, однако не вложил в свои слова должной смелости, которая позднее могла избавить его от упреков в неблагодарности Наполеону, если бы к нему не прислушались. Сделав слабую попытку оспорить утверждения Маре, он выказал некоторое недоверие к размаху наших вооружений, о которых распространялся министр. Князь указал на неопытность французской пехоты и ничтожность кавалерии; на патриотический пыл войск коалиции и воодушевление народов Европы, овладевшее даже правительствами; на невозможность для Австрии сражаться против Германии за Францию, если только ее борьба не будет выглядеть борьбой за выгодный Германии мир. Маре, казалось, совершенно не понимал этих истин и с наивностью, делавшей честь его чистосердечию, но не политическому суждению, то и дело ссылался на договор об альянсе и на брачный союз. Теряя терпение, Шварценберг воскликнул: «Брачный союз заключила политика, политика его и расторгнет!» При этих словах удивленный герцог Бассано начал догадываться об истинном положении дел. Но вместо того чтобы помочь слабости собеседника, не осмелившегося признать, что Австрия не будет сражаться за французов против германцев и даже присоединится к ним, если Франция не согласится на задуманный Австрией мир, он выразил притворное непонимание, и беседа закончилась новыми фальшивыми заверениями в верности альянсу. Маре рассудил, что лучше ничего не говорить Наполеону о том, что ему стало известно, дабы не раздражать его против Австрии. Намерение было честным; но подобное служение господину, не приученному к правде, может такового господина погубить.

Князь Шварценберг отбыл из Парижа весьма недовольный всем увиденным. По справедливости, он должен был испытывать недовольство не только другими, но и собой, ибо не сумел произнести вслух истины, которые был обязан донести до Наполеона.

В Вене дела шли не лучше, разве что тамошние представители Франции и Австрии проявляли больше прозорливости и ума. В то время как Нарбонн был на пути в Вену, положение Франции ухудшилось. Меттерних и император, зажатые между общественным мнением Германии, требовавшей их присоединения к коалиции, и Францией, с которой они были связаны договором, не знали уже, как выйти из затруднения, и были обречены на ежедневную мучительную скрытность. Их цель не изменилась, ибо в таком положении можно было преследовать только одну разумную и честную цель. Перейти от союза с Францией к союзу с Россией, Пруссией и Англией через промежуточное положение арбитра, навязать обеим сторонам выгодный для Германии мир, придерживаться переходной роли как можно дольше и присоединиться к коалиции только в крайнем случае – таково было единственно возможное поведение в глазах осторожного императора и искусного министра. В глазах императора оно примиряло интересы германского государя с отцовским долгом; министру оно предоставляло благопристойный способ переменить политический курс, оставшись во главе кабинета. Для обоих такое поведение обладало великим достоинством избавления Австрии от войны с Францией, которая в их глазах по-прежнему оставалась чрезвычайно опасной. Но было почти невозможно заставить принять вдохновленных ненавистью и надеждой членов коалиции такой медленный переход на их сторону, а Наполеона – советы об умеренности.

Без сомнения, было бы удобнее откровенно и незамедлительно объясниться со всеми, сказать и силам коалиции, и Наполеону, что Австрия хочет мира, и прежде всего мира для Германии, а затем мира для всей Европы;

что, имея возможность ввести в дело решающие силы, она готова сделать это против того, кто не примет безоговорочно и немедленно ее систему всеобщего умиротворения. Но говорить об этом до того, как в Богемии будут собраны двести тысяч человек, было слишком опасно, – и с неудержимым Наполеоном, и с опьяненной нежданными успехами коалицией. Осторожность требовала выждать некоторое время, прежде чем объясняться, и австрийский двор проявлял чудеса ловкости, чтобы преуспеть в подобной задаче.

Прежде всего, австрийцы решили запастись сторонниками их посреднической политики в самой Германии и стали искать их среди государей, также вовлеченных во французский альянс. Раньше Венский кабинет тайно обращался к Пруссии, которая с изменчивостью, происходившей от ее положения и страстей ее народа, одним махом переметнулась от посредничества к войне. Не имея больше возможности прибегнуть к Пруссии, он обратил свои усилия, по-прежнему тайные, на Саксонию и Баварию, которые только и мечтали о выгодном для Германии мире, и привязал их к своей политике.

Как мы знаем, Австрия убедила короля Саксонии покинуть Дрезден, отказать Франции в кавалерийском контингенте и запереть в Торгау пехотный контингент. Но теперь этого было недостаточно, и она хотел заманить его из Регенсбурга в Прагу, чтобы полнее располагать им и заставить его принять все ее цели. Главная цель состояла в том, чтобы заставить старого короля отказаться от Польши, – сколь лестного, столь и химеричного и опасного подарка Наполеона, всю бесполезность которого показала Московская кампания. Добившись согласия саксонского короля на упразднение Великого герцогства Варшавского, Венский кабинет надеялся встретить меньше трудностей со стороны Наполеона, который не испытывал бы больше неловкости, оставляя союзника. Тогда территории от Буга до Варты могли послужить для восстановления Пруссии, а Россия была бы избавлена от угрожающего ей призрака; ей можно было выделить землю для герцога Ольденбургского, а себе забрать часть Галиции, утраченную после Ваграмского сражения, что было небезразлично Австрии среди прочих целей.

Наконец, Австрия хотела, чтобы Саксония задействовала свои войска лишь вместе с войсками Австрии, одновременно и в той же мере. Ее силы состояли в прекрасной кавалерии, которая последовала за двором, и десяти тысячах пехотинцев, расквартированных в Торгау, в самой крепости Торгау, в крепости Кёнигштайн на Эльбе и, наконец, в польском контингенте князя Понятовского, который отошел к Кракову вслед за Шварценбергом. Эта последняя часть саксонских войск являлась самой привлекательной в глазах Австрии, не по причине ее военной важности, но по причине совершенно особого положения. В самом деле, следовало помешать тому, чтобы польский корпус при будущем возобновлении военных действий пришел в движение по приказу Наполеона и тем самым привлек русских к Богемии. К тому же при возобновлении военных действий Наполеон должен был послать приказы о выдвижении не только полякам, но и самому австрийскому корпусу. Чтобы распутать столько сложностей, Меттерних, со свойственной ему изощренностью ума, задумал ловкое, но опасное в случае огласки средство: закрепить письменной конвенцией с русскими то, о чем было договорено устно, то есть отступление перед ними, якобы вызванное их численным превосходством.

Соответственно, воспользовавшись услугами Лебцельтерна, отправленного в Калиш с предложением об австрийском посредничестве, стороны обменялись нотой, которую обещали хранить в вечной тайне, и договорились о следующем. Русский генерал барон Сакен денонсирует перемирие, в результате которого русские приостановят военные действия с австрийцами, и притворится, будто разворачивает на их фланге значительные силы; австрийцы притворятся, будто вынужденно отступают, отойдут за верховья Вислы, оставят Краков, вернутся в Галицию и уведут с собой польский корпус Понятовского, вынудив его подчиниться мнимой необходимости. Далее русские остановятся и не станут нарушать австрийских границ. Но чтобы не оставлять поляков в опасной близости от Великого герцогства Варшавского и в Галиции, в которой они могли посеять возмущение, австрийский двор хотел условиться с королем Саксонии об отводе их через австрийские территории на Эльбу, где Наполеон получит их в свое полное распоряжение. Так была бы решена одна из величайших трудностей настоящей минуты.

Русские приняли упомянутое тайное соглашение, и Нессельроде, ставший если не по должности, то на деле главным министром Александра, его подписал. Теперь требовалось убедить короля Саксонии принять эти договоренности.

Бедный Фридрих-Август, измученный и уже не знавший, кому предаться, но охотно следовавший на поводу у Австрии, положение которой походило на его собственное, принял все ее предложения. Он согласился использовать свою кавалерию и пехоту и крепости Торгау и Кёнигштайн только с согласия Австрии, совместно с ней и сообразно ее плану посредничества, дал согласие на то, чтобы у польских войск по возвращении в Галицию временно забрали оружие (и вернули его позднее), а затем провели их через австрийские территории, предоставляя всё, в чем они будут нуждаться, в какой-нибудь пункт Баварии или Саксонии, который будет указан позднее. К несчастью, в состав польских войск входил батальон французских вольтижеров, а разоружение французов, параллельное заявлениям о продолжавшемся союзничестве, было делом сомнительным.

Чтобы добиться от короля окончательного отказа от герцогства Варшавского, Австрия предлагала Саксонии в качестве возмещения за Польшу красивое княжество Эрфуртское, до сих пор остававшееся за Францией и однажды уже предлагавшееся в возмещение герцогу Ольденбургскому. Но Саксония, хоть и поддавалась во всем Австрии, не захотела жертвовать Варшавским герцогством, ибо Эрфурт не стоил польской короны, веком ранее так славно украшавшей трон саксонских государей. Потому, чтобы полнее располагать королем Саксонии, австрийский двор и захотел перевести его из Баварии в Богемию. Чтобы привлечь его туда, ему указывали, что в Праге он окажется в неприкосновенности и в нескольких часах езды от Дрездена и тем самым будет в состоянии ежедневно сообщаться со своими подданными и сохранить их привязанность.

Начатые с Баварией переговоры были столь же деликатны и даже представляли еще б\льшие трудности. Баварию нужно было не только убедить примкнуть к плану посредничества, шедшему вразрез с политикой Наполеона, но и склонить к жертве, для общего дела бесполезной, но весьма полезной для Австрии, – к восстановлению границы по Инну. Приходилось прибегать к угрозам, ибо нечего было предложить взамен, поскольку Баварию окружали территории Бадена, Вюртемберга и Саксонии, которые невозможно было расчленить в пользу соседа. Задача была трудной, и оставался риск, что недовольная Бавария откроется Наполеону. Что до союзников Франции Бадена и Вюртемберга, Австрия могла подступиться к ним лишь с множеством предосторожностей, ибо близость к рейнским берегам делала их слишком зависимыми от Наполеона.

Именно в разгар этой кропотливой тайной работы и застал Австрию Нарбонн, везший ей планы Наполеона, совершенно отличные от ее собственных. Вместо плана восстановления Пруссии и возвращения независимости Германии Нарбонн вез план потрясения еще большего, то есть план полного уничтожения Пруссии, замещения ее Саксонией и передачи Силезии Австрии, попадавшей, тем самым, в небывалую кабалу!

Меттерних оказал Нарбонну самый любезный и лестный прием, встретив его как друга, от которого ему нечего скрывать и с помощью которого он хочет спасти Францию, Австрию и всю Европу от ужасающей катастрофы, откровенно и без промедления объяснившись по всем предметам. Он пытался узнать, привез ли Нарбонн какие-либо уступки европейской политике, которые докажут, что Наполеон хочет мира. Но Нарбонн, ожидая из Парижа последних инструкций, не мог сказать ничего, кроме того, что Наполеон не намерен ни в чем уступать и что если Австрия захочет сделаться его сообщницей, он щедро отплатит ей территориями, которые заберет у кого угодно. В подобном положении Нарбонн мог только молчать и внимательно слушать, именно так он и поступил. А поскольку он молчал, говорить пытался Меттерних.

Вена, по словам министра (а он говорил правду), после отступничества Пруссии находится в труднейшем положении. Вся Германия требует, чтобы она присоединилась к русским и англичанам против французов. Всё население Вены, хоть и не столь смелое, как берлинское, ведет те же речи, и, что еще опаснее, его мнение разделяет армия. Все хотят воспользоваться случаем, чтобы избавить Германию от нестерпимого ига Франции. Австрия, разумеется, понимает преувеличенность и неосмотрительность подобных речей. Она знает, что Наполеон весьма силен и грозен, что не следует безрассудно нападать на него; и он, Меттерних, не совершит ошибки, от которой уже хотел уберечь австрийскую политику посредством заключения брачного альянса с Францией. Однако следует признать очевидные истины и не впадать в ослепление, присущее противнику: следует понять, что вся Европа возмутилась против Франции, по крайней мере, против ее главы; что и в самой Франции назрела законная потребность в мире. Наполеон, несомненно, выиграет еще несколько сражений, но его победы не смогут долго сдерживать всеобщее возмущение, и потому он должен думать о переговорах, в результате которых Франция сохранит свое нынешнее величие, но откажется от угнетения чужой независимости. Меттерних добавлял, что у Австрии честные и умеренные цели, что она хочет остаться союзницей Франции, но нельзя, вместе с тем, требовать от нее, чтобы она проливала кровь своих подданных ради отягощения бремени, немалую долю которого приходится нести ей самой; что если от нее потребуют поддержать приемлемый для Европы мирный план, ее народ, возможно, простит ей сохранение союза с Францией, но в противном случае она возбудит всеобщее возмущение своих подданных. Меттерних сказал, что пришлось арестовать некоторых деятелей и произвести несколько отставок, чтобы вынудить замолчать самых громогласных германских патриотов. Но он заметил, что всему есть предел, что сейчас кабинет – это пловец, энергично плывущий против течения, и он сможет выплыть, только если Наполеон протянет ему руку. Затем, испугавшись, что в его словах можно обнаружить видимость угрозы или порицания, он рассыпался в заверениях привязанности к Наполеону и постарался отделить себя от тех, кто хотел бы принизить французского императора.

Получая в ответ на общие положения лишь общие слова о размахе вооружений и будущих победах, австрийский министр повторял то, что уже говорил неоднократно. Он говорил о невозможности сохранить Великое герцогство Варшавское, обреченное кампанией 1812 года;

о необходимости усиления промежуточных держав и прежде всего Пруссии, единственно способной заместить навеки уничтоженную Польшу; о необходимости восстановления Германии; о невозможности дальнейшего существования Рейнского союза, навсегда погибшего в глазах германских народов и более неудобного, нежели полезного, Наполеону;

о невозможности убедить воюющие державы примириться с окончательным присоединением к французской территории Любека, Гамбурга, Бремена.

«Нам уже будет трудно, – добавлял Меттерних, – помешать говорить о Голландии, Испании и Италии! Вероятно, о них будет говорить Англия, и если она уступит насчет Голландии и Италии, то не уступит насчет Испании. Но мы не станем говорить об этом, чтобы не усложнять дела, и, если нужно, оставим Англию в стороне и будем вести переговоры без нее. Возможно, мы убедим Россию и Пруссию отделиться от нее, если представим им приемлемые условия, и тогда мы окажемся верными союзниками Франции! Но, ради всего святого, пусть Франция объяснится, пусть сообщит нам о своих намерениях и даст возможность остаться ее союзниками, позволив бороться за справедливое дело, в котором мы можем признаться перед нашим народом!»

Меттерних не выказывал ни малейшей озабоченности частными интересами Австрии, что наглядно доказывало, что он может черпать многое в предложениях, со всех сторон поступавших Австрии. Чего ему только не предлагали страны коалиции! Но он не станет слушать их безрассудных предложений; он удовольствуется тем, в чем Австрии нельзя отказать, – частью Галиции, которую у нее забрали в 1809 году для увеличения герцогства Варшавского, и Иллирийскими провинциями, которые Франция обещала вернуть. Он говорил об этом как о чем-то бесповоротно решенном, тогда как между французским и австрийским правительствами едва было проронено на этот счет несколько слов.

Таковы были речи Меттерниха. Император Франц, более осторожный и менее смелый в речах, приняв Нарбонна самым любезным образом, сказал лишь, что доволен счастьем, обретенным его дочерью во Франции, ценит гений зятя и стремится остаться союзником Франции; но не скрыл и того, что сможет таковым остаться только в интересах мира, ибо его народ не простит ему союза с Францией ради других целей. Он добавил, что мир придется покупать победами и жертвами; что Наполеон правильно поступает, употребляя свои великие таланты на создание обширных ресурсов, ибо борьба будет упорнее, чем он может вообразить; но что в конце концов победами он несомненно приведет противников к более умеренным притязаниям, и если, победив их, согласится ради покоя народов на некоторые неизбежные жертвы, Австрия усердно будет ему споспешествовать и добудет долговременный мир, которого французский император должен желать после стольких славных трудов и которого сам он горячо желает не только как государь, но и как отец, ибо мир обеспечит благополучие его милой дочери и будущность внука, к которому он питает самые нежные чувства.

На заверения императора Нарбонн отвечал как мог изысканнее, продолжая восхвалять величие своего хозяина и воспользовавшись искусством, которому научился в салонах: прикрывать непринужденностью и любезностью невозможность сказать что-либо значительное. Он прекрасно понял, что самое большее, чего можно добиться от венского двора, это соблюдение нейтралитета, и что, ведя себя осмотрительно, мало сообщая австрийцам и ничего у них не прося, можно будет довольно долго удерживать их в пассивности, чего было пока достаточно. Нарбонн и намеревался порекомендовать такое поведение своему правительству, когда получил инструкции, которых так долго ждал.

Отправленные 29 марта и прибывшие 9 апреля, они вынудили Нарбонна оставить ничего не значащие речи, которыми он до сих пор ограничивался. Доведя откровенность до возможного предела, он зачитал Меттерниху текст герцога Бассано, способный возбудить улыбку австрийского министра хвастливым тоном, которым министр французский сдобрил необузданность Наполеона. Итак, Нарбонн зачитал план, в котором Австрии отводилась главная роль. В депеше говорилось, что коль скоро Австрия хочет мира, она должна быть способна его диктовать: подготовить огромные силы и потребовать, чтобы воюющие державы остановились, пригрозив бросить сто тысяч человек им во фланг. Затем, если они не остановятся, Австрия должна бросить эти войска в Силезию и оставить ее себе, в то время как Наполеон отбросит пруссаков, русских, англичан и шведов за Вислу.

Меттерних невозмутимо выслушал план, задал много вопросов, дабы прояснить все его подробности, и затем все же коснулся пункта, о котором в депеше не упоминалось. «А если воюющие державы, – спросил он, – остановятся по нашему требованию, какие основания для мира должны мы им предложить?» На этот вопрос Нарбонн ответить не мог, ибо депеша Маре возвещала лишь о военных мерах. На деле Наполеон не хотел еще говорить, какой он видит Европу в случае незамедлительного перехода к переговорам. Меттерних заявил, что наберется терпения относительно последнего пункта и будет много размышлять о том, что ему сообщили, будто всё им услышанное могло доставить материал для долгих размышлений. Он обещал ответить настолько быстро, насколько позволит столь важный предмет.

Ему понадобилось для ответа два дня, хотя размышлял он, весьма вероятно, едва ли более часа. Меттерних вызвал Нарбонна и с видом понятного удовлетворения объявил, что посовещался со своим государем и готов объясниться, поскольку важные предметы, о которых идет речь, не допускают отсрочки. Он безмерно счастлив, заявил министр, обнаружить свое полное согласие с императором Наполеоном по важнейшим пунктам последнего сообщения! Как и Наполеон, австрийский двор думает, что не должен ограничиваться второстепенной ролью и сводить свои действия к тому, чем они являлись в 1812 году, ибо в изменившихся обстоятельствах требуется и совершенно иное содействие. Австрия это предвидела и к этому готова. В этом и состояла причина ее военных приготовлений, которые должны доставить ей вскоре сто тысяч человек в Богемии, не считая вспомогательного корпуса, вернувшегося из Польши, и наблюдательного корпуса, оставшегося в Галиции. Что до способа, каким она представится воюющим державам, Австрия рисует его себе точно так же, как император Наполеон: она предстанет перед ними в качестве вооруженного посредника, предложит державам остановиться, договориться о перемирии и назначить полномочных представителей. Если они согласятся, настанет время сформулировать условия, и поэтому она с нетерпением ожидает новых сообщений, обещанных французским правительством. Если же, напротив, воюющие державы откажутся принять предложения о мире, тогда придется действовать и договориться о том, как силы Австрии будут использовать совместно с силами Франции. В этом случае, несомненно, выявится недостаточность последнего договора об альянсе и необходимость изменить его в соответствии с обстоятельствами. Из всего этого, наконец, вытекает и необходимость новых диспозиций для вспомогательного австрийского корпуса, который пребывает на польской границе в ложном положении и который Австрия намерена отвести на свою территорию вместе с польским корпусом, чтобы помешать его использованию, противному намерениям обоих кабинетов. Свое заявление Меттерних сопроводил выражением совершенного удовлетворения, повторив, что счастлив столь полным согласием с Французским кабинетом и постарается как можно лучше согласовать прежнюю роль союзника с новой ролью посредника.

Никогда и никто не играл лучше и не выигрывал больше в опасной и сложной дипломатической игре, чем Меттерних в данной ситуации. Он разом решил все свои затруднения. Из союзника на положении раба он превратился в посредника, и посредника вооруженного. Он осмелился открыто признать, что договор об альянсе 1812 года уже не применим к нынешним обстоятельствам; он мотивировал вооружение своей страны, не оставив Франции возможности протестовать; наконец, он заранее разрешил труднейший вопрос об использовании вспомогательного австрийского корпуса. Что до предложения действовать вместе с Францией, окончательно потрясти Германию, уничтожить Пруссию, захватить Силезию и прочее, нет нужды говорить, что Австрия ни за что этого не хотела, и не из любви к Пруссии, а из любви к всеобщей независимости. Потому она уклонилась от предложений, сославшись на то, что военным развитием событий надлежит заняться позднее, когда воюющие державы отвергнут мирные предложения, что было маловероятно. Меттерних закончил свое заявление, объявив, что чрезвычайный курьер отвезет копию заявления князю Шварценбергу в Париж.

Один только тон сообщения сделал бы его подозрительным, даже если бы смысл его не был столь прозрачен. Торжественность, с какой Меттерних высказал основные положения, и поспешность, с какой он стремился известить князя Шварценберга в Париже, указывали на желание без промедления принять важную декларацию одновременно в обеих столицах, что обнаруживало скорее осторожность друзей, готовых расстаться, нежели сердечность друзей, готовых соединить интересы и усилия.

Нарбонн был слишком проницателен, чтобы не заметить, что за показным старанием продемонстрировать согласие по всем пунктам скрывается самое полное и самое опасное несогласие. Усилившийся в цели и средствах, но переросший в посредничество альянс обращался ловушкой, которую Наполеону подготовили, воспользовавшись его собственными словами.

Облекшись ролью вооруженного посредника, Австрия тотчас воспользовалась завоеванной позицией, чтобы продвинуться по открывшемуся перед ней пути. Король Саксонии по-прежнему пребывал в Регенсбурге. Попытки австрийцев убедить его отказаться от герцогства Варшавского не прекращались. Теперь появился новый аргумент. Франция и Австрия только что пришли к согласию, заявила Австрия. Франция попросила посредничества, и Австрия согласилась. Поэтому всё, что делается, полностью соответствует целям Наполеона, а отказ Саксонии от Великого герцогства Варшавского избавит от серьезных затруднений и облегчит заключение мира. К тому же следует спасать прочное, то есть Саксонию, жертвуя химерическим, то есть Польшей. Побежденный такими доводами, Фридрих-Август подписал отречение, которого от него требовали, и подписал его 15 апреля, через три дня после заявления Австрии о вооруженном посредничестве.

Но Австрия желала от короля не только этого. Известно было, что Наполеон намеревается прибыть в Майнц, а затем в Эрфурт, чтобы возглавить свои армии, и сможет одним мановением руки вновь завладеть бедным королем, удалившимся в Баварию, вновь заставить его утратить разум, память и чувство реальности, пообещав сделать королем Польши. Этот чарующий и пугающий волшебник должен был пройти слишком близко от Регенсбурга, чтобы оставлять там слабого Фридриха-Августа. Его снова стали убеждать перебраться в Прагу. И Фридрих-Август решился уехать. Не предупредив французского посла, в ночь с 19 на 20 апреля саксонский двор отбыл в Прагу, составив длинную вереницу карет, в окружении трех тысяч конников и артиллеристов, вышедших из Регенсбурга с саблями наголо и зажженными фитилями. Господин Сера в последнюю минуту получил письмо для императора, в котором добрый Фридрих-Август говорил, что отправляется в Прагу по приглашению Австрии, о совершенном согласии которой с Францией ему известно, оставаясь, однако, верным союзником великого монарха, осыпавшего его столькими благодеяниями.

Когда эта новость дошла до Вены, император Франц и Меттерних уже не скрывали радости от того, что завладели столь ценным инструментом для осуществления своих замыслов. В ту же минуту, сочтя, что им не следует больше скрывать планов по поводу вспомогательного корпуса, они написали князю Понятовскому, что он должен оставить Краков и вернуться на австрийскую территорию, ибо вскоре возобновятся военные действия, а потому нежелательно привлекать русских в Богемию, сражаясь с ними. Кроме того, князя уведомили, что на время этого движения оружие поляков, саксонцев и французов будет сложено на повозки и возвращено им позднее. Уведомление доставили князю Понятовскому одновременно с приказом из Парижа, предписывавшим ему приготовиться к вступлению в кампанию и совместным действиям с австрийским корпусом, который должен был в свою очередь получить инструкции Наполеона. Понятовский поспешил сообщить обо всем Нарбонну, чтобы посол разъяснил ему загадки, в которых он ничего не мог понять.

Нарбонн вновь пришел к Меттерниху, требуя у него отчета в стольких странностях, приключившихся почти одновременно. Меттерних, вынужденный отвечать на столько вопросов, оказался в затруднении и почти рассердился из-за того, что результаты, которых он желал, были достигнуты столь быстро. Он поспешил сказать Нарбонну, что Фридрих-Август свалился на них в Богемию как гром среди ясного неба, и никто так не удивлен, как сам Меттерних и император, его молниеносным приездом в Прагу. Нарбонн не стал более задерживаться на этом предмете и перешел к предмету более важному, то есть к попытке отвести польский корпус в Богемию и разоружить его. Этот вопрос требовал незамедлительного разъяснения, ибо в Кракове мог возникнуть конфликт между князем Понятовским и графом Фримоном, которому поручалось разоружить поляков, или даже начаться прямое столкновение с Австрией, если приказы Наполеона вспомогательному австрийскому корпусу встретят неповиновение. Не желая признаваться в тайной договоренности с русскими, Меттерних извинился самым ловким из возможных способом, сказав, что направленное Понятовскому уведомление было чисто дружеским и ни к чему его не обязывало; что после лояльного исполнения товарищеского долга перед поляками и совместного отступления их предупредили о невозможности в скором времени поддержать их. Он указал, что русские приближаются и их не хотят привлечь на австрийскую территорию, вновь сражаясь с ними и вступая тем самым в противоречие с ролью посредника, только что принятой по внушению Франции; что поэтому было решено вернуться в Галицию, где надеются избежать преследования в случае воздержания от военных действий, и потому предложили князю Понятовскому отойти туда вместе с австрийцами, дабы не попасть в плен, что влечет необходимость временно сложить оружие, ибо не принято пересекать нейтральную территорию с оружием в руках.

Таковы были объяснения Меттерниха. Имелось много вариантов ответа, но куда умнее было бы оставить австрийского министра при мысли, что он может исполнять одновременно роли посредника и союзника, дабы принудить как можно дольше оставаться союзником. К сожалению, Нарбонн прибыл не с такими намерениями и теперь настойчиво приводил собеседника в замешательство. Договор об альянсе, сказал он, всё еще существует: Меттерних с ним согласился и даже не уставал сам это повторять. Правда, договор этот рассматривался теперь как не вполне применимый к обстоятельствам, но только в том пункте, что помощь в 30 тысяч человек не была уже соразмерна опасности положения. Из этого не вытекало, однако, что в помощи 30 тысяч человек будет отказано. Австрийцы вместе с поляками представляли силу в 45 тысяч человек, которые могли нанести чувствительные удары по левому флангу коалиции или хотя бы одним своим присутствием парализовать 50 тысяч неприятельских солдат. И потом, разве Австрия уже не думает о чести оружия? Разве она намерена отступить перед немногочисленным корпусом Сакена, а после робкого возвращения в свои пределы станет прятаться и разоружать собственных союзников? Разве такое поведение достойно Австрии? И согласятся ли союзники сложить оружие, когда среди них находятся французы? А если они откажутся сложить его, их разоружат силой или сдадут русским?..

Нечем было возразить на эти замечания, поскольку Меттерних объявил себя посредником, но не сложил с себя роль союзника. Уклоняясь от слишком неудобных вопросов, он перешел на почву, на которой ему было легче защищаться, на почву осторожности. Что значит для Наполеона, который намеревается потеснить с фронта неопытные войска коалиции, горстка австрийцев и поляков в Кракове? Неужели ради суетного удовольствия скомпрометировать Австрию ее поставят в ложное положение в отношении воюющих держав, перед которыми она должна предстать как арбитр? Неужели сделают для нее невозможной роль посредницы, подвергнут ее осуждению общественного мнения, заставив поднять оружие против сил коалиции, и вынудят окончательно утратить бразды правления германскими делами, бразды, которые она держит и без того дрожащей и неверной рукой? Если она отказывает в тридцати тысячах солдат сегодня, то только ради того, чтобы предоставить сто пятьдесят тысяч позднее, когда будут обговорены приемлемые условия мира, что зависит от одной Франции. К тому же, следует сохранять благоразумие и не требовать от Австрии, чтобы она сражалась против германцев за поляков. Такое положение при существующем общественном мнении в Вене, Дрездене и Берлине было бы нестерпимо. Если австрийцы и хотят отступать, то только потому, что уверены: они имеют дело со значительными силами. Поляков же Австрия намерена принять и кормить и будет это делать только для того, чтобы угодить Франции, ибо допустить их в Галицию – значит уже принять самых неудобных гостей, которые сделаются и опасными, если будут вооружены. К тому же их государь, король Саксонии, дал согласие на временное разоружение. Остается французский батальон. Что ж, ради Наполеона пойдут на жертву и уважат в этих нескольких сотнях человек его славу, славу французской армии. Поступившись принципами, Австрия позволит французскому батальону сохранить оружие на нейтральной территории: территория Богемии с ведома Наполеона объявлена нейтральной, чтобы помешать русским вступить в нее.

Нарбонн тотчас понял, что заблуждался, желая получить от Австрии эффективное содействие и что нейтралитет это всё, чего можно от нее ожидать, да и то ценой быстрых и решительных побед. Он сообщил об этом министру Маре, прося новых директив для столь трудной ситуации.

Эти важные события европейской политики происходили с 1 по 20 апреля, в то время как Наполеон готовился к отъезду из Парижа, покинул его, прибыл в Майнц и отдал первые приказы. Прибыв в Майнц 17 апреля, он тотчас принялся за работу, узнал, хоть и не полностью (ибо не все дипломатические курьеры проезжали через Майнц), но в достаточной мере, всё, о чем мы недавно рассказали, и смог составить об этих событиях приблизительное представление. Больше всего Наполеона удивил внезапный отъезд короля Саксонии в Прагу в ту минуту, когда французская армия приближалась, чтобы освободить его земли. Отступление австрийского корпуса показалось ему более объяснимым: он понял, что Австрия, не отрицая альянса, отвергает его обязательства. Попытка разоружения поляков его возмутила, и он отправил в Краков курьера с предписанием князю Понятовскому ни за что не допускать разоружения, в крайнем случае вернуться в Польшу, вести партизанскую войну и скорее погибнуть, чем сложить оружие. Кроме того, Наполеон подтвердил предписание графу Фримону повиноваться его приказам.

Использовав в отсутствие Маре Коленкура как министра иностранных дел, Наполеон написал Нарбонну, что не понимает поведения Австрии, но замечает, что она ведет двойную игру и осторожничает с его врагами и с ним; что ее политика в отношении Саксонии непонятна и нужно постараться раскрыть ее тайну и выведать, будет ли крепость Торгау, куда удалилась саксонская пехота, верна Франции; что нужно вынудить Австрию объясниться по поводу вспомогательного корпуса, заставить ее сказать, будет он повиноваться или нет, и главное, конечно же, убедить ее отказаться от разоружения польских войск.

Впрочем, эти предметы не особенно беспокоили Наполеона. Он намеревался положить конец всем затруднениям и хитростям в самое короткое время, дебушировав в Саксонию с 200 тысячами человек через все проходы Тюрингии. Наполеон подсчитал, что Евгений, усиленный корпусом Лористона, посланным ему в марте, сможет собрать на Эльбе 80 тысяч солдат, оставив около 30 тысяч в Данциге и Торне и 30 тысяч в Штеттине, Кюстрине, Глогау и Шпандау. Наполеон надеялся дебушировать со 150 тысячами из Тюрингии, по пути присоединить еще 50 тысяч, подходящих из Италии, и с 200 тысячами идти на соединение с Евгением. Этих сил было более чем достаточно, чтобы сокрушить 150 тысяч солдат, которыми надеялись располагать к началу кампании русские и пруссаки. Позднее из Италии, Майнца и Вестфалии должны были подойти три резервные армии, формирование которых должно было завершиться в июне-июле. Эти силы позволяли противостоять сегодняшним врагам, с которыми предстояло иметь дело весной, и врагам будущим, которых лето или политика Австрии могли подвести на линию несколько месяцев спустя.

Как случается всегда, Наполеон несколько просчитался, но не в численности войск, а во времени их воссоединения, что должно было лишить его части сил, на которые он рассчитывал к началу военных действий. Так, вместо 280 тысяч человек активных войск в первых числах апреля или мая, он должен был получить в свое распоряжение 200 тысяч человек, но и этого, впрочем, было достаточно, чтобы стремительно оттеснить на Эльбу, Одер и даже на Вислу неосмотрительного неприятеля, вышедшего ему навстречу. Вот каково было состояние и распределение сил к концу апреля, к минуте возобновления военных действий.

Оставив 27–28 тысяч человек в Данциге и 32–33 тысячи в крепостях Вислы и Одера, принц Евгений располагал почти 80 тысячами человек войск активных, но еще не вполне доступных, чтобы полностью отвести их навстречу Наполеону, когда тот дебуширует в Саксонию. Так, князь Понятовский, оттесненный к границам Богемии, был отделен от Евгения войсками коалиции, которые перешли через Эльбу. Из поляков, состоявших на службе у французов, удалось собрать только дивизию Домбровского, насчитывающую около 2 тысяч пехотинцев и 1500 всадников и занятую переформированием в Касселе. От корпуса Ренье после отделения саксонцев осталась французская дивизия Дюрютта, насчитывающая после кампании 1812 года 4 тысячи человек. Двадцать восемь тысяч человек дивизии Лагранжа и корпуса Гренье сократились до 24 тысяч вследствие ежедневных боев с пруссаками и русскими. Эти три дивизии (ибо корпус Гренье разделился на две дивизии), помещенные под командование маршала Макдональда и вверенные непосредственно генералам Фрессине, Жерару и Шарпантье, проведя зиму перед врагом, представляли собой превосходное войско. Наконец, корпус Лористона, который должен был насчитывать 40 тысяч солдат, вследствие болезней и задержки многих когорт составлял только 32 тысячи. От него также пришлось отделить дивизию Пюто, дабы прикрыть нижнее течение Эльбы, пока Даву и Виктор с реорганизованными батальонами не отобьют Гамбург и не займут Магдебург. Восемь из реорганизованных батальонов Виктора оставались до сих пор в распоряжении Евгения и охраняли Дессау, весьма важный пункт, поскольку он находился неподалеку от места слияния Эльбы и Заале и именно позади этих рек Евгений и Наполеон должны были осуществить воссоединение войск. Принц располагал также кавалерией, восстановленной в Ганновере и постепенно прибывавшей, и 3 тысячами гвардейцев, которых должен был вскоре вернуть Великой армии. Именно вследствие всех этих отсоединений, задержек и сокращений Евгений мог присоединить к Наполеону не 80, а только 62 тысячи человек.

На Майне Наполеон надеялся собрать 150 тысяч человек, а после присоединения генерала Бертрана – и 200 тысяч. Он предполагал, что Ней сможет располагать 60 тысячами, Мармон – 40 тысячами, Бертран – 50 тысячами и что гвардия будет насчитывать не менее 40 тысяч. Прибавив к этим силам около 10 тысяч человек от мелких германских государей, Наполеон должен был получить 200 тысяч к минуте своего появления в Саксонии. Вот каким сокращениям подверглись войска при переходе от надежд к действительности.

Маршал Ней располагал не 60, а только 48 тысячами, потому что ему недоставало вюртембержцев и баварцев, а главным образом потому, что не получил саксонскую кавалерию. При нем оставались четыре прекрасные французские пехотные дивизии, сформированные из когорт и временных полков. Они включали около 42 тысяч пехотинцев и ожидали прибытия еще 7–8 тысяч. Наполеон присоединил к ним наиболее послушных союзников, находившихся ближе всего, – гессенцев, баденцев и франкфуртцев, численностью 4 тысячи человек под началом генерала Маршана. Пятнадцать сотен артиллеристов и пятьсот гусар, составлявших кавалерию Нея, доводили его корпус до 48 тысяч человек.

Второй Рейнский корпус, формировавшийся в Ганау под началом Мармона, насчитывал не 40 тысяч, как предполагалось, но 32 тысячи, поскольку многие подразделения задерживались. Третья дивизия этого корпуса, дивизия генерала Теста, была вынуждена дожидаться многих отставших солдат. После своего полного укомплектования она должна была двигаться в Гессен, чтобы охранять угрожаемую монархию короля Жерома, подобрать по пути дивизию Домбровского и затем воссоединиться на Эльбе с корпусом, частью которого ей назначалось стать. Три оставшиеся дивизии составляли 26–27 тысяч солдат, в том числе прекрасный корпус морских пехотинцев под началом знаменитых дивизионных генералов Компана и Боне.

Наименьшие потери при формировании своего армейского корпуса претерпел генерал Бертран. Он вел четыре пехотные дивизии, в том числе три французских и одну итальянскую, включавших 36–37 тысяч пехотинцев и 2500 артиллеристов. Вместо 6 тысяч всадников он собрал только 2500, поскольку 19-й егерский и два гусарских полка, формировавшихся в Турине и Флоренции, оказались не готовы. Прибавив в Аугсбурге к действующему составу 3 тысячи новобранцев, Бертран располагал почти 45 тысячами человек, лучше обученных, чем остальная армия, потому что это были старые кадры и новобранцы, имевшие за плечами год или два обучения. Поскольку Бертран никогда не командовал, Наполеон дал ему в помощники Морана, бывшего товарища Фриана и Гюдена по 1-му корпусу и одного из лучших генералов армии. Наполеон не мог оставить Бертрану четыре дивизии, поскольку большинство маршалов располагали только тремя. Он присвоил ему дивизии Морана и Пейри, а дивизии Пакто и Лоренсеза предназначил маршалу Удино. Третьи дивизии для Бертрана и Удино должны были составить вюртембержцы и баварцы. С учетом всех сокращений Наполеон мог дебушировать в Саксонию во главе 135 тысяч человек и 350 орудий, соединиться с Евгением, ожидавшим его на Эльбе с 62 тысячами человек и сотней орудий, и в результате выставить против неприятеля 200 тысяч человек. К ним должны были вскоре присоединиться еще 50 тысяч и три резервные армии, что довело бы численность всех сил по меньшей мере до 400 тысяч солдат. Это был невероятный результат, если подумать, что у Наполеона имелось только три месяца, чтобы собрать разрозненные или почти уничтоженные части армии.

Правда, артиллерийские упряжки состояли из молодых лошадей, почти все из которых получили ранения из-за возраста и неопытности всадников, кавалерия была ничтожна, у маршалов Нея и Мармона оставалось лишь по 500 всадников для разведки, а у генерала Бертрана – 2500; а для формирования резерва тяжелой кавалерии пришлось довольствоваться 3 тысячами гвардейских конных егерей и гренадеров и 4–5 тысячами гусар и кирасиров, приведенных из Ганновера генералом Латур-Мобуром; но следовало положиться на воодушевление, царившее в рядах всей армии. Генералы и офицеры, пришедшие из Испании и Италии или чудесно спасшиеся из России, были полны решимости ценой необычайных усилий восстановить пошатнувшееся могущество Франции, и, продолжая осуждать политику, обрекавшую их на эти отчаянные усилия, они настолько сообщили свое воодушевление молодым солдатам, что те выказывали необыкновенный пыл и всякий раз кричали «Да здравствует Император!» при виде Наполеона, являвшегося виновником кровопролитных войн, в которых им всем предстояло погибнуть, и ежедневно осуждаемого вслух на биваках и в главных штабах. Такова благородная и трогательная непоследовательность патриотизма!

Наполеон покинул Майнц 26 апреля, посетил Вюрцбург и Фульду и прибыл в Веймар, куда еще прежде прибыл маршал Ней со своими молодыми дивизиями. Наполеон намеревался подпустить уже выдвинувшиеся за Эльбу войска коалиции как можно ближе к верховьям Заале, затем направиться на Эрфурт и Веймар, воссоединиться за Заале с Евгением, перейти через реку и ударить силами 200 тысяч человек во фланг неприятелю в окрестностях Лейпцига. Такой план мог доставить значительные результаты. Победив союзников в большом сражении, Наполеон мог захватить немалое их количество в плен, затем отбросить тех, кого не захватил, за Эльбу и Одер, разблокировать гарнизоны Одера, победоносно вернуться в Берлин, восстановить сообщение с Данцигом и показать, что лев, которого считали поверженным, грозен, как никогда.

С этой целью Наполеон поставил во главе своих войск Нея и направил его на Эрфурт, Веймар и Наумбург, чтобы занять переходы через Заале прежде, чем ими успеет завладеть неприятель. Он даже предписал маршалу занять известные переходы в Заальфельде, Йене и Дорнбурге, но не переходить через реку, а только охранять ее, и подтянул к нему Бертрана, за которым на небольшом расстоянии, через Бамберг и Кобург на Заальфельд, следовал Удино. В то же время Наполеон приказал Евгению выдвинуться в направлении Дессау, к месту слияния Заале и Эльбы, и подняться вдоль Заале до Вайсенфельса. Сам он с гвардией и корпусом Мармона следовал за Неем и Бертраном: 26-го он был в Эрфурте, 28-го – в Экартсберге, близ знаменитого поля битвы Ауэрштедта. Cложная операция, которую он задумал, в ту минуту состояла в двойном движении вдоль Заале, и ее результатом должно было стать воссоединение войск Наполеона с войсками Евгения. Но союзники, хоть и находились в большой близости, не были ни настолько осведомлены, ни настолько бдительны, чтобы разгадать маневр и помешать ему. Однако они расположились очень близко и могли перерезать путь одним движением.

До сих пор союзники старались использовать время с наибольшей пользой, но преуспели в этом меньше, чем Наполеон. При отступлении из Москвы русская армия пострадала почти так же, как французская, и насчитывала не более 100 тысяч человек, которых едва успели рекрутировать и которые были рассредоточены от Кракова до Данцига. Около 20 тысяч русских под началом Сакена и Дохтурова противостояли полякам и австрийцам под Краковом. Еще 20 тысяч оставались перед Торном и Данцигом, а 8–9 тысяч под началом Теттенборна и Чернышева двигались в низовья Эльбы к Гамбургу и Любеку. Десять тысяч следовали с Витгенштейном на Берлин и вместе с прусским корпусом Йорка наблюдали за Магдебургом; 12 тысяч, большей частью кавалеристов, под началом Винцингероде перешли через Эльбу в Дрездене; 30 тысяч главного корпуса, включавшие гвардию, гренадер и остатки армии Кутузова, остались на Одере со штаб-квартирой.

Пруссаки восстановили армию чрезвычайно стремительно. Они оставили в отпуске в городах и деревнях полностью обученных солдат, которые только ждали сигнала, чтобы вернуться под знамена. Благодаря этому средству и стихийному набору молодежи они собрали 120 тысяч человек, в том числе 60 тысяч превосходно обученных активных войск, около 40 тысяч человек, проходивших обучение, и около 20 тысяч в крепостях. Пруссаки надеялись довести численность войск до 150 тысяч человек, в том числе до 100 тысяч на линии, при условии скорого получения английских субсидий. Молодежь из числа студентов и торговцев пополняла батальоны пеших егерей, а дворянская молодежь и выходцы из семей богатой буржуазии – ряды егерей конных.

За вычетом войск, оставленных в тылах, используемых для блокады крепостей и отправленных в рейды к оконечностям линии, на поле сражения располагались: справа прусский корпус Йорка, после перехода на сторону союзников не покидавший русский корпус Витгенштейна и вместе с последним составлявший 30 тысяч человек;

в центре в авангарде корпус Винцингероде в 12–15 тысяч человек легкой пехоты и кавалерии; в центре во второй линии корпуса Блюхера с 26 тысячами пруссаков и Кутузова с 30 тысячами русских; слева, но вне досягаемости, 10–12 тысяч генерала Сакена, то есть в целом 110–112 тысяч солдат.

Союзники рассчитывали на помощь, которая заставляла себя ждать: на помощь Бернадотта. На встрече в Або будущий король Швеции договорился с Александром о содействии усилиям коалиции посредством корпуса в 30 тысяч шведов с присоединением к нему 15–20 тысяч русских, которыми он и будет командовать. Для ускорения формирования этой армии англичане предоставили субсидию в 25 миллионов франков. Платой Бернадотту за войну с Францией выступала, как мы знаем, Норвегия. Однако он не спешил исполнить свои обязательства и думал прежде послать войска в Норвегию, чтобы завладеть обещанной наградой.

Лишенные как его помощи, так и помощи Австрии, которая еще не присоединилась, потому что хотела прежде исчерпать все возможности мирного урегулирования и потому что была пока не готова, союзники приняли решение встретить удар Наполеона со 112 тысячами человек и, даже больше того, самим нанести по нему удар. Сначала они сомневались (или делали вид, что сомневаются) в численности сил неприятеля, затем, когда стало невозможно ее оспаривать, они стали отрицать качество таковых, утверждая, что это дети, ведомые стариками, и что лучшие солдаты России и Пруссии, воодушевленные пламенным патриотизмом, могут не тревожиться. К тому же воевать придется на равнине, и молодые французские пехотинцы не смогут устоять под ударами кавалерии, самой многочисленной и прекрасной в Европе. После такого хвастовства уйти за Эльбу при приближении Наполеона становилось затруднительно и опасно. Так можно было глубоко обескуражить германцев, но, главное, удалившись, вернуть Наполеону Австрию. Поэтому следовало сражаться на месте. Однако, в нетерпении продвинуться дальше и освободить новые части Германии, передвинулись за Эльбу, через которую перешли в Дрездене, не имея возможности перейти через нее ниже, и попали в настоящую ловушку. В самом деле, союзники оказались между Евгением с одной стороны, горами Богемии с другой и с Наполеоном впереди, рискуя подвергнуться мощной атаке с фронта и одновременно получить смертельный удар во фланг.

Осторожный Кутузов, ставший после своих побед своего рода оракулом и не любивший германцев с их патриотическими демонстрациями, упорно твердил, что нужно ограничиться достигнутым, сохранить Великое герцогство Варшавское, заключить мир с Францией и возвращаться домой. Александр, остановленный в своей роли освободителя Германии, соблазнявшей его не меньше, чем роль покорителя Константинополя после Тильзита, был чрезвычайно раздражен сопротивлением Кутузова, которым не осмеливался пренебречь. Поэтому, в то время как Винцингероде, двигавшийся вместе с пламенным Блюхером, перешел в начале апреля через Эльбу, основной русский корпус остался позади и вступил в Дрезден только 26-го, в тот день, когда Наполеон прибыл в Эрфурт. Но Кутузов, изнуренный последней кампанией, внезапно умер в Бунцлау. С этой минуты соображения осмотрительности потеряли единственного адепта, обладавшего достаточным весом, и Александр, окруженный германскими энтузиастами, стал думать только о скорейшем наступлении. Он желал дать сражение незамедлительно, где угодно и как угодно, лишь бы на равнинах Саксонии, где кавалерия союзников обладала преимуществом над французами, располагавшими только молодой пехотой без кавалерии.

И потому 27, 28 и 29 апреля союзники продолжали выдвигаться вперед между Евгением, находившимся у места слияния Заале и Эльбы, и Наполеоном, выходившим из Тюрингского леса. Можно было предотвратить опасность, быстро выдвинувшись на Лейпциг, Лютцен, Вайсенфельс и Наумбург, перерезать линию Заале и вклиниться между Наполеоном и Евгением, дабы воспрепятствовать их воссоединению. Но требовалось, чтобы кто-то командовал, ибо Кутузов умер, а Александр, оставшийся единственной военной властью, выслушивал советы, не умея принять какой-либо из них. И союзники продолжали просто выдвигаться вперед, одновременно желая и страшась встречи с Наполеоном. Договорились, что командовать будут русские, но тщетно искали, кому это командование поручить. Тормасов был самым старым, но наименее способным генералом. Витгенштейн, необычайно восхваляемый за оборону Двины от французов, которые и не собирались через нее переходить, находился в большом фаворе, и командование в случае встречи с неприятелем поручили ему. Но его успехи даже не были делом его рук: он был обязан ими начальнику своего штаба генералу Дибичу, предприимчивому офицеру, исполненному ума и военных талантов. В силу этих причин командование не могло происходить быстро и исполняться верно.

Зная противника, Наполеон не сомневался, что ему даже не попытаются помешать соединиться с Евгением, и всё же не пренебрег ничем, чтобы обеспечить успех соединения, будто имел дело с самым сведущим и бдительным неприятелем. Прибыв 28 апреля в Экартсбергу, он выдвинул вперед вдоль Заале, чтобы закрыть все выходы с реки, маршала Нея, генерала Бертрана и маршала Удино. В то же время он обратным движением подтянул к себе принца Евгения, приказав ему подняться вдоль Заале. Чтобы осуществить соединение, оставалось только занять 28 апреля промежуток между Мерзебургом и Наумбургом, двинувшись навстречу принцу. Ради успеха маневра Наполеон не ограничился встречным выдвижением Нея и Евгения к Вайсенфельсу, он отделил от корпуса Мармона дивизию Компана и выдвинул ее влево на Фрейбург, чтобы она, продублировав головные колонны Нея и Евгения, сформировала между ними своего рода спайку. Наполеон 28-го вечером отдал приказ о том, чтобы движения были исполнены на следующий день, 29 апреля. Ней с двумя своими первыми дивизиями должен был спуститься в Вайсенфельс, перейти через реку и завладеть городом; тем временем остальные дивизии должны были следовать за ним, а Бертран и Удино – занять оставленные им выходы из Йены, Дорнбурга и Наумбурга. Евгений должен был, в свою очередь, выдвинуть корпус Лористона вверх по течению реки к городу Галле, а корпус Макдональда – к Мерзебургу, подав таким образом руку Нею. Сам Наполеон, не предполагая, что неприятель столь близок, остался в Экартсберге, дабы привести в порядок хвост колонн.

Маршал Ней спустился вдоль Заале, перешел через нее чуть выше Вайсенфельса по мостам, перебросить которые не стоило большого труда, и выдвинулся на просторные равнины, простирающиеся за рекой. Среди этих равнин и располагается Лютцен, который прославился благодаря Густаву-Адольфу[1] и которому несколько дней спустя суждено было обрести новую славу благодаря Наполеону.

Следуя тактическим инструкциям Наполеона, Ней двигался через равнину Вайсенфельса с дивизией Суама, построенной в несколько каре. Кавалерийские аванпосты обнаружили приближение многочисленных эскадронов Винцингероде. Германский генерал, командовавший русским авангардом, располагал пехотной дивизией принца Евгения Вюртембергского и 8–9 тысячами превосходных конников. Он выдвигался за Вайсенфельс, ища на Заале известий о французах. И Ней вскоре дал о себе знать.

Французские рекруты, впервые видевшие неприятеля, но возглавляемые офицерами, всю жизнь проведшими в сражениях, и маршалом, один вид которого вселял в них уверенность, двигались вперед с трепетом молодой и кипучей отваги. Им нужно было пересечь складку местности, за которой виднелись многочисленные эскадроны, опиравшиеся на легкую пехоту и конную артиллерию. Французские солдаты встретили первые ядра без удивления. Отборные тиральеры пересекли пересеченный участок и вынудили неприятельских тиральеров отступить. Последовав за ними, спустились в складку, поднялись на противоположный склон и открыли по неприятелю энергичный артиллерийский огонь. После несколько залпов на наши каре ринулась кавалерийская дивизия Ланского. Настала критическая минута. Бесстрашный Суам, героический Ней и бригадные генералы встали во все каре, дабы удержать пехоту, непривычную к такому зрелищу. Исполненный по сигналу ружейный огонь встретил неприятельскую конницу и остановил ее. Молодые солдаты, удивленные, что понадобилось столь немногое, встретили новую атаку еще лучше, поразив из ружей множество всадников Ланского. Затем Ней перестроил каре в колонны и отбросил неприятеля. Он поздравил с победой своих доблестных рекрутов, которые ответили ему тысячекратным «Да здравствует Император!», бросились следом за русскими в Вайсенфельс, выбили их из города и к концу дня полностью им завладели. Маршал Ней, со времен своей молодости не сражавшийся с неопытными солдатами, поспешил выразить Наполеону свою радость и уверенность. «Эти дети, – написал он, – герои; с ними я сделаю всё, что Вы захотите».

Тем временем Макдональд, формировавший головную колонну Евгения, вступил в Мерзебург, и его аванпосты смешались с аванпостами Нея. Следовавший за ним Лористон нашел мосты Галле плотно занятыми пехотой и многочисленной артиллерией прусского генерала Клейста. Эти мосты тянутся через несколько рукавов Заале, и их невозможно захватить, если только их не охраняет деморализованное войско. Но не таково уже было состояние духа пруссаков, воодушевленных благородным патриотизмом, и Лористон не стал форсировать позицию, которую на следующий день французы намеревались обойти.

Прочитав донесения, Наполеон разделил радость своих генералов и написал в Мюнхен, Штутгарт, Карлсруэ и Париж, чтобы рассказать о подвигах молодых солдат. Он покинул Экартсбергу 30-го и отправился ночевать в Вайсенфельс.

Осуществив соединение с Евгением в низовьях Заале, он намеревался воспользоваться полученным преимуществом и массово дебушировать на знаменитую Лютценскую равнину, выдвинуться мощной колонной на Лейпциг, перейти через реку Эльстер прямо в Лейпциге, исполнить поворотное движение, выдвинув вперед левый фланг, двинуться на союзников и прижать их к горам Богемии. Однако, поскольку двести тысяч человек не могли двигаться вместе, Наполеон направил большой дорогой из Лютцена в Лейпциг Нея, гвардию и Мармона. Чтобы фланкировать главную колонну справа, он приказал Бертрану и Удино, оставшимся в верховьях Заале, дебушировать из Наумбурга на Штоссен. Чтобы фланкировать ее слева, он приказал Евгению дебушировать из Мерзебурга на Лейпциг. Все корпуса, отбывавшие с Заале в трех-четырех лье друг от друга, сходились к Лейпцигу.

На следующий день, 1 мая, Наполеон рано утром вскочил на лошадь, собрав вокруг себя Нея, Мортье, Бессьера, Сульта, Дюрока и Коленкура, желая насладиться зрелищем, столь восхитившим накануне Нея, и собственными глазами увидеть, как молодые солдаты весело и стойко отражают атаки неприятельской конницы.

Между тем просторная Лютценская равнина, как и всякая другая равнина, имела свои неровности. По выходе из Вайсенфельса располагался довольно длинный и глубокий овраг под названием Риппах, по имени деревушки, через которую проходил. Утром войска Нея, предшествуемые многочисленными тиральерами, уверенно двинулись к нему, построившись в каре, между которыми разместили артиллерию. Дойдя до края оврага, солдаты разорвали каре, преодолели препятствие, вновь построились и двинулись дальше, стреляя из пушек. Впереди, демонстрируя превосходную выдержку, по-прежнему шагала дивизия Суама. В ту минуту, когда она развертывалась, маршал Бессьер, который обычно командовал гвардейской кавалерией и потому не должен был там находиться, захотел сопровождать Наполеона и отступил вправо, дабы лучше разглядеть движения неприятеля. Внезапно ядро, сломав руку, которой он держал поводья, ударило его прямо в грудь. Бессьер был убит на месте! Наполеон любил его и ценил, искренне сожалел о нем и со словами «Смерть приближается к нам!» пустил лошадь вперед, чтобы наблюдать за движением своих солдат, пока Бессьера уносили на плаще. Наполеон испытал такое же удовлетворение, что и Ней двумя днями ранее, увидев, как рекруты, с невозмутимой стойкостью отразив атаки кавалерии, поразили триста-четыреста неприятельских всадников.

День завершили в Лютцене, довольные поведением солдат, опечаленные более, чем показывали, гибелью Бессьера, в которой многие усмотрели дурной знак. Однако погода была превосходна, войска воодушевлены, и казалось, что природа и фортуна вновь улыбаются нам! Наполеон отправился осматривать памятник Густаву-Адольфу, победившему и павшему на этой равнине, и приказал возвести памятник и герцогу Истрийскому, сраженному здесь же. Он посвятил маршалу несколько прекрасных слов в очередном бюллетене и написал его вдове письмо, способное исполнить ее гордостью и утешить, насколько может утешить слава.

Второго мая Наполеон поднялся в три часа ночи, чтобы отдать приказы и продиктовать множество писем. До Лейпцига и перехода через Эльстер оставалось не более четырех лье. Донесения лазутчиков яснее, чем в предыдущие дни, говорили о том, что русские и пруссаки продолжают движение за Эльстером на правом фланге французов и дошли до Цвенкау и Пегау, очевидно, надеясь встретить противника там, где его не было, то есть на дороге к горам. При этих известиях Наполеон утвердился в мысли передвинуться на Лейпциг и обрушиться во фланг неприятелю и отдал соответствующие распоряжения войскам. Принц Евгений прибыл днем в Маркранштедт, опередив основной корпус, и Наполеон оставил его там, чтобы он имел возможность тотчас передвинуться к Лейпцигу: отправить корпус Лористона прямо на Лейпциг, а Макдональда – вправо на Цвенкау, где могли встретиться передовые подразделения неприятеля. Наполеон рекомендовал Евгению лично держаться между Лористоном и Макдональдом с дивизией Дюрютта, кавалерией Латур-Мобура и сильным артиллерийским резервом, дабы оказать помощь тому, кому придется вести более тяжелый бой. Наполеон и сам приготовился последовать за ним с гвардией, дабы поддержать нуждавшегося в поддержке.

Однако заподозрив, с присущей ему проницательностью, что союзники двигаются вдоль Эльстера, чтобы атаковать во фланг его самого, Наполеон удержал Нея с пятью дивизиями в окрестностях Лютцена, расположив их в пяти деревнях, главная из которых называлась Кайе. Деревня эта находится в одном лье выше Лютцена на берегу канала, пересекающего равнину между Заале и Эльстером. Пять дивизий Нея, помещенные в Кайе, формировали прочную ось, вокруг которой французская армия и намеревалась произвести поворотное движение. Оставались Мармон, Бертран и Удино, двигавшиеся следом за армией. Мармон находился на берегу Риппаха, Бертран – чуть позади него, Удино – на Заале. Наполеон приказал Мармону и Удино перейти через Риппах и расположиться справа от Нея, чтобы оказать ему помощь или принять помощь от него, если их внезапно атакует неприятель, а затем, если они никого не встретят, выдвинуться к Эльстеру между Цвенкау и Пегау. Тем временем другая половина армии должна была произвести поворотное движение в Лейпциге.

Наполеон отбыл в десять часов и в сопровождении эскадрона гвардии помчался к Лейпцигу. В эту минуту Макдональд, перерезав слева направо дорогу в Лейпциг, двигался на Цвенкау; слева Лористон двигался на Лейпциг от Маркранштедта. Евгений с дивизией Дюрютта и кавалерий Латур-Мобура находился на самой дороге, готовый оказать помощь. Гвардия следовала за Евгением. Промчавшись мимо многочисленных колонн, которые приветствовали его криками «Да здравствует Император!», Наполеон прибыл к Лейпцигу, где сделался свидетелем горячего боя.

Перед городом велся весьма оживленный ружейный и артиллерийский огонь. Бесстрашный Мезон, командующий первой дивизией Лористона, с присущей ему решительностью атаковал Лейпциг, обороняемый прусской пехотой генерала Клейста. Как известно, со стороны Лютцена Лейпцигу предшествуют болотистые и лесистые участки, пересеченные рукавами Эльстера, и, чтобы добраться до города, нужно пройти по длинной веренице мостов. Лесные заросли были полны тиральеров; в городке Линденау, при входе на мосты через Эльстер, располагалась сильная артиллерия, поддержанная прусской пехотой. Оттеснив неприятельских тиральеров и поставив батареей часть своей артиллерии, генерал Мезон передвинулся к деревне Лойч, расположенной слева от Линденау, и открыл по Линденау фланговый артиллерийский и ружейный огонь. Затем он приказал одному батальону перейти через первый рукав Эльстера вброд и атаковать с тыла оборонявших плацдарм пруссаков, после чего сформировал атакующую колонну, которую лично возглавил и повел в штыковую атаку на защитников Линденау. Пруссаки храбро оборонялись, но под угрозой захвата с тыла колонной, перешедшей через Эльстер, оставили первый мост, поджегши его, и Мезон во главе своей пехоты бросился за ними. Наполеон некоторое время следил в подзорную трубу за этой точно исполненной атакой, видел своих солдат, вперемешку с пруссаками вступавших в Лейпциг, и многочисленных жителей города, забравшихся на крыши домов, чтобы узнать, какая участь их ждет.

Пока он созерцал эту сцену, столь похожую на множество других, наполнявших его жизнь, внезапно справа, со стороны Кайе и деревень, где он оставил на посту корпус Нея, послышалась канонада. Просчитав все возможности обширного маневра, Наполеон не был ни удивлен, ни смущен. Несколько мгновений он прислушивался к канонаде, которая только усиливалась. «В то время как мы намеревались их обойти, – воскликнул он, – они сами пытаются обойти нас; что ж, мы готовы!» Тотчас он предписал Нею держаться, подобно скале, в пяти деревнях, что было возможно, поскольку он располагал 48 тысячами человек и значительные силы могли оказать ему помощь справа, слева и сзади. Затем, с быстротой готового ко всему ума, Наполеон внес изменения в свои маршевые приказы, которые обычно так трудно вовремя предписать и с точностью исполнить, особенно когда задействованы крупные массы войск. Прежде всего, он предписал Лористону оставить в Лейпциге одну из трех дивизий, а две другие эшелонировать за городом, головой к Цвенкау, подняться вдоль Эльстера к Цвенкау и передвинуться на левый фланг Нея. Он предписал Макдональду, которому прежде приказывал направляться на Цвенкау, повернуть на деревушку Айсдорф, находившуюся на левом фланге Нея на берегу канала Флосс-Грабен. Макдональд должен был дойти вдоль Флосс-Грабена до Айсдорфа и Китцена, фланкировать левый фланг Нея и даже обойти неприятеля, пришедшего от Цвенкау, а Евгений должен был поддержать Макдональда, оставив Лористона в Лейпциге. Таковы были диспозиции слева от Нея.

Мармон, оставшийся на берегах Риппаха за Лютценом, был в ту минуту на марше. Наполеон приказал ему расположиться справа от корпуса Нея в деревне Штарзидел, одной из пяти деревень, которые охранял этот корпус. Генерал Бертран, находившийся еще дальше, получил приказ дебушировать прямо в тылы неприятеля, соединившись с Мармоном. Так, Нея должны были фланкировать справа и слева корпуса, которым назначалось не только поддержать его, но и развернуться к флангам неприятеля.

Наконец, чтобы избежать прорыва центра, Наполеон приказал повернуть обратно всей гвардии и направил ее из Лютцена на Кайе. Гвардия доставляла Нею помощь 18 тысяч пехотинцев, которые являлись на сей раз не парадным, но грозным войском, обреченным, как и император, всем опасностям кампании, предназначенной любой ценой восстановить славу нашего оружия. Понадобилось два-три часа, чтобы все корпуса прибыли на линию огня; но было только одиннадцать часов утра, и все еще успевали принять участие в великом сражении. Предписав перемены в порядке движения, Наполеон галопом отбыл, промчавшись мимо колонн гвардии, отходивших назад, к полю битвы, которое французы надеялись найти впереди, а нашли сзади на правом фланге. Канонада не переставала нарастать, ее грохот заполнял воздух, предвещая одно из самых памятных сражений той кровопролитной и героической эпохи.

Вот что произошло у неприятеля и привело к сражению в Кайе. При известии о двух боях, данных кавалерией Винцингероде перед Вайсенфельсом и за ним 29 апреля и 1 мая, союзники наконец поняли, что Наполеон воссоединился с Евгением, перешел через реку и движется к Эльстеру, собирается перейти и через Эльстер и захватить их с фланга. Они хотели сражения – и они его получали. Призвали Витгенштейна, сменившего Кутузова (про которого говорили, щадя суеверный дух русских солдат, что он отсутствует, а не умер), и начальник штаба Дибич составил для него план сражения. Он предлагал воспользоваться фланговым движением Наполеона, чтобы захватить с фланга его самого и атаковать у Лютцена, то есть у Кайе, где были замечены только простые подразделения. Атаковав всей массой и захватив эти позиции, он предлагал затем опрокинуть французскую пехоту 25-тысячной конницей союзников и отбросить ее на заболоченные участки, простиравшиеся от Лейпцига до Мерзебурга, места слияния Заале и Эльстера. В случае успеха Наполеону грозил настоящий разгром. План получил одобрение обоих государей, и вечером 1 мая войска двинулись к намеченной цели.

Решили в ночь на 2 мая перейти через Эльстер; шедшие от Лейпцига и Роты войска должны были переправиться в Цвенкау, шедшие из Борны – в Пегау; затем следовало пересечь Флосс-Грабен и двинуться на пять деревень справа от Лютцена, где были замечены лишь немногочисленные биваки. Когда же пехота захватит деревни, можно было атаковать французскую армию во фланг кавалерией.

Вся ночь ушла на маневры. Витгенштейн и Йорк, подошедшие от Лейпцига с 24 тысячами человек, перешли через Эльстер в Цвенкау, где встретились с Блюхером, переходившим через реку с 25 тысячами, что вызвало неразбериху и задержку. Гвардия и резерв, составлявшие 18 тысяч человек, которых вел император Александр, перешли через Эльстер в Пегау и выстроились на разведанном конницей Винцингероде участке на фланге французской армии. Конница составляла 12–13 тысяч человек. Милорадович с 12 тысячами находился выше по течению Эльстера, у гор, где первоначально ожидали появления Наполеона. В целом войска союзников составляли 92 тысячи солдат. Однако маневры отняли много времени и в десять часов утра еще продолжались.

Перейдя через Флосс-Грабен выше французов и передвинувшись на Лютцен, в то время как французы перешли через него ниже в обратном направлении и передвинулись к Лейпцигу, союзники оперлись правым крылом на Флосс-Грабен, а левым – на овраг Риппаха и оказались перед деревнями, за которые предстояло дать яростный бой. Ближе всего к ним находилась деревня Гроссгёршен, затем слева появлялась Рана, а справа – Клейнгёршен. Хотя дело происходило на равнине, деревни располагались в неглубокой, поросшей деревьями лощине, в которую стекались мелкие ручьи, несущие свои воды в канал Флосс-Грабен. Со своей позиции союзники отчетливо различали все три деревни, за ними участок постепенно повышался, справа появлялась деревня Кайе, слева у Риппаха – деревня Штарзидель, а вдалеке виднелась остроконечная колокольня Лютцена и дорога на Лейпциг.

Было решено, что первые три деревни атакует Блюхер при поддержке Витгенштейна и Йорка, Винцингероде двинет на французов всю свою конницу слева, как только они поколеблются, а гвардия и русские пехотные и кавалерийские резервы, построенные справа у Флосс-Грабена, двинутся на поддержку тому, кого будут теснить. Надеялись, что Милорадович успеет прибыть вовремя, чтобы принять участие в сражении. Без него силы союзников насчитывали только 80 тысяч человек.

После часового отдыха пруссаки Блюхера атаковали первыми, на глазах обоих государей, расположившихся в некотором отдалении на невысоком холме. В полдень Блюхер, лично участвовавший во всех атаках, несмотря на семидесятидвухлетний возраст, достойный противник маршала Нея, с которым ему предстояло сражаться в этот день, двинулся на Гроссгёршен во главе дивизии Клейста. Дивизия Суама, уведомленная об атаке с помощью долгих приготовлений союзников, успела прийти в боевую готовность. Четыре ее батальона с артиллерией расположились перед деревней. Блюхер открыл по батальонам жестокий прицельный огонь из трех батарей. Молодые солдаты Суама держались стойко, но когда оказались выведены из строя два-три орудия и батальоны с силой атаковала пехота дивизии Клейста, они были отброшены в Гроссгёршен, обойдены справа и слева и опрокинуты на линию Раны и Клейнгёршена. Успех Клейста вызвал радостное оживление на участке, с высоты которого Александр и Фридрих-Вильгельм наблюдали за сражением, и надежда на великую победу вспыхнула в их сердцах. Слева к атакуемым деревням приблизился Винцингероде с конницей, намереваясь обойти их и улучить минуту для решающей атаки. Но сражение только начиналось, и множество превратностей могли переменить его исход до окончания дня.

Отступивших на Клейнгёршен и Рану солдат Суама теперь было не просто выбить. Канавы, изгороди и пруды, располагавшиеся между деревнями, представляли собой многочисленные средства для обороны. Дивизия Суама, насчитывавшая 12 тысяч человек, ожесточенно сопротивлялась. К сожалению, дивизия Жирара, располагавшаяся правее и ближе к Штарзиделю, не ожидала атаки и пребывала в бивачном беспорядке, отправив лошадей на фуражирование, что обрекало артиллерию на неподвижность. Поэтому Суама могли обойти с этой стороны, но в эту минуту Мармон, перейдя через Риппах, дебушировал из Штарзиделя навстречу коннице Винцингероде. Маршал, с рукой на перевязи двигавшийся во главе своих солдат, построил с одной стороны дивизию Боне, с другой дивизию Компана и расставил их несколькими каре таким образом, чтобы прикрыть правый фланг Суама и защитить дивизию Жирара. Не решившись атаковать его пехоту, казавшуюся крепкой как стена, Винцингероде осыпал ее ядрами, но не поколебал. Под ее прикрытием дивизия Жирара построилась и расположилась справа от Суама, на продолжении линии Раны и Клейнгёршена.

Блюхер и оба государя поняли, что французская армия не настолько застигнута врасплох, как они надеялись, и будет непросто отнять у нее деревни, которыми она, казалось, так сильно дорожила. Не знавший преград и пылавший храбростью и патриотизмом Блюхер возглавил свою вторую дивизию и с такой силой атаковал Клейнгёршен и Рану, куда переместился бой, что ему удалось поколебать дивизии Суама и Жирара. В результате ожесточенного рукопашного боя в садах и на широких площадях обеих деревень пруссаки оттеснили наших молодых солдат и отбросили их к Кайе и Штарзиделю. Но Кайе захватить было нелегко, а Штарзидель прикрывали каре дивизий Боне и Компана. Блюхер, охваченный героическим пылом, двинулся вперед, решив преодолеть все преграды, но в эту минуту на стороне французов внезапно появились новые силы.

Подоспевший из Лейпцига маршал Ней вывел на линию дивизии, располагавшиеся за Кайе. Блюхеру наконец предстояло встретиться с энергией, способной сдержать его собственную. Дивизию Маршана, состоявшую из солдат мелких германских государей, Ней направил за Флосс-Грабен на Айсдорф, в обход неприятеля. Дивизии Рикара, размещенной между Лютценом и Кайе, он приказал как можно быстрее присоединиться к нему, а дивизию Бренье, находившуюся в Кайе, Ней возглавил лично и двинулся на поддержку Суаму и Жирару, вытесненным из Клейнгёршена и Раны.

Между тем бой достиг крайнего ожесточения. При виде Нея молодые французские солдаты приободрились. Маршал воссоединил их и произвел необходимые диспозиции, чтобы отбить оставленные деревни. Генералы повели солдат к Клейнгёршену и Ране, где закипел яростный рукопашный бой. Суам и Жирар, вернувшись в эти деревни следом за Бренье, вновь расположили там своих солдат, которые прежде не видели боя и были будто опьянены порохом и новизной зрелища, оказавшись на поле одного из жесточайших сражений эпохи. Французы остались хозяевами обеих деревень и оттеснили пруссаков к Гроссгёршену, их первому завоеванию.

Тем временем прибыл Наполеон и, объехав ряды раненых, при виде него кричавших «Да здравствует Император!», обнаружил державшегося в центре Нея, Евгения, двигавшегося вместе с Макдональдом в обход неприятеля к Айсдорфу, и Мармона, построившегося на правом фланге у Штарзиделя в несколько каре. Он еще не видел Бертрана, двигавшегося вдалеке, но рассчитывал на его прибытие и знал, что во весь дух приближается гвардия. Наполеон был спокоен и дал сражению идти своим ходом.

Но Блюхер, располагавший королевской гвардией и резервами и не имевший нужды советоваться с кем-либо, чтобы располагать пруссаками, выдвинулся вперед, вдохновляемый патриотической яростью. Справа он бросил два батальона за Флосс-Грабен, чтобы сохранить Айсдорф, куда, как он заметил, двигалась колонна французов; слева он отправил королевских конных гвардейцев на дивизии Боне и Компана, построившиеся в каре перед Штарзиделем, и приказал Винцингероде поддержать атаку всей конницей. В центре Блюхер ринулся с пехотой королевской гвардии на Клейнгёршен и Рану. Атака, предпринятая с решимостью людей, готовых победить или умереть, удалась. Блюхер получил ранение в руку, но не покинул поля боя, вновь отбил Клейнгёршен и Рану и, не переводя дух, двинулся на Кайе и захватил и эту деревню. Его конница, брошенная на дивизии Боне и Компана, пыталась прорвать каре, но моряки Боне, привычные к тяжелой артиллерии, встречали ядра и конные атаки без малейших признаков колебания. Тем не менее деревня Кайе была взята, французский центр оголился, и если бы союзники, действуя связно, послали в поддержку Блюхеру русскую армию, линию Нея смогли бы прорвать и Императорская гвардия, еще не подоспевшая, не успела бы закрыть брешь. Но у Наполеона осталась еще дивизия Рикара (пятая дивизия Нея), и он приказал Мутону возглавить ее и отбить Кайе. Граф Лобау повел на врага молодую пехоту, в то время как Суам, Жирар и Бренье воссоединяли своих солдат. Он двинулся на Кайе, столкнулся там с прусской гвардией, атаковал ее в штыки и потеснил. Французы вновь вступили в Кайе и отвели пруссаков к лощине, где находились Рана и Клейнгёршен. В это время Суам и Жирар возобновили атаку под водительством Нея, и бой закипел с прежней яростью. Ружейный и картечный огонь велся почти в упор.

Тем временем Макдональд с тремя дивизиями захватил Рапитц у передовых войск неприятеля, приблизился к Айсдорфу и Китцену, и гром его пушек слышался на левом фланге французов, за Флосс-Грабеном. С противоположной стороны Бертран дебушировал за позицию Мармона, и вдали на правом фланге можно было видеть, как приближается, построившись в несколько каре, его первая дивизия (дивизия Морана).

Настало время союзникам предпринять последнее усилие, прежде чем они будут обойдены со всех сторон. До сих пор в сражении участвовали только Блюхер и Винцингероде, то есть около 40 тысяч человек. Позади слева оставались Витгенштейн и Йорк с 18 тысячами, а также 18 тысяч солдат русской гвардии и резервов.

Блюхер, весь окровавленный, потребовал, чтобы его поддержали и нанесли мощный удар в центр: только там можно было добиться решающих результатов, поскольку справа и слева армию союзников начал охватывать обширный полукруг огня. Колебания были неуместны, и второй линии, линии Витгенштейна и Йорка, приказали двигаться на помощь войскам Блюхера. Было шесть часов вечера, и еще можно было успеть прорвать центр французской армии, где Блюхер, ценой почти полного своего уничтожения, фактически истребил две дивизии Нея. Войска Витгенштейна и Йорка обошли наполовину уничтоженный корпус Блюхера и двинулись на охваченные пламенем руины Клейнгёршена и Раны. Пройдя сквозь остатки прусской армии, они под градом огня двинулись на Кайе, в то время как Винцингероде с прусской конной гвардией и частью русской конницы устремился на каре Мармона, опиравшиеся на Штарзидель. Напрасные усилия! Каре Боне и Компана, будто цитадели, изрыгнули огонь из своих стен, оставшихся непоколебимыми. Однако справа солдаты Витгенштейна и Йорка потеснили дивизии Нея, пострадавшие так же, как дивизии Блюхера, отбросили их в Кайе, вступили в деревню, дебушировали из нее и оказались перед гвардией Наполеона.

Теперь решающее усилие надлежало предпринять Наполеону, ибо тщетны были бы усилия флангов армии окружить неприятеля, если бы прорвали ее центр. Но Наполеон располагал еще Императорской гвардией и ее мощным артиллерийским резервом. Он выдвинул вперед Молодую гвардию и приказал шестнадцати батальонам дивизии Дюмустье перестроиться из каре в атакующие колонны, выдвигаться левым флангом на Кайе и правым флангом на Штарзидель, атаковать и любой ценой прорвать неприятельские линии, словом, победить, ибо это было абсолютно необходимо. Тем временем Старая гвардия, построившись в шесть каре, прикрыла центр линии, подобно шести редутам. Наполеон предписал Друо разместить восемьдесят орудий наискось на правом фланге перед Штарзиделем, дабы ударить в лоб коннице, беспрерывно атакующей дивизии Мармона, и захватить с фланга линию пехоты Витгенштейна и Йорка.

Отданные им приказы были исполнены в ту же минуту. Шестнадцать батальонов Молодой гвардии, ведомые генералом Дюмустье и маршалом Мортье, двинулись атакующими колоннами вперед, присоединили по пути солдат Нея, еще способных сражаться, и под градом огня вновь вступили в Кайе. Завладев деревней, они прошли дальше и оттеснили на Клейнгёршен и Рану войска Витгенштейна, Йорка и Блюхера, опрокинув их вперемешку во впадину, где расположены эти деревни. Затем они остановились на пологом участке, предоставив Друо необходимое пространство для артиллерии. Друо направил часть своих восьмидесяти орудий на неприятельскую конницу, а остальные – вкось на пехоту Витгенштейна и Йорка и засыпал тех и других ядрами и картечью. Попав под массированный огонь, неприятельская пехота и кавалерия вскоре отступили. Тем временем на левом фланге за Флосс-Грабеном дивизии Фрессине и Шарпантье атаковали Китцен и Айсдорф и захватили их у принца Вюртембергского. Справа, на другом конце линии, Боне и Компан разорвали, наконец, каре и двинулись колоннами на фланг неприятеля, позади которого уже слышался гром пушек Морана.

Было около восьми часов; смятение начало овладевать Генеральным штабом союзников. Фридрих-Вильгельм и Александр собрали генералов на холме, с высоты которого следили за сражением, и обсуждали план дальнейших действий. Блюхер заметил возмущенно, что столько благородной крови не должно быть пролито напрасно, что сражение не проиграно и он сейчас это докажет с одной кавалерией. В самом деле, еще можно было вести в бой около 4–5 тысяч прусских кавалеристов, главным образом из королевской гвардии. Блюхер собрал их, возглавил и, хотя началась ночь, ринулся на корпус Мармона, находившийся на левом фланге союзников. Солдаты маршала, уставшие после долгого дневного боя, едва держались на ногах. Недавно сформированный 37-й легкий, застигнутый врасплох внезапной атакой прусской конницы, разбежался. Мармон, примчавшийся вместе со штабом, был и сам вовлечен в беспорядочное бегство. Но дивизии Боне и Компана, успевшие вовремя построиться, противостояли атаке Блюхера.

Мимолетное волнение вскоре улеглось, и солдаты устроились на ночлег на покрытом развалинами и залитом кровью поле битвы, которое союзникам пришлось оставить после долгих боев. Мы не обладали уже той прекрасной кавалерией, какая была у нас прежде, чтобы преследовать побежденных и тысячами собирать пленных и пушки. Впрочем, имея дело с неприятелем, сражавшимся с подобным ожесточением, следовало быть осмотрительными и отказаться от сбора трофеев.

Наполеон захотел остаться на поле боя. Он понимал, что Кайе, как непоколебимая скала, разбила пылкость его врагов, безрассудно опьяненных победами, и что они не сделают уже ни шага вперед. Он заночевал на поле боя, чтобы наутро собрать трофеи, но уже знал, что они будут невелики.

На следующий день, 3 мая, он был на коне с рассвета, приказал собрать раненых, привести в порядок войска и начать преследование неприятеля. Он пересек галопом впадину, в которой догорали Рана, Клейнгёршен и Гроссгёршен, поднялся к позиции, которую занимали государи-союзники во время сражения, и увидел яснее, как они хотели обойти его, в то время как он обходил их. Из 92 тысяч человек армии союзников в сражении приняли участие от силы 65 тысяч, но сражались они яростно. С нашей стороны сражавшихся было не намного больше, ибо задействовали только четыре дивизии Нея, две дивизии Мармона, одну дивизию гвардии и две дивизии Макдональда. Потери оказались велики с обеих сторон. Пруссаки и русские потеряли не менее 20 тысяч человек, а мы – 17–18 тысяч.

Оставалось воспользоваться победой, а в этом искусстве, как и в искусстве ее подготовить, Наполеону не было равных. Проведя день 3 мая на поле битвы и потратив его на сбор раненых, воссоединение корпусов, поколебленных жестоким столкновением, и сбор разведданных о движениях неприятеля, он понял, до какой степени решающим был удар, нанесенный союзникам, ибо, несмотря на их громкие заявления, они отступали полным ходом. На дорогах виднелись только колонны войск и экипажи, и французы могли смотреть на них, но за неимением кавалерии не могли захватить. Союзники двигались со всей возможной быстротой, уходя за Эльстер, Плайсе, Мульду и Эльбу.

Убедившись в важности Лютценской победы благодаря быстроте отступления неприятеля, Наполеон написал в Мюнхен, Штутгарт и Париж письма, исполненные законной гордости и восхищения своими молодыми солдатами. Вечером 3-го он отправился на ночлег в Пегау и по своему обыкновению поднялся среди ночи, чтобы отдать распоряжения о дальнейшем движении. Могло статься, что союзники пойдут в двух направлениях: пруссаки выйдут через Торгау на дорогу в Берлин, дабы прикрыть столицу, а русские последуют дорогой в Дрезден, чтобы вернуться в Силезию. И напротив, предоставив Берлин его участи и усердию королевского принца Швеции, союзники могли продолжить совместное движение на Дрезден, прижимаясь к горам Богемии и к Австрии, чтобы заставить последнюю примкнуть к ним. Наполеон составил диспозиции с учетом обоих предположений. Если союзники разделились, он также мог разделить свои силы. Послав колонну в 80 тысяч человек в погоню за пруссаками, дабы она перешла следом за ними через Эльбу и победоносно вступила в Берлин, он сам мог выдвинуться с 10 тысячами следом за русскими, неустанно преследовать их, вступить с ними в Дрезден и отбросить в Польшу. Если же, напротив, союзники не разделились, нужно было последовать их примеру, отложить удовольствие вступления в Берлин и всей массой преследовать неприятеля, всей массой же отступавшего.

Итак, Наполеон оставил корпус Нея сзади, чтобы он оправился от ранений, ибо из 17–18 тысяч убитых и раненых 12 тысяч приходилось на его корпус. Наполеон разрешил маршалу остаться на два дня в Лютцене, чтобы устроить в хорошем госпитале пострадавших тяжелее всего и подготовить к перевозке в Лейпциг тех, кто ранен легче. Затем Нею следовало с большой помпой вступить в Лейпциг. Этот город выказал слишком большую враждебность, чтобы избавлять его от зрелища нашего триумфа и ужаса перед нашим оружием. Из Лейпцига Ней должен был двигаться на Торгау, присоединить там саксонцев, вероятно, укрепившихся в преданности после победы при Лютцене. Оставив с ними дивизию Дюрютта под началом генерала Ренье, Ней оказался бы подкрепленным корпусом в 14–15 тысяч человек. Кроме того, Наполеон дал ему маршала Виктора, не только с его вторыми батальонами, реорганизованными в Эрфурте, но и с частью вторых батальонов Даву. Виктор, таким образом, располагал бы двадцатью двумя батальонами численностью 15–16 тысяч человек.

Наконец, оставалась дивизия Пюто, четвертая дивизия корпуса Лористона, оставленная с генералом Себастиани слева от Эльбы, чтоб покарать казаков Теттенборна и Чернышева. Наполеон предписал ей спешно направляться на Виттенберг и присоединиться к маршалу Нею. В охране низовий Эльбы и ганзейских департаментов он полагался на генерала Вандама, уже находившегося в Бремене с частью переформированных батальонов старых корпусов, и на саму победу при Лютцене. Таким образом, сохранив 35–36 тысяч человек из 48 тысяч, присоединив Ренье с 15–16 тысячами французов и саксонцев, Виктора с 15 тысячами французов и Себастиани с 14 тысячами, Ней неделю спустя должен был получить армию в 80 тысяч человек. Ему выпадала честь преследовать Блюхера, если Блюхер направится на Берлин, и вступить в столицу. Наполеон хотел таким образом противопоставить пылкость Нея пылкости героя Пруссии. Если же неприятель не разделился и думал дать новое сражение, прежде чем уйти за Эльбу, довольно было и двух дней, чтобы подвести 80 тысяч человек Нея во фланг армии союзников. Будучи преследователем, а не преследуемым, Наполеон мог выбирать время и место, где ему будет удобно дать второе сражение.

Основные силы союзников Наполеон решил преследовать с Удино и Бертраном, подкрепив первого баварской, а второго вюртембергской дивизией, Мармоном, потерявшим не более 600–700 человек, Макдональдом, потерявшим не более 2 тысяч, Лористоном, оставившим перед Лейпцигом 700 солдат, и с гвардией, потерявшей около тысячи человек. То есть примерно со 140 тысячами солдат. Приняв такие диспозиции и рекомендовав Нею восстановить силы войск, потребовать устройства в Лейпциге госпиталя на шесть тысяч коек и обеспечить себя в городе всем, в чем он будет нуждаться, Наполеон отбыл из Пегау тремя колоннами. Главная колонна, состоявшая из Макдональда, Мармона и гвардии и ведомая лично Евгением, должна была выйти на большую дорогу в Дрезден. Вторая, состоявшая из Бертрана и Удино, держась четырьмя-пятью лье правее, должна была следовать вдоль подножия Богемских гор. Третья, сформированная из одного корпуса Лористона и державшаяся несколькими лье левее, должна была двигаться на Мейсен, один из пунктов перехода через Эльбу, который полезно было занять, и связывать Наполеона с Неем. Неприятель слишком очевидно отступал, чтобы существовала опасность столкнуться с ним в каком-нибудь пункте, а колонн в 50–60 тысяч человек было достаточно для любых вероятных встреч.

Утром 5 мая Наполеон отбыл в Борну, последовав за основной колонной. Перед ним двигался Евгений. Прибыв в Колдиц на Мульде, принц обнаружил арьергард пруссаков за рекой, мосты через которую были уничтожены. Он поднялся правее, переправил одну колонну и часть артиллерии и расположился на высоте, контролировавшей дорогу в Дрезден. Под огнем двадцати его орудий пруссакам пришлось покинуть берег реки и поспешно отступить. Потеряв несколько сотен человек, они отступили к Лайснигу, пройдя через линии русского корпуса, стоявшего на позиции перед городом Хартой. Это был корпус Милорадовича, вследствие неверной диспозиции лишившийся возможности участвовать в Лютценском сражении. Пропустив пруссаков, Милорадович вновь сомкнул ряды и, пользуясь преимуществами позиции, держался стойко. Евгений с силой атаковал его и сумел выбить с позиции, лишь обойдя ее. Обе стороны потеряли по 700–800 человек, но за отсутствием кавалерии французы не смогли взять пленных. Тем не менее русские были вынуждены оставить множество повозок с ранеными и уничтожить множество багажных обозов.

Их преследовали безостановочно 6 и 7 мая, поскольку Наполеон хотел прибыть в Дрезден не позднее 8 мая. Пруссаки двигались дорогой в Мейсен, русские – дорогой в Дрезден, но еще невозможно было сделать вывод, что они разделились, чтобы прикрыть Берлин и Бреслау. Направив корпус Лористона на Мейсен, Наполеон предписал ему ускорить движение к Эльбе, дабы завладеть, если возможно, переправой через реку: это было выгодно, ибо французы располагали понтонерами, но не имели понтонов, так как тяжелое снаряжение осталось далеко позади. У Наполеона имелась и другая причина энергично выдвигать Лористона на Мейсен. Таким образом он надеялся вызвать снижение возможного сопротивления в самом Дрездене. Ведь невозможно было пытаться форсировать реку у города, не подвергнув его опасности разрушения, довольно было того, что взорвали два пролета его каменного моста, отчего город бесконечно страдал.

Седьмого мая передвинулись на Носсен и Вильсдруф. Вице-король нашел Милорадовича остановившимся на удобной позиции, которую тот, казалось, решился защищать. Генерала с нее выбили, заставив заплатить за пустую браваду несколькими сотнями человек. На следующий день вышли на амфитеатр холмов, с высоты которого открывался вид на прекрасный Дрезден, расположенный по обоим берегам Эльбы у подножия Богемских гор. Погода стояла великолепная, местность, усыпанная весенними цветами, ласкала взгляд, и сердце сжималось при виде цветущей котловины, рискующей в случае сопротивления неприятеля превратиться через несколько часов в добычу пламени. Спустились по ступеням амфитеатра несколькими колоннами и с радостью увидели, как колонны русской армии отступают по городским улицам, переходят через Эльбу и сжигают за собой мосты. После уничтожения каменного моста союзники установили для нужд войск три переправы: лодочную выше города, на плотах ниже города и одну в самом городе, заменив деревянными конструкциями взорванные маршалом Даву каменные пролеты. Все мосты горели, что говорило о том, что русские ищут укрытия за Эльбой. Французы вступили в главный, старый город, расположенный на левом берегу, а русские остались в новом городе, расположенном на правом.

Едва наши колонны вошли в город, как навстречу Евгению, взывая к его милосердию, вышла муниципальная депутация. Город был объят тревогой, памятуя о своем поведении в течение последнего месяца: он встречал иностранных государей под триумфальными арками и усыпал цветами их путь, он обращался с требованиями и даже угрозами к своему королю, дабы тот последовал примеру короля Пруссии, а надо сказать, что то, что было законно со стороны пруссаков, было куда менее законно со стороны саксонцев, которых французы возвысили, а не принизили. Поэтому жители с испугом ожидали от Наполеона решения участи. Вице-король с присущей ему скромностью отослал депутацию к своему отцу, прибывшему к воротам города вслед за ним.

Приняв ключи от Дрездена, Наполеон высокомерно сказал, что принимает их только для того, чтобы вручить королю, и прощает жителям дурное обращение с французами, но благодарить за это они должны Фридриха-Августа: он избавляет их от применения военных законов только из уважения к его добродетелям, преклонному возрасту и честности. Так пусть же они встретят его с должным почтением и возведут для него триумфальные арки, которые столь неосмотрительно возводили для императора Александра. Пусть они хорошенько отблагодарят его при встрече за милосердие, с каким обошлись с ними в эту минуту, ибо без него французская армия растоптала бы Дрезден, как завоеванный город. Однако им следует остерегаться и не делать ничего, что могло бы благоприятствовать неприятелю, ибо любое предательство будет незамедлительно сурово наказано. После этих слов Наполеон приказал приготовить пищу для приближавшихся колонн.

Войскам была предписана строжайшая дисциплина, которую они и соблюли. Наполеон тем временем хотел перейти через Эльбу и вынудить русских оставить новый город, дабы избежать боев между двумя берегами: это могло нанести ущерб прекрасной столице. Он даже не хотел дожидаться, пока Лористон осуществит переход в Мейсене, поскольку был не уверен в успехе этой операции, зависевшей от того, с какими препятствиями и средствами придется иметь дело генералу. Посвятив не более часа первым распоряжениям, которых требовало мирное расквартирование армии, он вновь вскочил на лошадь, чтобы произвести разведку на берегах Эльбы. Деревянные пролеты каменного городского моста были сожжены, и хотя восстановить проход было легко, но в данный момент это невозможно было сделать, не вызвав канонады с другого берега и не открыв ее в ответ, чего Наполеон хотел избежать. Укрывшиеся в домах на правом берегу Эльбы русские сделали по неприятелю несколько ружейных выстрелов, на что Наполеон не обратил внимания и выехал из города, чтобы поискать переправу выше и ниже по течению. Выше переправа оказалась невозможна, потому что правый берег, на который требовалось высадиться, возвышался над левым. Наполеон галопом спустился ниже Дрездена и, следуя вдоль Эльбы, которая меньше чем через лье поворачивает к югу, обнаружил подходящий для форсированной переправы участок в Наумбурге. В этом месте берег, который мы занимали, возвышался над берегом, занимаемым русскими, и на нем можно было установить артиллерию, чтобы прикрыть операции армии. Наполеон подготовил всё для проведения операции на следующий же день, 9 мая. Лодки, оставшиеся от сгоревшего моста и собранные кавалерией у реки, укрыли от поползновений неприятеля в надежном месте.

На следующий день Наполеон подошел в Наумбург с сильной пехотной колонной и всей артиллерией гвардии и приказал тотчас начинать переправу. Русские построились на другом берегу и, казалось, готовились к обороне. Наполеон приказал установить на высотах Наумбурга мощную батарею, дабы расчистить расположенный напротив пляж, и перебросить на другой берег вольтижеров в заранее припасенных лодках. Триста человек, переправленные первым рейсом, принялись теснить русских тиральеров, а между тем к ним доставлялись непрерывными челночными рейсами новые подкрепления. Солдаты тотчас начали окапываться, чтобы прикрыться, а тем временем над их головами зазвучала канонада. Русские подтащили артиллерию, Наполеон подвел новые орудия, и работа по наведению моста продолжилась уже под огнем 50 русских и 80 французских пушек.

Поскольку русские не могли удержаться на участке под огнем французов, они отступили и прекратили чинить препятствия наведению моста, которое должно было завершиться не позднее 10 мая. К счастью, русские оставили и новый город, и французы получили возможность спокойно починить городской мост. Между каменными опорами разрушенных пролетов перебросили мощные брусья и восстановили сообщение между двумя частями города.

Наши войска стали занимать предместье Нойштадт (или новый город), и в тот же день прибыли генерал Бертран и маршал Удино. Наполеон расквартировал их в Дрездене и Пирне. Он узнал, что Лористон столкнулся в Мейсене только с арьергардом пруссаков и ему удалось без больших затруднений перейти через Эльбу. Таким образом, французы полностью овладели рекой и мирно вступили в столицу Саксонии. Начав кампанию 1 мая, к 10 мая завладев Саксонией и отбросив союзников за Эльбу, Наполеон выполнил свое обещание выгнать союзников быстрее, чем они пришли.

Прежде чем продолжать преследование, Наполеон решил остановиться на несколько дней в Дрездене, чтобы подтянуть войска и предоставить им отдых, присоединить кавалерийские корпуса, призвать короля Саксонии в его земли и, наконец, сообразовать военные операции с операциями союзников. Планы пруссаков и русских были еще не вполне ясны, донесения разведчиков противоречили друг другу. Казалось, что союзники готовы сдать Берлин, предпочитая не разделять ради обороны столицы свои силы, а главное, они продолжали опираться на Австрию, что делало в ту минуту дипломатические дела не менее важными, чем дела военные. Вновь предписав корпусу Нея направляться на Торгау, откуда он был волен в дальнейшем направить его на Берлин или подтянуть к Дрездену, и, повторив и уточнив приказы, исполнение которых должно было довести численность корпуса до 80 тысяч человек, Наполеон без промедления занялся дипломатическими делами, требовавшими всего его внимания.

При приближении французов король Саксонии бежал не только со своих земель, но и из Баварии, и, бросившись под крыло Австрии, политику которой очевидно принял, уехал в Прагу. Наполеону было за что на него гневаться, но провозгласить низложение Фридриха-Августа он не мог, ибо оно означало бы объявление о новом предательстве союзника. Наполеон не умел сдерживать свое честолюбие, но умел сдерживать гнев и на сей раз вновь подал пример самообладания. Он притворился, что не понял поведения короля Саксонии, приписав его действия испугу и дурным советам, и что считает его по-прежнему верным Франции. Наполеон послал в Прагу к королю одного из своих адъютантов с требованием немедленно, под угрозой низложения, возвратиться в Дрезден, привести с собой конницу, артиллерию и двор и вернуть генералу Ренье 10 тысяч саксонцев, запертых в крепости Торгау. Серра, наш посол при саксонском дворе, сопровождавший Фридриха-Августа в Прагу, получил приказ потребовать от короля немедленного ответа.

Отношения с Австрией были намного важнее и требовали еще большей деликатности, чем прежде – из-за того, что произошло в Вене, в то время как Наполеон сражался под Лютценом и двигался в Дрезден. Получив от герцога Бассано из Парижа и от Коленкура из Майнца категорические инструкции императора, ни за что не хотевшего, чтобы поляки складывали оружие, и даже считавшего, что он по-прежнему располагает вспомогательным австрийским корпусом, Нарбонн счел должным применить крайние средства, чтобы вынудить Меттерниха оставить двусмысленности, в которых тот запирался. Не зная, что в архивах посольства имеется запрет на вручение каких-либо письменных нот, исходящих не от самого кабинета, Нарбонн явился к Меттерниху и вручил ему ноту с категорическим требованием объясниться на предмет отказа буквально исполнять договор об альянсе.

Меттерних располагал простым средством выйти из затруднения, сославшись на декларацию от 12 апреля. Тогда он во всеуслышание признал роль вооруженного посредника, объявил о вооружении для нужд посредничества и установил, что договор об альянсе от 14 марта 1812 года, оставаясь в силе по существу, теряет в новых обстоятельствах силу относительно задействованных средств. Он отвечал Нарбонну, что венский двор не может ввести в действие вспомогательный корпус, потому что не может вступить в военные действия, став посредником по внушению Франции, и считает уместным отложить его использование.

Не желая разрыва с Францией, Меттерних чувствовал между тем, что опасения Нарбонна обоснованы, ибо между князем Понятовским и генералом Фримоном возможно столкновение, если генерал будет настаивать на разоружении польского корпуса. К счастью, конфликт легко было предотвратить, о чем министр немедленно и позаботился. Он уже согласился с тем, что французский батальон в составе Польской армии при вступлении на австрийскую территорию не будет разоружен. Теперь он дал согласие на то, чтобы и Польская армия имела возможность сохранить при себе оружие во время перехода через Богемию в Саксонию, и обещал, что на каждом привале она будет находить необходимые кров и пищу.

Слухи о последних военных событиях положили конец всем этим плачевным препирательствам. Вдруг стало известно, что дано большое сражение, пролились потоки крови и французы разбиты, если верить разносчикам слухов, большинство которых были нашими врагами. О поражении французской армии повсюду заявляли с неслыханной уверенностью. Меттерних был слишком умен, чтобы верить подобному бахвальству. Однако утверждения были столь однозначны, что он не мог не выразить своего удивления Нарбонну. Именно в таких ситуациях искусный вельможа и умный и гордый военный обнаруживал себя в Нарбонне со всеми выгодами. «Мы побеждены, – сказал он во всеуслышание, – но посмотрим, где будут побежденные, а где победители через несколько дней». Четыре дня спустя стало известно, что мнимые побежденные вступили в Дрезден, а мнимые победители отступили за Эльбу. Конфуз оказался велик. Салоны Вены разразились бранью по поводу военной бездарности государей-союзников, но, вместо того чтобы обратиться к французам, только громче призывали Австрию присоединиться к коалиции, дабы спасти Европу от нестерпимого ига.

Меттерних тотчас явился к Нарбонну и с уверенностью, в которой имелась доля искренности, сказал, что победы Наполеона его не удивляют, ибо на них он и полагается в своих миротворческих планах; что для того, чтобы сделать мир приемлемым для русских, англичан и пруссаков, нужно снять хотя бы две трети их предложений;

что победа при Лютцене этому послужит, но остается последняя треть предложений, обоснованность и благоразумие которых невозможно не признать. Он сказал, что настало время Венскому кабинету исполнить его роль посредника, принятую по внушению Франции и с согласия всех воюющих держав, ибо скоро будет поздно, судя по быстроте событий, исполнить ее с пользой, и потому он незамедлительно отправит полномочных представителей в штаб-квартиры французов и русских. Меттерних добавил, что выбрал переговорщиков, приятных тем, к кому они обратятся: генерал Бубна, кажется, понравился Наполеону, и его пошлют к нему; а известный некогда в антифранцузской партии Штадион имеет все шансы быть хорошо принятым в штаб-квартире союзников, и его направят туда; что, будучи неопасным для Франции врагом, он, Меттерних, будет ей более полезен, чем друг, ибо смело выскажет русским и пруссакам те истины, которые важно до них донести.

Итак, объявили, что Бубна и Штадион отправятся, чтобы предложить перемирие и вызвать первые объяснения относительно условий будущего мира. Не притязая навязывать их Наполеону, объявили, между тем, что будут вольны указать ему те условия, которые сочтут приемлемыми для всех воюющих сторон, и, не желая делать из них тайны для Нарбонна, Меттерних подробно и точно перечислил ему эти условия. Они включали в себя упразднение Великого герцогства Варшавского и переуступку его Пруссии, за исключением некоторых частей, возвращаемых по праву России и Австрии; восстановление Пруссии посредством великого герцогства и территорий, которые надлежало найти в Германии; отказ Наполеона от Рейнского союза и ганзейских департаментов, то есть от Бремена, Гамбурга и Любека. Решено было не говорить о Голландии, Италии и Испании, дабы не возбудить непреодолимых трудностей, и при необходимости отложить заключение морского мира, если не будет средства договориться с Англией, дабы заключить без промедления более насущный мир континентальный. Таковы были условия, помимо возвращения Австрии Иллирийских провинций, оставлявшие Франции Вестфалию, Ломбардию и Неаполь как вассальные королевства, Голландию и Бельгию как рейнские провинции, а Пьемонт, Тоскану и Римское государство как французские департаменты. Вот какую Францию предложили Наполеону, и он счел это предложение оскорбительным.

Нарбонн много раз повторял, что победивший Наполеон не примет таких условий, но Меттерних, в свою очередь, повторял, что Наполеон благоразумнее, чем хотят его представить; что эти условия обязательны и придется еще побороться, чтобы заставить союзнические державы принять их.

Оставалось решить вопрос с королем Саксонии, которому, как стало известно, пришлось выбирать между низложением и возвращением в Дрезден. Австрия не колебалась на этот счет и не стала удерживать Фридриха-Августа. К тому же, она и не успела бы, ибо королю пришлось незамедлительно ответить на требования и принять, хоть и со слезами, приглашение Наполеона. Он приготовился отбыть из Праги вместе с войсками и двором, настоятельно попросив Австрию и пообещав ей со своей стороны сохранить в тайне переговоры, имевшие место между кабинетами Дрездена и Вены.

Когда Наполеон постепенно узнал обо всем, о чем мы только что рассказали, он смог приличествующим образом встретить своего союзника, вновь ставшего преданным; но прежде он дал инструкции своему представителю в Вене. Наполеон понял, что совершил ошибку, преждевременно подтолкнув Австрию к участию в событиях и побудив ее провозгласить себя вооруженной посредницей, то есть арбитром, в то время как ему вовсе не хотелось терпеть ее арбитраж. Он понял также, в какое впадал заблуждение, считая, что сможет вовлечь эту державу в свои планы, предложив ей остатки Пруссии и не видя, что Австрия более всего стремится к восстановлению Германии и предпочитает независимость территориальному увеличению. Теперь Нарбонну надлежало выказывать спокойствие и сдержанность без холодности, ничего более не требовать от австрийского двора и не отвечать ему, дабы Австрия не распознала, что ее перестали считать союзником, продолжая считать посредником, но не принимают посредничества вооруженного.

Несмотря на сдержанность выражений, Наполеон в глубине души ожесточился в отношении Австрии. Склонность обольщаться заставляла его верить, что он добьется от Австрии чего угодно, если хорошо ей заплатит, и теперь он был глубоко раздосадован тем, что она полностью обманула его расчеты. Переданные условия, которые не должны были показаться новыми, были ему отвратительны. В душе Наполеон отказался от Великого герцогства Варшавского. Но увеличить Россию за счет бесповоротно потерянной Польши на следующий день после войны, предпринятой ради унижения России и восстановления Польши, стерпеть и даже вознаградить измену Пруссии, отказаться от протектората над Рейнским союзом и от ганзейских городов – всё это не ослабляло его подлинного могущества, но жестоко задевало гордость. Только гордость, непримиримая гордость вынудила Наполеона отвергнуть условия Австрии. Он не может, говорил он, позволить унизить себя, называя унижением невозможность осуществить мечты необузданного честолюбия, даже когда ни в чем не затрагивалось его подлинное могущество. Увы! В невозможности уступить, даже когда это правильно и необходимо, и заключается наказание гордеца. Он прикован к безрассудным притязаниям, как Прометей к скале!

Понимание намерений Австрии вызвало в Наполеоне глубокое раздражение против этой державы. Он воспринял их как двойную измену альянсу и родственным узам и подумал, как нередко думал и прежде, что Австрия полна притворства, уловок и эгоизма и нужно пытаться договориться не с ней, а с другими, и если уж уступать, то уступать России и Англии, но не Австрии и Пруссии.

Как бы то ни было, Наполеон внезапно вернулся к политике, предложенной на совете в Тюильри в январе, поддержанной Коленкуром, Талейраном и Камбасересом и состоявшей в том, чтобы пренебрегать Австрией, стараясь при этом избегать с ней столкновений, и пытаться договариваться непосредственно с Россией. Эта политика, не допускавшая чрезмерного вмешательства Австрии в текущие события и мешавшая ей облечься ролью, которую впоследствии она употребит во вред Франции, имела, однако, одно практическое неудобство: трудность договориться с императором Александром. Эта трудность, великая уже в январе, только возросла в результате последних военных событий и надежд Александра сделаться освободителем Европы и первым из правящих монархов. Правда, Лютценское сражение и новая победа, которой позволительно было ожидать, могли рассеять иллюзии Александра и облегчить возможность договориться с ним. Наполеон надеялся на это со всей силой надежды, присущей могучим душам, которая обращается у них в силу действия, и отдал соответствующие распоряжения.

Он решил неустанно продолжать кампанию, как можно скорее нанести союзникам решающий удар, воспользоваться им для заключения мира, но договариваться о мире не с германскими державами, а с Россией и даже с Англией, предложив ей Испанию, которая стала ему отвратительна, или хотя бы ее часть. Он полагал, что можно будет договориться, если он уступит России Польшу (или ее часть), а Бурбонам Испанию (или ее часть), и ему не придется терпеть ига Пруссии, которая, по его мнению, открыто предала его, и Австрии, предававшей его тайно. Если же война не приведет в ближайшее время к решающему результату и переговорам, он продержится в таком положении до тех пор, пока не завершится вторая серия вооружений и он не получит в свое распоряжение еще двести тысяч солдат, что позволит ему отбросить с Австрией притворство и даже принять ее в число врагов. И тогда, встав в Дрездене на Эльбе у подножия Богемских гор, как некогда в Вероне на Эче у подножия Альп, он предпримет против всей Европы новую Итальянскую кампанию, в которой император Наполеон, столь же молодой душой, как генерал Бонапарт, но ставший более зрелым благодаря беспримерному опыту, повторит чудеса своей молодости и завершит их блистательным триумфом!

Приняв решение, Наполеон сделал то, что делал всегда, – перешел к практическим распоряжениям. Прежде всего он отправил Нарбонну серию депеш, в которых отразились все перемены его политики. Не следует более, писал он, ни о чем просить Австрию, но следует избегать резкости и, главное, ультиматумов, – словом, нужно выказывать в ее отношении сдержанность и спокойствие, но в то же время не обманывать ее, ибо ложь ничему не послужит. Необходимо дать понять Австрии, что на нее более не рассчитывают, а максиму, которую она столь охотно повторяла по всякому случаю, о том, что договор от 14 марта 1812 года более не применим к обстоятельствам, наконец, поняли правильно. Затем, когда она узнает, что Италия, Бавария и Франция стремительно вооружаются, не следует это отрицать, уместно даже назвать правдивую численность войск, если она будет поставлена под сомнение, но не указывать никаких иных причин вооружений, кроме тяжести обстоятельств. Наполеон также написал Нарбонну, что Австрия, разумеется, поймет новое к ней отношение, и остается только желать, чтобы она приняла к сведению следующее: Франция не нуждается в ее вмешательстве, чтобы договориться с другими державами; между императором Наполеоном и императором Александром произошла только политическая, а не личная ссора; оба государя никогда не переставали испытывать взаимное расположение, которое возродится при первой же дружественной демонстрации Наполеона. Прямая миссия в русский Главный штаб, добавлял Наполеон, разделит мир надвое. Эти слова обнаруживали всю его мысль; они означали, что отправка к Александру Коленкура, прежняя близость которого с российским императором была известна, переменит ход событий, поставив Францию и Россию в один лагерь, а всех остальных – в другой.

Но положение переменилось, после того как гордости императора Александра была нанесена глубокая рана, и в любом случае говорить об этом сейчас становилось неосмотрительно. Довольно ведь было натолкнуть Австрию на эту мысль, чтобы она, не теряя ни дня и ни часа, бросилась в объятия России, и тогда два месяца, которыми Наполеон теперь располагал, необходимые для превращения 150 тысяч человек в 300 тысяч, сократились бы до нескольких дней. К счастью, Нарбонн был слишком умен, чтобы совершить подобную ошибку; он мог найти в этой мысли причины для уверенности, но не для бахвальства, сколь опасного, столь и бесполезного.

Сообщив Нарбонну о своих замыслах через Коленкура, Наполеон вызвал к себе принца Евгения. Он засвидетельствовал сыну свое удовлетворение, объявил о подарке для его дочери – прекрасном герцогстве Гальера – и о том, что эта награда за услуги, оказанные им в кампании 1812 года, будет оглашена в «Мониторе». Затем Наполеон рекомендовал принцу без промедления отправляться в Милан, где он вновь увидит семью, с которой разлучен уже более года, и исполнит важную миссию. Прежде всего он возьмет на себя управление не только королевством Ломбардия, но и Пьемонтом и Тосканой, и потратит всё лето на организацию Итальянской армии. Необходимые элементы для нее имеются на местах. Вернувшихся в Италию кадров 4-го корпуса, с которым Евгений проделал Русскую кампанию, хватит на двадцать четыре батальона. Не менее двадцати четырех батальонов сможет предоставить местная армия. Пьемонтские полки, в которые вернулись батальоны из Испании, позволят довести количество батальонов Верхней Италии до восьмидесяти. Артиллерия в этих краях многочисленна, и к июлю в ней должно быть не менее ста пятидесяти артиллерийских упряжек. Кавалерия, не успевшая подготовиться для генерала Бертрана, будет готова для Евгения. Поэтому ему нетрудно будет за два-три месяца собрать в Италии армию в 80 тысяч человек, притом организованную намного лучше, чем армия, только что победившая союзников в Саксонии. Наконец, Наполеон предназначил для Евгения превосходных помощников: Гренье, получившего недавно ранение и собиравшегося вернуться в Италию на лечение, и знаменитого Миолиса – ученого, спартанца и героического солдата.

Оставался Мюрат. Наполеон не сомневался, что по его категорическому приказу, подкрепленному угрозой, которую легче было реализовать в отношении Неаполя, чем в отношении Швеции, Мюрат примчится немедленно, и решил, во-первых, призвать его в армию, а во-вторых, потребовать у него войска для присоединения к войскам Евгения. Мюрат располагал превосходно организованной армией в 40 тысяч человек, и Наполеон задумал забрать у него 20 тысяч. Увидев на Эче 100 тысяч солдат, сказал он вице-королю, Австрия поймет, что это ей нужно считаться с нами, а не нам с ней. Дав Евгению эти инструкции устно, а затем изложив их письменно в нескольких депешах, Наполеон пожал ему руку с нежностью, от которой никогда не мог отказаться, и в тот же день отправил его в путь.

Мы знаем, какие меры он принял, чтобы собрать в Майнце армию с помощью отозванных из Испании кадров. Вследствие непрекращавшегося расхода людей на Иберийском полуострове войскам в Испании требовалось всё меньше офицеров, и Наполеон рассчитывал получить в Майнце офицерский состав для шестидесяти батальонов, куда каждодневно зачислялись бы конскрипты прежних лет. Он надеялся присоединить к ним и офицеров для шестидесяти эскадронов, набранных из кавалеристов, обученных в сборных пунктах и снаряженных лошадьми во Франции. В Вестфалии реорганизация корпусов Даву и Виктора должна была обеспечить формирование ста двенадцати батальонов, то есть не менее 90 тысяч человек пехоты. Двадцать восемь 2-х батальонов, реорганизованных в Эрфурте, уже присоединились к маршалу Виктору, который получил, помимо двенадцати предназначенных ему батальонов, шестнадцать батальонов маршала Даву. Двадцать восемь батальонов только что прибыли в Бремен под началом генерала Вандама. За ними вскоре должны были последовать остальные. По окончании формирования всех батальонов предполагалось составить армию в 120 тысяч человек, с многочисленной артиллерией, привлеченной из Голландии и ганзейских департаментов, и с оставшейся кавалерией. Если к Франции вернется, как позволительно было надеяться, Дания, которую в ту минуту пытались заманить в коалицию Англия и Россия, можно было рассчитывать на 12–15 тысяч превосходных датских солдат. Вместе с ними численность армии Нижней Эльбы составила бы не менее 130 тысяч человек. Таким образом, Наполеон подготавливал еще три армии, в Милане, Майнце и Гамбурге, помимо той, которой уже располагал. Он рассчитывал набрать 100 тысяч человек в Италии, 70 тысяч в Майнце и 130 тысяч между Магдебургом и Гамбургом, в целом – 600 тысяч солдат, включая армию Саксонии. Следует признать, что обладание такими гигантскими силами вполне могло исказить верность его суждений и внушить безграничную уверенность в себе.

Наполеон направил Даву самые точные инструкции касательно организации войск, которая частично должна была проходить под его руководством. Он обещал маршалу вскоре вернуть батальоны, позаимствованные для Виктора; предписал возвращаться как можно быстрее в Гамбург, воспользоваться для этого запланированным движением на Берлин и осуществлять повсюду, особенно в Гамбурге, строгое правосудие. Наполеон был крайне рассержен на ганзейские города, которые изгнали французских таможенников, сборщиков налогов и офицеров полиции, а многих и убили, начали встречать с энтузиазмом казаков и в конце концов стали целью военных и дипломатических усилий коалиции. Он хотел вернуть их под свою власть силой и страхом, и уж если придется их отдавать Германии, отдать разоренными. Наполеон приказал Даву расстрелять членов бывшего сената, вновь завладевших властью, главных зачинщиков мятежа и некоторых восставших офицеров ганзейского легиона; арестовать пятьсот главных негоциантов, враждебных Франции, и лишить их имущества; конфисковывать без досмотра колониальные продукты и английские товары, в изобилии проникавшие на континент по Эльбе после восстания Гамбурга. Не имея привычки трусливо прятаться за спину своих соратников, предписывая жестокие меры, Наполеон хотел, чтобы Даву, исполняя его грозные инструкции, объявлял, что действует по приказу Императора, и надеялся, добавлял он, что ни один из приказов не останется неисполненным. К счастью, Наполеон рассчитывал, хоть и не говорил о том, на честность и благоразумие маршала, который при всей его строгости сумел бы дождаться, прежде чем действовать, пока гнев его повелителя иссякнет вместе с грозными словами. Большинству этих приказов суждено было остаться неисполненными, и результатом их станут только крупные контрибуции, которыми армия от Гамбурга до Дрездена будет жить более полугода.

Проводя верхом не занятое кабинетной работой время, Наполеон объехал берега Эльбы, разведал Кёнигштайн и Пирну, как и всю местность выше и ниже Дрездена, приказал установить деревянный мост в Дрездене, соединявший оставшиеся части каменного моста, и мост из плотов в Наумбурге, где армия произвела форсированную переправу. Он приказал соорудить мощные плацдармы на обоих берегах на случай, если придется отступать на линию Эльбы, и лично проследил за устройством обширных госпиталей и продовольственных складов на левом берегу, укрытых от посягательств неприятеля. Все эти работы Наполеон оплачивал наличными деньгами из своей тайной казны, дабы расположить к себе жителей Дрездена, которых он хотел одновременно напугать и удовлетворить.

Когда присоединились кавалерийские подразделения, приведенные со сборных пунктов Лебреном, Наполеон влил их в корпус Латур-Мобура, воссоединив эскадроны всех полков. Таким образом, численность этого корпуса дошла до 8 тысяч человек, а вместе с 3 тысячами саксонских конников, которые должны были вскоре вернуться, и с 1–2 тысячами ожидавшихся баварских и вюртембергских конников, через несколько дней составила бы 12 тысяч человек. Четыре тысячи гвардейцев довели бы общую численность конницы до 16 тысяч, что представляло собой уже внушительную силу, независимую от легкой кавалерии, которой располагал каждый корпус для разведки. Не менее 3 тысяч всадников, подведенных Лебреном, предназначались для пополнения полков Себастиани после его прибытия в Виттенберг. Оставалось прождать еще 9-10 дней, после чего армия будет располагать 25 тысячами конников, способных атаковать на линии, и кавалерия из состояния почти ничтожного перейдет в состояние весьма внушительное. Кроме того, Барруа привел 2-ю пехотную дивизию Молодой гвардии, а во Франконии под началом генерала Делаборда подготавливалась 3-я дивизия. Так пополнялась, во время недолгого отдыха в Дрездене, 300-тысячная армия Наполеона, которой должно было хватить для победы над европейской коалицией. В таком состоянии активного отдыха Наполеон и дожидался короля Саксонии и графа Бубну, об отправке которого торжественно объявила Вена.

Фридрих-Август и в самом деле не стал ни на час откладывать выполнение требований своего грозного союзника. Двенадцатого мая старый король в окружении семьи и прекрасной конницы, которую у него столько раз безрезультатно просили, прибыл к воротам Дрездена. Наполеон во главе своей гвардии вышел из города встретить монарха, которому был счастлив, как он сказал, вернуть его земли, отвоеванные французским оружием. Подъехав к королю, Наполеон спустился с коня и сердечно его обнял, как государя, который вернулся к нему, вырвавшись из рук опасных врагов, а не как раскаявшегося предателя, вернувшегося из страха. Фридрих-Август не мог сдержать волнения, ибо любил Наполеона (хоть и боялся его) и не видел от него ничего, кроме блага, правда, блага химерического и для его слабости непосильного, поскольку этим благом оказалась тяжелая польская корона. Вновь обнаружив дружелюбие и могущество Наполеона, он был охвачен благодарностью. Наполеон встретил Фридриха-Августа с почтением и с достоинством, в присутствии жителей Дрездена, сбежавшихся посмотреть на эту сцену. Пораженные зрелищем саксонцы заволновались и сами были умиротворены видом примирившихся монархов. Следует добавить, что русские вели себя в Саксонии так, что весьма уменьшили ненависть населения к французам.

Наполеон отвел Фридриха-Августа в его дворец и в тот же день отобедал с величайшей пышностью за его столом. Он временно поселился в королевском дворце, но во всеуслышание объявил, что намерен найти себе более скромное и менее стесняющее жилище, желая, чтобы король оставался у себя дома полноправным хозяином. Для Наполеона уже подыскивали дом у ворот Дрездена, где он смог бы располагать всем своим временем и наслаждаться прекрасной погодой.

После демонстраций настал черед объяснений. Наполеон ободрил Фридриха-Августа насчет последствий войны, поделился с ним своей уверенностью и вернул ему спокойствие настолько, насколько король был способен его испытывать среди повсеместного бряцания оружия. Единение вновь было полным, и Наполеон хотел, чтобы оно таковым и казалось.

Главной выгодой от присутствия короля в Дрездене стало то, что Наполеон вновь получил его войска. Великолепная саксонская конница, после пополнения включавшая 3 тысячи всадников, была вверена доблестному Латур-Мобуру. Пехота же, запертая в Торгау, подверглась опасному испытанию. Генерал Тильман, один из самых пламенных и искренних германских патриотов, весьма скомпрометировал себя своим поведением. Он посетил в Дрездене императора Александра, засвидетельствовал ему свою преданность, но не посмел сдать ему Торгау, имея приказ короля открыть крепость только австрийцам. Вернувшись в Торгау, он пришел в отчаяние, когда узнал, что после Лютценского сражения его король вновь попал в руки французов, а кроме того, он испугался за себя. Под действием патриотических чувств и страха генерал пытался поколебать преданность войск и убеждал их перейти на сторону русских, ссылаясь на то, что король несвободен и приказы вырывают у него силой. И хотя его патриотические настроения находили отзвук в сердцах офицеров, он не смог их увлечь: все офицеры, как и солдаты, остались верны своему государю. После этой бесплодной попытки Тильман бежал в лагерь Александра, бросив свою пехоту, которая без затруднений вернулась под командование Ренье, к талантам и характеру которого испытывала заслуженное уважение.

В это время маршал Ней, сообразуясь с полученными инструкциями, прошел через Лейпциг, передвинулся в Торгау и присоединил саксонцев. Несколько левее, в Виттенберге, маршала ожидал герцог Беллунский (Виктор) с его реорганизованными батальонами, правее – генерал Лористон, расположивший свой корпус в Мейсене. Себастиани, подводивший восстановленную в Ганновере конницу и дивизию Пюто, еще не прибыл. Однако вместе с Ренье, Виктором и Лористоном маршал Ней обладал уже достаточными силами, чтобы двигаться на Берлин, и с нетерпением ожидал соответствующего приказа.

Прежде чем его посылать, Наполеон хотел располагать точными сведениями о замыслах союзников. Он уже отправил корпус Евгения, перешедший после его отъезда под командование Макдональда, за Эльбу, на город Бишофсверду, куда тот вступил, уничтожив неприятельский арьергард и заняв пылающий город. Русских обвиняли в том, что они ведут себя в Германии, как в России, то есть сжигают оставляемые города. Достоверно известно лишь то, что городок Бишофсверда был подожжен, но, возможно, снарядами и без какого-либо злого умысла. Из Бишофсверды Макдональд направился на Бауцен. Там его донесения стали более точными: русские с пруссаками, похоже, готовились дать второе сражение.

Так оно и было. Несмотря на понесенные потери и опасность нового поражения, необходимость еще раз сразиться между Эльбой и Одером не вызывала у союзников сомнений. Отступать дальше значило оставить три четверти прусской монархии и, главное, Берлин, для обороны которого не могли отправить отдельный корпус, но который был до некоторой степени защищен сильной позицией в Лаузице. Отступать значило признаться Германии и всей Европе, что под Лютценом союзная армия была разбита и не имела средств остановиться ни за Эльбой, ни даже за Одером. Поэтому следовало победить или погибнуть, но не отрываться от Богемских гор, у подножия которых остановились, покинув Дрезден, и воспользоваться для обороны одним из многих водных потоков, спускающихся с гор Ризенгебирге и дробящих пространство, заключенное между Эльбой и Одером. В Бауцене, где протекает Шпрее, имелась сильная и в некотором роде двойная позиция, ибо она предоставляла два поля битвы – перед Шпрее и позади нее. На этой позиции, прославленной Фридрихом Великим во время Семилетней войны, можно было дать одно и даже два оборонительных сражения, опершись левым флангом на Богемские горы, а правым – на обширные болота. И союзники решили занять позицию в Бауцене и сражаться на ней. Из 92 тысяч человек, которых они смогли собрать 2 мая на равнинах Лютцена, почти 20 тысяч были потеряны под огнем и на марше, но их заменили 30 тысячами других, найденных в Силезии в подготовленных Пруссией резервах, а также привлеченных из корпуса, блокировавшего крепости на Висле. Это был корпус Барклая-де-Толли в 15 тысяч русских, только что захвативший Торн у гарнизона, состоявшего большей частью из баварцев, измученных болезнями и ютившихся в укреплениях, почти не годных к обороне. Торн был единственной павшей крепостью на Висле и Одере, и союзникам показалось гораздо полезнее выиграть большое сражение, чем блокировать крепости, захватить которые почти не было шансов. Поэтому перед Бауценом и позади него, у Шпрее, под защитой обширных засек и многочисленных редутов, собрали около 100 тысяч пруссаков и русских, весьма воодушевленных и почти недосягаемых на этой позиции, и готовились дать решающее сражение. Прусским генералам Бюлову и Борстелю поручили прикрыть Берлин и Бранденбург, а казакам Чернышева и Теттенборна предписали держаться в низовьях Эльбы, есть и пить за счет германцев, разоряя тех, кого они явились освобождать, и тем временем решить великий европейский вопрос под боком у Австрии, у самого подножия ее гор. Австрии послали прекраснейшее описание занятой позиции и собранных сил и умоляли ее не поддаваться ни запугиванию, ни обольщению тирана Европы, который вскоре, говорили они, будет доведен до полного изнеможения.

Таковы были подробности, сообщавшиеся отовсюду лазутчиками и разведчиками, которые после прироста французской кавалерии могли отправляться в дальние рейды. Проведя в Дрездене только семь дней, понадобившихся для водворения короля Саксонии в его столице, присоединения кавалерии и выдвижения корпусов на линию, Наполеон принял решение выдвигаться и сам. Макдональд был уже в виду Бауцена; император приказал ему опереться справа на Удино, а слева на Мармона и Бертрана. В то же время он удерживал Нея и Лористона перед Эльбой в готовности передвинуться либо вправо к Великой армии, либо влево к Берлину. В день получения достоверных разведданных, 15 мая, Наполеон предписал генералам без промедления двигаться на город Хойерсверду, дабы дебушировать во фланг и в тыл Бауценской позиции, на которой неприятелю будет трудно удержаться, если ее обойдут 60 тысяч человек. Желая использовать все силы, в которых не было насущной необходимости в других местах, Наполеон предписал Ренье следовать за Неем и Лористоном. Маршала Виктора он оставил перед Виттенбергом, для постоянной угрозы Берлину, которая будет реализована позже, по обстоятельствам, и приготовился отбыть к Бауцену, как только предписанные движения будут в значительной мере исполнены и его присутствие на месте станет необходимым. Как ни сильна была позиция союзников, Наполеон мог не тревожиться о результате, располагая 160–170 тысячами человек против 100 тысяч. Предписанный Нею маневр стоил всех позиций в мире, и французская армия, чтобы победить, могла бы обойтись, даже в ее нынешнем состоянии, без численного превосходства.

Наполеон собирался покинуть Дрезден, когда вечером 16 мая наконец прибыл Бубна. Наполеон тотчас дал ему аудиенцию и, хотя решил притворяться в отношении Австрии, оказал ему в первую минуту несколько суровый прием. К счастью, Бубна был слишком умен, расположен к своему славному собеседнику и желал мира. Он ничуть не встревожился и сразу достал из портфеля письмо императора Франца зятю. Письмо было написано отцом и честным человеком и заключало в себе чистую правду. Теплым и искренним тоном император указывал Наполеону на серьезность его положения и опасность необдуманных решений; ясно показывал ему черту, за которой его отцовский долг уступал месту долгу государя; и с достоинством, но и с настойчивостью призывал выслушать, ради собственных интересов и интересов всеобщих, предложения, доставленные Бубной.

Письмо было способно взволновать чувствительную натуру Наполеона и действительно произвело на него благоприятное впечатление. Оно явно смягчило его, не привнеся, правда, существенных перемен в его решения. Наполеон выслушал предложения, которые Бубна имел сообщить ему, но не в качестве условий, а в качестве предположений о том, чего можно было бы добиться от воюющих держав. Все эти предложения, уже известные Наполеону, он выслушал с вниманием, притворившись, будто слышит впервые. Он сохранял спокойствие, пока говорил Бубна, но в ходе дальнейшей беседы дал понять подлинную причину своих отказов. Причиной этой являлась гордость – гордость, страдавшая от оставления титулов, которые он присвоил себе с великой пышностью, и территорий, которые он торжественно присоединил к Империи. Великое герцогство Варшавское было потеряно, оно погибло в Москве, и Наполеон уже вынес на его счет окончательное решение. Он не выказал категоричности и по другому, еще более важному предмету (что глубоко удивило Бубну), каковым была Испания. Он не сказал, что именно готов уступить, но дал понять, что готов пойти на уступки, и, дабы привлечь Англию, объявил, что готов допустить на переговоры испанских повстанцев.

В этом обнаружила себя, притом что Бубна не смог ее распознать, новая политика Наполеона – договариваться скорее с Россией и Англией, нежели с германскими державами. Бубна, не надеявшийся на столь многое в испанском вопросе, был удивлен и восхищен. Но те самые пункты, которыми более всего дорожила Австрия, как раз и вызывали у Наполеона самые мучительные переживания. Особенно неприятно было ему вознаграждать Пруссию за ее измену. Однако, поскольку он был скор и на гнев, и на прощение, в этом вопросе он еще мог смягчиться. Но отказ от титула протектора Рейнского союза, а также от ганзейских департаментов, конституционно присоединенных к Империи, казался ему непереносимым унижением. В отношении ганзейских департаментов Наполеон привел довод, на который Бубна не нашел ответа: Франция, как оказалось, нуждается в них как в средстве обмена, дабы заставить Англию вернуть ей ее колонии. Бубна отвечал, что привез только предварительные, а не окончательные предложения и их еще можно обсудить и изменить по взаимному согласию; что в случае участия Англии Любек, Гамбург и Бремен можно будет сделать противовесом Гваделупе, Иль-де-Франсу и Мысу и уступить первые только в обмен на вторые. Посланник также горячо настаивал на необходимости собрать конгресс, к примеру, в Праге, куда прибудет и сам император Франц, чтобы быть ближе к воюющим державам и иметь возможность оказать им добрую услугу.

Встреча продолжалась несколько часов. Наполеон казался смягчившимся, не позволяя, однако, думать, что поколеблен; договорились, что он встретится с Бубной на следующий день, прежде чем отбудет в армию. Хотя он решил не принимать условий Австрии, считая себя способным навязать всем другие условия, если только у него будет два-три месяца для завершения вооружений, он счел полезным созыв конгресса, прежде всего для того, чтобы показать союзникам, Франции и всей Европе свои мирные расположения; во-вторых, чтобы запастись двумя-тремя месяцами для пополнения сил;

и в-третьих, чтобы найти случай завязать с Россией и Англией прямые сношения, которыми он надеялся воспользоваться, чтобы договориться с этими державами без вмешательства германских государств.

Так Наполеон отплатил бы Австрии за то, что она совершила. Воспользовавшись Австрией, чтобы договориться на конгрессе с наиболее враждебными державами, он поведет переговоры без нее и до некоторой степени против нее. Дипломатические победы нравились Наполеону не меньше военных, он одинаково гордился выигрышем и в той, и в другой игре. Кроме всего прочего, если бы Австрия, учтя его замечания, как обещал Бубна, достаточно сильно надавила на державы коалиции и добилась от них более удовлетворительных условий, то принять мир из рук тестя было бы столь же прилично, как из рук любого другого. Поэтому Наполеон решил показать Австрии, что тронут ее доводами, согласиться на конгресс в Праге или в другом месте, и не только на конгресс, но и на перемирие, о котором договорятся переговорщики, посланные к аванпостам. До заключения перемирия он надеялся выиграть еще одно сражение, что весьма улучшило бы его положение на будущем конгрессе. Перемирие же предоставит ему время завершить вооружения (после чего он сочтет возможным диктовать Европе собственные условия) и случай вступить в сообщение с императором Александром, чем Наполеон был озабочен не меньше всего остального.

На следующий день, 17 мая, он вновь встретился с Бубной и, сделав вид, будто принимает одни его предложения и скорее умрет с оружием в руках, чем согласится на некоторые другие, объявил, что согласен на созыв конгресса, заключение перемирия и участие в переговорах представителей испанских повстанцев. Последнее всегда оставалось для Англии главным и предварительным условием всяких переговоров. Удивленный и восхищенный тем, что неожиданно добился столь многого, особенного последнего пункта, Бубна предложил тотчас написать Штадиону, отправленному в русскую штаб-квартиру, и проинформировать его об официальном согласии императора Наполеона на созыв конгресса и на заключение перемирия. Письмо Бубны к Штадиону, подправленное рукой самого Наполеона, по существу говорило, что ничуть не возгордившийся недавней победой Император Французов, горя нетерпением положить конец невзгодам Европы и как можно раньше остановить кровопролитие, согласен на немедленный созыв конгресса в Праге и даже готов послать комиссаров к аванпостам для переговоров о кратком перемирии. Последний пункт, столь восхищавший Бубну, был более всего желателен и Наполеону, по причинам нами уже изложенным.

Бубна отправил письмо с курьером, который должен был срочно доставить его в русскую штаб-квартиру и без промедления вручить Штадиону. Затем он просил разрешить ему вернуться в Вену, дабы порадовать императора Франца и Меттерниха рассказом о том, в каком превосходном расположении духа он нашел Наполеона, и, главное, убедить их изменить некоторые из предложенных условий. Наполеон одобрил отъезд, искренне заверил Бубну в том, что только поправки и могут привести к миру, и наверняка приведут, если будут достаточными, и вручил ему письмо для своего тестя. В этом письме, столь же теплом и сыновнем, сколь дружеским и отеческим было письмо императора Франца, Наполеон давал понять, какая рана у него кровоточит; он говорил, что готов к миру, но скорее умрет с оружием в руках вместе со всеми благородными сынами Франции, чем сделается посмешищем врагов, приняв их унизительные условия, и что он вручает в руки тестя свою честь, которой дорожит больше, чем могуществом и самой жизнью. Затем, осыпав Бубну знаками благорасположения, он отпустил его в Вену.

Так были открыты переговоры, отчасти искренние со стороны Наполеона, отчасти притворные, но совершенно добросовестные со стороны представителя Австрии, который полагал, что своим искусством сблизил самые грозные державы мира, готовые к новому столкновению.

Тотчас после отправки Бубны Наполеон и сам приготовился к отъезду, но прежде чем покинуть Дрезден, он решил извлечь из начатых переговоров главный результат, на который надеялся и который состоял в возможности договориться непосредственно с Александром, дабы избежать влияния Австрии. Под тем предлогом, что переговоры о перемирии должны начаться незамедлительно и на виду обеих армий, он задумал отправить к аванпостам Коленкура, самого подходящего для сближения с русскими человека, ибо он пользовался не только уважением, но и полным благорасположением Александра. Коленкур, можно сказать, подходил даже слишком, ибо один его вид мог самым явным образом обнаружить намерения Наполеона, встревожить Пруссию, насторожить Австрию и, возможно, ускорить принятие ею роковых решений. Будучи нерасчетлив под воздействием желания скорее сблизиться с Россией, Наполеон совершенно не учел неприятные стороны, на которые мы указали, и при отъезде из Дрездена отправил Коленкура с письмом для Нессельроде, датированным, как и письмо Бубны для Штадиона, 18 мая. В письме говорилось, что император Наполеон, во исполнение договоренностей, достигнутых с Бубной, спешит прислать комиссара к аванпостам для переговоров о перемирии, каковые кажутся ему срочным делом ввиду соседства обеих армий; и что для этой миссии он постарался выбрать из своих высших офицеров человека, наиболее приятного императору Александру.

После этого Наполеон отбыл из Дрездена и направился к Бауцену, исполненный уверенности и надежды и живущий среди опасностей и крови, страданий других и своих собственных, как другие живут среди развлечений и удовольствий.

Ранним утром 19 мая он оказался перед Бауценом, куда уже прибыла гвардия и где его с нетерпением ожидали войска, рассчитывая на скорую победу. Он тотчас вскочил на коня, чтобы произвести, по своему обыкновению, рекогносцировку местности. Вот какова была позиция, на которой французам предстояло новое сражение с европейской коалицией.

Как мы уже говорили, позиция опиралась на Ризенгебирге, самые высокие Богемские горы, – нейтральную территорию, на которую безопасно могли опираться обе воюющие стороны, ибо ни та, ни другая не испытывала соблазна оттолкнуть от себя Австрию, нарушив ее территорию. Итак, на нашем правом фланге высились горы, поросшие черными елями, с их склонов меж обрывистых берегов стекала Шпрее и протекала мимо Бауцена, проходя под забаррикадированным каменным мостом. Прямо перед нами находился Бауцен, окруженный старой зубчатой стеной, фланкированной башнями и оснащенной пушками. Слева от нас Шпрее огибала лесистые высоты, намного более низкие, чем горы справа, и внезапно широко разливалась среди усеянных прудами зеленых лугов, простиравшихся вдаль, насколько хватало глаз.

Такова была первая линия, линия Шпрее. Справа, на склонах высоких гор виднелись засеки, из-за которых выглядывали пушки, штыки и множество русских мундиров. В центре, выше и ниже Бауцена, также виднелись русские войска, а слева, на лесистых холмах, через которые Шпрее пробиралась на равнину, можно было заметить массы пехоты и конницы, развернутые в линию или укрывшиеся за полевыми укреплениями. По снаряжению можно было определить, что это прусская армия.

Наполеон решил форсировать линию Шпрее, то есть дать первое сражение, на следующий же день, 20 мая. Затем он предполагал дать второе, чтобы форсировать вторую линию, видневшуюся позади первой и казавшуюся еще более грозной. Он решил, что на следующий день Удино справа перейдет через Шпрее у гор – либо вброд, либо по свайному мосту, – и оттеснит неприятеля на вторую позицию; Макдональд в центре завладеет каменным мостом через Шпрее перед Бауценом и захватит город штурмом; Мармон переправится через Шпрее на понтонах между Бауценом и деревней Нимшюц и займет удобную позицию на другом берегу; слева Бертран переправится в Нидер-Гуркау, напротив холмов, омываемых Шпрее перед выходом на равнину, и завладеет холмами или хотя бы закрепится рядом с ними. Такова была задача первого дня. Тем временем Ней с 60 тысячами человек должен был прибыть в низовья Шпрее, в Кликс, находившийся четырьмя лье ниже Бауцена, и на следующий день уже мог бы, переправившись в Кликсе, атаковать с фланга вторую позицию, которую Наполеон намеревался атаковать с фронта.

На следующий день Наполеон, оценив, сколько времени ему понадобится для форсирования первой линии, решил начать сражение только в полдень, дабы ночь принесла вынужденную передышку между первой и второй операциями. Утро ушло на переброску мостов на козлах и сбор лодок, необходимых для переправ через Шпрее.

В полдень Наполеон дал сигнал, и тиральеры, рассредоточенные вдоль Шпрее, открыли огонь, дабы удалить с берегов реки тиральеров неприятеля. Справа Удино, в соответствии с приказом, подошел к Шпрее с дивизией Пакто. Две пехотные колонны, спустившись почти незамеченными к обрывистому руслу, перешли реку вброд и по мосту и, под прикрытием уступа правого берега, дебушировали на него прежде, чем неприятель обнаружил их присутствие. На другом берегу Шпрее они оказались прямо перед русскими войсками, формирующими левое крыло союзников, находившееся под командованием Милорадовича и состоявшее из бывшего корпуса Милорадовича, корпуса Витгенштейна и дивизии принца Вюртембергского. Обе бригады генерала Пакто были немедленно атакованы пехотными колоннами, но выстояли, так что французская дивизия Лоренсеза (вторая дивизия Удино) успела подойти и расположиться на их правом фланге. Обе дивизии закрепились на захваченном участке. Удино переправил следом за ними баварскую дивизию и, объединив все три дивизии, выдвинулся к самому подножию гор на нашем правом фланге, прямо к главной из них, называвшейся Тронберг. Он попытался взобраться на нее под огнем неприятеля, опираясь левым флангом на деревню Йессниц, а правым – на Клейнкуниц.

Тем временем в центре Макдональд с тремя дивизиями атаковал Бауцен, начав с атаки каменного моста, забаррикадированного и обороняемого пехотой. Дабы поколебать храбрость защитников моста, он приказал одной колонне спуститься к Шпрее и перейти через реку по мосткам, после чего бросился на каменный мост, без труда овладел им и двинулся на город, окружив его силами двух дивизий. Третью дивизию, дивизию генерала Жерара, он направил на дивизию принца Вюртембергского, которая, казалось, хотела двинуться на помощь Бауцену. В то же время он приказал атаковать ворота города с помощью артиллерии, дабы обрушить их и прорваться в город штыковой атакой.

Несколько ниже Бауцена, у Нимшюца, Мармон также переправился через Шпрее с тремя дивизиями и выдвинулся на назначенный ему участок между центром и левым флангом позиции. Но чтобы закрепиться на нем, нужно было захватить деревню Бурк, обороняемую прусским генералом Клейстом. Мармон атаковал Бурк с дивизиями Боне и Компана и не без труда завладел ею. За ней начиналась вторая позиция союзников. Топкий и глубокий ручей представлял собой первую линию ее обороны. Три деревни, Надельвиц справа, Нидер-Кайне в центре и Базанквиц слева, занимали берег ручья. Клейст отступил на эти деревни и призвал на помощь Йорка. Слева на лесистых холмах Мармону противостоял сам Блюхер с 20 тысячами человек, а позади справа от него находился город Бауцен, который еще не был взят. Поэтому Мармон не думал покушаться на вторую позицию союзников и желал только удержаться на захваченном участке. Он стойко держался и отражал все атаки пруссаков. Клейст вышел из Базанквица на левом фланге и атаковал его в штыки, но Боне с моряками отразил атаку и победоносно потеснил его. В ту же минуту кавалерия Блюхера обрушилась на доблестное войско, которое уже билось с прусской пехотой; 27-й легкий и 4-й морской встретили ее, встав в каре, с непоколебимой твердостью. Продолжая держаться таким образом, Мармон, чтобы не опираться на Бауцен, который был атакован, но еще не захвачен, отрядил на правый фланг дивизию Компана, которая обнаружила, что часть стен Бауцена вполне доступна, вскарабкалась на них и помогла войскам Макдональда вступить в город.

Тем временем генерал Бертран переправлялся через Шпрее в Нидер-Гурке, у подножия холмов, где находился лагерь Блюхера. Ему удалось перебраться через реку, которая в этом месте разделяется на несколько заболоченных рукавов, но когда он взобрался на высокий правый берег и дебушировал перед корпусом Блюхера, то вынужден был остановиться, ибо оказался перед чрезвычайно сильной позицией, обороняемой самой энергичной частью прусской армии. Тем не менее он занял один из холмов на правом берегу Шпрее и расположил на нем 23-й полк, который прикрывала с левого берега вся наша артиллерия.

К шести часам вечера первая линия неприятеля полностью перешла в наши руки. Справа Удино перебрался через Шпрее и захватил у русских гору Тронберг; в центре Макдональд захватил каменный мост Бауцена и сам город, а Мармон, перейдя через Шпрее, закрепился на берегу ручья перед второй линией неприятеля. Слева Бертран обеспечил себе выход за Шпрее перед холмами, занятыми Блюхером и образующими важнейшим пункт второй позиции. Результат, к которому стремились французы, был достигнут, и без больших потерь. Первый бой закончился так, как желали французы, и поскольку Ней тем временем прибыл в Кликс, всё обещало успех и на следующий день, хотя сражение ожидалось тяжелейшее.

Наполеон вступил в Бауцен в восемь часов вечера, ободрил перепуганных жителей и разбил лагерь снаружи, среди своей гвардии, вставшей в несколько каре. Он всё подготовил к завтрашней атаке.

С участка, захваченного после перехода через Шпрее, можно было составить более точное представление о второй позиции, которую предстояло захватить. Намечавший основные ее очертания ручей Блезауэр спускался с темных гор справа и огибал возвышенность, на которой располагался Бауцен, протекал среди ив и тополей мимо Надельвица, Нидер-Кайне и Базанквица, перед которыми расположился накануне маршал Мармон. Добравшись до нашего левого фланга у Креквица, ручей поворачивал к лесистым холмам, на которых занял позицию Блюхер, огибал их сзади и у деревни Прейтиц поворачивал к Шпрее через просторную равнину, усеянную лугами и прудами.

Левый фланг русских, состоявший из бывшего корпуса Милорадовича, корпуса Витгенштейна и дивизии принца Вюртембергского, отошел на одну из гор в истоках Блезауэра и оборонял ее от нашего правого фланга, расположившегося на Тронберге. Центр, состоявший из русской гвардии и резервов и оборонявший середину позиции, разместился за Блезауэром в Башюце, на возвышенном участке за Надельвицем и Нидер-Кайне, расположившись под защитой множества редутов и сильной артиллерии. Центр союзников представлял собой амфитеатр, ощетинившийся пушками, и, чтобы атаковать его, Мармону, гвардии и Макдональду, формирующим наш центр, нужно было спуститься с плато Бауцена, перейти через Блезауэр в Нидер-Кайне или Базанквице, пересечь под ужасающим навесным огнем заболоченный луг и без всякого прикрытия захватить увенчанную редутами высоту Башюца.

Правый фланг союзники расположили не за Блезауэром, а перед ним. Придавая большое значение лесистым холмам, меж которыми Шпрее пробиралась на равнину и позади которых протекал Блезауэр, они оставили на них Блюхера, так что оконечность линии не отступала с Блезауэром, а образовывала перед ним выступ. На нем и располагался Блюхер с 20 тысячами человек, поджидая Бертрана. На левом фланге Блюхера в Креквице располагались измученные остатки войск Клейста и Йорка, а позади него на обратной стороне холмов – прусская пехота и часть русской кавалерии, прикрывавшие его тылы. Наконец, на простиравшейся за холмами сырой зеленой равнине, среди которой сливаются Шпрее и Блезауэр, на невысоком холме, увенчанном ветряной мельницей, располагался Барклай-де-Толли с 15 тысячами русских. Он должен был противостоять атакам Нея, всё значение которых союзники еще не могли оценить.

Таким образом, французам предстояло захватить весьма грозную совокупность позиций. На правом фланге Удино должен был удержаться на захваченном Тронберге и даже пройти за него; в центре Макдональд и Мармон, опиравшиеся на гвардию, должны были перейти через Блезауэр, под огнем русских редутов Башюца пересечь луг и захватить редуты. На левом фланге перед Бертраном стояла труднейшая задача: выбить Блюхера с занимаемых им холмов. Выполнение этих трех атак, с форсированием столь многочисленных препятствий, за которыми расположились исполненные решимости 100 тысяч русских и пруссаков, могло оказаться гибельным, если бы французы атаковали позиции неприятеля только с фронта. Но Наполеон рассчитывал на Нея, прибывшего вечером в Кликс с 60 тысячами человек. Маршал должен был перейти через Шпрее в Кликсе, пересечь просторную равнину на крайнем левом фланге французов и на крайнем правом фланге союзников, форсировав все препятствия на своем пути, пройти за холмами, занятыми Блюхером, и двинуться в направлении колокольни Хохкирха, видневшейся в самой глубине поля битвы.

Ней получил приказ выдвигаться ранним утром. Грохота его пушек и ожидал Наполеон, чтобы дать сигнал к атаке Бертрану и Мармону. Если Ней подоспеет в Клейн-Бауцен вовремя, Блюхера можно будет не только оттеснить, но и захватить. Но даже отступление последнего могло предрешить отступление всей неприятельской армии.

Таковы были диспозиции Наполеона накануне второго дня сражения. Войска расположились на ночь на захваченных участках с полной уверенностью в результате завтрашнего дня. Наполеон встал на бивак вместе с гвардией на плато Бауцена, откуда ему были видны все позиции неприятеля, кроме участка, через который собирался пройти Ней, скрытого от него холмами, занятыми прусской армией. Наполеон задавался вопросом, не будет ли предотвращено новое сражение ответом на его письмо от 18-го числа, в котором он предлагал перемирие и сообщал об отправке Коленкура для переговоров. Но к вечеру 20 мая он еще не получил ответа, – то ли потому, что Коленкура не допустили к императору Александру, то ли потому, что предпочли еще раз попытать удачи в сражении. Второе предположение больше нравилось Наполеону, ибо он был уверен, что новое сражение заставит задуматься и самых строптивых его врагов. Как бы то ни было, Наполеон предался отдыху, как имел обыкновение поступать накануне великих сражений.

Прямо напротив его позиции, в почтовом доме Ней-Пуршвица, расположились государи-союзники, которым было совсем не до сна. Они беспокоились, как случается с неопытными людьми перед лицом опасности, и всю ночь обсуждали создавшееся положение. Они твердо решили дать второе сражение. Получив письмо о перемирии и миссии Коленкура, они тотчас вынесли решение по этому предмету. Поняв, что, если допустят к себе Коленкура, Австрия тотчас почувствует сильнейшие подозрения, не преминув увидеть в его миссии вероятность прямого соглашения между Францией и Россией, они приняли решение вежливо отослать Коленкура к Штадиону как к представителю посреднической державы, ответственной за все переговоры, и повременить с ответом до той минуты, когда станет известен результат сражения. Ведь если бы они согласились на перемирие, прежде чем будут принуждены к нему самой настоятельной необходимостью, партия германских патриотов, которая прямо руководила прусской армией и косвенно армией русской, разразилась бы криками негодования.

Решившись на сражение, государи-союзники принялись обсуждать шансы на победу. Король Пруссии не обольщался, однако император России обольщался весьма, будучи исполнен воинского пыла, не дававшего ему покоя. Александр фактически завладел верховным командованием и номинально, дабы осуществлять его с большим удобством, пожаловал его графу Витгенштейну, вдохновляемому Дибичем. Настоящее командование должно было принадлежать несгибаемому Барклаю-де-Толли, по причине его прошлой деятельности и звания, но от него избавились, назначив ему отдельную роль на крайнем правом фланге, на топких участках между Блезауэром и Шпрее, у упоминавшейся ранее ветряной мельницы.

Дискуссия между Александром и многочисленными русскими и прусскими офицерами, по очереди сообщавшими ему свое мнение, коснулась как раз позиции Барклая-де-Толли. Левый фланг под началом Милорадовича чрезвычайно усилили; центр прикрывался редутами Башюца и оборонялся русской Императорской гвардией. Правый фланг на холмах, по словам Блюхера, был неодолим, и пруссаки клялись, что благодаря им эти холмы станут новыми германскими Фермопилами. Но сможет ли Барклай-де-Толли остановить Нея, который, похоже, направляется в его сторону? Вот в чем состоял основной вопрос. Александр был убежден, что Наполеон хочет отобрать у него опору на горы, и поэтому не желал ослаблять левый фланг. Однако Мюффлинг, выдающийся офицер Главного штаба, тщательно разведавший участок, настаивал на том, что Барклаю-де-Толли грозит опасность, и в конце концов вынудил прислушаться к себе Александра, склонного, впрочем, выслушивать всех из доброжелательности характера и честного желания во всем разобраться. Но ответ Витгенштейна о том, что Барклай-де-Толли располагает 15 тысячами человек, успокоил Александра, а вместе с ним и весь Главный штаб, за исключением Мюффлинга. Затем, поскольку уже начало светать, обсуждение пришлось закончить и все отправились на свои посты.

Раскаты ужасающей канонады уже заполняли огромное пространство поля битвы. Маршал Удино на правом фланге находился на высотах Тронберга, которые захватил накануне, и сражался за них с русскими Милорадовича. В центре Макдональд и Мармон стояли неподвижно, соединенные меж собой каре гвардии и опиравшиеся сзади на кавалерию Латур-Мобура, ожидая приказов Наполеона, который сам ожидал успешного завершения маневра, порученного Нею. Слева Бертран, завершив начатый накануне переход через Шпрее, взбирался с тремя дивизиями на обрывистый правый берег под защитой артиллерии левого берега. Но решающее событие дня происходило двумя лье ниже, в Кликсе, где Нею удалось переправиться через Шпрее и оттеснить аванпосты Барклая-де-Толли.

После перехода Нея через Шпрее на его правом фланге оказались холмы, занятые Блюхером, прямо перед ним – позиция с ветряной мельницей, на которой расположился Барклай-де-Толли, а слева – заболоченные берега Блезауэра. Ней решительно двинулся прямо к ветряной мельнице. Направо, к Плисковицу, он отрядил одну из трех дивизий корпуса Лористона под командованием Мезона, дабы она попыталась взобраться на холмы, усеянные артиллерией и прусскими мундирами. Налево Ней послал две другие дивизии Лористона под командованием его самого, дабы они перешли через Блезауэр ниже Глейна и обошли неприятельскую позицию.

Выдвинувшись и перейдя через Шпрее на рассвете, Ней уже ранним утром атаковал позицию Барклая-де-Толли. Последний забросал его ядрами, ибо пушек у него было едва ли не больше, чем солдат. Будучи вынужден охранять весьма протяженную линию, от подножия холмов, где находился Блюхер, до просторных лугов, через которые протекал Блезауэр, Барклай-де-Толли располагал у мельницы не более чем 5–6 тысячами человек. Но ядра не остановили Нея. Он продолжил движение к ветряной мельнице и сумел опрокинуть Барклая-де-Толли. Рядом с Барклаем в ту минуту находился Мюффлинг, так старавшийся привлечь внимание Александра к этой части позиции. Сделавшись свидетелем сопротивления Барклая и грозивших ему опасностей, он отправился к Блюхеру за помощью. Барклай же, опасаясь, что будет отброшен в беспорядке, если попытается продержаться перед Блезауэром, перешел через ручей в Глейне и стал располагаться на склоне высот в глубине поля битвы, дабы защитить от французов дороги на Вуршен и Хохкирх, которыми должна была двигаться армия союзников при отступлении. Там он столкнулся с войсками Лористона, явившимися докучать ему, но выгоды участка позволили генералу держать оборону.

Завладев ветряной мельницей, Ней двинулся вправо, чтобы захватить с тыла холмы, где он заметил массу прусских войск, и оказался перед деревней Прейтиц, расположенной на Блезауэре, как раз в том месте, где ручей, обогнув сзади позицию Блюхера, поворачивает на равнину. Он захватил Прейтиц силами дивизии Суама, но после вступления в деревню начал испытывать некоторые сомнения относительно дальнейших действий. Ней хорошо видел в глубине колокольню Хохкирха, но на пути к ней располагались массы неприятельской конницы, которым он мог противопоставить лишь немногочисленную легкую кавалерию. Слева на выгодной позиции расположился Барклая-де-Толли, а справа на холмах – Блюхер. Будучи отделен от Наполеона расстоянием в три лье и лесистыми холмами, Ней, испытывавший порой, как мы уже имели случай сказать, колебания ума, но не сердца, остановился, чтобы услышать пушки остальной части армии и не вовлекаться в сражение слишком рано.

Тем временем Барклай-де-Толли получил помощь, которой Мюффлинг с большим трудом добился от недоверчивого Блюхера и Гнайзенау. Когда Мюффлинг добрался до них, эти двое были заняты произнесением патриотических речей перед прусскими войсками, рассказывая им о германских Фермопилах, и не хотели верить, что их могут захватить с тыла. Однако по настоянию Мюффлинга Блюхер всё же приказал нескольким батальонам Клейста и двум батальонам королевской гвардии покинуть тылы и идти отбивать Прейтиц.

Повернув обратно, эти войска ринулись на Прейтиц, обнаружили в нем дивизию Суама, которая была не готова к нападению, и отбили деревню и мост через Блезауэр. Захваченный врасплох внезапной атакой, Ней вновь перешел в наступление силами своей второй дивизии, оттеснил, в свою очередь, прусские батальоны и вернулся в Прейтиц. Отбив деревню, он должен был двигаться вперед, соединиться правым флангом с Лористоном и в сопровождении Ренье обойти позицию Блюхера;

отразить, встав в каре, атаки прусской конницы; затем взобраться на склоны, обороняемые Барклаем-де-Толли, и перерезать дороги на Вуршен и Хохкирх. Тогда были бы захвачены 25 тысяч пруссаков и 200 орудий, и коалиция распалась бы. Генерал Жомини, начальник штаба Нея, горячо настаивал, чтобы знаменитый маршал именно так и действовал, но тот хотел дождаться, когда приблизятся артиллерийские раскаты, едва доносившиеся с его правого фланга, и он будет не так одинок на совершенно незнакомом огромном и сложном поле битвы.

Между тем Ней сделал уже довольно, чтобы позиция неприятеля стала непригодна к обороне. Горя нетерпением начать атаку, но никогда не уступая нетерпению на поле битвы, Наполеон приказал открыть огонь только тогда, когда рассудил, что пришло время: генерал Бертран под прикрытием артиллерии левого берега уже вскарабкался на обрывистый правый берег и дебушировал перед Блюхером. Блюхер расположил свой правый фланг на холмах, а левый – у Блезауэра в Креквице, поставив пехоту на крыльях, кавалерию в центре и выдвинув вперед длинную линию артиллерии. Генерал Бертран развернул слева дивизию Морана, справа – вюртембергскую дивизию и оставил в резерве дивизию итальянскую. Между позицией Бертрана и Бауценом располагались Мармон, гвардия и Макдональд, пламенно ожидавшие приказа вступить в бой.

Едва в тылах Блюхера послышались пушки Нея, как Наполеон дал сигнал к атаке. Мармон, располагавший, помимо собственной артиллерии, артиллерией гвардии, открыл сокрушительный огонь по редутам центра, а затем направил часть пушек немного вкось на фланг Блюхера в Креквице. После нескольких минут канонады Бертран начал движение на линию Блюхера. Дивизия Морана, встав в каре, опрокинула ружейным огнем прусскую кавалерию, ринувшуюся на нее галопом, а затем двинулась атакующими колоннами на Блюхера.

Тем временем вюртембергская дивизия двигалась на Креквиц в излучине Блезауэра. Пушки Мармона настолько поколебали охранявшие Креквиц войска, что деревню удалось захватить силами одного вюртембергского батальона. Видя угрозу своей линии с фронта, Блюхер подтянул на линию дивизию Цитена и выдвинул ее против корпуса Бертрана. Цитен не смог оттеснить дивизию Морана, но отвоевал участок у вюртембергской дивизии и захватил в Креквице батальон, завладевший деревней. Тогда Мармон удвоил косоприцельный огонь по Креквицу, Моран перешел от обороны к наступлению, выбил из Креквица дивизию Цитена и оттеснил ее на холмы, служившие опорой Блюхеру.

В эту минуту Блюхер попытался подтянуть к себе королевскую гвардию, корпус Клейста и часть сил русских. Но на просьбы о помощи ему отвечали, что эти войска заняты боем за Прейтиц в его тылах, что они его проиграли и что если он не отступит как можно скорее, прекратив упорную оборону позиции, которую только что называл германскими Фермопилами, весь его корпус будет захвачен Неем. Перед очевидностью опасности, в которой Мюффлингу не без некоторого труда удалось его убедить, Блюхер решился отступить – с отчаянием в сердце, имея большое желание, но не решаясь прямо пожаловаться на Барклая-де-Толли, который, как он сказал, не защитил его тылы, и изливая досаду в тысяче инвектив в адрес Главного штаба русских, бесполезно собравшего в горах силы, столь необходимые на правом фланге.

Итак, Блюхер отступил и прошел в виду Прейтица, совсем близко от Нея. По неслыханной для него удаче, в то время как он спускался через Клейн-Бауцен с холмов, где обещал противостоять всем усилиям французов, Ней, сочтя необходимым их очистить перед выдвижением на Хохкирх, всходил на них из Прейтица с другой стороны. Так, избежав неприятного столкновения, Блюхер отступил через линии русской и прусской кавалерии, оставшейся стоять в боевых порядках позади него.

Тем не менее наша победа была обеспечена. Бертран последовал за отступавшим Блюхером; Мармон с его корпусом, а Мортье с Молодой гвардией, завидев попятное движение неприятеля, спустились на берег Блезауэра, перешли через него и пересекли затопленный луг, простиравшийся у подножия редутов Башюца. Молодая гвардия без больших потерь взобралась на них, ибо попятное движение правого фланга сообщилось всей армии союзников, заодно высвободив на правом фланге Удино. Маршал был осажден на Тронберге всеми силами Милорадовича, вынужден отступить и занять позицию сзади, где нашел поддержку бесстрашного Жерара, командовавшего правым флангом Макдональда. Заслышав о победе, одержанной на всей линии, Удино перешел в наступление и живо потеснил русских. На протяжении трех лье началось преследование союзников, но поскольку участок был неудобен для конницы, да и конницы у французов имелось недостаточно, они собрали только раненых солдат неприятеля и множество разбитых орудий, которых вполне хватало, чтобы придать блеск победе. Победа в самом деле была блистательной: она уничтожила грозную позицию, оборонявшуюся почти сотней тысяч человек, и последние иллюзии союзников, по крайней мере в этой части кампании. Союзники уже не могли надеяться закрыть нам путь на Одер; и, главное, не могли, не заключив немедленно перемирия, оставаться привязанными к территории Австрии, а через ее территорию – к ее политике.

Что до потерь, с нашей стороны они были меньшими, чем со стороны союзников. Те признали потери примерно в 15 тысяч человек убитыми и ранеными за два дня сражения, но на деле они были куда более значительными. Наши потери не превысили 13 тысяч человек убитыми и ранеными.

О победе при Бауцене, как и о победе при Лютцене, предстояло судить не по трофеям, а по последствиям. Наутро 22 мая Наполеон решил преследовать неприятеля, отбросить его за Одер и вступить в Бреслау, где праздновался альянс России и Пруссии, а затем в Берлин. Намереваясь лично преследовать отступавших государей, он счел себя достаточно сильным, чтобы расстаться с корпусом Удино, который больше всего пострадал в сражениях 20 и 21 мая, нуждался в 3–4 днях отдыха и имел достаточный боевой опыт и достаточно сильного командующего, чтобы его можно было бросить на Берлин. Наполеон присоединил к нему восемь батальонов из гарнизона Магдебурга и тысячу всадников из Дрездена, что доводило численность его корпуса до 23–24 тысяч человек – достаточной силы, чтобы одолеть прикрывавшего Берлин генерала Бюлова. Маршалу Удино предстояло энергично атаковать и отбросить на Одер Бюлова и затем двигаться на Берлин, в то время как Наполеон будет теснить союзников на Бреслау.

Утром 22 мая, отдохнув несколько часов, отдав приказы, отправив вперед генералов Ренье и Лористона, почти не сражавшихся накануне, а следом за ними Нея, Наполеон выступил и сам. Он двигался вместе с гвардией, а за ним следовали Мармон, Бертран и Макдональд. После двухдневных потерь и отделения Удино у Наполеона оставалось в целом не менее 135 тысяч человек, а приближение Виктора с реорганизованными батальонами должно было довести численность сил до 150 тысяч. Этого было более чем достаточно, чтобы одолеть неприятеля, насчитывавшего не более 80 тысяч солдат. Итак, Наполеон отбыл утром 22-го, пожелав лично участвовать в погоне, дабы испытать только что реорганизованную конницу.

Союзники отступали из Бауцена дорогой в Гёрлиц. Прибыв к Райхенбаху, французы заметили в глубине котловины линию высот, на которую произвела отступление неприятельская пехота, оставив позади для прикрытия кавалерию. Отважный Лефевр-Денуэтт ринулся на неприятельскую кавалерию во главе польских улан и красных улан гвардии, поначалу живо потеснил ее, но вскоре навлек на себя массу конницы, намного превосходящую его собственную. Наполеон, располагавший 12 тысячами всадников Латур-Мобура, бросил их на неприятеля, и равнина Райхенбаха осталась за нами. Несмотря на преимущество в этом столкновении, Наполеон заметил, что его кавалерия, хоть и смешанная со старыми кавалеристами, вернувшимися из России, будучи сформирована совсем недавно, еще не стоит того, чего стоила раньше. В самом деле, большинство лошадей получили ранения или слишком устали. Наполеон заметил также, что воодушевленных врагов поколебать труднее, нежели врагов деморализованных, воюющих без страсти, вроде тех, кого он преследовал после Аустерлица и Йены.

После кавалерийского боя саксонская пехота генерала Ренье заняла высоты Райхенбаха, и можно было в тот вечер заночевать в Гёрлице, но там пришлось бы вступить в арьергардный бой, и Наполеон, рассудив, что трудов на сегодня достаточно, приказал поставить палатку на уже занятом участке. Когда он сошел с коня, вдруг послышался крик: «Кирженер убит!» При этих словах Наполеон воскликнул: «Фортуна сегодня не на нашей стороне!» Однако за первым криком вскоре послышался другой – «Убит Дюрок!». «Это невозможно, – отвечал Наполеон, – я только что с ним говорил!» Но это было не только возможно, это было правдой. Ударившее в дерево рядом с Наполеоном ядро рикошетом сразило превосходного военного инженера генерала Кирженера, а следом за ним и гофмаршала Дюрока. Ранение Дюрока оказалось тяжелейшим. Ядро разворотило ему внутренности, и его обернули компрессом, пропитанным опиумом, дабы облегчить последние минуты, ибо спасти несчастного не оставалось надежды. Дюрок был вторым из истинно преданных друзей, которых Наполеон потерял за последние двадцать дней. Он был глубоко взволнован этой потерей и тотчас приказал совершить публичную траурную церемонию с произнесением торжественных надгробных речей о маршалах Бессьере и Дюроке. Дочери Дюрока он передал герцогство Фриульское, равно как и все дарения, пожалованные отцу, и назначил ее опекуном графа Моле.

Двадцать третьего мая французы вступили в Гёрлиц и перешли через Нейсе, 24 мая перешли через Квису, а 25-го – через Бобр. Союзники разделились на две колонны. Колонна на правом фланге французов включала войска Милорадовича и русскую гвардию, колонна на левом – пруссаков и Барклая-де-Толли. Наполеон преследовал обе колонны. Корпуса Бертрана и Мармона двинулись вправо через Гёрлиц и Швайдниц, следуя у подножия гор. Корпуса Ренье, Лористона и Нея, гвардия и императорская штаб-квартира двинулись в центре, через Гёрлиц и Бреслау. Слева Виктор и кавалерия Себастиани направились к Одеру, чтобы разблокировать Глогау. Французская армия двигалась через Силезию, по территории Пруссии, щадить которую стоило разве для того, чтобы приберечь для себя местные ресурсы. Однако Наполеон предусмотрительно приказал соблюдать строжайшую дисциплину, чтобы поразить германцев контрастом с поведением русских.

Левая колонна, дойдя до Одера, разблокировала Глогау, где гарнизон, обложенный в продолжение пяти месяцев, радостно бросился в объятия освободителей. Лористон, также вышедший к Одеру, арестовал шестьдесят лодок с продовольствием и боеприпасами, предназначенными для осады крепости и теперь послужившими для ее снабжения. Нею оставалось совершить один марш, чтобы вступить в Бреслау.

Читатель может удивиться, что после письма Бубны к Штадиону и письма Коленкура к Нессельроде, одно из которых предлагало план перемирия, а другое – средства для немедленных переговоров, так и не встал вопрос о перемирии. Но, как мы говорили, Коленкура отослали к Штадиону, представителю державы-посредницы, и Штадион сообщил об этом в письме Бертье, равно как и о том, что готов договориться с Коленкуром и с русскими и прусскими генералами о немедленном заключении перемирия. Этот двойной ответ был отправлен 22 мая и вручен французским аванпостам. Получив его и увидев, как приняты его предложения, Наполеон счел, что не должен торопиться с людьми, выказывающими такую гордость, и отвечал, что когда генералы явятся к аванпостам, тогда они и будут приняты, а затем продолжил движение и прибыл в Лигниц, находящийся в одном-двух переходах от Бреслау.

Тем временем в стане союзников царило смятение. Несмотря на безумную спесь, происходившую оттого, что они противостояли французам чуть лучше, чем прежде, союзники начали ощущать последствия двух поражений. Прусские офицеры, будучи членами Тугенбунда[2], обладали сектантским пылом, но молодые войска не могли оправиться после проигранных сражений и стремительных отступлений. Русские были поколеблены намного сильнее пруссаков. Поскольку после пересечения Польши война для них из национально-освободительной превратилась в войну чисто политическую, они не желали терпеливо переносить ее тяготы. Кроме того, император Александр был вынужден вручить, наконец, командование Барклаю-де-Толли, единственному человеку, способному его осуществлять, хоть и непопулярному среди солдат, и тот попытался навести порядок в своей армии, но не преуспел среди сумятицы отступления. Он думал и с привычной жесткостью говорил вслух, что русской армии грозит распад, если ее не отвести на два месяца в Польшу для восстановления сил, и он не только говорил, но и хотел действовать соответственно. Потребовалось категорическое волеизъявление Александра, чтобы Барклай оставил дорогу в Бреслау, которая вела прямо в Польшу, и перешел на дорогу в Швайдниц. Там и надеялись остановиться, в знаменитом лагере Бунцельвиц, столь долго занимаемом Фридрихом Великим[3], по соседству с Австрией, на чем продолжали настаивать дипломаты коалиции.

Вскоре союзники были вынуждены признать, что у них нет другого выхода, кроме переговоров о перемирии, уже предложенных дипломатами воюющих держав. Договорились отправить во французскую штаб-квартиру посланников, одновременно попытавшись урезонить самых пылких противников перемирия обещанием отложить оружие только для того, чтобы вскоре вновь за него взяться, и тогда уже не слагать до полного уничтожения врага. Не ограничившись отправкой посланников в штаб-квартиру, отправили Нессельроде в Вену. Он должен был рассказать там об опасностях, которым подвергаются воюющие державы, невозможности для них дольше оставаться связанными с Богемией и о вероятности вынужденного отступления в Польшу, которое неминуемо повлечет за собой распад коалиции и потерю для Австрии уникальной возможности спасти Европу и саму себя. Нессельроде был вооружен мощным средством воздействия на Австрию – угрозой прямого соглашения России с Францией, соглашения, которое император Александр благородно отверг, но мог договориться о нем за считанные часы, ибо для этого ему следовало только допустить к себе Коленкура. Впрочем, на Венский кабинет воздействовало одно появление этого благородного человека на аванпостах, и Нессельроде по приезде в Вену предстояло обнаружить, что впечатление, которое он ожидал произвести этим доводом, уже произведено. Чтобы содействовать Нессельроде, Штадион также написал в Вену, написали и пруссаки, и все запугивали австрийский двор Коленкуром, требуя немедленного решения.

Итак, Нессельроде отбыл в столицу Австрии, а тем временем генерал Клейст со стороны пруссаков и граф Шувалов со стороны русских отправились к французским аванпостам. Они прибыли к ним 29 мая в десять часов утра и были приняты Бертье, тотчас доложившим о них Наполеону.

Тот был связан своим ответом и не мог отказаться от переговоров, хотя ему было выгоднее разбить и в беспорядке оттеснить союзников на Вислу, подальше от Австрии, которая наверняка не сделалась бы в этом случае их союзницей. Однако состояние кавалерии и желание завершить вторую серию вооружений, дабы суметь противостоять даже Австрии и заключить мир по своему усмотрению, склоняли Наполеона к заключению перемирия. Временным соглашением, которое намеревался заключить, он хотел сохранить Силезию до Бреслау и Северную Германию до Эльбы, включая Гамбург и Любек, независимо от того, будут ли эти города отвоеваны французскими войсками или нет. Кроме того, он хотел, чтобы военные операции приостановили не менее чем на два месяца и чтобы в продолжение этого периода гарнизоны крепостей Одера и Вислы не питались своими припасами, а снабжались продовольствием за деньги. Коленкур был отправлен 30 мая в Геберсдорф, расположенный меж двумя армиями, дабы вести переговоры на указанных условиях.

Он нашел прусского и русского посланцев чересчур пылкими и гордыми для их положения и почти непреклонными по трем следующим пунктам. Они не хотели оставлять на время перемирия город Бреслау, ставший второй столицей пруссаков; не желали уступать Гамбург, дабы не создать прецедент для окончательного присоединения ганзейских городов к Франции; и наконец, хотели, чтобы перемирие длилось не более месяца. Коленкур обсуждал с ними эти три пункта в продолжение десяти часов и ничего не добился. Он доложил об этом Наполеону, находившемуся в Ноймаркте, у ворот Бреслау.

Тон и требования союзников чрезвычайно разгневали Наполеона. Он приказал отвечать, что в перемирии нуждаются они, а не он; что если им угодно придать перемирию характер капитуляции, он двинется вперед, отбросит их за Вислу и будет громить с такой частотой, с какой они будут сталкиваться с французской армией. Он сказал, что согласился остановиться только для того, чтобы вернуть Европе надежду на мир, что хочет не меньше половины Силезии, не оставит Гамбург и если откажется от Бреслау, то из чистой любезности, ибо и так им владеет. Тем не менее Наполеон не был категоричен, дав понять, что Бреслау может стать эквивалентом Гамбурга. Но относительно продолжительности перемирия он оставался непреклонен, сказав, что выделять месяц для переговоров о множестве столь трудных предметов – значит заключать его в круг Попилия[4], в который он привык сам заключать других. В заключение Наполеон заявил, что, желая созыва конгресса, требует и времени для его результативного проведения.

Посланцы встретились вновь для обсуждения всех этих предметов в деревне Плейшвиц, договорившись о временной приостановке военных действий. Представители союзников продолжали держаться своих притязаний, не выказывая, однако, непреклонности, ибо настоятельно нуждались в перемирии. Наполеон, в свою очередь, получил известие, склонившее его к большей сговорчивости. Министр Маре, недавно прибывший из Парижа в Дрезден, приехал в Лигниц, дабы вернуться к дипломатическим обязанностям при штаб-квартире, и тотчас по прибытии встретился с Бубной, вернувшимся из Вены и привезшим подробные объяснения по всем пунктам, которые обсуждал с ним Наполеон в Дрездене 17 и 18 мая. Вот что рассказал о своей поездке и своих переговорах Бубна.

Вернувшись в Вену, он поведал о неожиданной уступке Наполеона, согласившегося призвать на конгресс представителей испанских повстанцев. Его доклад бесконечно удовлетворил Меттерниха и императора Франца, которым очень хотелось избежать войны. К тому же они были весьма довольны письмами Наполеона и до некоторой степени учли выказанное им отвращение к некоторым из предложенных условий. Они сочли, что Наполеон согласен на упразднение Великого герцогства Варшавского, его раздел в пользу Пруссии, России и Австрии и возвращение Австрии Иллирии, хоть он и не говорил Бубне об этом прямо. Но поскольку Наполеон упорно не желал отказываться от протектората над Рейнским союзом и возвращать ганзейские города, император Франц и Меттерних решились на некоторые поправки к этим двум пунктам и задумали следующие изменения, призванные спасти то, что Наполеон называл своей честью. Ганзейские провинции будут возвращены для восстановления свободных городов Любека, Бремена и Гамбурга только при заключении мира с Англией, тогда как решение вопроса с Рейнским союзом будет приурочено к заключению всеобщего мира, о котором будут договариваться все мировые державы, даже Америка. И поскольку предстоявшие в ближайшее время переговоры будут вестись только с Россией, Пруссией и Австрией, обсуждение двух этих пунктов можно отложить.

И Бубну тотчас вновь отправили во французскую штаб-квартиру с этими двумя поправками, которые в самом деле были весьма важны, а император Франц направил Наполеону новое письмо, в котором, отвечая на его просьбу пощадить его честь, говорил такие слова: «В тот день, когда я отдал вам свою дочь, ваша честь стала моей честью. Верьте мне, и я не потребую от вас ничего, от чего может пострадать ваша слава». Ко всем этим свидетельствам Бубна должен был добавить официальное заявление, что Австрия еще не связана обязательствами ни с кем и если Наполеон согласится на новые условия мира, она готова связать себя с ним присоединением новых статей к договору об альянсе от 14 марта 1812 года.

Таковы были расположения венского двора, когда Бубна пустился в путь, и они были искренними, ибо в ту минуту до Австрии еще не дошли слухи о возможности прямого соглашения между Россией и Францией, а потому у нее не было причин ни для спешки, ни для недовольства. Предлагая эти условия, Австрия была уверена, что посредством одной угрозы присоединиться к Наполеону заставит принять их и Россию, и Пруссию.

Безусловно, подобная новость должна была показаться Наполеону весьма хорошей, ибо от него зависело завершить долгую борьбу с Европой, и завершить ее, получив великолепную империю и морской мир, который компенсировал бы его отказ от Гамбурга и Рейнского союза. К сожалению, это сообщение не удовлетворило Наполеона, а разгневало. Он увидел в нем решимость Австрии немедленно вмешаться и, навязав свое посредничество, не позволить продолжать военные действия. Он вынужден был либо согласиться на условия, которых не хотел ни в коем случае, даже с поправками, либо в тот же миг увидеть Австрию в числе своих врагов, а он мог противостоять ей только через два месяца. Это и предрешило уступку по некоторым спорным пунктам перемирия. Не желая быть сговорчивым с Австрией, требовавшей от него окончательных жертв, Наполеон стал сговорчивым с Пруссией и Россией, требовавшими от него жертв временных, и написал Маре шифровку: «Тяните время, не объясняйтесь с Бубной, увезите его в Дрезден и оттягивайте минуту, когда мы будем вынуждены принять либо отвергнуть предложения Австрии. Я намерен заключить перемирие и выиграть необходимое мне время. Однако если для заключения перемирия будут настаивать на негодных условиях, я доставлю вам новые темы для разговоров с Бубной, дабы вы могли протянуть еще несколько дней, пока я не отброшу союзников подальше от территории Австрии».

В эту минуту, на его и на нашу беду, Наполеон получил известие о том, что маршал Даву подошел к воротам Гамбурга и наверняка вступит в город 1 июня. Было 3 июня; и Наполеон задумал решить проблему Гамбурга, заявив в переговорах, что ганзейские провинции достанутся тому, кто будет владеть ими в полночь 8 июня. Он согласился оставить между двумя армиями нейтральный участок в десяток лье, включавший Бреслау. Что до длительности перемирия, он решил, что оно будет продолжаться до 20 июля, с шестидневным сроком после его отмены до возобновления военных действий, что приводило к 26 июля и составляло почти два месяца. Наполеон отправил эти условия и приказал тотчас прервать переговоры, если они не будут приняты.

Коленкур представил новые условия 4 июня. Посланники, имевшие приказ уступить, если Бреслау не останется в руках Наполеона, уступили, и роковое перемирие, ставшее величайшим несчастьем Наполеона, было подписано 4 июня. Договорились о том, что демаркационная линия между двумя армиями пройдет по Кацбаху, оставив Бреслау на нейтральной территории; после Кацбаха – по Одеру, обеспечив Франции Нижнюю Силезию; после Одера – по старой границе Саксонии и Пруссии, оставив во французском владении всю Саксонию; от Виттенберга до моря – по Эльбе. Кроме того, было оговорено, что блокированные гарнизоны Вислы и Одера будут снабжаться продовольствием за деньги. В тот же день стало известно, что Гамбург и ганзейские города вернулись в руки Даву, что обеспечивало Франции обладание ими на время перемирия.

Таково было роковое перемирие, которое, несомненно, нужно было принять, если хотели мира, но безоговорочно отвергнуть, если его не хотели, ибо лучше было в этом случае незамедлительно довершить уничтожение союзников. Наполеон же, наоборот, принял его потому, что противился миру и желал запастись двумя месяцами и завершить вооружения, отказавшись от условий Австрии. Ошибка Наполеона проистекала из остальных его ошибок, подводила им итог и стала частью роковой череды решений, продиктованных честолюбием и ускоривших конец его правления.

Между тем во всей Европе, кроме Пруссии, перемирие вызвало радость, потому что весьма походило на мир. Отправив армию на квартиры, Наполеон декретировал возведение памятника на вершине Альп, повелев начертать на нем слова: «Наполеон французскому народу, в память о его благородных усилиях против коалиции 1813 года». Идея, несомненно, обладала величием его гения; но лучше бы он послал в Париж, ради французского народа и самого себя, мирный договор с отказом от Рейнского союза, Гамбурга, Иллирии и Испании с такими словами: «Жертва Наполеона французскому народу».

XLIX

Дрезден и Витория

Подписывая Плейшвицкое перемирие, Наполеон желал только выиграть два месяца для завершения вооружений, соразмерных силам новых врагов, которых он мог навлечь на себя, и ни на минуту не задумывался о мире, не собираясь заключать его на условиях, предложенных Австрией. Он категорически отвергал этот мир, и не из-за территориальных потерь, которые были ничтожны, а потому, что считал его посягательством на свою славу и без колебаний предпочитал ему войну со всей Европой. Однако он не хотел, чтобы о его истинных намерениях (со всей очевидностью вытекавших из приказов, дипломатических депеш и неизбежных признаний некоторым ближайшим соратникам) догадались державы, с которыми ему предстояло вести переговоры, или члены его правительства. Ведь если бы замыслы Наполеона стали понятны Австрии, она бесповоротно пошла бы против нас, ускорив вооружение и посеяв отчаяние среди наших союзников, которым и без того опостылел альянс, и сделала бы невозможным продление перемирия, которого Наполеон добивался путем затягивания переговоров. Если бы он признался членам правительства, о решении отказаться от мира узнал бы вскоре и народ. Это усилило бы неприязнь к его политике, распространив ее на него самого и его династию, затруднило бы проведение новых призывов и расстроило армию. Солдаты допускали, что после Москвы и Березины французские армии нуждались в блестящем реванше. Однако после Лютцена и Бауцена престиж нашего оружия был восстановлен, и они взбунтовались бы и охладели, если бы узнали, что Наполеон, имея возможность сохранить Бельгию, рейнские провинции, Голландию, Пьемонт, Тоскану и Неаполь, захотел пожертвовать еще тысячами жизней, чтобы сохранить Любек, Гамбург, Бремен и пустой титул протектора Рейнского союза!

Мы уже знаем, что Бубна возвратился во французскую штаб-квартиру с условиями Австрии, в которые были внесены значительные поправки, и единственное возражение Наполеона сняли путем отсрочки переговоров о ганзейских городах и Рейнском союзе до заключения морского мира. Тогда Наполеон, почувствовав себя зажатым в угол и испугавшись, что придется без промедления объявить о своих намерениях и это переведет Австрию в стан его врагов прежде, чем он будет готов ей противостоять, подписал столь невыгодное Плейшвицкое перемирие, дабы выиграть время. Он по секрету сообщил принцу Евгению и военному министру, что подписал перемирие, чтобы успеть подготовиться к войне с Австрией. Он рекомендовал и тому и другому во что бы то ни стало подготовить к концу июля Итальянскую армию, которой назначалось угрожать Австрии через Каринтию, и Майнцскую армию, призванную угрожать ей через Баварию. Однако ни тому ни другому он не признался, каким именно условиям Австрии он не хотел подчиниться, только дал понять, что ее требования чрезмерны и нацелены на уничтожение могущества Франции и оскорбление его чести.

Наполеон открыл свои намерения, поручив принять Бубну, только Маре, которого не мог обманывать, поскольку министр оставался посредником в сообщении Франции с европейскими державами, к тому же, с его стороны Наполеон не ждал возражений. Он сказал, что не хочет видеть посланца Австрии, дабы избежать объяснений на предмет ее условий, предписал увезти его в Дрезден, куда вскоре должна была вернуться французская штаб-квартира, и удерживать там до его возвращения, что позволило бы выиграть десяток дней и оттянуть до середины июня сбор полномочных представителей. Затем, начав обсуждение формальных вопросов, можно было бы дотянуть до июля, так и не высказавшись по существу, а потом, выказав склонность к переговорам в последнюю минуту и сославшись на недостаток времени, добиться продления перемирия еще на месяц. Так Наполеон рассчитывал получить в свое распоряжение три месяца, которыми державы коалиции, несомненно, тоже могли воспользоваться, но не настолько эффективно, как Франция.

Задумав план, Наполеон отправил Маре в Дрезден объявить о его скором прибытии и подыскать удобное жилище вдали от королевских резиденций, рядом с городом и в то же время на природе, где он мог бы свободно работать, дышать чистым воздухом и находиться поблизости от устроенных на берегу Эльбы подготовительных лагерей. Наполеон приказал отправить туда часть двора и всю труппу театра «Комеди Франсез», дабы развернуть там род показного мирного великолепия, дышащего довольством, уверенностью и склонностью к отдохновению, хотя таковая склонность была в ту минуту как никогда чужда его душе. «Пусть думают, – написал он Камбасересу, – что мы тут забавляемся».

Наполеон покинул войска, как всегда позаботившись об их содержании, здоровье и обучении на период перемирия. Нижняя Силезия, которую он получил согласно новым условиям, была богата всевозможными ресурсами как для пропитания, так и для обмундирования солдат. Армейские корпуса Наполеон расположил следующим образом. Ренье с 7-м корпусом он поместил в Гёрлице, Макдональда с 11-м – в Левенберге, Лористона с 5-м – в Гольдберге, Нея с 3-м – в Лигнице, Мармона с 6-м – в Бунцлау, Бертрана с 4-м – в Шпроттау, Мортье с пехотой Молодой гвардии – в окрестностях Глогау, Виктора со 2-м корпусом – в Кроссене, Латур-Мобура и Себастиани с резервной кавалерией – на Одере. Удино с корпусом, предназначенным для марша на Берлин, был расквартирован на границе Саксонии и Бранденбурга, формировавшей от Одера до Эльбы оговоренную перемирием демаркационную линию. Все корпуса снабжались продовольствием посредством реквизиций, используя их таким образом, чтобы просуществовать не менее трех месяцев и сформировать запасы ко времени возобновления военных действий. Поскольку из всех крепостей Одера и Вислы разблокирована была только крепость Глогау, Наполеон обновил ее гарнизон и припасы и приказал усовершенствовать средства обороны. Он отправил офицеров в Кюстрин, Штеттин и Данциг, чтобы сообщить гарнизонам о победах нашего оружия, отвезти им награды и проследить за немедленным замещением потреблявшегося продовольствия равными количествами, согласно условиям перемирия.

Одно из условий оговаривало, что Гамбург достанется тому, кто будет владеть им к вечеру 8 июня. Французы завладели Гамбургом 29 мая, после прибытия генерала Вандама с двумя дивизиями. Вандам выбил из города соединение Теттенборна, состоявшее из казаков, пруссаков, мекленбуржцев и солдат ганзейских городов, и вновь водрузил французских орлов над Эльбой. Наполеон тотчас послал Даву приказ водвориться в Гамбурге, Бремене и Любеке, повторно предписал сурово покарать эти города, извлечь из них необходимые армии ресурсы и создать в низовьях Эльбы обширное военное расположение. Гамбург был призван завершить ряд оборонительных укреплений на великой реке, на которой французы уже располагали Кёнигштайном, Дрезденом, Торгау, Виттенбергом и Магдебургом.

Позаботившись о выполнении условий перемирия и благосостоянии войск на время приостановления военных действий, Наполеон направился вместе с войсками в Дрезден, где намеревался остаться на время будущих переговоров, и отошел к Эльбе с кавалерией и пехотой Старой гвардии, передвигаясь дневными переходами. Он вошел в Дрезден только 10 июня, что соответствовало его желанию как можно позже встретиться с Бубной. Король Саксонии вышел встречать его, и даже жители Дрездена, довольные отдалением войны от их очагов и почестями, оказанными их королю, устроили Наполеону прием, какого трудно было ожидать со стороны германского населения.

Наполеон остановился во дворце Марколини, который подыскал ему Маре. Дворец, окруженный огромным и красивым парком, находился в предместье Фридрихштадт, где на берегу Эльбы могли маневрировать многочисленные войска. Там, не будучи в тягость саксонскому двору и не терпя беспокойства от него, Наполеон мог располагать всем, чего желал, – приличествующим заведением, воздухом, зеленью и полем для маневров. Он решил устраивать утренний выход, как в Тюильри, днем – смотры и маневры, вечером – обеды, приемы и представления по Корнелю, Расину и Мольеру с лучшими актерами «Комеди Франсез». И уже на следующий день по возвращении в Дрезден жизнь потекла по предписанному императором распорядку с точностью и неизменностью военного правила.

Между тем Бубна, прибывший из Вены двумя неделями ранее и тщетно дожидавшийся встречи с Наполеоном, напомнил ему о своем присутствии официальной нотой, на которую совершенно необходимо было дать ясный и быстрый ответ.

Чтобы понять всю важность этой ноты, необходимо знать о последних событиях в Австрии, развивавшихся, как и в других местах, с необычайной быстротой. Направив для переговоров о перемирии Коленкура, дабы изыскать возможность прямого соглашения с Россией, Наполеон предоставил Австрии опасное оружие, которым ей предстояло воспользоваться самым пагубным для нас образом. Если бы император Александр был не столь обижен пренебрежением Наполеона, не столь увлечен новой для него ролью короля королей и разделял мнение Кутузова, хотевшего прекратить войну, подписав с Францией выгодный России мир, было бы весьма уместно посылать к нему Коленкура, который долгое время пользовался его доверием и стал почти другом. Но, будучи одурманен лестью германцев, Александр превратился, несмотря на присущую ему мягкость, в неумолимого врага, с которым опасно было искать контактов. Ничуть его не тронув, приезд Коленкура только доставил ему средство положить конец долгим колебаниям Австрии. Теперь Александр мог сказать австрийцам: «Решайтесь, а не то нас снова разгромят, как в Лютцене и Бауцене, и мы будем вынуждены вступить в переговоры с нашим общим врагом, принять его авансы, заключить с ним мир, выгодный только России, и бесповоротно оставить вас на произвол его гнева, который должен быть немалым, ибо если вы недостаточно сделали, чтобы помочь нам, вы сделали вполне достаточно, чтобы внушить глубокое недоверие ему». Адресовать подобные слова венскому двору на следующий день после Бауцена было бы тем более уместно, что новое отступление отдалило бы союзников от границ Австрии и лишило их всякого контакта с ней. Объединяться следовало сейчас или никогда, ибо стоит сделать еще шаг – и протянутые друг к другу руки уже не смогут соединиться.

Вот такие доводы было решено привести императору Францу и Меттерниху; и в то время как Клейст и Шувалов в Плейшвице вели переговоры о перемирии, позвали Штадиона и указали ему на Коленкура, выбранного для этих переговоров. Выдав за свершившийся факт дипломатические попытки, какие дозволял предположить его приезд, настоятельно просили Штадиона объявить своему кабинету, что то, от чего отказались сегодня, будут вынуждены принять завтра, под давлением обстоятельств и побед Наполеона. Штадион поспешил живописать своему двору, со многими преувеличениями, опасность прямого соглашения между Францией и Россией. Первого июня, не полагаясь на влияние слов, написанных на бумаге, Александр отправил в Вену Нессельроде, поручив ему просить, умолять и угрожать при необходимости австрийскому двору, показав ему голову Медузы, то есть договаривающегося с Александром Наполеона, повторявшего на Одере встречу на Немане и возобновлявшего Тильзитский альянс в Бреслау. Нессельроде тотчас пустился в путь, направившись в Вену через Богемию.

Подобных усилий и не требовалось, чтобы дать решающий толчок столь прозорливым людям, как император Франц и Меттерних. Ведь Австрия, вновь возведенная фортуной на высоту, с которой она была скинута двадцать лет назад мечом Наполеона, подвергалась большой опасности. Теперь все ласкали ее и являлись к ней с руками, полными великолепных даров. Александр предлагал ей не только Иллирию и часть Польши, но и Италию, и Тироль, и императорскую корону Германии, и в довершение всего независимость. Франция предлагала ей Иллирию и часть Польши, не Италию, но Тироль, не императорскую корону, но Силезию, которая соблазнила бы ее веком раньше. Правда, Франция не предлагала независимости, которой Австрия желала превыше всего. Ей оставалось только выбрать; но если она вовремя не решится, пожелав слишком долго наслаждаться ролью всеми обласканной державы, то может оказаться опозорена и раздавлена всеобщей враждебностью после всеобщей лести. Соглашение Наполеона с Александром приведет к миру, выгодному одной России; Австрия не получит ни части Польши, ни Иллирии, ни Италии; ее желанию восстановить Германию не уступят, разве что предоставят небольшое возмещение Пруссии, и так, не вернув себе независимость, она вновь подпадет под владычество Наполеона, как никогда жестокое. В данных обстоятельствах, когда всё решалось ударами меча, – и какими ударами! – хватило бы и двух дней, чтобы переменить лицо мира.

Исполненный тревог, Меттерних уже подумывал отвезти своего господина в Прагу, дабы приблизиться к театру сражений и переговоров и иметь возможность с высоты Богемии, как с наблюдательной вышки, следить за стремительным ходом событий и при необходимости вмешаться в него. Известие о прибытии Коленкура для переговоров о перемирии поразило его до такой степени, что его волнение не укрылось от проницательных глаз Нарбонна. Письма Штадиона не оставляли сомнений, и император и его министр в двадцать четыре часа приняли решение выехать из Вены в Прагу. Отношения с Францией в некотором роде обязывали Меттерниха объяснить свой отъезд Нарбонну, и он сказал, что накануне открытия переговоров Австрии надлежит приблизиться к принимающим ее посредничество сторонам; что сообщение с Прагой на шесть дней короче сообщения с Веной, а это немаловажно, поскольку мирный договор предстоит заключить всего за шесть недель.

Доводы оправдывали отъезд, но не его стремительность. Наведение кое-каких справок и озабоченный вид Меттерниха окончательно открыли всё бдительной французской миссии. Из надежных источников Нарбонн узнал, что венский двор ускорил отъезд, опасаясь прямого соглашения Франции с Россией. Эти сведения объясняли Нарбонну и перемену в отношении к нему Меттерниха. В самом деле, Нарбонн почувствовал заметное охлаждение австрийского министра, что было естественно. Хотя Меттерних и выскользнул из альянса подобно тому, как змея, извиваясь, выскальзывает из сжимающей ее сильной руки, он всё же не полностью отступился от общего дела и в благоразумном намерении обойтись без войны защищал перед союзниками умеренную систему мира, что было непросто. И теперь он имел основания сердиться на нас за попытку договориться о мире, губительном для него, тогда как он силился договориться о мире, весьма приемлемом для нас.

Впрочем, Нарбонн едва успел побеседовать с Меттернихом, и последний, спешно уехав, к вечеру 3 июня уже был с императором в Гичине, резиденции в двадцати лье от Праги. По прибытии в Гичин он встретил Нессельроде, который узнал об отъезде двора и повернул обратно, присоединившись к нему. Нессельроде от имени императора России и короля Пруссии умолял Меттерниха положить конец затянувшимся колебаниям и не допустить новой неудачи союзников, ибо в случае нового поражения они будут вынуждены покориться Наполеону и увековечить зависимое положение Европы. Особенно постарался Нессельроде показать Меттерниху, что Наполеон предает австрийцев, ибо думает пожертвовать ими и заключить бедственный для них мир, тогда как они выдвигают ради него систему мира умеренного. Он настойчиво убеждал австрийского министра последовать примеру Пруссии и присоединиться к коалиции посредством официального договора. Меттерниха не требовалось ни осведомлять, ни убеждать, ибо он был достаточно осведомлен и убежден, но всё более привязывался к уже выбранной системе поведения – исчерпать все возможности роли арбитра, прежде чем перейти к роли воюющей стороны. Такая система не только спасала честь императора Франца как государя и отца, но и отвечала осмотрительности Австрии, доставляла ей время, необходимое для вооружения и, главное, оставляла возможность мирного завершения дела. Как прекрасно было бы восстановить и Пруссию, и независимость Германии, да еще вернуть себе Иллирию и утраченную часть Галиции, избежав новой войны с Наполеоном!

Поэтому Меттерних сказал Нессельроде, что обязался быть посредником и честно исполнит эту роль в предстоящие два месяца; что пока он не может принять решения, но если разумные условия мира будут окончательно отвергнуты, он посоветует своему господину по истечении перемирия присоединиться к державам коалиции и предпринять последнюю попытку избавить Европу от владычества Наполеона.

На настоящую минуту стороны обещали друг другу, что Россия не позволит соблазнить себя прямым соглашением, а Австрия объявит войну в указанный день, если ее условия не будут приняты. Пользуясь соседством с Прагой, Меттерних вызвал туда Бубну на двадцать четыре часа, объяснил ему свою позицию и разрешил самым недвусмысленным образом заявить, что Австрия заключит договор с воюющими сторонами, если перемирие не будет использовано для искренних переговоров об умеренном мире. В то же время Бубне поручили заявить французскому двору, что посредничество Австрии официально принято Пруссией и Россией и теперь посредник обязан потребовать, чтобы все стороны, в том числе и Франция, объявили свои условия. В этой связи Бубна должен был сообщить о желании Меттерниха приехать в Дрезден, чтобы прояснить все вопросы в сердечной беседе с Наполеоном. Так можно будет покончить со всем за несколько часов, ибо если Меттерниху удастся убедить Наполеона, члены коалиции не смогут отказаться от условий, которые Австрия объявит приемлемыми.

Вот о каких важных вещах намеревался сообщить Наполеону Бубна по возвращении в Дрезден. Поскольку Наполеон прибыл 10 июня, 11-го Бубна вручил ему ноту, объявлявшую, что Россия и Пруссия официально признали посредничество Австрии, а Австрия занята выяснением их условий мира и ожидает, что Франция соблаговолит, в свою очередь, объявить свои.

Если бы Наполеон хотел мира, хотя бы на тех условиях, которые ему были известны, он не стал бы терять времени, ибо для переговоров оставалось от силы сорок дней. Но он мира не хотел, и доказательством (помимо неопровержимых доказательств, содержащихся в его переписке) являлось то, что он терял время и собирался терять его и дальше. Он был намерен оттягивать минуту объяснения по существу, обсуждая формальные вопросы, затем притвориться исправившимся и выказать уступчивость перед окончанием перемирия, благодаря чему добиться его продления до 1 сентября. Завершив военные приготовления, Наполеон думал прервать переговоры по какой-нибудь причине, способной ввести в заблуждение общество, внезапно обрушиться всеми силами на коалицию, уничтожить ее и восстановить свое пошатнувшееся господство. При таких намерениях еще не время было принимать Бубну и называть ему условия, сводившиеся к нескольким пунктам, ни один из которых не поддавался двусмысленному толкованию. Поэтому Наполеон принял решение потянуть еще четыре-пять дней, прежде чем допустить к себе посланника и ответить на его ноту. Но терять пять дней из сорока ради первого же формального вопроса значило слишком много сказать о том, чего он хотел, или скорее не хотел.

Однако Наполеон только что прибыл в Дрезден, был, несомненно, утомлен и обременен разнообразными заботами, и в крайнем случае можно было понять, почему он не принял Бубну в тот же день. Министр Маре принял депешу Бубны, притворился, что нашел ее чрезвычайно важной, обещал ответить через три-четыре дня, и сказал, что Наполеон в скором времени даст ему аудиенцию и объяснится на предмет содержания ноты.

За это время был подготовлен и составлен ответ. Он обнаруживал истинные намерения французского императора еще более, чем добровольная потеря времени. Прежде всего Бубне отвечали, что он не имеет права вручать ноты. В самом деле, этот посланник, официально принятый Наполеоном и отправленный к нему потому, что был ему приятнее любого другого, не являлся ни полномочным представителем, ни послом, и потому не имел права вручать дипломатические ноты. Но это была мелочная придирка, ибо с Бубной уже обменивались самыми важными сообщениями. Тем не менее в ответе Бубне заявили, что представленная им нота, дабы занять место в архивах французского кабинета, должна быть подписана Меттернихом, ибо сам Бубна не обладает рангом, сообщающим ноте достоверный характер.

Вслед за формальной трудностью воздвигались проблемы по существу. Первая касалась самого посредничества. Разумеется, Франция выказала расположение допустить посредничество Австрии, даже обещала признать его, но столь важное решение не может выводиться из простой беседы, нужен официальный акт, определяющий цель, форму, значение и продолжительность посредничества. Но и это еще не всё. Как примирить посредничество с договором об альянсе? Будет ли Венский кабинет посредником, то есть арбитром, готовым выступить с оружием в руках против той или иной стороны, как принято вести себя вооруженному посреднику? И что тогда станется с договором об альянсе Австрии и Франции? По этому пункту требовалось объяснение. Наконец, каково бы ни было значение посредничества, существует формальный вопрос, обойти который молчанием не позволяет честь. Столь внезапное и, можно сказать, лихое овладение Австрией ролью посредника предвещает манеру переговоров, неприемлемую для Франции. Ведь Австрия, кажется, хочет посредничать между всеми воюющими сторонами, сама доносить слова одних до других и не допускать их непосредственных контактов (чего Австрия и в самом деле желала, дабы помешать прямому соглашению). Такая манера переговоров недопустима. Франция ни за кем не признает права вести за нее переговоры о ее делах.

Такими придирками было заполнено множество нот, а Наполеон заполнил ими и долгую беседу с Бубной. Он предоставил посланнику аудиенцию 14 июня, а ноты подписали и вручили 15-го. Маре сопроводил их личным письмом Меттерниху: тон письма даже противоречил цели, каковой предполагалось достичь, ибо Наполеон хотел выиграть время, а надменный тон вовсе для этого не годился. В письме министр вменял потерю времени в вину Меттерниху, неуклюже сетовал на то, что так мало продвинулись к 15-му числу, притом что перемирие было подписано 4 июня (будто Бубна не находился во французской штаб-квартире с последних чисел мая). Наконец, относительно выраженного Меттернихом желания приехать в Дрезден Маре, даже не увиливая, отвечал почти невежливо, что вопросы еще недостаточно созрели, чтобы встреча Меттерниха с министром иностранных дел или с Наполеоном могла принести пользу, какой от нее ожидают, а потому надо надеяться на встречу позднее.

Таковы были ответы, которыми пришлось довольствоваться Бубне и которые отправили Меттерниху в Прагу. Требовался день, чтобы добраться до столицы Богемии, и день, чтобы вернуться, и если бы Меттерних и Наполеон потратили три-четыре дня на принятие решения, всё равно пришлось бы объясняться не раньше 20 июня. Но и французской дипломатии было бы, разумеется, дозволено потратить несколько дней на составление текста конвенции, и еще несколько дней могли бы уйти на сбор полномочных представителей, а значит, имелась возможность дотянуть до 1 июля, ни о чем не договорившись с европейской дипломатией.

В то время как в переговорах Наполеон намеревался только терять время, в осуществлении своих обширных военных замыслов он, напротив, старался использовать время сполна. Первоначально, надеясь на альянс с Австрией или ее нейтралитет, он рассчитывал выдвинуться до Одера и Вислы, чтобы отбросить русских на Неман и оттеснить их восвояси, отделив от пруссаков. Нынешние приготовления производились в предположении войны с Австрией, и планы не могли остаться прежними, ибо при выдвижении к Одеру он оставил бы на флангах и в тылах австрийские армии. Намечая будущую линию обороны, Наполеон мог теперь выбирать только между Эльбой и Рейном и предпочел Эльбу. Отступление на Рейн означало оставление европейских территорий еще более унизительное, чем жертвы, которых от него требовали ради мира. Оно означало оставление не только союзных Саксонии, Баварии, Вюртемберга и Бадена, но и ганзейских городов и Вестфалии с Голландией, ибо при отходе на Рейн оставалась неприкрытой даже Голландия. И как требовать в договоре протектората над Рейнским союзом, который невозможно будет оборонять при отходе на Рейн? Как притязать на ганзейские города, Вестфалию и Голландию при невозможности оккупировать их? Помимо этих доводов, решающих в политическом отношении, существовал довод, столь же сильный в моральном и патриотическом отношении. Отступление на Рейн означало согласие на перенос театра военных действий во Францию. Разумеется, пока неприятель не перешел через Рейн, можно было считать, что война ведется за пределами Франции; но страна оказывалась так близко, что наверняка пострадали бы пограничные провинции. Кроме того, Наполеон не мог быть уверен, что если он одержит победу в верховьях Рейна, не будет прорвана одна из позиций ниже по течению. И тогда война захватит Францию, а он из положения завоевателя, сражавшегося за мировое господство, перейдет в положение подвергшегося вторжению и вынужденного сражаться за сохранение собственного дома. Прискорбное намерение сохранить ганзейские города и Рейнский союз допускало, как мы видим, только один выход – оккупацию и оборону линии Эльбы.

Великий ум Наполеона не мог ошибаться на этот счет. Воспарив, подобно орлу, над картой Европы, взор его опустился на Дрезден, как на скалу, с которой император Франции даст отпор всем врагам. Рассказ о событиях покажет вскоре, что он потерпел поражение не из-за порочности позиции, а вследствие чрезвычайной протяженности линии операций, изнурения армии и подъема национального движения во всей Европе.

Линия Эльбы, представлявшая в верхней части препятствие, хоть и менее значительное, чем Рейн, обладала тем преимуществом, что была короче, ровнее и проще для движения с внутренней стороны и доставления помощи из одного пункта в другой. От Богемских гор до самого моря она была усеяна такими опорными пунктами, как Кёнигштайн, Дрезден, Торгау, Виттенберг, Магдебург и Гамбург. Некоторые из них требовали укрепления, и именно по этой причине Наполеон, военные расчеты которого были всегда глубже расчетов политических, добивался продления перемирия. Возможна ли была оборона линии Эльбы от обходящего движения неприятеля при том, что ее крайний правый фланг опирался на Богемские горы, откуда Австрия могла выйти в тылы позиции? Этим вопросом задавались многие, но Наполеон с пренебрежением отмахивался, когда ему говорили, что Дрезденская позиция может быть обойдена с тыла выходом австрийцев на Фрейбург или Хемниц. Он отвечал, что только того и желает, чтобы основные неприятельские силы соблаговолили дебушировать за реку, в то время как он будет занимать позицию на Эльбе. Тогда он набросится на них и захватит целиком между Эльбой и Тюрингским лесом. Неудача войск коалиции в Дрездене вскоре доказала правильность этих прогнозов, и позднее, как мы увидим, линию Эльбы форсировали вовсе не через Богемию, а в низовьях реки, после нескольких столкновений, чрезвычайно ослабивших Наполеона.

Чтобы линия Эльбы обрела всю свою значимость, следовало воспользоваться перемирием и укрепить ее главные опорные пункты. Первым опорным пунктом был Кёнигштайн, расположенный прямо там, где Эльба выходит из гор Богемии и течет в Саксонию. Две скалы, Кёнигштайн и Лилиенштайн, подобно двум стражам справа и слева от реки, стискивают Эльбу при ее выходе на германские равнины и доминируют над ее руслом, весьма узким в этой части. На скале Кёнигштайн, находившейся с французской стороны, то есть слева от реки, располагалась одноименная крепость, возвышавшаяся над знаменитым Пирнским лагерем, прославленным Фридрихом Великим[5]. К укреплениям этой цитадели добавить было нечего; Наполеон позаботился только постепенно и незаметно заменить саксонский гарнизон французскими войсками. Он приказал собрать в крепости 10 тысяч квинталов муки и выстроить печи, дабы иметь возможность прокормить 100 тысяч человек в течение девяти-десяти дней (далее мы увидим, с каким намерением).

На противоположной скале правого берега, на Лилиенштайне, почти всё нужно было возводить с нуля. Наполеон приказал быстро построить укрепления, способные надежно укрыть 2 тысячи человек, и поручил строительство генералу Роге, одному из выдающихся генералов гвардии. Затем он приказал собрать необходимое количество лодок для наведения просторного и крепкого моста, способного предоставить проход внушительной армии и прикрытого от нападений фортами Кёнигштайн и Лилиенштайн. Наполеон рассчитывал, что если неприятельская армия дебуширует из Богемии в его тылы, чтобы атаковать Дрезден, в то время как он будет находиться, к примеру, у Бауцена, он сможет перейти через Эльбу в Кёнигштайне и захватить неосторожного неприятеля с тыла.

За Кёнигштайном и Лилиенштайном, находившимися на выходе с гор, следовал Дрезден, которому предстояло сделаться тем, чем стала Верона во время Итальянской кампании. Во время последней Австрийской кампании, не захотев подвергать Дрезден опасности сделаться целью операций неприятеля и пожелав избавить своего миролюбивого союзника, короля Саксонии, от испытаний осады, Наполеон посоветовал саксонским министрам разрушить фортификации Дрездена и возвести фортификации в Торгау. Возможно по небрежению, фортификации Дрездена разрушили, не укрепив Торгау. Уничтоженные дрезденские укрепления Наполеон заменил временными. От стен Дрездена остались бастионы, которые он приказал отремонтировать и вооружить. Куртины он заменил наполненными водой рвами и мощным частоколом.

Как всякий старый город, Дрезден был окружен обширными предместьями, оборона которых являлась ничуть не менее важной, чем оборона самого города. Наполеон приказал окружить их частоколом и перед всеми выступавшими частями периметра построить хорошо вооруженные редуты, фланкировавшие друг друга и представлявшие первую труднопреодолимую линию укреплений. На правом берегу, в Нойштадте (новом городе), он приказал возвести ряд более частых укреплений, которые превратились в обширный и почти полностью укрепленный плацдарм. Два свайных моста, переброшенных выше и ниже каменного моста, служили вместе с последним сообщению между городом и армией. В таких расположениях 30 тысяч человек при стойком командующем могли продержаться около двух недель и против 200 тысяч. К средствам обороны Наполеон добавил огромные склады, о способе снабжения которых мы скоро расскажем, а также просторные госпитали, достаточные для самой многочисленной армии. В Дрездене уже находились 16 тысяч раненых и больных; Наполеон подготовил их эвакуацию, дабы иметь в своем распоряжении 16 тысяч освободившихся коек, не считая тех, что намеревался создать.

После Дрездена Наполеон занялся Торгау и Виттенбергом. Он полагал, что при наличии дерева возможно всё и земляные укрепления, снабженные мощным частоколом, способны оказывать самое продолжительное сопротивление. Так он решил восполнить недостаток фортификаций Торгау и Виттенберга и отдал необходимые приказы, чтобы работы были закончены за шесть-семь недель. Тысячи хорошо оплачиваемых саксонских крестьян день и ночь трудились в Кёнигштайне, Дрездене, Торгау и Виттенберге. В Магдебурге, одной из самых мощных крепостей Европы, не нужно было ничего или почти ничего добавлять к стенам; довольно было завершить их вооружение и составить гарнизон. Наполеон решил выделить армейский корпус, который мог бы служить гарнизоном и одновременно перемещаться вокруг крепости, связывая меж собой две основные массы действующих войск: армии Верхней и Нижней Эльбы.

С этой целью он задумал перевести в Магдебург почти всех раненых и кавалерийский сборный пункт генерала Бурсье. Раненых и сборный пункт в Германии было важно уберечь от нападений, и в таком месте, которое не стесняло бы движений действующих сил. В этом отношении крепость Магдебурга предоставляла все необходимые преимущества, ибо с неодолимыми укреплениями соединяла многочисленные постройки для лазаретов и свободные пространства для строительства дощатых конюшен. Кроме того, она располагалась почти на равном расстоянии от Гамбурга и от Дрездена, что превращало ее в ценный сборный пункт между двумя крайними пунктами линии. Назначив комендантом своего адъютанта генерала Лемаруа, умного и сильного офицера, Наполеон предписал ему превратить Магдебург и в конюшню, и в лазарет. Отправив в Магдебург всех раненых и больных и переместив туда из Ганновера кавалерийский сборный пункт Бурсье, Наполеон подсчитал, что на 15–18 тысяч раненых и выздоравливающих всегда будет приходиться 3–4 тысячи выздоровевших, а на 10–12 тысяч спешенных конников – 3–4 тысячи годных для службы в пехоте, способных составить основу гарнизона в 7–8 тысяч человек. Мобильный корпус, расположенный в Магдебурге и призванный служить связующим звеном между армиями Верхней и Нижней Эльбы, мог оставлять 5–6 тысяч человек в крепости, выдвигать 15 тысяч наружу и перемещаться даже на большие расстояния, не ставя крепость под угрозу. Вот как искусно сочетал свои ресурсы Наполеон.

Эльба оставалась без обороны от Магдебурга до Гамбурга, ибо между ними не имелось ни одного укрепленного пункта. Этот предмет занимал Наполеона со дня подписания перемирия, и, задумав несколько планов, он отправил генерала Аксо на места, проверить, какой из них подойдет лучше. В результате решили построить в Вербене, ближе к Магдебургу, чем к Гамбургу, в излучине Эльбы при повороте ее с севера на запад, своего рода земляную цитадель с частоколом, снабженную бараками и складами, в которой смогут достаточно долго продержаться 3 тысячи человек. Оставался Гамбург, последний и важнейший предмет внимания Наполеона.

Нужно было защитить этот великий торговый город, ставший одной из главных причин отказа от необходимого мира. Времени, к сожалению, недоставало; и тут, как и всюду, Наполеон мог успеть распорядиться только насчет самых насущных работ. Понадобилось бы десять лет и сорок миллионов, чтобы превратить Гамбург в крепость, которая сумеет выдержать, подобно Данцигу, Магдебургу или Мецу, долгую осаду. Приказав восстановить и вооружить бастионы старой стены, вырыть и наполнить водой рвы, поставить частоколы вместо стен и соединить меж собой окружавшие Гамбург острова, Наполеон подготовил таким образом обширное военное расположение – наполовину крепость, наполовину укрепленный лагерь, – где твердый командующий, как показал вскоре знаменитый Даву, мог оказать долгое сопротивление.

Ниже Гамбурга, в самом устье Эльбы, оставался еще форт Глюкштадт, охрану которого Наполеон поручил датчанам. Таким образом, вся линия Эльбы от гор Богемии до Северного моря обросла бы укрепленными пунктами, сила каждого из которых соответствовала бы его роли, и принадлежавшими нам мостами, чтобы войска могли произвольно перемещаться с одного берега на другой. Максима Наполеона о том, что реки следует оборонять наступательно, то есть обеспечив себе все переправы, получила на Эльбе самое искусное применение.

Однако следовало покрыть все расходы на работы, ради быстроты исполнения оплатив их наличными деньгами, а военные расположения снабдить огромными продовольственными запасами, дабы обеспечить всем необходимым войска, которым предстояло перемещаться на линии. И здесь Наполеону не отказали ни изобретательный ум, ни безжалостная воля: он нашел способ переложить тяжкое бремя войны на плечи населения.

Мы знаем, что он приказывал Даву жестоко покарать обитателей Гамбурга, Любека и Бремена за мятеж, немедленно расстрелять бывших сенаторов, офицеров и солдат ганзейского легиона и чиновников, не успевших скрыться, а затем составить список пятисот главных негоциантов, чтобы захватить их собственность. Отдавая такие приказы, Наполеон рассчитывал на непреклонную суровость Даву, но также, к чести обоих, на его здравомыслие и честность. Маршал прибыл в город через несколько дней после генерала Вандама и не нашел ни одного правонарушителя, взявшись за дело таким образом, чтобы никого и не найти. Граница с Данией, находившаяся у самых ворот города, помогла ему всех спасти.

Маршал был безмерно счастлив, что ему не пришлось никого расстреливать. Оставалось составить проскрипционные списки, попадание в которые влекло потерю имущества, а не жизни, но и эта мера казалась ему не более благоразумной, чем первая. Все виновные (или предположительно виновные) гамбуржцы, пребывая в небольшом предместном городке Альтона, просились домой и были в тягость Дании, не хотевшей компрометировать себя перед Францией. Даву убедил Наполеона, что лучше простить тех, кто захочет вернуться в ближайшее время, наложив на них в качестве единственного наказания значительную контрибуцию, которую они поначалу притворятся неспособными выплатить, а затем выплатят. Так, отделавшись испугом, они будут всё же наказаны весьма чувствительным для них и весьма полезным для армии образом – деньгами. Никакой крови и огромные ресурсы – вот к чему сводилась политика, которую Даву посоветовал императору.

Наполеон, жаждавший больших ресурсов и вовсе не жаждавший крови, согласился на сделку. Так было решено, что гамбуржцы, вернувшиеся в течение двух недель, будут прощены, остальные подвергнутся секвестрованию, а Гамбург уплатит продуктами и деньгами контрибуцию в пятьдесят миллионов. Небольшая часть контрибуции выпадала Любеку, Бремену и деревням, находившимся под контролем 32-й дивизии. Деньгами надлежало выплатить 10 миллионов, срочными векселями – 20. Для оставшегося открыли счет: продавали лошадей, зерно, рис, вино, солонину, скот и лес. В тот же счет вносилась стоимость домов, которые предстояло разрушить ради возведения оборонительных укреплений Гамбурга. Гамбуржцы подняли великий стон, хотели жаловаться Наполеону (он отказался принять их) и на сей раз нашли непреклонным Даву, несколькими днями ранее защитившего их. Тем не менее они заплатили часть контрибуции, деньгами и продуктами, что было для нужд армии важнее всего. Около 10 миллионов отправили в Дрезден; огромные количества зерна, скота и спиртного погрузили на суда для отправки вверх по течению Эльбы.

Завладев ресурсами, Наполеон распорядился ими так, чтобы обеспечить пропитание многочисленным войскам во всех пунктах на реке и, главное, в Дрездене. В центре своих операций он хотел располагать двухмесячными припасами для 300 тысяч человек, и прежде всего, запасами сухарей, которые могли переноситься в солдатских ранцах и позволяли войскам маневрировать по семь-восемь дней кряду, не тревожась о пропитании. Для создания таких запасов требовалось 100 тысяч квинталов зерна или муки в Дрездене, и 8—10 тысяч квинталов в Кёнигштайне. Семьюдесятью тысячами квинталов располагал Магдебург, где запасы на случай осады и для содержания проходящих войск собирали всю зиму. Наполеон приказал перевезти по Эльбе эти 70 тысяч в Дрезден, немедленно восполнив их в Магдебурге равным количеством, подвезенным из Гамбурга. Благодаря такой комбинации огромному количеству продовольствия пришлось проделать только по половине пути. Обнаружив, что дизентерия, вызываемая у молодых солдат жарой и усталостью, очень быстро излечивается рационом из риса, забрали весь рис, какой был в Гамбурге, Бремене и Любеке; забрали также спиртное, солонину, скот, лошадей, кожу, сукно и полотно. Все лодочники, которым платили гамбургскими векселями, работали не покладая рук с первых чисел июня, в то самое время, когда Наполеон, сославшись на усталость, отказался принять Бубну.

Так Наполеон превратил Эльбу в мощную линию обороны и в неисчерпаемый источник пополнения продовольственных припасов. Но он не ограничился укреплением одной этой линии. В Лигнице за Дрезденом и в Эрфурте перед Дрезденом он также хотел располагать полностью снабженными складами. Пользуясь богатством Нижней Силезии, где была расквартирована армия, сражавшаяся в Бауцене, и не имея причин щадить эту провинцию, Наполеон приказал ежедневно заготавливать больше необходимого, используя двухмесячное перемирие для создания двадцатидневного запаса продовольствия. За Дрезденом, в Эрфурте, Веймаре, Лейпциге и Вюрцбурге, саксонских и франконских краях, он находился у союзников и пользовался ресурсами страны, платя за всё, что брал. Однако он обошелся без подобных церемоний в отношении Лейпцига, который выказал открытую враждебность. Наполеон приказал вывезти хлопковые и шерстяные ткани, зерно, спиртное, которыми были переполнены лейпцигские склады, и оккупировать общественные учреждения, чтобы устроить в них госпитали, а затем дополнил эти меры угрозой сжечь город при первом же мятежном движении. Эрфурт, Наумбург, Веймар и Вюрцбург были также наполнены госпиталями. Наполеон вооружил Вюрцбург и Эрфурт, дабы располагать цепочкой укрепленных пунктов на пути в Майнц на случай непредвиденных событий и отступления. Как мы уже не раз замечали, не желая допускать возможной неудачи в политических расчетах, он всегда допускал таковую в расчетах военных. Наконец, имея возможность найти оружие, боеприпасы и некоторые предметы снаряжения только во Франции, тогда как продовольствие можно было найти всюду, Наполеон заключил сделки с германскими компаниями по доставке из Майнца в Дрезден предметов вооружения и снаряжения, которые невозможно было раздобыть в Саксонии.

Вот посредством каких мер Наполеон задумал надежно защитить и обильно снабдить всем необходимым свою боевую линию ко времени возобновления военных действий. Оставалось позаботиться о приведении численности войск в соответствие с масштабами будущих операций, и Наполеон не забыл и об этом.

Хотя Наполеон и льстил себя надеждой, что Австрия присоединится к его планам, он всё же принял меры и в обратном предположении и подготавливал в Вестфалии, на Рейне и в Италии три резервных армии, способных в ближайшее время вступить в кампанию. За два месяца перемирия, которые он надеялся растянуть до трех, формирование этих армий, начавшееся в марте, должно было завершиться.

В Вестфалии из реорганизованных полков Русской армии формировались два больших корпуса, по шестнадцать и двенадцать полков, предназначавшиеся Даву и Виктору. Пока завершалась их организация, Наполеон распорядился о местах их расположения и применения. Корпус маршала Виктора был направлен на пограничную линию перемирия и расквартирован у Одера в окрестностях Кроссена, для завершения обучения и снабжения в соответствии с предписаниями, данными всем корпусам. Ожидая главного удара союзников в верховьях Эльбы, Наполеон решил, что Даву, подкрепленному датчанами, будет много четырех дивизий для охраны ганзейских департаментов и нижнего течения Эльбы, и задумал разделить его корпус. Даву оставили две дивизии, а две другие Наполеон вверил генералу Вандаму и разместил в Виттенберге, откуда генерал мог в случае нужды подтянуть их к себе или отослать в низовья Эльбы, если они понадобятся Даву.

Другие корпуса, назначавшиеся для подкрепления действующих войск, организовывались в Майнце. Там почти завершилась организация четырех дивизий, которые через два месяца должны были прийти в отличное состояние. Наполеон предназначил их Сен-Сиру, получившему ранение в 1812 году на Двине, но уже оправившемуся.

Таким образом, Наполеон предполагал увеличить свои силы в Саксонии, на случай появления Австрии на театре военных действий, с помощью корпусов Виктора, Вандама и Сен-Сира, включавших около 80 тысяч пехотинцев. Помимо этого мощного подкрепления пополнения должны были получить и корпуса, с которыми он открыл кампанию. Не считая четырех уже готовых дивизий в Майнце, Наполеон собрал части еще двух дивизий, которым предстояло завершить формирование под началом маршала Ожеро и присоединить две баварские дивизии. Эти четыре дивизии, две французских и две баварских, предназначались для угрозы Австрии в Верхнем Пфальце.

Наполеон с пристальным вниманием следил за исполнением приказа, отданного Евгению: сформировать в Италии 60-тысячную армию, к которой он хотел присоединить 20 тысяч неаполитанцев. Мюрат всё еще не прислал свой контингент. Тотчас по возвращении в Дрезден Наполеон категорически потребовал от него войск и предписал Дюрану де Марейлю, французскому послу в Неаполе, удалиться, если неаполитанскому корпусу не будет немедленно отдан приказ к выдвижению. В сборных пунктах можно было набрать 6–7 тысяч человек для легкой конницы будущей Итальянской армии, которых хватало для этих краев, где кавалерия, имея мало возможностей атаковать на линии, в основном занималась разведкой. Итальянские арсеналы и сборные пункты располагали также всеми частями прекрасной артиллерии. Поэтому Наполеон надеялся получить в Италии к 1 августа армию в 80 тысяч человек, снабженную 200 орудиями, грозившую вторжением в Австрию через Иллирию и нацеленную прямо на Вену. Он подсчитал, что Австрия, даже собрав 300 тысяч человек, что было много при состоянии ее финансов и времени, которым она располагала, сможет выставить на линию не более 200 тысяч. Однако 50 тысяч ей придется повернуть к Италии против Евгения, а 30 тысяч – к Баварии против Ожеро, в результате чего она сможет присоединить к войскам коалиции на Эльбе не более 120 тысяч человек.

Корпуса Виктора, Вандама и Сен-Сира (не считая корпуса Ожеро, не предназначенного для действий на Эльбе) казались Наполеону почти достаточным ресурсом на случай появления Австрии на театре этой грозной войны. Еще одним ресурсом, и весьма значительным благодаря качеству солдат, оставался корпус Понятовского, после многих превратностей проведенный через Галицию и Богемию в Циттау, на линию расположения французских корпусов в Силезии. Не было солдат более храбрых, опытных и преданных Франции, чем поляки. От их родины им остались только воспоминания и желание отомстить. Наполеон решил дать им новую родину, сделав их гражданами Франции и приняв на службу. В ожидании их окончательного присоединения к французской армии он поместил поляков под прямое руководство Маре и предписал министру выплатить им задержанное жалованье, обеспечить обмундированием, оружием и всем, в чем они испытывали недостаток. Соединив разбросанные там и здесь остатки польских войск, но не тронув ни дивизию Домбровского, ни подразделений, размещенных в крепостях, поляки собрали около 12 тысяч пехотинцев и почти 3 тысячи кавалеристов. Эта новая сила добавилась к тем, кто сражался в Лютцене и Бауцене.

Оставалась кавалерия, которой так недоставало в начале кампании, что и было одной из причин, побудивших Наполеона подписать перемирие. В корпусах Латур-Мобура и Себастиани к 1 июня числилось не более 8 тысяч всадников. Можно было получить еще 4 тысячи со сборных пунктов Бурсье и около 28 тысяч из Франции: их подводили Лебрен и Арриги. Да только в числе последних было несколько тысяч спешенных, для которых требовалось раздобыть лошадей. Волнения, вспыхнувшие на левом берегу Эльбы вслед за восстанием ганзейских городов, нанесли большой урон восстановлению кавалерии. Наполеон приказал возобновить процесс и включил статью на этот предмет в договор об альянсе с Данией. По этому договору Франция обещала содержать 20 тысяч солдат действующих войск в Гамбурге для содействия обороне датских провинций, а Дания обязывалась предоставить Франции 10 тысяч пехотинцев и 2 тысячи кавалеристов на жалованье французской казны и послать 10 тысяч лошадей при условии оплаты наличными деньгами. Помимо возобновления закупок в Ганновере это был еще один ресурс для восстановления кавалеристов, прибывавших из Франции пешим ходом. Наполеон был уверен, что через два-три месяца ему удастся собрать почти 40 тысяч кавалеристов всех родов войск, не считая 10–12 тысяч конников гвардии и 8—10 тысяч всадников союзников, что составило бы в целом 60 тысяч кавалеристов. Он придал всем армейским корпусам по 2 тысячи человек легкой и линейной кавалерии для разведки, а из остальных сформировал, по своему обыкновению, резервные корпуса. К этим приготовлениям Наполеон добавил приготовления, касавшиеся артиллерии, и отдал распоряжения о том, чтобы она могла привести в движение тысячу полевых орудий.

Таким образом, Наполеон надеялся располагать 400 тысячами человек без учета гарнизонов на линии Эльбы, укрепленной опорными пунктами, а также 20 тысячами в Баварии и 80 тысячами в Италии, что должно было довести его ресурсы до 500 тысяч человек действующих войск и до 700 тысяч, включая солдат, не присутствовавших на линии. Чтобы достичь таких огромных цифр, Наполеон и согласился на перемирие, которое позволило союзникам ускользнуть от преследований и, к сожалению, значительно увеличить силы. Вопрос был в том, смогут ли союзники воспользоваться перемирием для создания новых ресурсов столь же успешно, как Наполеон. Правда, союзники не обладали его гением, на что он и возлагал надежды, но они обладали страстью – единственным, что может заменить гений, особенно когда страсть пламенная и искренняя. Наполеон, вовсе ее не учитывавший, надеялся, что время послужит ему лучше, чем его врагам, и потому вкладывал столько сил в умелое его использование.

Отправленный Меттерниху 15 июня ответ был истолкован так, как и следовало ожидать. Умный австрийский министр прекрасно понял, что когда из сорока дней, оставшихся для переговоров о всеобщем мире, теряют сначала пять для ответа на учредительную ноту посредничества, а потом еще несколько дней – на решение формальных вопросов, следует заключить, что к мирному решению прийти не торопятся. Правда, могло статься, что Наполеон откроет свои замыслы в последнюю минуту; исходя из таких соображений, Меттерних не терял надежды на мир. Государи Пруссии и России горячо желали встречи с императором Францем в надежде окончательно привязать его к тому, что они называли европейским делом. Но Франц полагал, что положение отца и посредника обязывает его соблюдать крайнюю сдержанность в отношении государей, ставших неумолимыми врагами Франции, и не хотел с ними видеться до тех пор, пока ему не придется объявить войну Франции.

Однако у Меттерниха подобных причин для сдержанности не было, и потому министр отправился в Опочно, дабы посовещаться с монархами-союзниками. Пользуясь случаем, он намеревался привести их к своим замыслам, что было, конечно, легче, чем привести к ним Наполеона, но всё же оставалось трудным делом, требовавшим хлопот и усилий, ибо оба государя жаждали войны немедленно, любой ценой и до полного уничтожения противника. Меттерних уехал, не таясь, будучи уверен, что Наполеон испытает горячую ревность, когда узнает о его совещании с государями-союзниками, и, вместо того чтобы отказывать ему в приезде в Дрезден, сам пришлет ему настойчивое приглашение.

Пока министр был в пути, Пруссия и Россия подписали с Англией договор о субсидиях. Согласно договору, заключенному 15 июня и облеченному подписями лорда Каткарта, Нессельроде и Гарденберга, Англия обязывалась без промедления предоставить России и Пруссии 2 миллиона фунтов стерлингов и взять на себя половину эмиссии бумажных денег, получивших наименование федеративных и предназначенных для хождения во всех государствах коалиции. Сумма выпущенных денег должна была составить 5 миллионов. Тем самым Англия предоставляла обеим державам 4,5 миллиона фунтов (112 миллионов 500 тысяч франков) при условии, что Россия будет держать под ружьем 160 тысяч человек, а Пруссия – 80 тысяч, что они будут воевать до победного конца с общим врагом Европы и вступать в переговоры только при участии Англии или с ее согласия.

По прибытии Меттерниха в Опочно государи и их министры осыпали его ласками и знаками внимания. Чтобы убедить его, они говорили, что располагают огромными силами, которые в случае присоединения к ним Австрии станут и вовсе неодолимыми, и тогда Наполеон будет уничтожен, а Европа спасена. Ему говорили также, что мир с Наполеоном невозможен, ибо он очевидно его не хочет, и если не сокрушить его, пока он ослаблен, он вновь возьмется за оружие, восстановив силы, и тогда война с ним станет бесконечной. Австрия никак не могла разделить подобных воззрений. Она не была опьянена ролью освободительницы Европы, как Россия, не была принуждена победить или погибнуть, как Пруссия, не была защищена от последствий неудачной войны, как Англия; к тому же ее связывали с Наполеоном узы, рвать которые без серьезных причин не позволяли приличия, а императору Францу – и любовь к дочери. Вдобавок Австрия мечтала о восстановлении независимости Европы, но без крайне опасной, по ее мнению, войны даже с ослабленным Наполеоном.

Поэтому австрийцы полагали, что не следует упускать случая заключить выгодный мир. Если, к примеру, Наполеон откажется от польской химеры (так именовали Великое герцогство Варшавское), согласится восстановить Пруссию, вернуть Германии независимость посредством упразднения Рейнского союза и свободу торговли посредством возвращения ганзейских городов, лучше принять такой мир, нежели подвергаться опасности ужасной войны, в которой можно и не победить. Таково было мнение Австрии, и его никак не разделяли государи Пруссии и России. Они хотели мира, для Франции куда более сурового, и им вовсе не казалось, что Вестфалию и Голландию, к примеру, следует уступать Наполеону. Они требовали отнять у него хотя бы часть Италии и вернуть ее Австрии, которая не нуждалась в дополнительном возбуждении аппетита, но из осторожности молчала. Меттерних объявил, что Австрия, в надежде на заключение мира, ограничится требованием раздела герцогства Варшавского, восстановления Пруссии, упразднения Рейнского союза и возвращения ганзейских городов и вступит в войну только в том случае, если Франция отвергнет эти условия. Ему отвечали, что она их обязательно отвергнет, на что австрийский министр с легким сердцем заявил, что в таком случае его повелителю ничто не помешает вступить в коалицию и он обязательно в нее вступит.

Результаты совещаний оказались следующими: австрийское посредничество будет принято, с Наполеоном будут договариваться через Австрию, Австрия предложит упомянутые условия, вступит в войну только в случае отказа Наполеона, а до тех пор будет оставаться нейтральной, Англию проинформируют о создавшемся положении, подписание мира с ней будет отложено ради упрощения вопроса; однако всеобщее мнение было таково, что континентальный мир неизбежно повлечет за собой в самое скорое время и мир морской.

По завершении совещаний Меттерних вернулся в Гичин к своему повелителю и по прибытии обнаружил, что его расчеты полностью оправдались. Будучи обеспокоен происходившим в Богемии и узнав о встрече Меттерниха с государями России и Пруссии в Опочно, Наполеон подумал, что не следует стараться терять время до такой степени, чтобы оставаться в стороне от того, что замышляют державы, и позволить им создать у него под боком грозную коалицию, формирование которой он мог бы, своевременно вмешавшись, предотвратить. Он решил встретиться с Меттернихом, надеясь разузнать о замыслах коалиции, но главное, добиться продления перемирия. Только к продлению перемирия он и стремился, ибо о мире на предложенных ему условиях он не помышлял вовсе. Итак, Меттерних, возвратившись со встречи с Александром и Фридрихом-Вильгельмом, обнаружил приглашение явиться в Дрезден. Поскольку именно этого и желали министр и император, следовало без колебаний соглашаться на предложенную встречу, и Меттерних снова пустился в путь. В минуту его отъезда император Франц вручил ему письмо для зятя, в котором предоставлял своему министру право подписывать любые статьи, касавшиеся изменения договора об альянсе и признания австрийского посредничества.

Меттерних прибыл в Дрезден 25 июня, а на следующий день состоялась его первая встреча с Маре, ибо по протоколу вести переговоры он должен был с министром. Два дня ушли на пустые препирательства о союзном договоре, действие которого продолжалось, но должно было приостановиться; о способе примирения роли посредника и роли союзника; о форме посредничества;

о притязании посредника быть единственным связующим звеном между воюющими державами на переговорах. Оставаясь верным своей системе, Наполеон выиграл так еще два дня; но Меттерних приехал не для того, чтобы договариваться с министром, не имевшим особого влияния, и к тому же должен был вручить Наполеону письмо императора Франца; поэтому он потребовал встречи с французским императором, и без дальнейших проволочек. Наполеон же, исполнившись, в свою очередь, гнева, был теперь совершенно готов принять Меттерниха. Он уже не ставил себе цели разгадать секрет собеседника и добиться от него продления перемирия: его самая насущная потребность состояла в том, чтобы излить на него свой гнев. Он принял Меттерниха 28 июня во второй половине дня.

Войдя в кабинет, Меттерних обнаружил Наполеона стоящим с саблей на боку и со шляпой под мышкой; он вел себя вежливо, но холодно, как человек, который не намерен сдерживаться долго. «Наконец-то вы явились, господин Меттерних, – сказал он. – Что-то поздно вы пришли!» И тотчас, по уже усвоенному его кабинетом обыкновению, принялся обвинять Австрию в потере времени после заключения перемирия, затем перешел к своим отношениям с Австрией, горько посетовал на нее и весьма долго распространялся о ненадежности отношений с этой державой.

«Я трижды возвращал трон императору Францу, – сказал он. – Я даже совершил ошибку, женившись на его дочери в надежде привязать его к себе, но ничто не смогло улучшить его чувств. В прошлом году, рассчитывая на него, я заключил договор об альянсе, которым гарантировал ему его земли и которым он гарантировал мне мои. Если бы он сказал мне, что такой договор ему не подходит, я бы не стал настаивать и даже не вступил бы в войну с Россией. Но он всё же его подписал. И вот, после единственной неудавшейся из-за дурной погоды кампании, он уже колеблется и не хочет того, чего, казалось, горячо желал; встает между мной и моими врагами, чтобы договориться о мире, как он говорит, но на деле, чтобы остановить меня в моих победах и вырвать из моих рук противников, которых я намерен уничтожить嘹 Если вам стал не нужен союз со мной, – повысил голос Наполеон, начиная горячиться, – если он стал вам в тягость, вовлекая вас в войну, которая вам отвратительна, почему не сказать мне об этом? Я не стал бы вас принуждать; меня устроил бы и ваш нейтралитет, и сегодня коалиция уже распалась бы. Но вы вооружались под предлогом подготовки мира, вмешались с вашим посредничеством, и теперь, когда завершили (или почти завершили) ваши вооружения, намерены диктовать мне условия, которые являются условиями моих врагов;

словом, вы ведете себя так, будто готовы объявить мне войну. Объяснитесь же, вы хотите воевать со мной? Люди неисправимы! Уроки ничему их не учат! Русские и пруссаки, несмотря на жестокий опыт, дерзнули, осмелев от успехов прошлой зимы, выйти мне навстречу, и я разбил их наголову, хотя они и утверждали обратное. Вы хотите того же? Что ж, вы это получите. Назначаю вам свидание в Вене, в октябре».

Столь странный способ вести переговоры и столь презрительное упоминание о браке, которым Наполеон, к тому же, вовсе не казался недовольным как частное лицо, оскорбили и разгневали Меттерниха, но не слишком напугали. Холодная твердость произвела бы на него гораздо большее впечатление. «Сир, – отвечал он, – мы не хотим объявлять вам войну, но хотим положить конец состоянию дел, которое стало нестерпимым для Европы и каждую минуту грозит нам всеобщим потрясением». «Но чего же вы хотите от меня?» – «Мира. Мира, который нужен вам не менее, чем нам, и который обеспечит наше положение». И с бесконечными предосторожностями, скорее предлагая, нежели излагая, Меттерних перечислил уже упоминавшиеся нами условия. Вздрагивая, как лев, Наполеон едва давал министру закончить и несколько раз прерывал его, будто слышал оскорбление или кощунство.

«О, я разгадал вас… – сказал он наконец. – Сегодня вы требуете Иллирию, чтобы обеспечить Австрии выход к морю, несколько кусков Вестфалии и Великое герцогство Варшавское для восстановления Пруссии, города Любек, Гамбург и Бремен для восстановления торговли Германии и упразднения Рейнского протектората для возвращения ее пресловутой независимости! Но я знаю ваш секрет, знаю, чего вы все хотите на самом деле. Вы, австрийцы, хотите всю Италию, ваши друзья русские хотят Польшу, пруссаки – Саксонию, англичане – Голландию и Бельгию, и если я уступлю вам сегодня, завтра вы потребуете от меня все эти предметы ваших пламенных желаний. Но для этого приготовьтесь поставить под ружье миллионы, пролить кровь многих поколений и прийти на переговоры к подножию холмов Монмартра!»

Произнося эти слова, Наполеон окончательно потерял самообладание и даже позволил себе, как говорят, оскорбительные слова лично в адрес Меттерниха, который всегда отрицал этот факт. Тогда Меттерних заявил Наполеону, что о подобных притязаниях речи нет, но их может пробудить неосмотрительное продолжение войны; что у некоторых безумцев в Санкт-Петербурге, Лондоне и Берлине от событий 1812 года закружилась голова, но таких безумцев нет в Вене; что Вена просит именно то, чего хочет, и ничего более; что подлинным средством расстроить замыслы безумцев будет принять мир, и мир почетный, ибо предлагаемые условия не только почетны, но и славны. Несколько смягчившись от его слов, Наполеон сказал, что если бы речь шла только об оставлении некоторых территорий, он мог бы уступить; но ведь коалиция собралась, чтобы диктовать ему свои правила, принудить уступить и отнять у него славу. С необычайной наивностью гордости он дал понять, что более всего его задевают не жертвы, которых от него требуют, а унижение из-за того, что он вынужден принимать чужие правила, тогда как привык диктовать свои.

Затем, с гордостью солдата, которая очень ему шла, Наполеон заметил: «Ваши государи родились на троне и не могут понять моих чувств. После поражения они возвращаются в свои столицы, которые по-прежнему остаются для них столицами. Я же – солдат, мне нужны честь и слава; я не могу вернуться к своему народу униженным; я должен оставаться великим и славным, вызывать восхищение! Я принадлежу не себе, а доблестной нации, которая по моему зову идет проливать свою самую благородную кровь. На подобную преданность мне не следует отвечать личными расчетами и слабостью;

я должен сохранить для нее всё величие, которое она купила ценой величайших усилий».

«Но, сир, – отвечал Меттерних, – эта доблестная нация, храбростью которой восхищается весь мир, и сама нуждается в отдыхе. Я только что ехал через ваши полки; ваши солдаты – дети. Вы провели досрочный призыв и призвали едва сформированных юношей; когда нынешняя война поглотит это поколение, вы призовете досрочно еще более юных солдат?»

Эти слова, близкие к упреку, наиболее часто повторяемому врагами Наполеона, задели его чрезвычайно. Наполеон побледнел от гнева; его лицо исказилось, не владея собой, он бросил или уронил шляпу, которую Меттерних не стал поднимать, и, двинувшись прямо на министра, воскликнул: «Вы не военный, сударь, вы не обладаете, как я, душой солдата, не жили в лагерях, не научились презирать свою и чужую жизнь, когда нужно! Какое мне дело до двухсот тысяч солдат!» Эти слова глубоко взволновали Меттерниха. «Откройте же окна и двери, сир, – воскликнул он, – пусть вас услышит Европа, и дело, которое я защищаю перед вами, от этого не потеряет!»

Несколько овладев собой, Наполеон проговорил с иронической улыбкой: «В конце концов, французы, кровь которых вы тут защищаете, не так уж мною недовольны. Я потерял, это правда, двести тысяч солдат в России; в их числе были сто тысяч лучших французских солдат; вот о них я сожалею, да, весьма сожалею. Что до остальных, они были итальянцами, поляками и главным образом германцами». Эти слова Наполеон сопроводил жестом, означавшим, что потеря последних его не трогает. «Пусть так, – продолжил Меттерних, – но согласитесь, сир, что не стоит приводить подобный довод германцу». «Вы беспокоились о французах, я вам про них и ответил», – возразил Наполеон. Затем он более часа рассказывал о том, что был застигнут в России врасплох и побежден дурной погодой; что он мог всё предвидеть и всё преодолеть, всё, кроме природы; что он умеет сражаться с людьми, но не со стихиями. Шагая в крайнем возбуждении по кабинету, он наткнулся на валявшуюся на полу шляпу и оттолкнул ее ногой в угол.

В конце длинной речи Наполеон вновь вернулся к своей основной мысли о том, что Австрия ныне осмеливается, презрев его хорошее обращение, объявлять ему войну. «И какие же у вас средства? Вы говорите, что у вас двести тысяч в Богемии, и думаете, я поверю в подобные басни? У вас есть, самое большее, сто тысяч, и я утверждаю, что они превратятся в восемьдесят тысяч на линии». С этими словами он отвел Меттерниха в свой рабочий кабинет, показал свои записи и карты и сказал, что Нарбонн заполонил Австрию шпионами, а потому не стоит пугать его химерами: у австрийцев нет в Богемии и 100 тысяч. Австрийцы заявляли, что располагают 350 тысячами боеготовых солдат, в том числе 100 тысячами на дороге в Италию, 50 тысячами в Баварии и 200 тысячами в Богемии. Наполеон, по опыту знавший о просчетах, с которыми сталкиваются на войне в отношении численности солдат, легкомысленно отнесся к утверждениям Меттерниха, которые тот, будучи далек от военного управления, оказался не способен достаточно обосновать.

Оставив этот предмет, по которому прийти к согласию было затруднительно, Наполеон заявил Меттерниху: «Не вмешивайтесь в эту распрю, в которой вы подвергнете себя великой опасности ради совсем невеликих преимуществ, держитесь в стороне. Вы хотите Иллирию, что ж, я вам ее уступаю, но сохраняйте нейтралитет, я буду сражаться рядом с вами и без вас. Вы хотите обеспечить Европе мир, и я дам ей мир, верный и справедливый для всех. А вы пытаетесь заключить мир принудительный, заставив меня играть роль побежденного, которому диктуют свою волю, тогда как я только что одержал две блестящие победы!»

Меттерних вновь вернулся к идее посредничества, пытался представить его как услужливое вмешательство союзника, друга и отца, которого еще сочтут весьма пристрастным в отношении зятя, когда узнают о предложенных условиях. «Ах, вы настаиваете! – вскричал Наполеон гневно. – Вы по-прежнему хотите диктовать мне! Что ж, пусть будет война, увидимся в Вене!»

Эта памятная встреча, не решившая вопроса мира и войны, но вынудившая Наполеона столь неуместным образом обнаружить свои истинные намерения, длилась пять-шесть часов. Уже почти совсем стемнело, и оба собеседника едва различали черты друг друга. Наполеон, не желая расставаться с Меттернихом рассорившимся, сказал ему несколько мягких слов и назначил новую встречу в ближайшие дни.

Продолжительность беседы весьма встревожила завсегдатаев императорской передней. Тревога еще более возросла, когда Меттерних вышел из кабинета. Начальник Главного штаба Бертье, подойдя, чтобы узнать, что произошло, спросил Меттерниха, доволен ли он императором. «Да, – отвечал австрийский министр, – я им доволен, ибо он просветил меня, и клянусь вам, ваш повелитель потерял рассудок!»

Не резкость выражений Наполеона нанесла в этом случае наибольший ущерб делам Империи, а печальная убежденность Меттерниха в том, что Наполеон никогда не согласится на умеренные условия Австрии. К счастью, австрийский министр, связывавший свою славу и безопасность с тем, чтобы добиться через мир условий, которые он считал необходимыми, способен был приносить гордость в жертву политике и не вспыхивать, пока остается хоть один шанс на успех. К тому же те, кому приходилось страдать от вспыльчивого нрава Наполеона, получали скорое вознаграждение, ибо он стыдился своих гневных вспышек, довольно быстро отходил и спешил обласкать тех, кого более всего обидел. Ситуация, которую мы описываем, скоро предоставила тому новый пример.

Едва расставшись с австрийским министром, Наполеон уже преисполнился сожалений о своей вспыльчивости, ибо не получил от встречи ничего из того, что задумал. Вовсе не разгадав секретов австрийского министра, он открыл ему свои собственные, обнаружив неодолимое упорство своей гордыни, и особенно навредил главному замыслу – добиться продления перемирия, – слишком явно показав, что перемирие вовсе не приведет к миру. Поэтому он тотчас приказал Маре бежать за Меттернихом и говорить с ним о главном предмете, о котором во время встречи не было сказано ничего существенного, то есть об австрийском посредничестве, его форме, условиях и сроках. Маре получил приказ совместно с Меттернихом выработать конвенцию о посредничестве, это должно было доказать австрийскому министру, что, несмотря на гневную вспышку Наполеона, ничто еще не потеряно и решимость отвергнуть всякий миротворческий арбитраж не окончательно завладела французским императором.

Следующий день Меттерних и Маре в самом деле посвятили обсуждению посредничества. Говорили о способе его осуществления и о том, какое отношение к Франции привнесет в него Австрия. Меттерних повторил заверения в пристрастном посредничестве, но выказал стойкую приверженность форме, которая устанавливала, что договаривающиеся стороны будут сообщаться между собой исключительно через посредника. Попытались составить текст конвенции, но не смогли прийти к согласию, потому что Маре перегружал текст оговорками, которые Меттерних находил стесняющими. Но детали обсуждались без язвительности, тоном людей, решивших договориться. Результат отослали Наполеону, а Меттерниху назначили новую встречу на 30 июня.

И вот 30-го Меттерних в сопровождении Маре был принят Наполеоном и нашел его полностью переменившимся, как небо, очищенное грозой. Император был открыт, весел и исполнен раскаяния. Он взял из рук Маре проект конвенции, затруднительные пункты которого хорошо знал, и принялся читать статьи одну за другой. О каждой статье, будто он был на стороне Меттерниха, Наполеон говорил что-нибудь вроде «но это противоречит здравому смыслу», ничуть не беспокоясь о самолюбии своего министра. Обратившись затем к последнему, он сказал: «Садитесь и пишите» – и продиктовал простой, ясный и четкий проект. Новая редакция сняла все затруднения. Закончив, Наполеон спросил Меттерниха: «Такой проект вам подходит?» «Да, сир, – отвечал знаменитый дипломат, – за исключением некоторых формулировок». – «Каких?» И когда Меттерних указал на них, Наполеон тотчас их изменил к полному удовлетворению своего собеседника.

Наконец проект был полностью составлен; в нем объявлялось, что император Австрии, желая и надеясь восстановить мир между континентальными государствами, предлагает себя в качестве посредника императору Наполеону; что император Наполеон принимает его предложение; что полномочные представители всех держав соберутся в Праге не позднее 5 июля. И тогда Наполеон самым непринужденным тоном добавил: «Но это не всё, мне нужно продление перемирия. Как провести переговоры, охватывающие интересы всего мира, с 5 по 20 июля, если они требуют для урегулирования всех трудностей многих лет?» Меттерних, побежденный любезными поблажками, не желал срывать план посредничества, которому придавал такое значение, из-за продления перемирия на несколько дней. Он отвечал, что надеется получить согласие на продление от пруссаков и русских, хоть они и убеждены, что перемирие, полезное только Франции, вредит им самим. После недолгой дискуссии министр согласился продлить перемирие до 10 августа, с шестью последующими днями для взаимного предупреждения о возобновлении военных действий, что приводило к 16-му и означало продление на двадцать дней, с 26 июля до 16 августа.

Почтя за благо выиграть хотя бы двадцать дней, Наполеон объявил, что принимает предложение Меттерниха, вследствие чего к конвенции добавили новую статью. В ней говорилось, что ввиду недостатка времени, оставшегося на переговоры в установленные сроки перемирия, подписанного в Плейшвице, император Наполеон обязывается не отменять перемирие до 10 августа (до 16-го, при добавлении шести дней для предварительного уведомления), а император Австрии обещает добиться такого же обязательства со стороны короля Пруссии и императора России.

Наполеон пожелал тотчас подписать эту статью и затем отослал Меттерниха, осыпав его всеми возможными ласками. Так лев, превратившись вдруг в сирену, добился от ловкого министра единственной вещи, которой на самом деле желал, то есть продления перемирия.

Теперь Австрия, так страстно желавшая успеха посредничества, должна была применить всё свое искусство, чтобы не дать Наполеону ни одного предлога для дальнейшей потери времени, и без промедления ответить ему, что конвенция о посредничестве принята, согласие на продление перемирия получено и переговорщики, как и условлено, соберутся 5 июля. К сожалению, этого не случилось. Меттерних, отбыв из Дрездена 30 июня и прибыв в Гичин 1 июля, доставил великую радость своему повелителю, объявив, что посредничество принято: это позволяло австрийскому двору перейти из затруднительного положения союзника Франции к независимому и сильному положению арбитра. Поэтому Меттерних без труда добился незамедлительной ратификации конвенции, но сам предоставил предлог для потери времени, попросив перенести сбор полномочных представителей с 5 на 8 июля. Попросив отсрочки, которая не могла встретить препятствий со стороны Франции, Меттерних обратился к государям, собравшимся в Райхенбахе, чтобы возвестить им о принятии посредничества, получить согласие на продление перемирия и добиться скорейшей отправки полномочных представителей в Прагу.

Союзники не понимали всего значения Плейшвицкого перемирия, когда подписывали его. Поначалу они видели в нем только средство уклониться от неизбежных последствий сражения при Бауцене, не подумав о преимуществе времени, которое оно доставляет Наполеону. Теперь, когда они ушли от опасности, получив основную выгоду перемирия, и видели, как с каждым днем продвигаются военные приготовления Наполеона, они почти сожалели о нем и были совершенно не расположены его продлевать. Более того, по мнению германцев, особенно пруссаков, любое откладывание военных действий означало шаг вперед в миротворческой политике Австрии и выглядело своего рода предательством. Поэтому потребовалось приложить некоторые усилия, чтобы добиться согласия союзников в Райхенбахе, что повлекло за собой новую потерю времени. Тем не менее, поскольку Австрия обязалась продлить перемирие, невозможно было нанести ей оскорбление, объявив ее обязательство неосмотрительным и недействительным. Перемирие утвердили, но попросили, учитывая расстояния и уже истекшее время, нового переноса даты с 8 на 12 июля, пообещав, впрочем, что опозданий не будет. Меттерних известил министра Маре об этих решениях, но, давая о них знать, выразился по поводу продления перемирия как о чем-то само собой разумеющемся и не сообщил о его официальном признании государями Пруссии и России.

Ничто так не устраивало Наполеона, как отсрочки не по его вине. После того как австрийский двор переехал в окрестности Праги, Наполеон вызвал Нарбонна в Дрезден, удержал его там на несколько дней, а затем отправил исполнять роль посла уже в Праге. Послу поручили выразить сожаление по поводу последней отсрочки и в то же время посетовать на небрежение, с каким, похоже, отнеслись к официальному сообщению о согласии на продление перемирия, будто в этом согласии могли возникнуть сомнения. Наполеон разрешил Нарбонну вдобавок заявить, что Франция укажет и отправит своих переговорщиков, лишь когда станут известны и отбудут по назначению русский и прусский переговорщики, и намекнуть, что ими будут, вероятно, Нарбонн и Коленкур.

Направляя такие ответы, Наполеон намеревался воспользоваться неосторожными отсрочками, на которые пошла Австрия, для получения отсрочек новых, ловко связав их с теми, причиной которых являлся не он. Уже давно были запланированы поездки для осмотра мест, которым предстояло стать военным театром; если у него будет на это свободное время, следовало объехать берега Эльбы от Кёнигштайна до Гамбурга. Наполеон планировал даже съездить в Майнц и провести несколько дней с императрицей, которой не терпелось с ним повидаться и которой он намеревался публично засвидетельствовать свою привязанность. Тем не менее он решил начать с наиболее полезной из поездок, с той, что должна была позволить ему осмотреть Торгау, Виттенберг и Магдебург.

Наступило 8 июля. Нисколько не сомневаясь в том, что русский и прусский полномочные представители прибудут в Прагу не позднее 12-го, Наполеон мог бы назначить своих представителей, составить для них инструкции и отправить их (или же держать в готовности к отъезду по первому знаку). Даже если бы пришлось отложить поездки на несколько дней, ему следовало так поступить, ибо никакие выгоды в ту минуту не перевешивали важность конгресса. К тому же осмотр позиций и смотры войск не потеряли бы смысла, будучи произведены неделей позже. Напротив, потерпев еще день, Наполеон получил бы из Праги сообщения, на неполучение которых сетовал, узнал бы о назначении полномочных представителей, о точном времени сбора и официальном согласии на продление перемирия. Но ему больше нравилось притвориться, что он вынужден срочно отлучиться, потому что тогда пришлось бы отвечать на вопросы только по возвращении. Поэтому он внезапно заявил, что, откладывая отъезд до 9-го и так ничего и не получив из Праги, теперь вынужден покинуть Дрезден ввиду срочных дел в армии, и утром 10 июля отбыл в Торгау.

В минуту его отъезда в Дрезден пришли известия о последних событиях в Испании, вызвавшие радостное удивление у врагов Франции и весьма мучительное – у французов. Следует рассказать об этих новостях, политические последствия которых коснулись ситуации в Германии.

После объединения армий Центра, Португальской и Андалусской положение французов на Иберийском полуострове предоставляло еще немало благоприятных возможностей. Маршал Сюше, удерживавший Валенсию, Каталонию и Арагон, занимал самую важную часть Испании и владел всеми ее крепостями. Король Жозеф с армией Центра находился в Мадриде; перед ним, рассредоточившись на Тахо от Таранкона до Альмараса, располагалась Андалусская армия, а позади на правом фланге между Тормесом и Дуэро – Португальская. В таком положении опасаться Жозефу было нечего, если бы он, не рассредоточивая объединенные в недавнем времени армии, сохранял постоянную готовность бросить их на англичан при первом же их появлении. Численность всех трех армий в январе 1813 года составляла 86 тысяч человек всех родов войск. Избавившись от строптивого Сульта, которого Наполеон взял с собой в Германию, и от настойчивого Каффарелли, Жозеф мог надеяться на более верное исполнение своих приказов. Северной армией теперь командовал генерал Клозель, Португальской – генерал Рейль, армией Центра – генерал д’Эрлон, Андалусской – генерал Газан. Если бы не ужасное впечатление, оставленное событиями в России, положение Жозефа было бы неплохим. Но эти события чрезвычайно поразили людей и пробудили в испанцах надежду на скорое освобождение от французского владычества.

Кадисские кортесы по-прежнему беспорядочно, но с пламенным патриотизмом руководили делами испанского восстания, а лорд Веллингтон с гораздо большей последовательностью и твердой рукой – делами восстания португальского. Кортесы завершили свою конституцию, в точности скопировав конституцию Франции 1791 года, и приняли однопалатный парламент, наделив короля только правом приостанавливающего вето. В ожидании же, пока им будет возвращен король, Кортесы объявили себя представляющими всю полноту верховной власти, присвоили себе титул Величества и предоставили титул Высочества выборному регентству из пяти членов, наделенному исполнительной властью. Помимо французов и редких сторонников Жозефа, Кортесы воевали со всеми друзьями отмененного ими старого режима и беспрестанно конфликтовали с регентством, подозрительным в их глазах, поскольку оно состояло из выдающихся представителей духовенства и армии. Если бы не Русская катастрофа и поражение при Саламанке, если бы Жозефу лучше повиновались и лучше снабжали его деньгами, он мог бы со временем извлечь большую пользу из этого разделения испанцев.

В ту минуту раздоры усугубились из-за вопроса о командовании армиями. Победы Веллингтона и в особенности успешное увеличение португальской армии под его руководством внушили некоторым членам Кортесов мысль предложить ему верховное командование и испанскими войсками. Независимый и ревнивый дух нации поначалу воспротивился этому плану, но надежда на то, что испанская армия скоро сравняется с португальской и даже ее превзойдет, а главное, победа при Саламанке заставили преодолеть отвращение, и Веллингтона назначили фельдмаршалом. Этот знаменитый человек согласился с назначением при условии, что, во-первых, получит согласие своего правительства и, во-вторых, будет обладать абсолютной властью в отношении организации и движений армии. Британский кабинет дал, разумеется, свое согласие, и Веллингтон приехал зимой в Кадис, чтобы обговорить с регентством все вопросы, поднимаемые его будущим командованием. Ему предоставили почти всю полноту власти, какой он желал, но фельдмаршал весьма опасался, что, за недостатком денег и хороших офицеров, от испанцев будет мало проку. Ему обещали денег, не имея средств их раздобыть, а что до офицеров, напрасно он попытался бы восполнить их недостаток английскими офицерами. Никогда испанская армия не потерпела бы, несмотря на пример армии португальской, чтобы ею руководили иностранцы. Веллингтон уехал, решив заняться почти исключительно Галисийской армией, которой предстояло сражаться под его непосредственным командованием.

По возвращении во Фреснедо, у северной границы Португалии, он посвятил всю зиму подготовке к будущей кампании. Веллингтон намеревался, собрав 45 тысяч превосходно организованных англичан, 25 тысяч португальцев и около 30 тысяч более или менее обученных и снаряженных испанцев, выдвинуться на север Иберийского полуострова, дабы срубить под корень древо могущества французов в Испании. Тем не менее, после того как в результате объединения армий у Мадрида сконцентрировались силы французов в 80–90 тысяч человек, по меньшей мере равных англичанам и намного превосходящих португальцев и испанцев, он посчитал такое предприятие чрезвычайно опасным. Веллингтон готов был выдвинуться только при условии, что повстанцы Каталонии и Мурсии произведут отвлекающую атаку на Валенсию при поддержке англо-сицилийской армии, а английский флот, содействуя бандам Астурии и Пиренеев, отвлечет внимание Северной армии. Когда у него спросили совета относительно плана вторжения на юг Франции, пока Наполеон сражается в Саксонии, фельдмаршал отвечал, что прежде всего англичане озабочены оттеснением французов за Пиренеи и только следом за ними вступят во Францию. Но он вовсе не обещал такого результата, ввиду присутствия 86 тысяч человек, сосредоточенных вокруг Мадрида под командованием Жозефа.

Мысли британского главнокомандующего, которые нетрудно было разгадать даже без помощи дополнительной информации, достаточно ясно указывают, каким следовало быть плану французов, чтобы следующая кампания стала более успешной, чем предыдущие. Прежде всего, нужно было оставить все армии объединенными, а во-вторых, правильно выбрать позицию для их расположения. К сожалению, выбор позиций в окрестностях Мадрида был невелик. Поэтому лучше всего было бы оставить Мадрид, переместиться в Вальядолид, оставив в столице только необходимое снаряжение, отправить в Виторию больных, раненых, продовольствие и боеприпасы и расположиться в новой столице. Таково было мнение Журдана; но при всем благоразумии маршала оно было высказано без настойчивости, а чтобы победить нежелание Жозефа оставлять Мадрид, требовалась именно настойчивость. Однако Жозеф обладал столь здравым суждением, что не отверг мысли об оставлении Мадрида категорически, когда Журдан заговорил об этом. Если бы тот проявил настойчивость, можно было уйти из Мадрида в январе, использовать февраль и март на подавление северных банд, в апреле вернуться и объединиться к маю против Веллингтона, имея в запасе целый месяц для отдыха войск и подготовки к кампании 1813 года. Но замысел Журдана так и оставался неисполненным, пока из Парижа не пришли депеши Наполеона, содержавшие точные инструкции для предстоящей кампании.

Мы уже излагали замыслы императора в отношении Испании на 1813 год. Испытывая неприязнь к предприятию, плачевным образом разделившему его силы, он бы охотно от него отказался, но после того как на Иберийском полуострове появились англичане, избавиться от них по желанию он уже не мог. Нужно было продолжать сражаться за Пиренеями, чтобы не пришлось сражаться перед ними. Однако, как мы знаем, Наполеон по возможности сократил эту задачу на 1813 год, ибо не отправил в Испанию подкреплений, а, напротив, забрал офицеров и множество отборных солдат, тем не менее оставив достаточно сил, чтобы сохранить Старую Кастилию, баскские провинции, Каталонию и Арагон. Он тайно планировал вступить в переговоры с Англией и вернуть Испанию (за исключением провинций Эбро) Фердинанду VII, возместив их Португалией, без которой дом Браганса вполне мог обойтись, найдя столь прекрасное пристанище в Бразилии.

В соответствии с этими планами Наполеон и начертал инструкции, по-прежнему самые общие, ибо был всецело поглощен подготовкой к Саксонской кампании. Досадуя на то, что курьеры порой добирались из Парижа до Мадрида за тридцать – сорок дней, а главное, желая подчинить провинции Эбро, которые он планировал присоединить к Франции, Наполеон предписывал любой ценой восстановить коммуникации, с присущей ему запальчивостью повторяя, что это стыд и позор: у границ Франции курьеры подвергаются большей опасности, чем посреди Ла-Манчи или Кастилии! Поэтому он приказывал потратить зиму на подавление банд Мины, Лонги, Порлье и других банд, опустошавших Наварру, Гипускоа, Бискайю и Алаву. Чтобы обеспечить успех операций, Наполеон приказал Жозефу оставить Мадрид, уже не интересовавший его; перевезти двор в Вальядолид; отвести основные французские силы в Старую Кастилию; Португальскую армию приблизить к Бургосу и предоставить б\льшую ее часть в распоряжение Клозеля для уничтожения банд; Андалусскую армию передвинуть от Талаверы к Саламанке, а армию Центра – от Мадрида к Сеговии, оставив в столице одно подразделение, дабы она не казалась окончательно оставленной. Укротить на достаточно долгое время банды, о которых шла речь, было невозможно, и Жозеф не без основания называл их Вандеей, против которой моральные средства воздействия работали сильнее физических. Поэтому вызывало сомнения, что лишние двадцать тысяч человек помогут Клозелю победить банды, но зато было совершенно достоверно, что Жозеф, лишившись этих двадцати тысяч, будет не в состоянии победить англичан. Однако Наполеон, денно и нощно трудившийся над восстановлением военной мощи Франции, не читая испанской корреспонденции и приказывая издалека, счел, что подкрепление генерала Клозеля позволит ему покончить с герильясами в течение зимы и к весне все успеют воссоединиться и сообща двинуться навстречу англичанам.

Инструкции Наполеона, переданные через военного министра в январе и повторенные в феврале, прибыли в первый раз только в середине февраля, а во второй раз – в начале марта, то есть примерно через месяц после того, как были отправлены. Это была первая потеря времени, крайне досадная, порожденная теми самыми обстоятельствами, которые так живо задевали Наполеона: все дороги оказались заняты бандами повстанцев. Жозеф очень не хотел расставаться с Мадридом. Но его собственный рассудок и маршал Журдан говорили ему, что на эту жертву следует решиться. Приказы Наполеона послужили только тому, что Жозеф принял окончательное решение. Лучше было бы, конечно, сделать это раньше, ибо тогда солдаты, которых намеревались предоставить Клозелю, были бы уже свободны, но Жозеф, хоть и склонявшийся к такому решению, смог окончательно его принять в последнюю минуту. Наконец он отдал приказ перевести двор и правительство в Вальядолид, оставив, однако, одну дивизию в Мадриде.

Нужно было вывезти девять тысяч раненых и больных, укрыть в надежном месте такое количество снаряжения, перевезти столько семей чиновников, что эвакуация потребовала около месяца. Водворение на новом месте завершилось только к началу апреля. Войска были распределены следующим образом. Португальская армия была переведена из Саламанки в Бургос. Она сократилась (вследствие отсылки лишних офицеров и переформирования действующего состава в меньшее количество полков) с восьми до шести дивизий и, потеряв в численности, выиграла в организации. Три ее дивизии были отправлены генералу Клозелю для содействия в подавлении банд; одна дивизия оставалась в Бургосе; две дивизии были расставлены перед Паленсией в готовности поддержать кавалерию у Эслы и в наблюдении за Галисийской армией. Андалусская армия, переведенная из долины Тахо в долину Дуэро и соединявшаяся правым флангом с Португальской армией, занимала Дуэро и Тормес, наблюдая за англо-португальской армией, расположившейся в Бейре. Одна из ее дивизий, дивизия генерала Леваля, была оставлена в Мадриде для видимости оккупации столицы и сбора податей. Наконец, одна из двух дивизий армии Центра расположилась в самом Вальядолиде, а другая – в Сеговии, дабы поддержать дивизию Леваля, которая осталась без какой-либо поддержки посреди Новой Кастилии.

Три армии, которые в январе числили еще 86 тысяч опытных солдат, в том числе 12 тысяч превосходных кавалеристов, в апреле насчитывали только 76 тысяч, вследствие отъезда офицеров и элитных солдат, которых Наполеон отозвал в Саксонию. Разделение на три армии представляло множество неудобств, ибо, несмотря на отзыв командиров, противившихся власти Жозефа, во всех трех главных штабах оставались еще чрезвычайно опасные тенденции к изоляции. Можно было всё спасти, объединив эти армии в одну, поместив ее под начало одного командующего, такого как генерал Клозель, – надежного на поле боя и послушного Главному штабу, – полностью воссоединив ее между Вальядолидом и Бургосом и предоставив ей время для отдыха, починки снаряжения и формирования складов. К несчастью, этого не было сделано.

Три армии остались разъединенными, ибо Наполеону не нравилось объединение в руках Жозефа подобной силы. Поэтому каждый главный штаб сохранил свои притязания, и когда, по совету Журдана, Жозеф отправил администрациям всех трех армий необходимые меры по созданию складов, все три отказались повиноваться Главному штабу. Понадобился новый приказ из Парижа, добиравшийся до Мадрида более месяца, чтобы вынудить каждого из трех интендантов подчиниться предписаниям главного интенданта. Однако ценное время было потеряно. Наконец, после отправки трех дивизий Португальской армии Клозелю, пришлось послать к нему и четвертую, а затем направить на Бривьеску и пятую, так что Рейль сохранил при себе только одну дивизию. Ему пришлось даже разделить ее пополам и расположить одну из своих бригад в Бургосе, а другую – в Паленсии, позади кавалерии, охранявшей Эслу. Поэтому, в случае внезапного появления англо-португальцев, оставалось выставить против них только две из трех армий, и преимущество концентрации, благодаря которой мы несколько поправили свои дела после поражения при Саламанке, свелось почти к нулю. Если бы подкрепления, отправленные Клозелю, помогли ему уничтожить банды герильясов, дурные последствия рассредоточения, хоть и непоправимые, получили бы хоть какую-то компенсацию. Но усмирить испанскую Вандею было столь же трудно, как Вандею французскую, и стало очевидно, что одной военной силы без моральных и политических средств для победы недостаточно.

Пока французы изнуряли себя бессмысленным преследованием герильясов, апрель и май миновали, настало время крупных военных операций, и Веллингтон покинул свои расположения. Он вступил в кампанию во главе 48 тысяч англичан, 20 тысяч португальцев и 24 тысяч испанцев, причем последние были вооружены и обмундированы лучше обычного; таким образом, он располагал в целом 90 тысячами человек. Веллингтон намеревался прежде всего перевести через Эслу левый фланг, которым командовал Томас Грэхем, а центр и правый фланг подвести к линии Дуэро, когда левый фланг окажется в тылах защищавших Дуэро французов. На сей раз он двигался с артиллерийским осадным парком, не желая терпеть поражений, как в Бургосе.

Одиннадцатого мая его левый фланг выполнил первое движение и рассредоточился вдоль Эслы. Кавалерия Рейля, располагая поддержкой только одной пехотной бригады, не выказала ни смелости, ни бдительности, и англичане перешли через Эслу прежде, чем она успела об этом узнать. Англичане не спешили теснить неприятеля, ибо одно крыло не хотело выдвигаться без другого, и Веллингтон только 20 мая выдвинул правый фланг на Саламанку и Тормес. Двадцать четвертого мая Газану доложили о его приближении во главе значительных сил.

Французская армия, которая должна была подготовиться и сконцентрироваться к 1 мая в окрестностях Вальядолида, оказалась застигнута врасплох в самом неприятном положении. Андалусская армия была рассредоточена от Мадрида до Саламанки, армия Центра – от Сеговии до Вальядолида, Португальская армия – от Бургоса до Памплоны.

Прежде всего следовало отозвать из Мадрида дивизию Леваля, чтобы она, перейдя через Гвадарраму, передвинулась в Вальядолид. Газан мог бы отдать соответствующий приказ без промедления, но поскольку речь шла об окончательном оставлении столицы, он счел должным прибыть в Вальядолид и договориться с Жозефом. Так были потеряны два дня. Разрешение оставить столицу отправили из Вальядолида 25 мая. В то же время всем войскам на линиях Тормеса, Дуэро и Эслы приказали медленно отходить назад, дабы обеспечить дивизии Леваля время для отступления. Поскольку генерал Рейль располагал для поддержки своей кавалерии у Эслы только одной из двух бригад дивизии Мокюна, ему предоставили одну из дивизий армии Центра, дивизию генерала д’Арманьяка. Остаток армии Центра пребывал у Сеговии в ожидании дивизии Леваля. Андалусская армия, сохранившая наибольшую целостность, должна была отступить от Саламанки на Тордесильяс, оставляя участок шаг за шагом, дабы войска успели сконцентрироваться.

Наконец известили о приближении англичан генерала Клозеля, затребовали у него обратно пять дивизий Португальской армии, обязали и его самого подойти с какими-нибудь войсками Северной армии, дабы иметь возможность выставить против англичан хотя бы 80 тысяч человек. Наконец написали военному министру Кларку, давая ему знать о положении вещей и торопя его отдать приказ о концентрации войск. Министр, оставшийся в Париже один после отъезда Наполеона в Германию, умел только повторять приказы императора, которые предписывали в качестве основной цели восстановление коммуникаций с Францией и закрепление в северных провинциях. Поэтому серьезной помощи из Парижа ждать не приходилось. Единственная услуга, которую мог оказать министр, состояла в отправке Клозелю уведомления о марше англичан, что было небесполезно, ибо, несмотря на все усилия обеспечить надежные коммуникации с Северной армией, уверенности в том, что Клозель получит депеши Жозефа раньше, чем через 3–4 недели, не было. Генерал Клозель был таким верным товарищем по оружию и так хорошо понимал важность разгрома англичан, что тотчас по получении уведомления от военного министра не преминул бы отослать дивизии Португальской армии и сам бы выступил на поддержку с войсками Северной армии.

К счастью для первых дней кампании, мы имели дело с врагом сильным, но подозрительным, а наших солдат смутить было нелегко. Генерал Рейль собрал свою кавалерию, отступил в правильном порядке на Паленсию и с единственной оставшейся у него пехотной дивизией Мокюна и одолженной ему дивизией д’Арманьяка обеспечил безопасность на дороге из Вальядолида в Бургос, бывшей линией отступления армии. Генерал Виллат, размещенный на Тормесе, оборонял реку доблестно, даже слишком, ибо врага было полезно задержать, но опасно пытаться остановить. Виллат потерял несколько сотен человек, нанеся, правда, намного больший урон англичанам. Благодаря его храбрости и опасливой медлительности Веллингтона, генерал Леваль смог отойти из Мадрида, целым и невредимым перейти через Гвадарраму и присоединиться к армии Центра в Сеговии.

Второго мая Рейль с кавалерией и двумя дивизиями находился между Рио-Секо и Паленсией; четыре дивизии Андалусской армии – в Тордесильясе на Дуэро; армия Центра с французской и испанской дивизиями – в Вальядолиде. В целом эти силы составляли 52 тысячи человек, а вовсе не 76 тысяч, которые можно было собрать, если бы мы не отказались так рано от выгод концентрации ради химерического плана уничтожения банд.

Сгруппировавшись вокруг Вальядолида, можно было действовать тремя способами: во-первых, остановиться и дать сражение тотчас, выставив 52 тысячи человек против 90 тысяч, что было бы неосторожно и преждевременно, поскольку каждый шаг назад давал шанс присоединить одну или несколько дивизий Португальской армии; во-вторых, отступать на Бургос, затем на Миранду и Виторию, вплоть до воссоединения со всей Северной армией, что было просто и неопасно; в-третьих, не оставлять линию Дуэро, взойти вверх по течению к Сории, откуда одна из дорог выводила в Наварру, то есть точно туда, где можно было наверняка встретиться с Клозелем и даже Сюше, если чрезвычайные события потребуют концентрации всех сил. Последний план выглядел довольно смелым внешне, но на деле был самым безопасным. Все три плана рассмотрели и подвергли обсуждению. Никто и не помышлял немедленно вступать в сражение с 52 тысячами человек, когда можно было надеяться, что с каждым днем будут присоединяться всё новые силы. Признали достоинства третьего плана, но сочли его слишком дерзким, сложным и имевшим существенный недостаток – необходимость оставить дорогу на Байонну и пренебречь тем самым заботой о коммуникациях, столь настоятельно рекомендованной из Парижа. Как будто английская армия могла дерзнуть перейти через Пиренеи, оставив в своих тылах 80 тысяч французов, и даже 150 тысяч, считая войска Сюше. По всем этим причинам предпочтение отдали второму плану, согласно которому следовало мирно отступать на Бургос, посылая Клозелю депешу за депешей.

И отступление началось. После Мадрида приходилось оставлять и Вальядолид, вторую столицу, только что созданную в Старой Кастилии. Отправили вперед снаряжение, больных, раненых, примкнувших к армии местных жителей, и потому движение было чрезвычайно медленным. Веллингтон, обычно поджидавший фортуну, но никогда за ней не гонявшийся, прекрасно понимал, что придется дать решающее сражение, и покорился этой необходимости, однако, по своему обыкновению, принял решение сражаться только на благоприятном участке, а до тех пор довольствовался отведением французских войск к Пиренеям. Непонятно, почему этот рассудительный генерал сам подталкивал французов к подкреплениям и не искал случая атаковать, пока ему противостояло только 50, а не 70 тысяч.

За недостатком продовольствия французы торопились добраться до Бургоса и по этой же причине поторопились его оставить. Многочисленные обозы с ранеными и беженцами опустошили незначительные склады города, и войска едва смогли просуществовать в нем несколько дней. Обозы направили на Миранду и Виторию; совершили ошибку, не отослав их в Байонну, коль скоро было принято решение отступать к Пиренеям. Войскам дали несколько дней отдохнуть, дабы доесть оставшееся продовольствие и выиграть время для концентрации, ибо с каждым днем возрастали шансы на присоединение генерала Клозеля. В Бургосе обнаружилась дивизия Ламартиньера, самая многочисленная из одолженных Северной армии дивизий армии Португальской. Она добавила Рейлю около 6 тысяч человек, что позволило ему вернуть армии Центра дивизию д’Арманьяка.

Это был новый повод приблизиться к Эбро и продолжать попятное движение, ибо, если бы и не удалось присоединить все дивизии, посылавшиеся Клозелю, можно было присоединить хотя бы еще одну или две, а такое подкрепление имело решающее значение. Здесь во второй раз встал вопрос о том, продолжать ли движение дорогой в Байонну, чтобы сохранить верность приказам, или осуществить поперечное движение и дебушировать на Эбро в Логроньо, а не в Миранде, что делало воссоединение с Клозелем почти непреложным. Обходной путь был столь незначителен, а воссоединение с генералом Клозелем, действовавшим в Наварре, сулило такие выгоды, что трудно понять сопротивление подобному предложению. Рейль и д’Эрлон энергично его поддержали, но Журдан и Жозеф, под влиянием инструкций из Парижа, повторявшихся с каждым курьером, побоялись оголить коммуникации с Байонной и настояли на том, чтобы двигаться прямо на Миранду и Виторию. Поэтому снова приняли решение отходить к Эбро через Бривьеску и Миранду.

Двенадцатого июня, увидев, что англичане снова пытаются обойти наш правый фланг, Рейль решил вынудить их развернуть силы и встал за речкой под названием Ормаса. Англичане продемонстрировали около 25 тысяч человек, но Рейль, не располагавший и половиной этих сил, маневрировал с таким апломбом и силой, что уничтожил три-четыре сотни человек, потеряв не более пятидесяти, и ушел за Ормасу в совершенном порядке. Стало очевидно, что англичане, не сгорая от нетерпения дать сражение, хотели вынудить французов уступить им участок, постоянно обходя одно из крыльев.

Тринадцатого июня решили оставить и Бургос. Поскольку было известно, что Веллингтон запасся внушительным осадным снаряжением, и к тому же не хотелось оставлять в Бургосе, возвратиться в который надежды уже не было, 2–3 тысячи человек, приняли решение взорвать форт, оказавший французам столь великие услуги в прошлом году. И когда войска уже двигались на Бривьеску, послышался ужасающий взрыв, печальная примета отступления без надежд вернуться, а вскоре стало известно, что операция, выполненная без надлежащих мер предосторожности, причинила весьма значительный ущерб войскам и самому городу.

Шестнадцатого июня прибыли в Миранду, на берега Эбро. Оставалось сделать только шаг, чтобы оказаться в Витории, у самого подножия Пиренеев. Неприятель выдвинул левый фланг к Вильяркайо, продолжая обходить наш правый фланг. В то же время стало известно, что генерал Клозель, при первом известии о приближении англичан направивший основным силам дивизию Саррю, уже присоединившуюся по пути, и дивизию Фуа, еще находившуюся на обратном склоне Пиренеев, выдвинулся на Логроньо и сам, с двумя оставшимися дивизиями Португальской армии и двумя дивизиями Северной. Ожидалось, что он прибудет в Логроньо 20-го.

Следующий день провели в Миранде, предоставив армии небольшой отдых. Между тем следовало принимать решение, ибо нельзя было задержаться в Миранде надолго и позволить неприятелю опередить нас у Пиренеев. В Главном штабе опять столкнулись два противоположных мнения. Одно состояло в том, чтобы как можно скорее направиться поперечным движением на Логроньо и Наварру, дабы присоединить Клозеля, не считаясь с движением англичан, – ибо они не могли помышлять о переходе через горы, пока не выиграют решающее сражение. Другое мнение состояло в том, чтобы уделить самое пристальное внимание движению англичан, угрожавшему коммуникациям, и потому не сходить с дороги в Байонну, а призвать на нее Клозеля, появление которого ожидалось с минуты на минуту. Первого мнения придерживались Рейль и д’Эрлон; второе принадлежало Журдану и Жозефу, которые всё еще находились под роковым влиянием приказов из Парижа.

Следует признать, что предложение Рейля и д’Эрлона, хоть и лучшее, как мы вскоре увидим, утратило свое очевидное преимущество после того, как обозы отправили в Виторию, а Клозелю предписали явиться туда же. Опасность оставить их в Витории без прикрытия была достаточно веской причиной для того, чтобы продолжить движение, и нельзя порицать Жозефа и Журдана за то, что они настояли на своем решении.

Жозеф и его маршал не ограничились решением двигаться на Виторию; захотев полностью предотвратить опасность обхода, они предписали Рейлю передвинуться на Осму, а через Осму – на Ордунию и Бильбао, в то время как остальная армия незамедлительно выдвинется прямо на Виторию. В Витории надеялись присоединить Клозеля, выиграть от его присоединения больше, чем потеряли от отделения Рейля, и, уже располагая Рейлем на обратном склоне гор, выставить против англичан железную стену.

Восемнадцатого июня генерал Рейль выдвинулся на Осму с дивизиями Саррю, Ламартиньера и Мокюна. Прибыв в Осму, он увидел у Барбароссы многочисленные войска, уже занявшие все подходы к горам и не позволявшие к ним приблизиться. Это были испанцы Галисийской армии, выступившие вперед, чтобы занять проходы в Пиренеи. Можно было подумать, что они намеревались, в соответствии с предложениями маршала Журдана и короля Жозефа, перейти через Пиренеи в Ордунии, чтобы перерезать дорогу на Байонну; но испанцы об этом и не помышляли. Они хотели только опередить неприятеля у подножия гор, чтобы занять господствующие позиции на фланге, если французы решатся дать оборонительное сражение, опершись на Пиренеи, или же опередить их хотя бы у перешейка Салинас, чтобы атаковать, прежде чем они доберутся до границы Франции.

Увидев, что дорога на Ордунию перекрыта, Рейль с легким сердцем отказался от выполнения операции, которую порицал, и решил вернуться боковым движением на большую дорогу из Миранды в Виторию. Жозеф, в свою очередь, снялся с лагеря в ночь на 19 июня, и утром все наши корпуса уже двигались на Виторию полным ходом.

Витория, расположенная у подножия Пиренеев на испанской стороне, возвышается среди красивой равнины, окруженной горами со всех сторон. Если встать спиной к Пиренеям, справа окажется гора Аррато, отделяющая вас от долины Мургуйи, перед вами – Сьерра-де-Андиа, а слева – холмы, через которые проходит дорога из Сальватьерры в Памплону. Равнину орошает Садорра, протекая вначале у Пиренеев, где берет свои истоки, затем опоясывая справа Аррато и прорываясь по узкому ущелью через Сьерра-де-Андиа.

Основная часть французской армии, подходившая от Миранды и берегов Эбро, шла по большой дороге в Байонну. Эта дорога выходит прямо на равнину Витории через проход, по которому течет Садорра. Рейль подходил сбоку, через проходы Аррато. Вечером 19-го все три армии без происшествий воссоединились в котловине Витории.

Следовало безотлагательно принять решение. Невозможно было и предположить, что Веллингтон позволит неприятелю уйти в Пиренеи, не дав сражения, ибо если бы французы добрались до большой цепи, оперлись на ее высоты, засели в долинах, то стали бы неодолимы. Поэтому следовало ожидать сражения в ближайшее время. Если Клозель прибудет вовремя, у французской армии будет не менее 70 тысяч солдат, и даже еще больше, если успеет подойти генерал Фуа с одной из дивизий Португальской армии. Поэтому у нас были все шансы разбить англичан, которые хоть и формировали массу в 90 тысяч человек вместе с португальцами и испанцами, но собственно английских солдат в своих рядах насчитывали только 47–48 тысяч.

Однако могло статься, что Клозель присоединится не тотчас и придется ждать его день-другой. Поэтому следовало подготовиться к противостоянию до его прибытия, а для этого тщательно разведать участок и принять необходимые меры для его успешной обороны. Нужно было как можно лучше использовать особенности местности, чтобы компенсировать численное превосходство англичан, и принять меры если не вечером 19-го, то хотя бы утром 20-го: следовало предположить, что англичане, добравшиеся до Пиренеев одновременно с нами, не оставят нам много времени на устройство лагеря. Прямо вечером 19-го следовало избавиться от огромной колонны обозов, с ранеными, беженцами и снаряжением, состоявшей более чем из тысячи повозок (она стала бы чудовищной обузой во время сражения и верным бедствием в случае отступления). Отправив колонну обозов вечером и сопроводив ее только до обратного склона горы Салинас, где должен был уже находиться генерал Фуа, можно было успеть подтянуть обратно сопровождавшие ее войска. Избавившись от обозов, следовало хорошенько закрепиться на равнине Витории. Англичане, постоянно пытавшиеся обойти наш правый фланг, вероятно, продолжили бы свой маневр. Подходя от Мургуйи, они должны были дебушировать на равнину Витории через проходы Аррато, что привело бы их к берегам Садорры, огибающей ее подножие. Хотя это была небольшая речка, переход через нее можно было затруднить, перекрыв все мосты и прикрыв артиллерией броды: мы тащили за собой огромное множество пушек. Однако переход через реку требовалось не только затруднить, но и сделать почти невозможным, ибо неприятель, перейдя через Садорру, мог попасть в тылы и во фланг нашей армии, расположившейся в котловине Витории лицом к проходу, через который в нее попадают со стороны Миранды.

Этот проход под названием Пуэбла представлял собой второе препятствие для неприятеля, и нужно было хорошенько изучить участок, чтобы найти наилучшие средства для его обороны. Для этого имелась одна позиция, преимущества которой доказали последующие события. Она могла доставить средство перекрыть англичанам выход на равнину. Несколько отступив вглубь котловины, вы обнаруживаете там холм Суасо, с которого очень удобно обстреливать неприятеля, дебуширующего из ущелья или спускающегося с высот Сьерра-де-Андиа, а затем оттеснить его обратно, атаковав в штыки. Эта позиция, расположенная довольно близко от Витории и проходов Аррато, позволяла держать под присмотром всё и всех и быстро принимать меры при любых обстоятельствах. Так, перекрыв мосты через Садорру и расположившись на холме Суасо, можно было бы оборонять котловину Витории с имевшимися в наличии войсками и спокойно дожидаться генерала Клозеля.

Ни одна из этих мер не была принята. Вечером 19-го обозы отправлены не были. На следующий день, вместо того чтобы объехать верхом и изучить участок, Журдан и Жозеф вовсе не покидали Витории. Маршала настиг приступ жестокой лихорадки, и Жозеф отложил рекогносцировку на следующий день. К счастью, болезнь Журдана не помешала всё же избавиться от обозов. Решили отправить их днем 20-го, выделив для сопровождения дивизию Мокюна, вследствие чего Португальская армия снова уменьшилась до двух дивизий, а вся армия – до 53–54 тысяч человек.

Меры, принятые 20-го, свелись к следующему. Отправили в Толосу обозы; расположили Газана с Андалусской армией перед проходом Пуэбла, д’Эрлона с армией Центра – за Газаном, а позади на правом фланге у Садорры – Рейля с двумя оставшимися дивизиями Португальской армии, для отражения обходного маневра англичан. Между пехотными корпусами расставили кавалерию, которая не могла оказать больших услуг на занимаемом участке, ибо котловина Витории перерезана многочисленными каналами, препятствующими кавалерийским атакам.

Так был использован, точнее, потерян, день 20-го. На следующий день генерал Клозель всё еще не появился, и, поскольку неприятель вряд ли еще долго бездействовал бы, Жозеф и Журдан решили осмотреть местность, чтобы подготовиться к сражению, которое, как они чувствовали, должно было начаться совсем скоро. Маршал совершил усилие, чтобы сесть на лошадь, но тем не менее отправился с Жозефом осматривать равнину Витории. Справа и сзади нашей позиции, у подножия Аррато, генерал Рейль с французскими дивизиями Ламартиньера и Саррю и с остатками испанской дивизии охранял мосты через Садорру. Мост в деревне Дурана, расположенной в горах у Пиренеев, охранялся испанской дивизией. Мост в деревне Гамарра-Майор у выхода на равнину заняла дивизия Ламартиньера. Мост в Арриаге, прямо посреди равнины, оборонялся дивизией Саррю. Позади дивизий помимо легкой кавалерии располагались драгунские дивизии, готовые обрушиться на любое войско, которое перейдет через Садорру. Лучше было бы разрушить мосты через речку и оборонять броды с помощью артиллерии. Но как бы то ни было, присутствие в этом месте такого превосходного офицера, как генерал Рейль, внушало всем уверенность.

Передвинувшись прямо вперед к выходу на равнину из ущелья Пуэблы, Журдан и Жозеф поднялись на вышеупомянутую высоту Суасо, пересекавшую равнину в поперечном направлении и контролировавшую выход из ущелья. Маршал тотчас понял, что здесь-то и следовало расположить Газана с Андалусской армией и, кроме того, вооружить высоту пушками, а за ними поставить справа на Садорре генерала д’Эрлона для соединения с Рейлем и охраны моста в Треспуэнтесе, выводящего во фланг Суасо. Будь это верное наблюдение сделано накануне, оно спасло бы французскую армию и, вероятно, наше положение в Испании.

Немедленно послали штабных офицеров с приказом генералу Газану. Но было слишком поздно, ибо сражение уже началось. Веллингтон, как легко было предвидеть, сопроводив нас до Пиренеев, не захотел позволить нам уйти в горы, не дав сражения. Он передвинул генерала Грэхема с двумя английскими дивизиями, португальцами и испанцами, формировавшими его левый фланг, на дорогу из Мургуйи, чтобы форсировать Рейля на Садорре. Свой центр, состоявший из трех дивизий под началом маршала Бересфорда, он направил через другие проходы к Аррато, чтобы также дебушировать на Садорру, но в середине равнины. Это должно было вывести их к мосту в Треспуэнтесе, к генералу д’Эрлону и во фланг позиции Суасо. Правый фланг, состоявший из двух английских дивизий под началом Хилла и испанской дивизии Морильо, следовавший за французами по дороге из Миранды, должен был прорваться через Пуэблу и дебушировать прямо к подножию Суасо.

Все эти корпуса уже пришли в движение, когда Журдан и Жозеф послали Газану приказ отойти на высоту Суасо: с нее можно было дать отпор и тем войскам, которые попытаются форсировать Пуэблу, и тем, что попытаются перейти через Садорру в Треспуэнтесе. Когда адъютант Жозефа доставил Газану приказ, тот уже вел бой с неприятелем и заявил, что не может исполнить предписанное движение. Жозеф и Журдан помчались к нему и наконец увидели, что происходит. Справа виднелись войска Бересфорда, которые прошли через ближайшие к Аррато проходы и теперь пытались перейти через Садорру в Треспуэнтесе. Впереди виднелись войска Хилла, с осторожностью вступившего в проход Пуэблы и выдвинувшего на правый фланг, на высоты Сьерра-де-Андиа, испанскую дивизию Морильо.

Журдан и Жозеф приказали Газану отправить на высоты Сьерра-де-Андиа авангардную бригаду Марансена, чтобы как можно скорее выбить с них испанскую дивизию Морильо, а затем, когда высота будет отбита, оттеснить испанцев в проход Пуэблы и броситься вслед за ними во фланг генералу Хиллу. Газану предписывалось преградить проход силами дивизий Даррико и Конру, оставив слева в резерве дивизию Виллата, а справа расположив дивизию Леваля для наблюдения за войсками Бересфорда, угрожавшими Садорре в Треспуэнтесе. Генералу д’Эрлону было приказано встать в боевые порядки позади Газана, наблюдать за Садоррой и приготовиться атаковать войска, которые попытаются перейти через реку между ним и генералом Рейлем.

Едва приказы были отправлены, как англичане открыли огонь и справа, и спереди, и слева. Получив приказ очистить высоты, формировавшие оконечность Сьерра-де-Андиа, Газан недостаточно мощно атаковал забравшихся на них испанцев. Он отправлял в атаку один полк за другим, но безрезультатно. Испанцы умеют искусно оборонять участки такого рода: укрывшись за скалами и деревьями, они оказывали яростное сопротивление нашим полкам. Журдан потребовал, чтобы генерал действовал с большей силой, и Газан послал в поддержку авангарду Марансена бригаду дивизии Конру, а затем бригаду дивизии Даррико. Двух бригад было бы более чем достаточно, если бы они выдвинулись на высоту одновременно. Будучи выдвинуты раздельно, они застряли на склоне, из неудобного положения обстреливая испанцев, занимавших выгодную позицию, и не доставляя никакой помощи авангарду Марансена, терявшему множество людей. Так протекли два часа.

Король и маршал слали повторные приказы, и генерал Газан решился, наконец, двинуть на высоты дивизию Виллата. Дивизия быстро взошла по склонам Сьерра-де-Андиа под смертоносным навесным огнем, тесня испанцев снизу вверх, и отвела их к лесу, венчавшему вершины. Но в это время генерал Хилл, увидев, что фронт французов ослаблен в результате отправки на высоты бригад Конру и Даррико, а деревня Субихана на их левом фланге совершенно оголена в результате ухода дивизии Виллата, направил на деревню свои дивизии, энергично дебушировав из прохода, и захватил ее.

Оттеснить прорвавшихся на равнину англичан стало трудно. Маршал Журдан хотел бросить на них одну из дивизий д’Эрлона, располагавшуюся в резерве на правом фланге сзади. Но генерал уже направил обе свои дивизии в Треспуэнтес, где через Садорру пытались перейти войска Бересфорда. Резерва не осталось, и, в довершение бед, мощный огонь послышался из глубины равнины, где держал оборону Рейль. Под давлением обстоятельств Жозеф и Журдан отдали приказ о попятном движении на высоту Суасо, откуда еще можно было мощным артиллерийским огнем остановить неприятеля, вырывавшегося на равнину через все выходы: справа по мосту через Садорру в Треспуэнтесе, спереди из прохода Пуэблы, слева с высот Сьерра-де-Андиа. Маршал Журдан предписал генералу Тирле, командующему артиллерией, разместить на высоте Суасо как можно больше пушек.

Эти приказы были исполнены лучше приказов, отданных Газану, и привели к результату, который имел перспективу стать решающим. Отойдя на высоту Суасо, Тирле в мгновение ока расставил на ней сорок пять орудий. Подпустив англичан, выходивших из прохода Пуэблы, и одну из колонн Бересфорда, форсировавшую Садорру в Треспуэнтесе, он накрыл их картечью. Поначалу придя в беспорядок, англичане перестроились, снова двинулись вперед, но снова были оттеснены. Если бы в эту минуту мы могли бросить на поколебленного неприятеля 4–5 тысяч человек, то смогли бы отбросить его в ущелье и нанести жестокое поражение. Но генерал Газан отошел не на высоту Суасо, а влево, на склон Сьерра-де-Андиа, оставив между своими войсками и войсками д’Эрлона зазор. Генерал д’Эрлон с двумя своими дивизиями всеми силами отстаивал переходы через Садорру выше и ниже Треспуэнтеса. Поэтому на решающей высоте Суасо мы располагали только артиллерией без поддержки. В глубине равнины Рейль держал оборону в Дуране, Гамарра-Майор и в Арриаге и всякий раз, как у него захватывали один из трех мостов, с редкостной силой отбивал его, но в то же время извещал, что вскоре будет прорван, если ему не окажут помощь. Оценив положение, маршал Журдан рекомендовал Жозефу дать приказ к отступлению, направив генерала на большую дорогу в Байонну через Салинас и Толосу, дабы спасти артиллерию. При отступлении через Сальватьерру и Памплону оставался шанс присоединить генерала Клозеля, но на этой дороге, из-за ее состояния, наверняка пришлось бы оставить все пушки.

Едва отдали приказ к отступлению, как он был исполнен, но без согласия и связности, которые могли предупредить неприятные последствия попятного движения. Д’Эрлон, не видя Газана на левом фланге и, напротив, заметив английскую кавалерию, готовую обрушиться на равнину, пытался опереться на Садорру при отступлении и оголил Виторию. Туда ринулась неприятельская конница, породив несказанную сумятицу. Дело в том, что конвой обозов, на спасение которого выделили одну дивизию, отбыл не полностью. Оставались еще сто пятьдесят орудий артиллерийского парка, множество беженцев, багажные обозы и наряды солдат, отправленных за продовольствием. Появление английских драгун вызвало у этих людей панический ужас, они с криками бросились врассыпную и первым делом устремились на дорогу в Байонну к перевалу Салинас. Но в верховьях Садорры на этой самой дороге шел жестокий бой Рейля с англичанами, и беглецы перекинулись на дорогу в Памплону.

Вперед рванулись с яростью, оставив в Витории множество снаряжения. Положение генерала Рейля в это время стало крайне опасным; он продержался, сколько мог, на Садорре, отбрасывая англичан и испанцев за реку всякий раз, как им удавалось прорваться через один из мостов, но, когда увидел отступавшие на Сальватьерру войска, решил и сам отступить в этом же направлении.

В этот роковой день французы потеряли около 5 тысяч убитыми и ранеными, англичане – почти столько же. Но у французской армии захватили 1500–1800 солдат в наряде и беженцев. Кроме того, мы оставили неприятелю 200 орудий, которые пришлось бросить из-за непроходимой дороги, более 400 зарядных ящиков и бесчисленное множество багажных повозок. Жозеф не спас даже собственную карету со всеми бумагами.

Естественно, всем хотелось бы знать, где всё это время находился генерал Клозель с 15 тысячами человек, которых он собирался привести на подмогу, и что делал на обратных склонах гор генерал Фуа с другими 15 тысячами, чье присутствие на роковой равнине Витория могло оказаться так полезно. Фуа, которого отделяла от Жозефа только гора Салинас, не получил ни одного из посланных ему уведомлений и узнал о приходе армии в Виторию только в результате появления дивизии Мокюна, сопровождавшей обозы. Клозель, как только узнал о движении англичан и отступлении нашей армии, спешно собрал свои дивизии и 20-го прибыл в Логроньо, расспрашивал там о Жозефе, но жители разбегались или молчали, и никто не смог ему что-либо сообщить. Но он видел англичан, отправленных на поиски продовольствия, и по некоторым следам на дороге пришел к мысли, что французская армия передвинулась из Миранды на Виторию. На следующий день он решил двинуться на обратный склон Сьерра-де-Андиа, чтобы разведать, можно ли через эту гору добраться до Жозефа. Однако, не без оснований полагая, что между ним и Жозефом находится английская армия, Клозель двигался с осторожностью, не был обнаружен ни одним из крестьян, за ним посылавшихся, и к концу дня узнал, что Жозеф сражался весь день, после чего отступил. Утром 22-го, желая узнать всю правду и любой ценой оказать помощь армии, генерал решил взобраться на Сьерра-де-Андиа и окинуть взглядом равнину Витории. С вершины он увидел всю картину разгрома и, будучи отделен от Жозефа победившими англичанами, должен был позаботиться о собственном спасении. Не теряя самообладания, он вернулся к Эбро, добрался до Логроньо и, поскольку его по-прежнему отделяли от Жозефа англичане, принял одно из самых благоразумных и смелых решений, когда-либо принимавшихся на этой войне: прорываться к Сарагосе. Его решение было продиктовано желанием спасти собственный корпус и не менее сильным желанием прикрыть тылы маршала Сюше и обеспечить его отступление.

Журдан и Жозеф добрались до Памплоны с армией, чрезвычайно недовольной своими командирами, но не павшей духом, уменьшившейся только на 5–6 тысяч человек. Оба военачальника еще были в состоянии оказать сопротивление англичанам; кроме того, серьезные препятствия представляли для них и сами Пиренеи. Оставив по совету Журдана гарнизон в Памплоне, Жозеф послал Андалусскую армию в долину Сен-Жан-Пье-де-Пор, Центральную армию – в долину Бастан, а Португальскую – в долину Бидассоа, чтобы закрыть все проходы, переформировать артиллерию и положить конец разделению на три армии, только что вновь ставшему причиной досадных затруднений. Тем временем генерал Фуа, при поддержке Мокюна, искусно и смело противостоял англичанам, которые хотели спуститься с Салинаса на Толосу, и довольно далеко их оттеснил. Потеряли Испанию, но еще не границу, и в Империю, так долго бывшую захватчицей, еще не вторглись враги, хотя были уже весьма к этому близки!

Такой оказалась кампания 1813 года в Испании, печально известная разгромом у Витории, отметившим наши последние шаги в стране, где мы в течение шести лет бессмысленно проливали свою кровь и кровь испанцев. Результатом стали потеря Испании, угроза южной границе и уничтожение мощнейшего средства для переговоров с Англией: ибо при создавшемся положении уступить ей Испанию не представлялось возможным. Это означало необходимость новых жертв, вдобавок к тем, которых требовала Австрия. Заключение мира затруднилось как никогда, а все, кто считал, что настало время сокрушить Францию, обрели новую уверенность.

Понятно, почему Наполеон был крайне раздосадован. В общих чертах о событиях в Испании он узнал в минуту отъезда из Дрездена, а в Торгау, Виттенберге и Магдебурге, узнав из донесений министра Кларка подробности, был охвачен сильнейшим гневом. С Жозефом он обошелся крайне сурово.

«Я слишком долго рисковал ради дураков», – написал он Камбасересу, Кларку и Савари; а после такого вступления отдал самые суровые и унизительные для Жозефа приказания. Чтобы заменить его в Испании, он выбрал человека, который мог быть королю наиболее неприятен, – маршала Сульта, находившегося в ту минуту в Дрездене. Пожаловав Сульту звание главнокомандующего армиями в Испании и наделив его чрезвычайными полномочиями, Наполеон приказал ему отбывать немедленно, не задерживаться в Париже более чем на 12 часов, не встречаться ни с кем, кроме Камбасереса и Кларка, и тотчас отправляться в Байонну, чтобы собрать там армию и дать отпор англичанам. Все эти меры были естественны. Однако дальше он приказал Жозефу немедленно покинуть Испанию, запретил ему ехать в Париж, предписал удалиться в Морфонтен и никого не принимать; поручил Камбасересу не разрешать высшим чиновникам посещать его (будто с их стороны можно было опасаться движений великодушия) и довершил свои предписания приказом арестовать его в случае нарушения этих повелений! Перестав доверять фортуне, Наполеон перестал доверять и людям и повсюду видел заговоры, зреющие против регентства жены и власти сына. Недовольный Жозеф окружит себя в Париже другими недовольными и захочет отобрать регентство у Марии Луизы – такие зловещие картины пронеслись в возбужденном мозгу Наполеона и продиктовали ему бессмысленный приказ арестовать собственного брата.

Если бы испанские события, которые сделали врагов Наполеона более требовательными, сделали его самого более благоразумным и сговорчивым, можно было бы сказать, что несчастье счастью помогло; но этого не случилось. Побывав в Торгау, Виттенберге и Магдебурге и проведя смотры войск, Наполеон вернулся в Дрезден, чтобы продолжить опасную игру – дотянуть до окончания перемирия без объяснений об условиях мира и добиться нового продления перемирия, в последнюю минуту выказав притворную готовность к серьезным переговорам.

Пруссия и Россия назначили своих полномочных представителей и отправили их в Прагу, куда те прибыли 11 июля, на день раньше предписанного срока. Вернувшись в Дрезден из своей пятидневной поездки 15 июля и получив, наконец, утвержденную Австрией, Пруссией и Россией новую конвенцию, Наполеон уже не мог откладывать назначение своих полномочных представителей. Представлять Францию на конгрессе в Праге он поручил Нарбонну и Коленкуру. Назначая Коленкура, Наполеон продолжал питать тайную надежду на прямое сближение с Россией и на мирный договор, который удовлетворит Россию и Францию, пожертвовав Германией в пользу двух великих империй Запада и Востока.

Эти два назначения, получившие всеобщее одобрение, произвели в Праге впечатление, несколько исправившее дурные последствия наших вечных отсрочек. Хотя наступило уже 16 июля и для переговоров оставалось не более тридцати дней, тем не менее всё можно было спасти даже теперь, если бы один досадный инцидент не доставил Наполеону правдоподобный предлог для новой отсрочки. В Ноймаркте находились представители воюющих сторон, образовавшие постоянную комиссию для ежедневного урегулирования вопросов, касавшихся перемирия. Когда французский представитель сообщил им о последней конвенции, продлевавшей перемирие до 10 августа, с шестидневным сроком между отменой перемирия и возобновлением военных действий, что переносило продолжение войны на 17 августа, прусский и русский представители, казалось, услышали об этом впервые и весьма удивились. Снесшись со штаб-квартирой союзников, они получили от главнокомандующего Барклая-де-Толли подтверждение на предмет конвенции и одновременно заявление, что военные действия возобновятся не 17, а 10 августа. Заявление это было сколь странным, столь и неожиданным.

И вот что на самом деле привело к ошибке, доставившей Наполеону прискорбный предлог для новой отсрочки. Окружавшие Александра и Фридриха-Вильгельма приближенные были столь пылки, что обоим государям стоило больших усилий добиться согласия на первое перемирие, несмотря на всю нужду, которую они в нем испытывали. Они не смогли отказать настоятельным просьбам Меттерниха и во втором перемирии; однако, согласившись, едва осмеливались в нем признаться. Император Александр, отбывая в Трахенберг, где должна была состояться генеральная конференция глав коалиции, сказал Барклаю-де-Толли, не вдаваясь в подробности, что согласился на продление перемирия до 10 августа, но не предоставит более ни дня. Выразившись подобным образом, император говорил только об основном сроке, не имея в виду исключения последующих шести дней, составлявших законный промежуток между объявлением и самим фактом военных действий, и предоставил дальнейшее обсуждение деталей своим офицерам. Но Барклай-де-Толли, в избыточном стремлении к точности и соблюдению форм, не уступил никаким представлениям и объявил, что не желает брать на себя решение подобной трудности, не снесшись вновь с императором.

Узнав о странном недоразумении, Наполеон поначалу испытал неудовольствие. Но, поразмыслив, припомнил беседы с Меттернихом, расчеты времени, сделанные с ним вместе, и у него не осталось никаких сомнений насчет истолкования второй конвенции. Вовсе не обеспокоившись этим инцидентом, он решил им воспользоваться и извлечь из него новый и вполне правдоподобный предлог, чтобы выиграть еще несколько дней. Он приказал Нарбонну тотчас заявить в Праге, что, поскольку в Ноймаркте произошел странный инцидент и смысл конвенции, в силу которой будут происходить переговоры, поставлен под сомнение, он не считает ни достойным, ни безопасным для себя вести переговоры с людьми, подобным образом понимающими свои обязательства;

и что прежде чем он отправит Коленкура, он желает получить категорические объяснения по поводу слов, сказанных генералом Барклаем-де-Толли.

Когда в Праге стало известно о новой трудности, а это случилось 18 июля после прибытия депеши, отправленной из Дрездена 17-го, новость произвела весьма сильное впечатление. Прусский и русский представители притворились гораздо более раздраженными, чем были на самом деле, и даже оскорбленными. Но Меттерних был подавлен, а император Франц – глубоко задет. И тот и другой желали мира, хотя император верил в него меньше, чем министр, и уменьшение шансов на заключение такового вызывало у обоих искренние сожаления.

Меттерних встретился с Нарбонном и засвидетельствовал ему свое глубочайшее огорчение. «Новая трудность, о которой вы заявили, – сказал он, – не серьезнее предыдущей. Ваше поведение говорит только о намерении императора Наполеона дотянуть до окончания перемирия, так ничего и не сделав. Но пусть он не заблуждается, ему более не удастся продлить перемирие ни на день. Императору Наполеону не следует питать иллюзий и по другому, весьма важному пункту. С наступлением 10 августа всякие переговоры о мире прекратятся, мы объявим войну. Мы не останемся нейтральными, пусть он не надеется. После того как мы употребили все вообразимые средства, чтобы добиться разумных условий, нам, в случае его отказа, не останется ничего другого, как самим вступить в войну, и он должен это понимать. Сегодня, что бы вам ни говорили, мы свободны. Даю вам слово от себя и от моего государя, что у нас нет обязательств ни перед кем. Но я также даю вам слово, что в полночь 10 августа мы заключим договоренности со всеми, кроме вас, и что утром 17-го к числу ваших врагов прибавятся триста тысяч австрийцев. И не говорите потом, что мы вас обманули! До полуночи 10 августа возможно всё, даже в последнюю минуту; но после наступления 10 августа не будет ни дня, ни минут отсрочки – только война, война со всеми, даже с нами!»

Нарбонн, прекрасно оценивая положение и понимая, что не надлежит более играть со временем и с людьми, ибо подобные действия никого более не введут в заблуждение и обмануть можно только самих себя, написал герцогу Бассано, что надо либо решаться на войну, неизбежную и со всей Европой, либо приступать к переговорам всерьез. И даже если желательно новое продление перемирия, не стоит насмехаться над теми, с кем ведутся переговоры. Он просил срочно прислать Коленкура, ибо прусский и русский переговорщики ежедневно грозили удалиться (на что имели право, ибо наступило уже 20 июля, а они ждали с 11-го). Если же они покинут Прагу, всё будет кончено.

Столь благоразумные советы, продиктованные превосходным пониманием положения, не особенно подействовали на Маре и еще менее – на Наполеона. Последний был не чужд надежде на новое продление перемирия и впадал в странную иллюзию, что добьется его. По правде говоря, он сомневался, что на продление согласятся Пруссия и Россия, но задумал отсрочить начало военных действий не со всеми державами, а с одной Австрией, что дало бы ему время сокрушить Пруссию и Россию, а затем перекинуться на Австрию. Для этого требовалось начать переговоры к концу перемирия, внушив некоторые надежды Меттерниху и императору Францу, и добиться продолжения переговоров после возобновления военных действий, что было возможно и случалось уже не однажды. Такой ход мог задержать вступление в войну Австрии, ибо она, вероятно, не захотела бы начинать войну с Францией, пока ее условия имеют шанс быть принятыми.

Но для этого нужно было что-то делать, и Наполеон приказал отправить Нарбонну его полномочия и инструкции, которые до сих пор удерживались, с предоставлением двум французским представителям права вести переговоры в отсутствие друг друга. Теперь не было оснований говорить, что переговоры приостановлены. Но, хотя заслуги Нарбонна оценивались по достоинству и в Австрии, и в Европе, только Коленкур слыл человеком, посвященным во всю полноту замыслов Наполеона, и пока он не прибыл в Прагу, все были склонны считать переговоры несерьезными. На этот счет Наполеон велел повторить, что отправит герцога Виченского, как только разъяснится недоразумение, случившееся в Ноймаркте.

Дабы преуспеть в своей тактике, он решил одновременно с началом переговоров осуществить вторую запланированную на конец июля поездку и повидаться в Майнце с императрицей. Наполеон и в самом деле назначил Марии Луизе свидание в Майнце на 26 июля, дабы провести с ней несколько дней, но главное, устроить смотр дивизий, предназначавшихся для корпусов Сен-Сира и Ожеро. Перед отъездом он оставил полномочия для Коленкура, который должен был отправиться в Прагу, как только от представителей в Ноймаркте будет получен удовлетворительный ответ о точных сроках перемирия. К полномочиям Наполеон добавил инструкции, согласованные с Маре, чтобы Коленкур, по прибытии в Прагу, мог правильным образом потратить 7–8 дней до возвращения Наполеона.

Наступило 24 июля, а ответа из Ноймаркта ждали не раньше 25-го или 26-го. Коленкур должен был пуститься в путь на следующий день, потратить день-два на знакомство с полномочными представителями, а пять-шесть дней – на обсуждение вопроса о передаче полномочий и о форме заседаний. Так было бы нетрудно дотянуть до 3–4 августа, вероятного срока возвращения Наполеона в Дрезден, и тогда он сам наметил бы дальнейшие планы. Итак, 24 июля Наполеон отбыл в Майнц.

Двадцать шестого июля посланники в Ноймаркте дали, наконец, удовлетворительный ответ о точных сроках, признав, что главнокомандующий Барклай-де-Толли неверно понял слова государя о том, что перемирие закончится только 16-го, а военные действия возобновятся 17-го. Недоразумение произошло из-за того, что император Александр недостаточно ясно выразился, сообщая об уступке, ставившей его в неловкое положение перед нетерпеливыми сторонниками войны. Император Александр находился тогда в Трахенберге, куда отбыл из Райхенбаха вместе с королем Пруссии и большинством генералов коалиции на совещание с принцем Швеции о будущих операциях. Это собрание совсем не нравилось русским и германским офицерам, особенно последним. Говорили, будто Бернадотту пожалуют важный командный пост; на дороге его встречали с необычайными почестями. Все эти любезности в отношении человека, не имевшего в глазах германцев и русских иного достоинства, кроме звания французского генерала, возбуждали сильнейшую ревность в главных штабах союзников. Перспектива оказаться помещенными под его командование была им в высшей степени неприятна.

К сожалению, речь шла и о другом французском генерале, на сей раз великом воине, наделенном подлинными гражданскими и воинскими добродетелями и награжденном за огромные заслуги не королевской короной, как был награжден за посредственные – Бернадотт, а изгнанием. Этим генералом был знаменитый Моро. Он приехал в Стокгольм по приглашению Бернадотта, который, казалось, спешил обзавестись подражателями. Его приезд вызывал всеобщую озабоченность; поговаривали, что Моро станет советником Александра, что было еще одной причиной недовольства русских и германских военных.

Как бы то ни было, Бернадотт прибыл в Трахенберг и получил у императора Александра и короля Пруссии чрезвычайно любезный прием. Однако этими показными любезностями он был обязан не столько своим талантам, сколько сомнениям в его верности и желанию продемонстрировать всем соратника Наполеона, утомленного владычеством последнего до такой степени, что он обратил оружие против него. До дня окончательного разрыва с Данией и присуждения Норвегии Швеции новый швед поочередно обещал, колебался и даже угрожал, но, наконец, принял решение и привел в движение двадцать пять тысяч шведов. В награду за свой контингент он демонстрировал странные притязания. Он хотел быть главнокомандующим или командовать хотя бы армиями, которыми не командуют лично государи-союзники. Ему мягко возражали и постепенно умерили его требовательность тем простым доводом, что расположение различных армий не позволяет им действовать в непосредственной близости друг от друга и потому они не могут быть объединены под началом одного командующего.

В результате дебатов, продолжавшихся с 9 по 13 июля, выработали план кампании, основанный на сотрудничестве с австрийцами, ибо всеобщее убеждение в том, что Наполеон не примет мир, позволяло считать их войска, собранные в Богемии, Баварии и Штирии, готовыми к сотрудничеству с русской и прусской армиями.

Понимая опасность схватки с Наполеоном, предполагали атаковать его, продвигаясь к Дрездену всей массой сил, не теряя надежды собрать 800 тысяч солдат, в том числе 500 тысяч на первой линии. Трем главным действующим армиям предстояло оттеснить Наполеона с дрезденской позиции, где он хотел установить, по всем наблюдениям, центр своих операций. Первая армия, в 250 тысяч человек, сформированная в Богемии из 130 тысяч австрийцев и 120 тысяч пруссаков и русских, помещенная, дабы польстить Австрии, под командование австрийского генерала, должна была наступать на фланг Наполеона через Богемию. Вторая армия в Силезии, в 120 тысяч человек, под командованием генерала Блюхера, состоявшая из равных количеств пруссаков и русских, должна была через Лигниц и Бауцен двигаться прямо на Дрезден. Третья армия, в 130 тысяч человек, состоявшая из шведов, пруссаков, русских, германцев и англичан под командованием Бернадотта, планировала двинуться от Берлина на Магдебург.

Договорились, что все три армии будут двигаться с осторожностью, избегая непосредственных столкновений с Наполеоном; отступать при его появлении и нападать на тех генералов на флангах и в тылах, которых он оставит; снова отступать, когда он придет на помощь угрожаемому генералу, и тотчас бросаться на другого, стараясь таким способом измотать его; когда же Наполеон будет достаточно ослаблен – воспользоваться благоприятной минутой, атаковать его и задушить в тысячеруких объятиях коалиции. Если же кто-либо из командиров будет разбит, несмотря на рекомендацию не совершать дерзких вылазок и быть осторожным с Наполеоном и храбрым с его генералами, не нужно отчаиваться, ибо в резерве остается 300 тысяч человек, готовых пополнить ряды действующей армии и сделать ее непобедимой. Словом, было решено победить или умереть всем до последнего.

Заключив подобные договоренности, Александр и Фридрих-Вильгельм вернулись в Райхенбах, чтобы дождаться исхода переговоров, в результативность которых они вовсе не верили. По их возвращении и был дан ответ представителями в Ноймаркте, уничтожавший последний предлог для дальнейшего удерживания Коленкура в Дрездене.

Двадцать шестого июля этот достойный и доблестный человек получил от министра Маре инструкции, которые оставил для него Наполеон перед отъездом в Майнц, и отбыл в Прагу, где его с нетерпением ждали. Оказанный ему там прием был достоин его самого и уважения, которое он приобрел в Европе. При известии об отъезде Коленкура всякие переговоры были приостановлены до его прибытия. Вступив в сообщение с русским, прусским и австрийским полномочными представителями, он возобновил обсуждение с Меттернихом старой темы о том, что передавать полномочия и переговариваться об обсуждаемых предметах возможно только на общих собраниях, на виду и под председательством посредника, но не в беседах всех со всеми. Меттерних, поговорив откровенно с Коленкуром, показал ему бессмысленность дальнейшего обсуждения форм: ибо следовать по пути, на который они вступили, полномочных представителей Пруссии и России обязывали самолюбие и интерес – самолюбие, потому что они уже вручили свои полномочия посреднику, интерес, потому что хотели избежать обвинений в тайных сделках с французской дипломатией, полагая, что переговоры посредством вручения нот посреднику являются единственным средством, не поддающимся каким-либо ложным истолкованиям.

Меттерних заявил, что по этим причинам они не согласятся уступить, что они к тому же не особенно желают мира, слабое желание не заглушит в них самолюбия и заинтересованности, а потому все дискуссии с ними бесполезны. К тому же, добавлял он, понятно, что Наполеон не испытывает ни малейшего желания добиться результата, пока пытается сражаться на подобном участке, и не хочет сделать ни шага к миру, а потому бесполезно волноваться ради получения уступок по вопросам форм, которые не приведут ни к чему по существу дела. Остается ждать, и ждать до последней минуты, ибо с таким необыкновенным характером, каков характер Наполеона, возможно всё; и возможно, что в последний день, в последний час он вдруг пошлет приказ вести переговоры на приемлемых условиях и тогда исходом положения, ныне безнадежного, станет мир. В этом маловероятном, но допустимом предположении Меттерних будет ждать до полуночи 10 августа, но в полночь подпишет от имени своего государя договор об альянсе с державами коалиции и перейдет в стан наших самых решительных противников, готовых победить или погибнуть.

Австрийский министр повторил все эти слова, уже сказанные им Нарбонну, таким спокойным, но твердым тоном, с выражением такой симпатии к Коленкуру и столь явной искренностью (ибо не следует думать, что дипломаты всегда лгут), что Коленкур не мог противостоять очевидности. Поэтому с присущей ему правдивостью он тотчас написал Маре, которого не боялся, и Наполеону, которого боялся очень сильно, чтобы еще раз дать им знать, насколько велика и даже несомненна опасность скорого присоединения Австрии к коалиции, что сделает объединение Европы против Франции полным и окончательным. Он говорил, что наше положение, опасное, но переносимое в 1792 году, когда мы только встали на путь революций, были исполнены страсти и надежды и подверглись неправедному нападению, стало гибельным сегодня, когда мы изнурены, виноваты перед всеми и все испытывают в нашем отношении негодование, которое в 1792 году было нашей силой.

Наполеон находился в ту минуту в Майнце, куда отправился, как мы сказали, дабы провести несколько дней с императрицей, осмотреть по дороге войска на марше и строившиеся укрепления, словом, всё, что нуждалось в его присутствии, чтобы быть усовершенствованным или завершенным. Отбыв в ночь на 25 июля, он прибыл вечером 26-го в Майнц, где его ожидали блестящий двор, явившийся из Парижа следом за императрицей, и великое множество приближенных, прибывших для получения непосредственных распоряжений. Наполеон нашел Марию Луизу огорченной, прячущей слезы на публике, но без колебаний проливавшей их перед ним, ибо она была искренне привязана к своему славному супругу, дрожала за его жизнь и фортуну и боялась, как бы новое объявление войны Австрией не пробудило во Франции народную ненависть, жертвой которой пала несчастная Мария-Антуанетта. Она хотела бы удержать во французском альянсе своего отца, которого любила и который любил ее, но не могла победить ни спокойную непреклонность императора Франца, ни необузданный нрав Наполеона и делала то, что делают все женщины, когда они бессильны, – плакала. Тайна встречи Наполеона с Марией Луизой осталась неразгаданной, и, вероятно, потому, что никакой тайны и не было, ибо Наполеон не хотел обременять жену ничем, а дела в Праге велись таким образом, что она не могла оказать никакой услуги. Он желал только ее видеть, утешить и публично засвидетельствовать свою любовь к ней, чтобы произвести нужное впечатление на Австрию и на Европу. Но Наполеон доставил государыне удовольствие и провел с ней несколько дней, тем временем отправляя великое множество гражданских и военных дел.

Савари хотел приехать в Майнц, чтобы попытаться убедить Наполеона в необходимости мира, осведомив его о состоянии общественного мнения и об опасности окончательно оттолкнуть от себя французов. Общество и в самом деле пребывало в крайней тревоге с тех пор, как начало опасаться, что столь поздно собравшийся конгресс останется безрезультатным. Враги Наполеона были исполнены надежд, б\льшая часть населения была исполнена печали и зловещих предчувствий. Любовь уже прошла, рождалась ненависть, заглушавшая восхищение. В Северной Германии и Голландии слышались крики «Да здравствует принц Оранский!», во всей Германии – «Да здравствует Александр!». Во Франции не осмеливались кричать «Да здравствуют Бурбоны!», но о них начинали вспоминать; из рук в руки передавали манифест Людовика XVIII, обнародованный в Хартвелле, который произвел бы, несомненно, большое впечатление, если бы не носил на себе следы многочисленных эмигрантских предрассудков. Все эти подробности Савари и намеревался сообщить Наполеону, которому верно служил, но тот, не пожелав, чтобы ему докучали тем, что он называл внутренней шумихой, отказался его принять и приказал оставаться в Париже под предлогом, что именно там и необходимо его присутствие.

Прибегнув к способу действия, весьма обыденному для правительства, которое упорствует в заблуждениях и видит в проявлениях общественного мнения акты, нуждающиеся в подавлении, а не уроки, наводящие на размышления, Наполеон развернул против духовенства целый ряд суровых мер, более чем странных смелостью произвола. Духовенство, естественно, не пренебрегало никаким случаем приумножить враждебные манифестации, особенно в Бельгии, и своими ошибками провоцировало ошибки власти. Конкордат Фонтенбло, с выдающейся недобросовестностью отвергавшийся тайной корреспонденцией кардиналов, рассматривался всем духовенством как несостоявшийся. Упорно не признавались новые прелаты, назначенные Наполеоном и так и не утвержденные Пием VII, несмотря на его обещание. Новые епископы Турнейский и Гентский, захотев явиться в свои епархии и совершать богослужения в своих митрополиях, вызвали настоящий мятеж со стороны духовенства и верующих. Когда они выходили к алтарю, священники и паства разбегались, оставляя прелатов почти в одиночестве перед дарохранительницей. Турнейские и гентские семинаристы участвовали по внушению своих преподавателей в беспорядках. В число провинившихся попала также некая ассоциация женщин, бегинок, которые жили в Генте в общине, не подвергая себя строгостям монастырской жизни; ассоциацию обвиняли в том, что она оказывала на духовенство огромное влияние.

Наполеон приказал разогнать бегинок, заключить в государственные тюрьмы нескольких членов турнейского и гентского капитулов, других выдворить в отдаленные семинарии и подобным же образом действовать в отношении преподавателей. Достигших восемнадцатилетнего возраста семинаристов он повелел отправить в полк в Магдебург на том основании, что они, подпадая под закон о конскрипции, освобождались от него, чтобы сделаться служителями культа, а не пособниками волнений, и теперь подобная милость прекращается по воле государя, ибо он счел, что ее более не достойны. Тех же, кому еще не исполнилось восемнадцати, надлежало отослать в их семьи.

Непрестанно обдумывая, как набрать в армию людей, Наполеон задумал новый вид призыва, который надеялся сделать легко переносимым, придав ему характер срочности и местного назначения. Например, поскольку под угрозой вследствие последних событий в Испании оказалась пиренейская граница, Наполеон задумал призвать 30 тысяч человек из четырех последних призывов во всех департаментах от Бордо до Монпелье. Поскольку новобранцы призывались защищать собственную землю, такой призыв был в некотором роде подобен призыву к крестьянам защищать их хижины, а к горожанам – их собственные города. Срочность нужды должна была заставить жалобы умолкнуть, ибо теперь никто не смог бы сказать, что Наполеон забирает людей, чтобы отправить их умирать на Эльбе и Одере ради служения его честолюбию. Поскольку мысль показалась ему замечательной, он захотел применить ее к северным и восточным департаментам, обратившись к департаментам старой Франции (которые уже в течение двадцати лет несли на себе всё бремя войны) и затребовать у них 60 тысяч человек. Но поскольку его призывы начинали слишком походить на всеобщую воинскую повинность, Наполеон решил отложить второй призыв на два-три месяца. Тем не менее 30 тысяч человек из департаментов, соседствующих с Пиренеями, он приказал призвать безотлагательно.

Соединяя с этими трудами непрерывные смотры войск и постоянные инспекции снаряжения, Наполеон не смог уделить много времени императрице, но осыпал ее самыми нежными свидетельствами привязанности, одновременно искренними и расчетливыми. Он не хотел, чтобы общественное мнение перенесло вину за новую войну с Австрией на брак, который он по-прежнему считал полезным для своей политики, и желал оставить австрийского императора под бременем прежних обязательств в отношении дочери, ибо чем лучшим мужем Наполеон себя выказывал, тем менее он освобождал Франца от обязанности быть хорошим отцом. Наполеон уступал, следует признать, и склонности собственного сердца, ибо был тронут привязанностью, которую, казалось, внушил благородной дочери цезарей. Желая поберечь ее, он даже не сказал ей, что война неизбежна и будет серьезной; тогда как в письмах к Евгению в Милан, к Раппу в Данциг, к Даву в Гамбург признался в истинном положении дел и предписывал быть готовыми к 17 августа. Он даже рекомендовал Камбасересу обеспечить отъезд Марии Луизы до окончания перемирия, дабы она узнала о военных действиях лишь через много дней после их возобновления и, быть может, после какого-нибудь великого сражения, способного ее успокоить. Так он хотел отвлечь и утешить жену и заставить Францию полюбить эту молодую женщину, регента Империи, мать и опекуншу его сына, которой назначалось заменить его, если он падет от неприятельского ядра.

Проведя с Марией Луизой время с 26 июля по 1 августа, Наполеон обнял ее в присутствии всего двора и, оставив в слезах, отбыл во Франконию. Он уже осмотрел в Майнце дивизии Ожеро, завершавшие формирование на берегах Рейна. В Вюрцбурге находились две дивизии Сен-Сира, в настоящее время двигавшиеся к Эльбе, где должны были занять позицию в Кёнигштайне. Они показались Наполеону превосходными, довольно хорошо обученными и воодушевленными всеми чувствами, каких он только мог желать. Он осмотрел крепость Вюрцбурга, цитадель, склады, словом, всё военное расположение, которое хотел превратить в один из важных пунктов своей линии коммуникаций, а затем направился на Бамберг и Байройт, где провел смотр других дивизий Сен-Сира и баварских дивизий, которым назначалось войти в состав корпуса Ожеро. После чего Наполеон отбыл в Эрфурт, а вечером 4 августа возвратился в Дрезден. Ранним утром 5 августа он был уже на ногах и трудился, торопясь потратить с пользой последние дни перемирия.

В самый день его приезда в Дрезден настоятельные просьбы Коленкура и Нарбонна предоставить им право вести серьезные переговоры стали как никогда горячими. Будто они ему надоели, Наполеон обратился к двум переговорщикам с упреками за то, что они, по его словам, позволили Меттерниху прижать их. Он заявил, что им недостает гордости, коль скоро они позволяют австрийскому министру говорить им, что в таком-то и таком-то случае Австрия присоединится к врагам Франции и объявит ей войну, будто честное предупреждение о том, что будет сделано в случае несогласования некоторых условий, может быть оскорбительным. Но после этих незаслуженных и неуместных выговоров он занялся более серьезным делом. Он уже не считал, что сможет добиться нового продления перемирия; к тому же чувствовал себя готовым к войне и желал теперь только отсрочить вступление в военные действия Австрии.

Но был только один способ склонить Австрию к подобному поведению – видимость искренних переговоров и даже серьезные надежды на заключение мира. Поэтому Наполеон принял решение осуществить прогноз Меттерниха, сказавшего, что с таким необыкновенным характером, как у Наполеона, никогда не следует ни в чем отчаиваться, и, возможно, в последний день и в последний час переговоры завершатся благополучным образом. Наполеон решился, в то время как полномочные представители будут продолжать терять время в пустых обсуждениях форм, поручить Коленкуру сделать серьезное секретное сообщение Австрии, единственной державе, с которой были возможны прямые переговоры. Если подобный демарш увенчается миром, Наполеон был бы доволен, но только в том случае, если условия, которых он не хотел, будут удалены: он льстил себя надеждой добиться от Австрии и этого, но в последнюю минуту, когда перед ней встанет окончательный выбор между войной и миром.

Он предписал Коленкуру (в отношении Нарбонна тайна должна была сохраняться, чтобы переговоры получили еще более интимный характер) отправиться к Меттерниху, подойти прямо к нему и сказать, что он, Коленкур, желает использовать оставшиеся пять дней на то, чтобы убедиться в существе дела, особенно в том, что касается Австрии; что ее решительно спрашивают об условиях, на которых она вступит с Францией в переговоры или в войну; что ее настоятельно просят объявить эти условия с предельной точностью, чтобы на них можно было ответить с равной точностью и без промедления, ответить «да» или «нет». Герцог Виченский должен был заметить Меттерниху, до какой степени это сообщение секретно, поскольку о нем неизвестно даже Нарбонну; он должен был настаивать, чтобы оно осталось неизвестно также прусскому и русскому переговорщикам, и даже в том случае, если будет достигнуто согласие. Ведь и в самом деле, достаточно воспроизвести на официальных переговорах предложения, тайно обговоренные с Австрией на переговорах скрытых, чтобы заставить их принять, и, поскольку в конечном счете для переговоров осталось время не до 10 августа, а до 17-го, было возможно, в случае немедленного ответа на настоящее предложение и получения его 7-го, доставить Меттерниху сообщение о бесповоротном принятии Францией идей Австрии уже 9-го, неожиданно придав таким образом конгрессу, накануне его роспуска, серьезность и действенность.

К сожалению, обратившись, наконец, к Австрии с таким предложением, запоздалым, но не без надежды на успех, Наполеон прибавил к нему донельзя оскорбительную ноту. В ней открыто заявлялось, что формальные трудности, возведенные представителями воюющих держав, обнаруживают их истинные намерения – вовлечь Австрию в войну, воспользовавшись либо ее недобросовестностью, либо ее заблуждением, что было одинаково нелестно как для одних, так и для других. Нарбонн и Коленкур должны были совместно вручить эту странную ноту Меттерниху, а после ее вручения Коленкур должен был, застав Меттерниха одного и тайно заговорив с ним, сделать ему вышеуказанное предложение.

Содержавшие столь противоречивые приказы депеши, отбыв 5 августа из Дрездена, прибыли в Прагу 6-го, весьма удивили Коленкура и преисполнили его радости, смешанной с печалью, ибо он не чаял довести до благополучного завершения эти переговоры in extremis за недостатком времени. К тому же официальная нота заставляла его опасаться скандала, который весьма повредил бы успешности усилий. Нота, предназначенная для обнародования, оскорбила Меттерниха; но его удивление достигло предела, когда, после того как оба французских переговорщика его покинули, он вдруг снова увидел у себя Коленкура, доставившего важнейшее сообщение. Он выразил сожаления о том, что подобный демарш не был предпринят несколькими днями ранее, ибо тогда было бы возможно, не нарушая рекомендованной тайны, прозондировать Пруссию и Россию по некоторым деликатным пунктам и добиться примирения трудностей, которые вероятно разделят воюющие дворы. Тем не менее, поскольку у Австрии спрашивают о ее собственных условиях, которые она согласна подкрепить всем своим влиянием и принятия которых она решится потребовать от Пруссии и России, он намерен посоветоваться со своим повелителем и ответить в двадцать четыре часа.

И Меттерних отправился в город Брандейс, где в то время находился император Франц, нашел его весьма разгневанным официальной нотой от 6 августа и вызвал у него не меньшее удивление, рассказав о неожиданном демарше главного французского переговорщика. Император Франц и его министр задумались, было ли предложение Наполеона результатом силы или хитрости; обуздал ли он ради высоких целей свою гордость, чтобы прийти к согласию с европейскими державами, или же хочет спровоцировать членов коалиции на какое-нибудь чрезмерное требование, дабы предъявить его французской публике в качестве оправдания войны. Они признали, что в обоих случаях следует ответить без колебаний, ибо, если он желает мира, с ним д\лжно объясниться откровенно; если же пытается спровоцировать неприемлемое предложение, нужно его поразить, направив ему условия, уже давно выработанные, которые Франция наверняка не сочтет позорными. Было решено дать Наполеону знать об этих условиях, которые, к тому же, не стали бы для него новостью, потребовав сохранения тайны, которого требовал и он сам, и ответа в течение сорока восьми часов, ибо после вечера 10 августа времени уже не останется.

Меттерних вернулся в Прагу и доставил ответ Коленкуру, по-прежнему без ведома Нарбонна. Меттерних сказал, что его повелитель спрашивал себя, является ли это столь неожиданное и запоздалое сообщение Наполеона демаршем силы или хитрости; что если это демарш силы, как он предпочитает думать о своем зяте, то он обязан ему откровенным ответом; а если это демарш хитрости, то он также считает должным ответить, ибо доставленные им условия можно открыто признать перед всем миром и особенно перед Францией. И министр сделал устное заявление, которое позволил тотчас записать под диктовку и которое обладает такой важностью, что мы намерены воспроизвести его буквально.

«Инструкции для графа Меттерниха, подписанные императором Австрии.

Меттерних требует от герцога Виченцы, под его слово чести, обязательства, что его правительство сохранит в абсолютной тайне предмет, о котором идет речь.

Зная из предварительных конфиденциальных объяснений условия, которые ставят дворы России и Пруссии для мирного соглашения, и присоединяясь к их точкам зрения, поскольку считаю эти условия необходимыми для блага моих государств и других держав и единственными, способными действительно привести к всеобщему миру, я без колебаний излагаю статьи, содержащие мой ультиматум.

Я ожидаю ответа “да” или “нет” в течение дня 10 июля. Я решился заявить днем 11-го, как это будет сделано и со стороны России и Пруссии, что конгресс распущен, а я присоединяю свои силы к силам союзников, чтобы завоевать мир, совместимый с интересами всех держав, и отказываюсь от настоящих условий, дабы их будущее было решено исходом войны.

Все предложения, сделанные после 11-го, не могут быть связаны с настоящими переговорами.

Условия, на которых Австрия считает возможным заключение мира.

Упразднение герцогства Варшавского и его раздел между Австрией, Россией и Пруссией; тем самым Данциг отходит Пруссии.

Восстановление Гамбурга и Любека в качестве свободных ганзейских городов и возможное и связанное с всеобщим миром соглашение по другим частям 32-го военного округа, а также по отказу от протектората над Рейнским союзом, дабы независимость всех нынешних государей Германии была гарантирована всеми великими державами.

Восстановление Пруссии с годной для обороны границей по Эльбе.

Уступка Иллирийских провинций Австрии.

Взаимная гарантия, что состояние владений великих и малых держав, каким оно будет зафиксировано при подписании мира, не будет ни изменено, ни повреждено, ни одной из них».

К своему сообщению Меттерних добавил несколько чрезвычайно важных объяснений. Он сказал, что до вечера 10 августа у Австрии не будет договоренностей с воюющими державами, что до тех пор она сможет вести конфиденциальные переговоры с Наполеоном, принимать его предложения и даже навязывать их державам коалиции, но начиная с 11-го, она будет связана с ними, не сможет ничего выслушивать, не сообщая им об этом, и будет вынуждена не допускать никаких условий мира без их согласия.

Эти замечания заслуживали самого серьезного внимания, ибо разница между переговорами 10-го и переговорами 11-го или 12-го состояла в зависимости от Австрии, которая желала мира, потому что боялась войны, и в зависимости от держав коалиции, которые не хотели мира, потому что от войны ожидали большего.

Ответ, доставленный Меттернихом 8 августа и переписанный днем, мог дойти до Наполеона только 9-го, и действительно дошел до него 9 августа в три часа после полудня. Надо было бы, подписываясь под жертвами, которых от него требовали и которые являлись только жертвами самолюбия, решиться на них тотчас и отправить ответ прямо вечером 9-го, дабы утром он прибыл в Прагу, сопровождаемый полномочиями для Коленкура. Но ничего этого Наполеон, к сожалению, не сделал.

Проведя всю ночь с Маре за проверкой и перепроверкой списков личного состава и убедившись, что может противостоять всему, Наполеон счел должным настаивать на своих условиях и не делать ради мира никаких уступок. Вот условия, на которых он остановился. Он соглашался пожертвовать Великим герцогством Варшавским, но не хотел, несколько увеличивая Пруссию, вознаграждать ее за то, что он называл предательством. Он допускал, что ей будет предоставлена наибольшая часть герцогства, даже всё герцогство целиком, если Россия и Австрия согласятся на такую жертву ради нее; но он хотел отбросить ее за Одер, забрать у нее в пользу Саксонии Бранденбург, Берлин и Потсдам, то есть ее родную землю и ее славу, поместить ее между Одером и Вислой, сделав таким образом скорее польской, нежели германской державой, предоставить ей выбрать столицей Варшаву или Кенигсберг и не отдавать ей Данциг, который вновь сделается свободным городом. На ее месте, между Одером и Эльбой, он хотел поместить Саксонию и присвоить ей всё пространство, протиравшееся от Дрездена до Берлина. Что до Любека, Гамбурга и Бремена, это были части конституционной территории Империи, и Наполеон не терпел, чтобы о них даже заводили речь. Забрать же у него титул протектора Рейнского союза значило желать ему унижения, поскольку признавалось, что титул этот абсолютно пустой. Что до Иллирии, Наполеон готов вернуть ее Австрии, но оставив за собой Истрию, то есть Триест, единственный предмет, которого Австрия пламенно желала. Он намеревался также сохранить несколько позиций за Юлианскими Альпами, такие как Виллах и Гориц, словом, все выходы в Иллирию, заявив, что без этих позиций не может быть уверен в безопасности Венеции (то есть что не будет чувствовать себя в безопасности у себя дома, не располагая ключами от дома чужого). На этих условиях Наполеон был готов заключить мир, не считая себя обиженным, и соглашался вернуться со своими армиями на Рейн. При других условиях он предпочитал годами бороться против всей Европы. Вот такие предложения были рождены размышлениями той роковой ночи.

Тем не менее, поскольку не было ни малейшего шанса, что Австрия сможет добиться от своих будущих союзников оставления Пруссией Берлина, дабы составить из Саксонии фальшивую Пруссию, без прошлого, без содержания, без реальности, он разрешил Коленкуру отказаться от этого первого проекта, если он не будет принят. В этом случае он соглашался оставить Пруссии, помимо предоставляемых ей частей герцогства Варшавского, все ее бывшие владения между Одером и Эльбой, оставив свободным городом Данциг, по-прежнему не допуская разговоров о Любеке, Гамбурге, Бремене и Рейнском союзе и возвращая Иллирию только при условии удержания Истрии и Триеста, потому что, повторил он, желать Триеста – значит желать Венеции.

Утром 10-го Наполеон послал свои последние решения Коленкуру. Курьер, который их нес, не мог прибыть раньше 11-го. Наполеон вовсе не тревожился по поводу задержки и в ожидании ответа отдавал все необходимые распоряжения о возобновлении военных действий 17 августа.

День 10-го протек в Праге без известий из Дрездена, к великому удовлетворению переговорщиков Пруссии и России, к великой скорби Коленкура и к великому сожалению Меттерниха, который хоть и принял решение, но не мог думать без страха за Австрию об ужасе новой войны с Францией.

Напрасно прождав весь день, Меттерних подписал, наконец, присоединение Австрии к коалиции и утром 11-го с нескрываемым огорчением объявил Коленкуру и Нарбонну, что Пражский конгресс распущен, а Австрия, в силу своего долга перед Германией и перед своим народом, вынуждена объявить Франции войну. Прусский и русский переговорщики объявили, в свою очередь, что удаляются, возлагая всю ответственность за безуспешные переговоры на Францию, и с нескрываемой радостью покинули Прагу.

Днем 11-го Коленкур наконец принял долгожданного курьера, но увидев, что именно он доставил, уже менее сожалел о его запоздалом прибытии. Хотя он не терял надежды добиться какой-нибудь уступки от Меттерниха, но вовсе не надеялся добиться переноса Пруссии за Одер и даже в случае отмены этого химерического условия не думал, что сможет сохранить Наполеону Гамбург, протекторат над Рейнским союзом и, главное, Триест. Однако Коленкур считал вполне возможным убедить Меттерниха принять предложения Франции, оставив Триест Австрии и условившись о приостановлении соглашения по ганзейским городам, которое поставит их возвращение в зависимость от мира с Англией.

Он побежал к Меттерниху и нашел того грустным, взволнованным и сожалеющим о столь позднем его приходе. Меттерних не счел приемлемыми условия Наполеона, но дал понять, что при условии возвращения Австрии Триеста, восстановления Пруссии до Эльбы и упразднения Рейнского союза решение вопроса о ганзейских городах можно отложить до заключения мира с Англией. Однако, добавлял Меттерних, то, что мы могли навязать воюющим сторонам двадцать четыре часа назад, теперь от нас уже не зависит, и мы вынуждены предложить эти условия, не зная, удастся ли нам убедить их принять.

Между тем официальные переговоры не могли продолжаться, поскольку конгресс был распущен и Австрия официально объявила войну Франции. Прусский и русский полномочные представители удалились, и французским представителям было неприлично оставаться в Праге. Договорились, при условии согласия Наполеона, что Нарбонна отправят одного, постаравшись как-нибудь объяснить ему его отдельный отъезд, а Коленкур, напротив, останется ждать результата предложений Меттерниха государям Пруссии и России, которые должны прибыть в Прагу в ближайшие два-три дня.

В тот самый день, когда Австрия объявила конгресс распущенным и заявила о своем присоединении к коалиции, перемирие было денонсировано представителями воюющих держав, что назначало возобновление военных действий 17 августа. Возможность возобновить тайными путями переговоры, прерванные столь явным образом, почти равнялась нулю, и Наполеон повел себя так, как будто на них вовсе и не рассчитывал. Он предписал Нарбонну тотчас вернуться из Праги, ибо этот дипломат, будучи одновременно полномочным представителем на конгрессе и послом при австрийском дворе, не мог более оставаться при дворе, который только что объявил Франции войну. Коленкуру Наполеон разрешил остаться в Праге, но не в самом городе, а в окрестностях; он согласился, чтобы последние предложения были переданы Пруссии и России, но не от его имени, а от имени Австрии, которая представит их как свои, ибо, добавлял Наполеон, он считает ниже своего достоинства что-либо предлагать воюющим державам. Он послал Коленкуру формальные полномочия, но без какой-либо свободы действий для переговоров, объявив свои условия неизменными в отношении ганзейских городов, Рейнского союза и даже Триеста, который он хотел удержать при возвращении Австрии Иллирии. Это давало весьма слабые шансы добиться мира, поскольку Австрия не могла допустить подобных условий.

Но этот довод совершенно не тронул Наполеона. Его армейские корпуса были уже полностью готовы, с 11-го числа начали выходить из своих расположений, концентрироваться вокруг командующих и выдвигаться на линии, где им предназначалось сражаться. Старые корпуса отдохнули, были укомплектованы и пополнены. Организация новых подходила к концу. Кавалерия, хоть и молодая, вновь стала прекрасна и многочисленна. Укрепления Кёнигштайна и Лилиенштайна, Дрездена, Торгау, Виттенберга, Магдебурга, Вербена и Гамбурга были завершены или почти завершены. Обширные продовольственные запасы были собраны в тех пунктах, где в них нуждались. Дрезден был переполнен зерном, мукой, спиртным, свежим мясом и солониной. Все отправки ускорили и отдали приказ, чтобы 15-го не осталось ни одной транспортной повозки на дорогах Германии и ни одной лодки на Эльбе: тогда казакам нечего будет захватывать и они смогут грабить только страну, как написал Наполеон Даву. Сам он предполагал отбыть 15–16 августа и отправиться в Силезию и на границу Богемии, где ожидал увидеть начало военных действий. Впрочем, он ни в ком не оставил сомнений в возобновлении войны: написал в Данциг Раппу, ободрив и успокоив его относительно исхода новой войны, наделив чрезвычайными полномочиями, порекомендовав не сдавать крепость и пообещав разблокировать его в ближайшее время; то же самое сделал в отношении комендантов Глогау, Кюстрина и Штеттина. Затем Наполеон написал Даву в Гамбург и Лемаруа в Магдебург о том, что им надлежит быть начеку, что война вот-вот возобновится и будет ужасной, но что он в состоянии противостоять всем врагам, включая Австрию, и надеется менее чем за три месяца наказать их за недостойные предложения.

В эту минуту в Дрездене появился один из ближайших соратников Наполеона, из числа самых полезных в день сражения и вдвойне желанных в настоящих обстоятельствах и в военном, и в политическом отношении; то был король Неаполя. Помимо того что резервная кавалерия, способная представлять на линии тридцать тысяч всадников, нуждалась в командующем высочайшего достоинства, для Наполеона было подлинным облегчением удаление Мюрата из Италии. Мы знаем, что Мюрат, устав от ига Наполеона, обиженный его оскорбительным отношением и встревоженный участью императорской династии, подумывал присоединиться к Австрии и к посреднической политике этой державы, дабы спасти свой трон от всеобщего краха. Мы знаем также, что Наполеон, чтобы пополнить Итальянскую армию и подвергнуть испытанию неаполитанский двор, просил у зятя одну дивизию его войск, а Мюрат, состоявший в интриге с Австрией и желая к тому же сохранить всю свою армию под рукой, отказался выполнить его просьбу. Но Наполеон, действуя присущими ему методами, приказал послу Франции Дюрану де Марейлю потребовать от короля повиновения под угрозой войны. Советы жены и письма Фуше склонили Мюрата к решению повиноваться. Не желая половинчатого примирения, коль скоро он на него решился, он прибыл в Великую армию, чтобы возглавить кавалерию, приехав в Дрезден прямо накануне вступления в кампанию. Наполеон встретил его доброжелательно, притворившись, что забыл о происшедшем и не придал значения колебаниям родственника, сколь храброго, столь и изменчивого, словом, простив его, но с некоторым оттенком пренебрежения, который не укрылся от Мюрата.

Забрав его с собой, Наполеон отбыл в ночь на 16 августа в Бауцен, дабы быть на аванпостах за двадцать четыре часа до возобновления военных действий, не сохранив, очевидно, никакой надежды на то, что объединенные усилия Коленкура и Меттерниха приведут к миру. Надежда и в самом деле была слаба, как из-за самих условий, так и из-за столь прискорбно потерянного времени. Тотчас по получении последних сообщений из Дрездена Коленкур явился к Меттерниху, чтобы показать ему свои полномочия, представив тем самым доказательство, что ему дозволено вести серьезные переговоры, при условии, однако, что предложения следует представить от имени Австрии, а не от имени Франции.

Как бы то ни было, договорились, что по прибытии императора Александра и короля Пруссии в Прагу Меттерних сделает им от имени своего повелителя упомянутые предложения и даст ответ до 17 августа. Чтобы сделать приличествующим положение Коленкура, которому никогда не забывали выказывать заслуженное им уважение, решили, что он будет дожидаться ответа Меттерниха в замке Кенигзаль близ Праги, принадлежавшем императору Францу. Так Коленкура избавили от пребывания в одном месте с императором Александром и от созерцания радости союзников, с энтузиазмом встретивших известие о скором возобновлении военных действий и присоединении Австрии к европейской коалиции.

Уже 11 августа часть прусского и русского главных штабов прибыла в Прагу для согласования военных операций с австрийским Главным штабом; армия более чем в сто тысяч пруссаков и русских вступала в Богемию, чтобы присоединиться к австрийской; офицеры трех армий обнимались, радовались тому, что будут вместе сражаться за всеобщее освобождение; повсюду вспыхивала конвульсивная в некотором роде радость, ибо она была смешана с надеждой, страхом и решимостью отчаяния.

Пятнадцатого августа император Александр совершил въезд в Прагу и был встречен с почестями, каковыми был обязан своему сану и роли освободителя Европы, которую все ему тогда присваивали, за исключением, однако, австрийского правительства, весьма задетого этими изъявлениями восторга и не склонного сменять диктат Франции на диктат России. Как только этот монарх прибыл в Прагу, еще до приезда короля Пруссии, Меттерних и император Франц открыли ему тайну подпольных переговоров, зародившихся рядом с переговорами официальными в последние дни Пражского конгресса, и спросили его мнения. Разговоры о мире в ту минуту были несвоевременны. После сражения при Витории и особенно после присоединения Австрии Александр был опьянен надеждой. Быть может, он даже обольщался, что выдержит борьбу и без этой державы, поскольку и он, и Пруссия получили за последние два месяца многочисленные подкрепления. Но после присоединения Австрии и получения известий от англичан об их успехах в Испании и скором вступлении во Францию, он уже не сомневался, что сделается вскоре победителем Наполеона и заменит его в Европе.

С великим почтением и снисхождением к императору Францу, не афишируя намерения низложить Наполеона, то есть Марию Луизу, Александр выразил надежду, что военным путем будут вскоре завоеваны лучшие условия и намного надежнее обеспечена независимость Германии. К тому же у русского императора имелся всемогущий довод, на который он и указал Австрии: без оставления ганзейских городов будет невозможно добиться присоединения Англии, с которой коалиция тесно связана. Не дожидаясь прибытия короля Пруссии, Александр приказал ответить Коленкуру письменно через посредство Меттерниха.

Ответ был таков: Их Величества союзные государи, посовещавшись меж собой и полагая, что подлинный мир неотделим от всеобщего умиротворения, каковое Их Величества льстили себя надеждой подготовить посредством Пражских переговоров, не обнаружили в статьях, предлагаемых теперь Его Величеством Императором Наполеоном, условий, позволяющих достичь предполагаемой великой цели, вследствие чего Их Величества находят условия неприемлемыми.

Это означало, что условия сочтены неприемлемыми для Англии.

Служащий австрийской миссии Бендер доставил ответ в письменном виде Коленкуру в замок Кенигзаль. Хотя Коленкур и ожидал подобного ответа, он был потрясен, ибо его здравомыслие и благородный патриотизм предвидели от продолжения войны только великие несчастья. Он подготовился к отъезду, в последний раз встретился с Меттернихом, обменявшись с ним новыми бесполезными сожалениями и договорившись о возможности открытия конгресса для переговоров во время военных действий – слабая надежда, оставлявшая шанс подписаться под собственным уничтожением после ужасного поединка, и затем отбыл к Наполеону в Лаузиц.

Таковы были знаменитые и неудавшиеся переговоры с Австрией, начатые и ведшиеся под властью самых гибельных иллюзий и с такой неловкостью, какую в столь проницательном человеке, как Наполеон, можно объяснить только страстями.

Впрочем, на линии в сто пятьдесят лье от Кёнигштайна до Гамбурга уже гремели пушки, и Наполеон, возбужденный громом оружия, скоро забыл об отъездах, приездах и обо всём сказанном и пересказанном дипломатами и думал уже только об обширных военных замыслах, от которых ожидал величайших результатов. Настало время рассказать о его плане и его силах во второй части Саксонской кампании. Но чтобы лучше понять их, необходимо прежде составить представление о плане и силах наших врагов.

Как мы помним, в Трахенберге союзники решили, что три главных армии двинутся на Наполеона и будут действовать наступательно, но с осторожностью; что любая из трех, на которую направится Наполеон, замедлит шаг, в то время как две другие постараются наброситься на его фланги и тылы и сокрушить его генералов. Тремя армиями были Богемская, Силезская и Северная, численность которых вместе с итальянским и баварским корпусами доходила до 575 тысяч человек действительного состава, с 1500 артиллерийских орудий. К этим силам следовало добавить 250 тысяч человек в резервах, рассредоточенных в Богемии, Польше и Старой Пруссии. Коалиция не в меньшей степени, чем Наполеон, использовала перемирие, ибо русские получили подкрепления и снаряжение, которые не успели подвести во время стремительного зимнего марша; пруссаки также успели вооружить и обучить многочисленных волонтеров, а Австрия наконец организовала свою армию, которая в январе еще существовала только на бумаге. Так Плейшвицкое перемирие, доставив коалиции политическое преимущество в результате присоединения Австрии, позволило ей еще и удвоить численность своих войск.

Силы коалиции распределялись следующим образом. Около 120 тысяч австрийцев находились в Богемии, построившись у подножия гор, отделявших эту провинцию от Саксонии, в полной готовности пересечь их проходы. Семьдесят тысяч русских под началом Барклая-де-Толли и 60 тысяч пруссаков под началом генерала Клейста ожидали заявления Австрии, чтобы перейти из Силезии в Богемию и сформировать вместе с австрийцами армию, которой назначалось обойти Дрезденскую позицию посредством марша в Саксонию. Целью этой армии, называемой Богемской, был Лейпциг. Из почтительности к Австрии верховное командование Богемской армией пожаловали князю Шварценбергу, который был обязан Наполеону маршальским жезлом, не заслужив его, и призван заслужить его в борьбе против Наполеона. К этой лести в отношении Австрии добавили еще род забот, не менее способных ее тронуть. Тайная статья договора о субсидиях, заключенного с британским правительством в Райхенбахе, оговаривала предоставление Австрии денежной помощи в случае ее участия в войне, и лорд Каткарт, прибыв в Прагу, уже эмитировал векселя в Лондоне, чтобы как можно раньше доставить ей финансовые ресурсы, в которых она нуждалась.

За главной армией шла Силезская. Она состояла из русских корпусов генералов Ланжерона и Сен-При общей численностью 40 тысяч человек, прусского корпуса Йорка численностью 38 тысяч человек и русского корпуса Сакена численностью 17–18 тысяч человек. В целом армия составляла около 100 тысяч солдат. Командовал ею Блюхер. Она должна была пересечь границу, разделившую войска воюющих сторон на время перемирия, перейти через Кацбах и Бобр и отвести французов, в случае отсутствия на месте Наполеона, к Бауцену.

Северная армия, собравшаяся вокруг Берлина, была третьей действующей армией, ею командовал королевский принц Швеции. Численность ее составляла в целом около 150 тысяч человек всех наций, в том числе: 25 тысяч шведов и германцев под началом генерала Штединга, 18 тысяч русских под началом князя Воронцова, 10 тысяч кавалеристов под началом Винцингероде, 40 тысяч пруссаков под началом Бюлова, 30 тысяч пруссаков под началом Тауенцина, предназначенных в основном для осады крепостей, и 25-тысячный сводный корпус генерала Вальмодена, включавший национальные контингенты мелких германских государств. Часть этой многочисленной армии должна была остаться перед крепостями Данцигом, Кюстрином и Штеттином, другая часть – наблюдать за Гамбургом, третья, наиболее значительная, составлявшая 80 тысяч человек, – направиться на Магдебург, перейти через Эльбу и угрожать левому флангу Наполеона, в то время как Богемская армия будет угрожать его правому флангу.

Три действующие армии общей численностью 500 тысяч человек дополнялись соединением в 25 тысяч для наблюдения за Баварией и подразделением в 50 тысяч, призванным противостоять принцу Евгению в Италии. Баварская и Итальянская армии доводили численность действующих войск коалиции до 575 тысяч человек. К этой массе следует добавить резервы. Австрия располагала 60 тысячами человек между Пресбургом, Веной и Линцем. Россия располагала в Польше 50 тысячами человек под началом генерала Беннигсена и 50 тысячами под началом князя Лобанова, готовых выдвинуться на линию, когда их присутствие станет необходимо. Пруссия рассчитывала еще на 90 тысяч рекрутов, завершавших обучение, что представляло последний резерв в 250 тысяч человек, предназначенный для восполнения потерь, которые война нанесет войскам, первыми вступившим в боевые действия. Хотя марши должны были вскоре проредить ряды многочисленных армий, следует сказать, что более 800 тысяч человек действительно присутствовали под знаменами и представляли собой огромную, не номинальную, а реальную силу, с которой вскоре и предстояло иметь дело Наполеону.

Теперь можно судить, до какой степени ошибся Наполеон, дав согласие на Плейшвицкое перемирие. Он думал, что за два месяца его ряды пополнятся двумястами тысячами человек, а ряды его противников – не более чем сотней тысяч. Случилось обратное, ибо он смог усилить свои войска не более чем 150 тысячами, тогда как коалиция усилилась почти на 400 тысяч, включая войска Австрии. Расчет оказался неверен. Тем не менее Наполеон использовал эти два месяца с поразительной энергией, а его планы всё еще могли расстроить все планы его противников.

Позиция на Эльбе, хотя ее легко было обойти, дебушировав из Богемии на Лейпциг, была тем не менее сочтена Наполеоном наилучшей и даже единственно допустимой. Дрезден, укрепленный настолько, насколько это было возможно после уничтожения стен, был центром операций и главным расположением французской армии. Там находились арсеналы Наполеона, его склады, сборные пункты и три моста. В семи – восьми лье на правом фланге, в том месте, где Эльба течет из Богемских гор в Саксонию, у него были Кёнигштайн и Лилиенштайн, укрепленные позиции с крепким мостом и складами, которые давали возможность произвольно маневрировать на обоих берегах реки. На левом фланге, в Торгау, расположенном пятнадцатью лье ниже Дрездена, Наполеон располагал укреплениями, продовольствием и мостами, как и в Виттенберге и Магдебурге. Последний пункт представлял собой к тому же огромную крепость с регулярными фортификациями, в которую он перевел, помимо огромных запасов боеприпасов и продовольствия, всех больных и раненых в весенней кампании. Поспешно подготовленная позиция в Вербене заполняла промежуток между Магдебургом и Гамбургом, а Гамбург прикрывал низовья Эльбы.

Итак, линия обороны проходила по Эльбе, и остается узнать, как Наполеон распределил на ней свои силы. Разгадав планы неприятеля, как будто присутствовал на совещаниях в Трахенберге, он превосходно понимал, что против него будут действовать три мощных армии, одна справа в Богемии, другая с фронта в Силезии, третья слева от Берлина, угрожая Эльбе между Магдебургом и Гамбургом. Он намеревался отразить все три атаки. Новый корпус Сен-Сира в 30 тысяч человек, разделенный на четыре дивизии, был размещен в Кёнигштайне на левом берегу Эльбы, чтобы закрыть выходы, через которые Богемская армия могла сойти из Богемии в Саксонию в наши тылы. Корпус Вандама, также численностью 30 тысяч человек, был размещен параллельно корпусу Сен-Сира, но на другом берегу, чтобы охранять справа от реки проходы Богемских гор, ведущие в Лаузиц. Несколько дальше, по-прежнему у подножия Богемских гор, у прохода Циттау, располагались корпуса Понятовского и Виктора. Еще дальше, то есть в Силезии, на пограничной линии перемирия, на Кацбахе и Бобре, располагались четыре корпуса: Макдональда (11-й), Лористона (5-й), Нея (3-й) и Мармона (6-й), составлявшие вместе 100 тысяч человек. Сзади, у Бауцена, находилась Императорская гвардия, выросшая за время перемирия с 12 до 48 тысяч человек, и кавалерийские резервные корпуса Латур-Мобура, Себастиани и Келлермана, составлявшие 24 тысячи всадников. Слева Северной армии Бернадотта противостояли корпуса Удино (12-й), Бертрана (4-й) и Ренье (7-й).

Расставив войска, Наполеон решил действовать следующим образом. Армия князя Шварценберга, самая многочисленная, угрожавшая нашему правому флангу через выходы из Богемии, могла появиться двумя путями, позади французской по дороге из Петерсвальда, и перед ней, по большой дороге из Богемии в Лаузиц через Циттау. Она обязательно должна была появиться на одной из этих двух дорог. Наполеон одинаково подготовился в обоих случаях. Маршал Сен-Сир занимал с четырьмя дивизиями дорогу из Петерсвальда по эту сторону Эльбы. Одна из его дивизий охраняла мост, переброшенный между скалами Кёнигштайн и Лилиенштайн, две другие занимали Пирнский лагерь, под огнем которого проходит дорога. Четвертая дивизия с легкой кавалерией генерала Пажоля следила за второстепенными дорогами, выходившими еще дальше и ведущими к Дрездену с тыла. Если бы неприятель захотел спуститься в тылы Дрездена, чтобы атаковать город либо направиться на Лейпциг, Сен-Сир, воспользовавшись выгодами позиции для замедления движения союзников, должен был бросить гарнизон в форты Кёнигштайн и Лилиенштайн, а затем отойти с четырьмя дивизиями на Дрезден. Опершись на город почти с 30 тысячами человек, найдя в нем гарнизон в 8—10 тысяч, который Наполеон сформировал из выздоровевших солдат, маршевых батальонов и солдат почетного караула, он должен был обороняться в тщательно подготовленном, укрепленном лагере и продержаться так несколько дней без необходимости совершать чудеса. В любом случае, Наполеон устроил всё так, чтобы доставить ему скорую и решающую помощь.

Генерал Вандам, располагавшийся за Эльбой с тремя дивизиями, одна из которых находилась в Штольпене на дороге из Циттау, другая в Румбурге рядом с Циттау, третья в Бауцене, мог в двадцать четыре часа прислать в Дрезден дивизию из Штольпена и в сорок восемь часов подвести две другие. Так, на второй день Сен-Сир должен был получить подкрепление в 10, а на третий – в 20 тысяч человек, что довело бы его силы до 70 тысяч солдат и не менее 60 тысяч в укрепленном лагере. Еще через два дня, то есть через четыре дня после появления неприятеля, из Гёрлица должен был подоспеть Наполеон с 48 тысячами человек гвардии, 24 тысячами кавалерийских резервов, 24 тысячами корпуса Виктора, оставив в Циттау корпус Понятовского. Так, на четвертый день под Дрезденом должно было оказаться 170 тысяч человек, которых было совершенно достаточно, чтобы заставить членов коалиции заплатить за то, что они осмелились обойти позицию французской армии.

В противном случае, если неприятель задумает пройти из Богемии в Лаузиц за Эльбой и дебушировать через Циттау на Гёрлиц или Бауцен, та же расстановка войск привела бы к столь же быстрой концентрации сил. Наполеон решил разместить в проходе Циттау корпус Понятовского численностью 12 тысяч человек, опиравшийся на сильную позицию, расположенную у самого выхода из гор и заранее тщательно изученную. Гвардия и кавалерия, находившиеся в Гёрлице, и дивизия Вандама в Румбурге могли за один день доставить 36 тысячам, расположенным в Циттау, помощь в 80 тысяч человек. На следующий день ждали Вандама с двумя другими дивизиями, а отход одного из четырех корпусов, расположенных на Бобре, должен был обеспечить новую помощь в 50 тысяч человек. И снова 170 тысяч солдат подтягивались за два дня и ко второму выходу.

Вот какие меры предосторожности принял Наполеон, исходя из обоих предположений. Если же ни одно из двух предположений не оправдается и Богемская армия, не пожелав дебушировать так близко к Наполеону, отправится на воссоединение с армией Силезской, дабы атаковать нас с фронта силами 250 тысяч человек, корпуса Нея, Лористона, Мармона и Макдональда, составлявшие вместе 100 тысяч человек, могли обороняться на Бобре либо отступить на Нейсе и Шпрее, где получили бы помощь еще 150 тысяч человек, присоединив гвардию, кавалерийский резерв, Виктора, Понятовского и Вандама.

Предусмотрев средства отражения возможных ударов Богемской и Силезской армий в тылах, на правом фланге и с фронта, на левом фланге Наполеон подготовил важную операцию против Северной армии, чтобы добиться блестящего результата, которому придавал огромное значение: оккупации столицы Пруссии и триумфального вступления в нее одного из своих соратников. Он поручил маршалу Удино с его корпусом, корпусами Бертрана и Ренье и резервной кавалерией Арриги двигаться от Луккау на Берлин. После присоединения резервной кавалерии численность этого войска должна была составлять 70 тысяч человек, но в действительности составляла только 65–66 тысяч. Правда, Удино рассчитывал на значительные подкрепления. На левом фланге у Магдебурга находился Жирар с корпусом в 12–15 тысяч человек, сформированным из дивизии Домбровского и части гарнизона Магдебурга. Генерал должен был установить сообщение между Удино и Даву и следовать за наступательным движением Удино, доведя тем самым состав его армии до 80 тысяч человек. Подобная масса сил, казалось, могла не опасаться кронпринца Швеции, непосредственно располагавшего не более чем 70 тысячами человек. К тому же ему вскоре предстояла встреча с еще одним грозным врагом. Этим врагом был маршал Даву, готовый выйти из Гамбурга с 25 тысячами французов и 10 тысячами датчан и угрожать Берлину через Мекленбург. Имелось много шансов, что через несколько дней Удино вступит в Берлин, воссоединится с Даву и поместит под командование последнего объединенные силы в 110–115 тысяч человек, способных расстроить любые планы Бернадотта. Такой блестящий дебют весьма соблазнял Наполеона.

Однако задуманное им на левом фланге движение было слишком длинным, корпуса, призванные ему содействовать, разделены большими расстояниями, а их взаимодействие зависело от множества обстоятельств, которые не всегда могли быть благоприятными. Наконец, если бы один из его соратников потерпел поражение, понадобилось бы выдвигаться очень далеко, чтобы оказать ему помощь. Поэтому можно сказать, что эта часть сети, искусно натянутой Наполеоном, была немного ослаблена. Но пламенное желание вернуться в Берлин, протянуть руку Данцигу и получить возможность, выиграв одно сражение, выйти к Висле, несколько исказило точность военных суждений Наполеона, подобно тому как желание одним махом вернуть утраченное могущество исказило его суждение политическое.

Этот изъян породил и другой, в той части плана, которую мы уже описали. В самом деле, Наполеон слишком отдалил от Дрездена четыре корпуса, охранявшие его фронт перед Эльбой. От берегов Бобра, где располагались корпуса Нея, Мармона, Макдональда и Лористона, до берегов Эльбы, то есть от Левенберга до Дрездена, было шесть дней пути. Слишком много, чтобы Наполеон с резервом успел оказать помощь корпусам в Левенберге или в Дрездене! Пока он мог находиться между ними в Гёрлице или Бауцене, опасности не возникало, ибо ему было легко выдвинуться в Левенберг или отойти к Дрездену менее чем за три дня и оказаться там, где будет нужно исправить положение. Но если он передвинется к оконечности линии в Дрезден, а на Бобре с одним из его маршалов случится несчастье, ему понадобится не менее шести дней, чтобы подвести подкрепление, и он прибудет слишком поздно; если же он окажется в Левенберге, то опасности не получить помощь вовремя подвергнется Дрезден. Словом, чтобы маневрировать вокруг Дрездена, как он маневрировал некогда вокруг Вероны, поместив в центре резерв и поочередно выдвигая его в различные точки окружности, окружность была слишком велика, а ее радиус – слишком длинен.

Силы Наполеона были вовсе не равны силам коалиции. Корпуса Сен-Сира, Вандама, Виктора и Понятовского, сгруппированные справа, корпуса Нея, Мармона, Макдональда и Лористона, построенные по фронту, гвардия и кавалерийский резерв, помещенные в центре, составляли 272 тысячи боеготовых солдат. Войска Удино, Жирара и Даву, направленные на Берлин, формировали силу в 110–115 тысяч, что доводило все действующие войска, которые он мог выставить против коалиции, до 387 (или по меньшей мере до 380) тысяч человек. Если к ним прибавить 20 тысяч в Баварии и 60 тысяч в Италии, а также гарнизоны Кёнигштайна, Дрездена, Торгау, Виттенберга, Магдебурга, Вербена, Гамбурга, Глогау, Кюстрина, Штеттина и Данцига, включавшие около 90 тысяч человек, можно достичь численности в 550 тысяч солдат. Это значение было намного ниже, чем 800 тысяч человек, которых удалось собрать коалиции. Правда, в эти 800 тысяч входили и резервы, но Наполеон мог привлечь в качестве резервов не более 50 тысяч человек, и даже вместе с ними его ресурсы не представляли в целом и 600 тысяч против 800 тысяч коалиции.

Лично осмотрев посты в Кёнигштайне и Лилиенштайне и убедившись, что позиции, занятые Сен-Сиром и Вандамом в тылах и на правом фланге, соответствуют его планам, Наполеон 15-го передвинулся в Гёрлиц, где нашел гвардию и кавалерийский резерв. Оттуда он захотел отправиться осмотреть проход Циттау, который охраняли Понятовский и Виктор. Расположив Понятовского на горе, находившейся напротив выхода из ущелья и позволявшей перерезать путь, сам Наполеон в сопровождении легкой кавалерии выдвинулся на несколько лье дальше, дабы разведать местность, в которой ему предстояло, возможно, действовать позднее. Он хотел собрать о направлении движения неприятеля сведения, которых ему недоставало. Хотя Наполеон был окружен полчищами движущихся врагов, он ничего не знал об их передвижениях, потому что плотная стена Богемских гор, отделявшая их от него справа, являлась непроницаемой завесой. И он прислушивался с крайним вниманием, надеясь уловить малейшие слухи, но, как обычно бывает, собирал только противоречивые версии.

Утром 19 августа Наполеон в сопровождении легкой кавалерии углубился в Богемию во главе нескольких тысяч всадников. Он проник в ущелья так далеко, что прошел за Габель, показался даже у входа в прекрасную котловину перед богемцами, удивленными его появлением. Он останавливал кюре и бальи для расспросов и узнал, что русские и прусские войска, подходившие из Силезии, следуют вдоль подножия гор снаружи Богемии, чтобы присоединиться к австрийцам и, вероятно, спуститься в Саксонию в тылы Дрездена. В этом движении войска коалиции должны были перейти через Эльбу между Лейтмерицем и Аусигом, и всё возвещало, что они уже либо вышли к реке, либо находятся на другом ее берегу в окрестностях Тёплица. Следовало спешно вернуться в Саксонию, чтобы сражаться у Дрездена, на столь предусмотрительно подготовленном поле битвы.

Использовав день 19-го на скачки по равнине и ущельям и всюду представляясь собственным именем, Наполеон вернулся в Циттау. На следующий день он сам расположил корпуса Понятовского и Виктора у входа в ущелье Циттау так, чтобы они могли не менее трех дней отражать самые сильные атаки.

Вернувшись 20-го в Гёрлиц, Наполеон вдруг узнал, что Силезская армия уже 15 июля вторглась на нейтральную территорию, которую должна была уважать до 17-го, что являлось нарушением международного права, которое никак не извинял пламенный патриотизм Блюхера. Силезская армия направилась к Бобру. Тотчас Наполеон привел в движение кавалерию и три дивизии гвардии, оставив остальные ее дивизии в Гёрлице, и произвел диспозиции, чтобы быть на Бобре 21-го. С подкреплением, которое он вел Нею, маршал должен был получить 130 тысяч человек, и этого было более чем достаточно, чтобы заставить Блюхера раскаяться в дерзости и в нарушении международного права. В последний раз повторив инструкции Понятовскому, Виктору, Вандаму и Сен-Сиру, Наполеон отбыл, исполненный уверенности и надежды.

Поскольку военные действия в Силезии начались раньше времени, назначенного перемирием, корпуса Нея только выходили из своих расположений, когда появился неприятель. Корпуса Макдональда и Мармона располагались на Бобре, первый – справа у Левенберга, второй – слева у Бунцлау. Другие два корпуса подвергались еще большей опасности, ибо располагались на Кацбахе: корпус Лористона – в окрестностях Гольдберга, корпус Нея – между Лигницем и Гайнау. Два последних корпуса, почти обойденные внезапным появлением корпусов Ланжерона на их правом фланге, подверглись огромной опасности. Корпус Лористона с большими трудностями отошел от Кацбаха к Бобру и без происшествий присоединился к Макдональду в Левенберге. Ней, более всего выдвинутый вперед на левом фланге, вместо того чтобы просто отойти на Бунцлау и уйти за Бобр, смело развернулся между Кацбахом и Бобром, бросая вызов Блюхеру, который ожесточенно нападал на Левенберг. Блюхер передвинулся на Нея, и маршал, высвободив таким способом Левенберг, отошел к Бунцлау, перешел через Бобр и присоединился к Мармону.

Двадцатого все четыре наших корпуса находились за Бобром: корпуса Лористона и Макдональда в Левенберге, корпуса Мармона и Нея – в Бунцлау. Прибыв на места утром 21-го, Наполеон захотел немедленно предпринять наступление. Блюхер показал около 80 тысяч человек, поскольку Сакен, вместе с которым он имел бы 100 тысяч, остался чуть позади на его правом фланге. Наполеон, у которого было более 130 тысяч, утром перебросил мосты на козлах через Бобр и отдал приказ к стремительному и мощному движению, ибо не мог терять времени, зная, что вскоре его призовет в тылы Богемская армия. Он решил дебушировать из Левенберга с Макдональдом и Лористоном, перейти через Бобр и подтянуть на левый фланг Нея и Мармона, после того как они перейдут через Бобр в Бунцлау.

К середине дня перешли через Бобр в Левенберге и энергично двинулись вперед. Дивизия Мезона, формировавшая головную колонну, потеснила войска генерала Йорка. За ней следовал корпус Лористона, опираясь на корпус Макдональда. На левом фланге Ней и Мармон дебушировали из Бунцлау и прижались к центру. Блюхер, столкнувшись со столь мощной атакой, заподозрил, что имеет дело с Наполеоном, и поспешил вернуться в рамки полученных инструкций, предписывавших не рисковать при встрече с этим грозным противником. Он прикрылся ручьем Гайнау, протекающим между Бобром и Кацбахом. В этот день союзники уже потеряли 3 тысячи человек.

Двадцать второго августа Наполеон продолжил наступательное движение. Корпуса Лористона и Макдональда передвинулись прямо на Гольдберг, чтобы отбросить Блюхера за Кацбах, в то время как Ней и Мармон, продолжая выдвигаться на левом фланге, теснили его в том же направлении. Дивизия Мезона снова с величайшей силой атаковала неприятеля. Войска, воодушевленные присутствием Наполеона, всюду выказывали чрезвычайный пыл. Неприятельские войска хотели обороняться, но поскольку Лористон обошел их с остатком своего корпуса, в то время как Макдональд угрожал их центру, союзникам пришлось оставить ручей, которым они прикрывались, уйти за Кацбах и занять позицию в Гольдберге. Потери в этот день оказались столь же значительны.

Несмотря на сопротивление, которое пытался оказать нам Блюхер, было очевидно, что ему не придали достаточно сил для противостояния Наполеону и основные действия будут происходить в другом месте. И действительно, в тот же вечер к Наполеону прибыл от Сен-Сира курьер, проделавший сорок лье и сообщивший, что на маршала надвигаются многочисленные неприятельские войска. Очевидно, главная армия союзников дебушировала через Петерсвальд в тылы Дрездена, намереваясь либо захватить город, либо передвинуться на Лейпциг, дабы осуществить дерзкую попытку отрезать французов от Рейна. Так оправдалось одно из двух предположений Наполеона. Наполеон не был ни удивлен, ни огорчен, а напротив, увидел в этом настоятельную причину ускорить движения. В тот же вечер он остановил гвардию, которая была еще на марше и не продвинулась дальше Левенберга, и приказал ей пуститься после недолгого отдыха в путь, чтобы вернуться в Дрезден через четыре дня, то есть 26-го. Поскольку корпус Мармона меньше всего участвовал в боях, он меньше всего устал, и, не теряя ни минуты, Наполеон развернул его обратно, чтобы он двигался вместе с гвардией. Наполеон также отправил б\льшую часть кавалерийского резерва и предписал Вандаму и Виктору отходить на Эльбу, оставив Понятовского у проходов Циттау. Таким образом, под Дрезденом в течение четырех дней должны были собраться 180 тысяч человек, из них не менее 80 тысяч в первые два дня.

Отдав приказы вечером 22-го, Наполеон захотел, чтобы утром следующего дня корпуса Лористона, Макдональда и Нея, которые вместе с кавалерией Себастиани составляли силу в 80 тысяч человек, еще раз потеснили неприятеля и отбросили его далеко за Кацбах. На рассвете корпус Лористона справа, корпус Макдональда в центре и кавалерия Латур-Мобура слева развернулись вдоль Кацбаха, в то время как Ней тремя лье ниже выдвинул свой корпус и кавалерию Себастиани к Лигницу. Блюхер построил русские войска Ланжерона и прусские войска Йорка за Кацбахом и на Вольфсбергских высотах. Дивизия Жирара атаковала берега реки у Нидерау и завязала горячий бой с прусской дивизией принца Мекленбургского. Генерал, выведя из строя артиллерию неприятеля и поколебав его пехоту артиллерийским огнем, внезапно атаковал ее в штыки. Опрокинутые и прижатые к Кацбаху пруссаки прикрылись кавалерией, которую вскоре оттеснила кавалерия Латур-Мобура, и ушли, наконец, за Кацбах, через который следом за ними перешел и Жирар. Справа Лористон, осуществив переправу в Штайнау, атаковал Вольфсбергские высоты, трижды отбивал их у русских и трижды их терял. Но 135-й полк из дивизии Рошамбо в последней атаке завладел ими, предрешив исход боя в нашу пользу. Будучи в то же время обойденным справа движением Нея на Лигниц, Блюхер поспешно отступил к городу Яуэру.

Бессмысленное нарушение международного права стоило прусскому генералу около 8 тысяч человек, мы потеряли вдвое меньше. Наполеон, в предвидении жестоких сражений, для которых ему хотелось иметь под рукой маршала Нея, решил увести его с собой и вверить 3-й корпус генералу Суаму. В результате в этом пункте предстояло остаться только Макдональду, командующему 11-м корпусом, и Лористону с Суамом, командующим 5-м и 3-м корпусами. Вручая верховное командование Макдональду, Наполеон предписал ему держать легкие войска в наблюдении между Бобром и Кацбахом, встать лагерем с основными силами прямо за Бобром, между Левенбергом и Бунцлау, и иметь посты связи справа в Богемских горах и слева на равнинах Лаузица, дабы быть постоянно осведомленным о малейших движениях неприятеля. Задача Макдональда заключалась, прежде всего, в обороне Бобра от Блюхера, а затем в перехвате дорог, идущих из Богемии в Пруссию, дабы помешать отправке подразделений неприятеля к Берлину, против корпуса Удино. Постоянно беспокоясь, как мы видим, о движении Удино на столицу Пруссии, Наполеон продолжал идти ради этой цели на достойные сожаления жертвы, ибо оставшийся в сорока лье от Дрездена Макдональд, хоть и избавился в ту минуту от неприятеля, мог снова подвергнуться новой атаке и оказаться в большой опасности.

Приняв такие диспозиции, Наполеон отбыл в Гёрлиц. По мере его приближения множились слухи о том, что Дрезден охвачен великим волнением. Король Саксонии, жители и даже генералы, приставленные оборонять эту важную позицию, казались пораженными огромной неприятельской силой, подходившей из Богемии и спускавшейся с гор в тылы столицы. Донесения единогласно сообщали, что высоты на левом берегу Эльбы, окружавшие Дрезден, сплошь покрыты солдатами всех наций.

Армия коалиции в самом деле исполнила план, задуманный в Трахенберге, и дебушировала в Саксонию, сконцентрировавшись между Теченом и Комотау, через все проходы Эрцгебирге. Она двигалась четырьмя колоннами, сформированными согласно расположениям войск. Русские, подходившие из глубины Богемии, двигались по дороге из Петерсвальда, мимо Пирнского лагеря, и спускались к Дрездену перед Эльбой. Прусский корпус Клейста, двигавшийся перед русскими, следовал дорогой, расположенной несколько левее и проходившей через Теплиц, Альтенберг и Диппольдисвальде. Австрийцы, всех опережавшие, потому что шли из своей страны, двигались по дороге из Комотау в Мариенберг и Хемниц, находившейся левее предыдущих и являвшейся большой дорогой из Праги в Лейпциг. Австрийские новобранцы, составлявшие четвертую колонну под началом генерала Кленау, должны были выйти к Лейпцигу через Карлсбад и Цвиккау.

Но едва начался марш, как план, задуманный союзниками в Трахенберге, изменился. Он изменился по причине переменчивости военных советов коалиции, на которых никто не командовал, потому что никто не был способен командовать. Конечно, номинальное командование было пожаловано Шварценбергу, но в глубине души император Александр сожалел, что не взял командование на себя, и желал вновь им завладеть, особенно после приезда в лагерь генералов Моро и Жомини, с помощью которых он надеялся весьма славно руководить делами коалиции.

Жомини и доказал императору, что выдвижение на Лейпциг есть неслыханное безрассудство; что выдвигаться на коммуникации неприятеля, когда уверен в безопасности своих собственных и не опасаешься решающей схватки, может быть и правильно, но только не в данном случае. Ведь очутившись в Лейпциге, союзники могут потерять связь с Богемией, тогда как за спиной у них окажется Наполеон во главе трехсот тысяч до сих пор непобедимых солдат. И если они проиграют сражение на такой позиции, то уже не оправятся, ибо Богемские горы будут заняты Наполеоном, а Эльба до самого Гамбурга находится в его грозных руках. Моро, когда к нему обратились за советом, нашел это мнение совершенно верным, и от плана выдвижения на Лейпциг отказались. Было решено взять не левее, а правее, и приблизиться к берегам Эльбы. Поэтому передвинулись на Дрезден, еще не зная хорошенько, что будут делать; но, продолжая опираться на Богемские горы, сохраняли свои коммуникации, были подобны дамоклову мечу, нависшему над головой Наполеона, а если представится удобный случай, могли броситься на Дрезден и захватить его, что стало бы самым большим уроном для французов.

В то время как выполнялось это движение, стало известно о появлении Наполеона в Богемии, каковое обстоятельство заставило союзников опасаться марша на Прагу и сделало более очевидной уместность возвращения к Эльбе. Затем стало известно о марше Наполеона на Бобр и об опасности, нависшей над Блюхером. Это был случай что-нибудь предпринять и воспользоваться отсутствием Наполеона, чтобы нанести великий удар: захватить, к примеру, Дрезден, что советовали сделать смельчаки, чего опасались люди робкие и что разумные люди, вроде Моро, ставили в зависимость от состояния обороны этого города.

Так и получилось, что огромная армия коалиции начала развертывать внушительные силы вокруг прекрасной столицы Саксонии. Первой была замечена колонна Витгенштейна, которая повстречалась с Сен-Сиром перед Пирнским лагерем, спустившись ближе всего к Эльбе по дороге из Петерсвальда.

Маршал Сен-Сир, заняв силами одной дивизии форты Кёнигштайн и Лилиенштайн, между которыми был переброшен мост через Эльбу, разместил вторую дивизию на дороге из Петерсвальда, чтобы задержать движение неприятеля и иметь возможность отступить на Дрезден в соответствии с полученным приказом. Вторая дивизия с замечательной выдержкой обороняла каждую пядь плато Берггисхюбель. Тем временем третья дивизия наблюдала за вторым выходом, ведущим из Теплица на Альтенберг и Диппольдисвальде, а четвертая, размещенная справа от Диппольдисвальде и наблюдавшая за дорогой из Фрейбурга, служила поддержкой генералу Пажолю, который схватился в сабельном бою с авангардом австрийской кавалерии, подходившей через самые удаленные выходы.

Двадцать третьего августа Сен-Сир, вверив первой дивизии (42-й армейской) охрану фортов Кёнигштайн и Лилиенштайн и всех постов на берегах Эльбы, в порядке отступил на Дрезден, где мог располагать, помимо гарнизона, тремя пехотными дивизиями с кавалерией Леритье и Пажоля. Эти войска, опираясь на полевые и городские оборонительные укрепления, были способны оказать серьезное сопротивление неприятелю, хотя его силы и насчитывали уже в первые дни 150 тысяч человек, а в последующие – 200 тысяч. Три пехотные дивизии Сен-Сира составляли не менее 21–22 тысяч человек. Из гарнизона можно было привлечь 5–6 тысяч, передвинув их на левый берег, а Леритье и Пажоль располагали 4 тысячами всадников. Таким образом, маршал Сен-Сир имел в своем распоряжении 31–32 тысячи человек и многочисленную конную артиллерию в помощь артиллерии позиционной. То есть он обладал достаточными средствами для того, чтобы оборонять крепость от неприятеля и дать Наполеону возможность маневрировать вокруг нее, как тот сочтет полезным для успеха операций.

На таком положении вещей Наполеон и основал свои расчеты, получив в Гёрлице подробные донесения о том, что происходит в Дрездене. Он знал, судя по присутствию значительных сил неприятеля в тылах Дрездена, что коалиция решила его обойти, передвинувшись на левый берег Эльбы и спустившись в Саксонию через Петерсвальд. Предвидя такое движение, как одно из самых вероятных, Наполеон разместил в Дрездене силы, достаточные для противодействия первой атаке и удерживанию армии Шварценберга в течение хотя бы нескольких дней. Этих вполне достоверных данных ему было достаточно, и он тотчас задумал прекраснейшую операцию, исполнение которой, если бы она осуществилась в соответствии с его планом, могло завершить войну за один день посредством самого ужасного удара, какой он когда-либо наносил.

Вместо того чтобы дебушировать из Дрездена, что привело бы к прямому столкновению, Наполеон решил подняться к Кёнигштайну, затем, перейдя через Эльбу, расположиться в Пирне, перерезать дорогу на Петерсвальд, спуститься в тылы неприятеля со 140 тысячами человек, оттеснить его на Дрезден и зажать между Эльбой и французской армией. Если бы этот необычайный и простой план удался, через три-четыре дня коалиции, возможно, не стало бы.

Воодушевившись, Наполеон поспешил написать герцогу Бассано шифровку, чтобы рассказать о великолепной операции, которую он намеревался осуществить, рекомендовать ему держать ее в абсолютной тайне, но постараться расположить всех к содействию и запастись терпением в ожидании помощи, ибо нужно было не менее двух дней, чтобы сконцентрировать войска в Кёнигштайне, построить новые мосты для облегчения движения 140 тысяч человек и надлежащим образом расположиться на дороге из Петерсвальда. Он написал также маршалу Сен-Сиру, описав ему еще раз все средства для обороны Дрездена, и 25 августа расположился на правом берегу в Штольпене, равно удаленном от Кёнигштайна и Дрездена, приказав подтягиваться в Штольпен всем, кто передвинулся к Эльбе от Циттау и с берегов Бобра.

Расположившись в Штольпене, Наполеон принял диспозиции в соответствии с новым планом. Корпус Вандама из трех дивизий уже отошел на Кёнигштайн при первом появлении армии коалиции. Одна из его дивизий, дивизия генерала Теста, рассредоточилась по берегу Эльбы от Кёнигштайна до Дрездена, дабы помешать неприятелю перейти через Эльбу и держать его запертым на левом берегу. Наполеон предписал Вандаму с двумя оставшимися дивизиями перейти через Эльбу, осадить Пирнский лагерь, под которым неприятель прошел, не оставив в нем значительных сил, завладеть им, воссоединиться с оставленной в Пирне первой дивизией Сен-Сира, дивизией Мутона-Дюверне, и оседлать дорогу из Петерсвальда. Затем он расположил вокруг Штольпена всю свою гвардию и вернувшегося из Циттау маршала Виктора таким образом, чтобы они могли последовать за Вандамом, как только тот завладеет Пирнским лагерем, ускорил движение Мармона и приказал собрать все лодки, какие смогут найти, чтобы перебросить между Лилиенштайном и Кёнигштайном два дополнительных моста. После наведения мостов, располагая Вандамом, Виктором, Императорской гвардией и Мармоном, Наполеон мог бросить в тылы неприятеля 120 тысяч человек. Он задумал также отправить кавалерию Латур-Мобура на другую сторону Эльбы в Дрездене, дабы обмануть Шварценберга, убедив его, что из города собирается дебушировать вся французская армия.

Таким образом, имея более 40 тысяч человек в Дрездене и 120 тысяч в Пирне, Наполеон формировал клещи, в которые намеревался захватить армию коалиции. Дабы превратить Эльбу в непреодолимую преграду, он не удовольствовался дивизией Теста и кавалерией Латур-Мобура, охранявшими ее между Кёнигштайном и Дрезденом, и приказал Сен-Сиру отправить кавалерию Леритье и два пехотных батальона в Мейсен в восьми лье от Дрездена, дабы прижатый к городу неприятель не нашел переправы ниже по течению. Но поскольку дороги от дождя размокли, собирать лодки между Кёнигштайном и Лилиенштайном было трудно, и Наполеон счел возможным предоставить им день отдыха, ибо обстановка вокруг Дрездена казалась спокойной.

Однако в Дрездене при виде развертывающихся вокруг города сил армии коалиции, нарастала тревога. С 23 по 25 июля видна была только первая колонна, но в последующие дни стали показываться и покрывать окружавшие Дрезден высоты другие колонны. Недоставало пока только последней австрийской колонны, колонны Кленау, которая двигалась к Дрездену самой длинной дорогой через Карлсбад и Цвиккау.

Постепенное сосредоточение войск коалиции вокруг Дрездена вызывало у жителей ужас. Наполеону отправляли послание за посланием, торопя его поскорее прийти в город со всеми резервами, дабы отразить ужасающую атаку, опасность которой нависла над городом. В ответ на эти просьбы он отправил Мюрата, который после кавалерийского разведывательного рейда, в котором едва не был захвачен, подтвердил присутствие весьма многочисленной армии, явно намеревавшейся атаковать Дрезден. Постоянно осаждаемый просьбами вернуться в город и отвергающий их ради своего плана, от которого ожидал величайших результатов, Наполеон снова написал маршалу Сен-Сиру. Он еще раз подробно перечислил все оборонительные средства: укрепленный лагерь из пяти редутов и обширных засек, старая городская стена, укрепленная наполненным водой рвом и мощным частоколом, и, наконец, баррикады в начале всех улиц. Затем Наполеон еще раз заверил, что тридцать тысяч солдат с хорошим командиром могут оборонять город не менее шести – восьми дней. К сожалению, маршал, опасаясь брать на себя слишком рискованные обязательства, ограничился тем, что написал, что сделает всё возможное, но не может ни за что отвечать перед лицом неприятельских сил, его окружавших. Конечно, когда он обещал сделать всё возможное, следовало рассчитывать, что он сдержит обещание и окажет сколь твердое, столь и искусное сопротивление. Но необходимость сохранить Дрезден была столь велика, что Наполеон, недовольный крайней сдержанностью маршала, отправил в город своего адъютанта Гурго с заданием всё осмотреть, всех послушать и затем как можно скорее вернуться, дабы он мог принять решение с полным пониманием ситуации.

Командир эскадрона Гурго не обладал достаточно холодным умом, чтобы справиться с подобной миссией. Когда днем 25-го он прибыл в Дрезден, население и двор были крайне встревожены. Даже генералы начинали терять хладнокровие, и повсюду царила сильнейшая тревога. Толпами покидали главный, то есть старый город, уходя в предместье на правом берегу, называемое новым городом. Там приготовили жилище для короля и Маре; городские власти также переместились туда, а жители следовали их примеру, не зная, где поселятся. Можно понять, что несчастное население было перепугано при мысли, что город будет атакован 200 тысячами человек и 600 артиллерийскими орудиями. Легко пугающийся Фридрих-Август, окруженный столь же пугливым многочисленным семейством, был охвачен настоящим ужасом. Командующий 14-м корпусом Сен-Сир и комендант Дрездена генерал Дюронель, ответственные за оборону, не показались Гурго убежденными в силе своей позиции, а их донесения не показались ему обнадеживающими.

Гурго отбыл вечером 25-го, прибыл к одиннадцати вечера в Штольпен и в таких ярких красках расписал опасности, грозившие Дрездену, что поколебал обычно твердое суждение Наполеона и заставил его забыть о доводах, которые он сам приводил Сен-Сиру. Хотя план всё еще был ему по сердцу и никакая иная операция не могла сравниться с этим планом по величию и возможным результатам, оставалась другая комбинация, также богатая результатами. Она заключалась в том, чтобы выдвинуть из Кёнигштайна в тыл неприятелю не всю массу сил, а только 40 тысяч солдат Вандама, а со 100 тысячами дебушировать прямо из Дрездена. Ведь Вандам, завладев Пирнским лагерем, дорогой на Петерсвальд, обрушившись на союзников, побежденных перед Дрезденом, мог нанести им величайший урон, ибо захватил бы всех, кто попытается вернуться в Петерсвальд, и оттеснил бы остальных на нерасчищенные дороги, отступление по которым было чрезвычайно трудным. Этот новый план представлял, конечно, меньше преимуществ, но всё еще обещал немалые выгоды и был менее рискованным, ибо Наполеон, собрав 100 тысяч человек в Дрездене, спасал город, имел средство разбить неприятеля под его стенами, а чтобы довершить победу и воспользоваться ее последствиями, располагал Вандамом, сидевшим в засаде в Кёнигштайне. И Наполеон решился на этот план, не столь обширный, но более надежный.

Приняв решение в полночь, он тотчас продиктовал соответствующие приказы. Он направил в Дрезден Старую гвардию, уже прибывшую в окрестности Штольпена, кавалерию Латур-Мобура, тоже прибывшую недавно, и половину дивизии Теста, остававшуюся на берегу Эльбы. Он рекомендовал им двигаться всю ночь, чтобы прибыть в Дрезден на рассвете, пересечь мосты и разместиться позади корпуса Сен-Сира. Такие же инструкции Наполеон дал Молодой гвардии и Мармону, находившимся еще на пути из Левенберга, и Виктору, который отбыл из Циттау в Кёнигштайн.

В то же время он наметил Вандаму его действия на 27 августа. Последний должен был с 40 тысячами солдат пересечь мост, переброшенный между Лилиенштайном и Кёнигштайном, дебушировать на левый берег Эльбы, атаковать Пирнский лагерь, захватить его и расположиться поперек дороги на Петерсвальд. К инструкциям Наполеон добавил помощь сведущего советника, генерала Аксо, которому поручил быть гидом и наставником безудержного Вандама. Отправив приказы, Наполеон отдохнул несколько часов и на рассвете отбыл в Дрезден. Он прибыл туда к 9 часам утра 26 августа.

При появлении императора необычайный энтузиазм охватил войска и население. Жители, приветствовавшие в его лице своего спасителя, встретили его радостными возгласами и просили оградить от ужасов войны их жен и детей. К тому же последнее пребывание в их городе союзников, особенно русских, несколько примирило их с французами, обращавшимися с ними гораздо менее жестоко. Поскольку на мост и на главную площадь уже начинали падать ядра, Наполеон показался горожанам в эту минуту подлинным освободителем. Он отправился к королю Саксонии, ободрил его, рекомендовал не беспокоиться за исход боя, затем переместился на фронт укрепленного лагеря, дабы присоединиться к Сен-Сиру, возглавлявшему свои войска и отдававшему с присущей ему ловкостью тактические распоряжения.

Цепь отделившихся от Богемских гор высот опоясывает Дрезден, формируя вокруг него своеобразный амфитеатр. На этом амфитеатре и построились войска коалиции. Наша линия обороны, опиравшаяся на старый город, представляла собой полукруг, уходящий оконечностями к Эльбе, к предместьям: слева на Пирну, справа на Фридрихштадт. Линия формировалась, прежде всего, пятью редутами, возведенными на выступавшей части предместья и соединенными между собой изгородями и засеками;

затем старой стеной, укрепленной рвом и частоколом, и наконец, забаррикадированными уличными плацдармами. На внешней линии редутов Сен-Сир и расположил свои войска. Перед Пирнским предместьем находился парк под названием Большой сад, шириной четыреста – пятьсот туазов, длиной тысяча – тысяча двести туазов, представлявший собой значительный выступ на нашем левом фланге. Сен-Сир расположил там свою третью дивизию (44-ю), оставив посты в передней части парка и расположив основную часть дивизии за ним, чтобы она не оказалась отрезана от городской ограды, к которой Большой сад не примыкал непосредственно. Между редутами (некоторые из них недостаточно фланкировали друг друга) он расставил конную артиллерию, заполнив передвижным огнем промежутки между неподвижными огневыми точками. Русские Витгенштейна и Милорадовича, под началом Барклая-де-Толли подошедшие от Петерсвальда и противостоявшие нашему левому флангу, должны были атаковать между Эльбой и Большим садом, через Пирнскую и Пильницкую заставы. Пруссаки под началом Клейста должны были атаковать Большой сад. Австрийцы, подошедшие через самые отдаленные выходы и приблизившиеся к Дрездену по дороге из Фрейбурга, формировали левое крыло союзников, противостоя нашему правому флангу, и должны были атаковать между Диппольдисвальдской и Фрейбургской заставами. По крайней мере так можно было предположить, исходя из видимого расположения неприятельских сил на полукружии высот.

Объехав линию под довольно бойким огнем тиральеров, Наполеон одобрил диспозиции Сен-Сира и рассказал ему о своих намерениях. Только что прибыли кирасиры, за ними следовала Старая гвардия; но четыре прекрасных дивизии Молодой гвардии могли подоспеть к Дрездену лишь к концу дня, а Мармон и Виктор находились еще дальше. Наполеон планировал разместить часть Старой гвардии у различных застав, чтобы предотвратить неожиданный успех неприятеля и использовать это элитное войско лишь в случае крайней надобности. Вместе с остальной Старой гвардией, размещенной позади на главной городской площади, он собирался ожидать развития событий. По получении же в свое распоряжение Молодой гвардии Наполеон оставлял за собой возможность использовать ее по обстоятельствам. Мюрата со всей кавалерией Латур-Мобура он построил на Фридрихштадтской равнине, простиравшейся перед одноименным предместьем и формировавшей крайний правый фланг нашей линии обороны, чтобы занять пространство, которое не была способна заполнить собой одна только четвертая дивизия Сен-Сира. Поскольку между четвертой и второй дивизиями, то есть в центре, силы казались недостаточными, Наполеон отправил туда часть гарнизона Дрездена, состоявшую из вестфальцев.

Расположившись, стали ждать атаки. Наступила уже вторая половина дня, но до сих пор слышался только огонь тиральеров на левом фланге у Большого сада. Легко догадаться, почему союзники в тот день были столь медлительны. Дело в том, что в их Генеральном штабе опять произошел конфликт. Накануне, в ожидании прибытия колонны Кленау и более ясного понимания замыслов французов, они отложили решение назавтра. Утром 26-го на аванпостах задержали жителя Дрездена и потребовали, чтобы тот рассказал, что ему известно. Он заявил, что в Дрезден только что вступил Наполеон и пришел он не один, а затем были приведены такие подробности, что стало невозможно сохранить на этот счет какие-либо сомнения. Русская колонна, пришедшая от Петерсвальда, в свою очередь, заметила за Эльбой массы французских войск, приближавшихся к Дрездену, так что всё предвещало самое серьезное сопротивление. Двух мнений быть не могло, решили отступить и занять позицию на высотах Диппольдисвальде. Однако Шварценберг, признавая правильность такого решения, отвечал, что отступить не так легко, как кажется, что его четвертая колонна, прибывшая последней и сильно выдвинувшаяся влево, окажется в случае быстрого отступления в большой опасности, ибо ей придется проделать самый долгий кружной путь и пересечь несколько долин, а поэтому отступление следует производить очень медленно. Вдобавок он обещал отменить все приказы к атаке. Накануне был разослан приказ о мощной отвлекающей атаке на Дрезден, что в любом случае, задумали неудачно, ибо нужна была либо яростная сокрушительная атака, либо ничего. Но то ли оказалось невозможно быстро отменить приказ, разосланный двумстам тысячам человек, то ли они не пожелали уходить, не сразившись, но когда колокола всех церквей Дрездена прозвонили три раза, к великому удивлению государей, помышлявших только об отступлении, послышалась мощная канонада. Движение началось одновременно справа и слева, и остановить его стало невозможно.

Корпус Витгенштейна, формировавший правый фланг войск коалиции, выдвинулся между Эльбой и Большим садом к Пирнскому предместью. Нужно было пересечь большой ручей, Ландграбен, несущий в Эльбу воды с окружающих высот. Солдаты 43-й дивизии (второй дивизии Сен-Сира) горячо отстаивали участок. На правом фланге русских располагался первый редут французов, сооруженный перед заставой Цигель, на левом фланге, перед Пирнской заставой, – второй редут, а прямо перед ними – конные батареи, подвижный огонь которых ждал русских в любой открытой части участка. Поэтому продвигались они с большим трудом; тем не менее перешли через Ландграбен, затем двинулись между Эльбой и Большим садом, получая поддержку от пруссаков в Большом саду. Пруссаки в конце концов и в самом деле ценой чудовищных усилий завладели парком благодаря своей численности. Их было более 25 тысяч против одной дивизии (43-й), состоявшей из 6–7 тысяч солдат и не захотевшей отстаивать парк с риском быть отрезанной от города. Дивизия постепенно отходила, стараясь как можно дольше прикрывать части линии, простиравшейся справа и слева, и отступила между Пирной и Доной, упорно отстаивая сад принца Антона, расположенный позади Большого сада. Там она соединилась с 45-й дивизией (четвертой дивизией Сен-Сира), оборонявшей остальную часть ограды.

Таково было к пяти часам вечера положение дел в этой части линии. Неприятель в этом пункте весьма приблизился к редутам, но ни одного из них не захватил. В центре атака продвинулась больше. Австрийцы, заметив огромную массу кавалерии, уже покрывшую Фридрихштадтскую равнину на их левом фланге, перенесли все усилия на наш центр и подступили к двум редутам, третьему и четвертому, сооруженным в этой части линии. Один из них располагался перед садом Мошинского у ворот Доны, другой перед Фрейбургскими воротами. Атаковав пятьюдесятью орудиями каждый из редутов, они сумели подавить огонь и, воспользовавшись складками местности, открыли такой смертоносный ружейный огонь, особенно по редуту у сада, что вынудили французских солдат его оставить. Это был единственный из редутов, который захватили австрийцы, но энергичная атака на четвертый и пятый редуты, начавшаяся после этого, могла сделать их хозяевами и этих редутов, а справа от них русские находились уже у подножия первого и второго редутов, готовясь штурмовать их.

Хотя было уже поздно и неприятелю оставалось мало светлого времени суток для действий, опасность была велика. Несмотря на приказ беречь Старую гвардию, размещенную в резерве в Пирне, Фриан, командовавший гренадерами гвардии, не побоялся ввести в бой несколько рот этих доблестных воинов. Старые солдаты, храбро открыв Пильницкую и Пирнскую заставы, обстреляли в упор головные части русских колонн, затем оттеснили штыками слишком приблизившиеся подразделения. На другой оконечности линии, у Фрейбургских ворот, фузилеры действовали подобным же образом и опрокинули австрийцев.

В это самое время прибывали колонны Молодой гвардии, горевшие нетерпением померяться силами с неприятелем и наполнявшие Дрезден криками «Да здравствует Император!». Они представляли четыре прекрасных дивизии по 8–9 тысяч человек каждая, две из которых состояли под командованием Мортье, а две другие – под командованием Нея. При виде их Наполеон тотчас лично распорядился об их расположении. Он послал к Пильницкой заставе дивизии Деку и Роге, чтобы оттеснить русских, которые не переставали атаковать участок, к Пирнской заставе – дивизии Барруа и Дюмустье, чтобы оттеснить пруссаков, которые захватили Большой сад и уже соединялись с австрийцами. В то же время Наполеон приказал Мюрату, к которому присоединилась пехота генерала Теста, атаковать со всей его кавалерией Фридрихштадтскую равнину.

В один миг картина переменилась. Заставы Цигель и Наумбургская открылись, две дивизии Молодой гвардии вышли из них, подобно бурным потокам, и набросились на русских и пруссаков. Сначала они развернулись, чтобы открыть огонь, затем выстроились в колонны и пошли на неприятеля в штыковую атаку. Русские были остановлены и отброшены на Ландграбен, за который им пришлось отходить в беспорядке. Одна из двух дивизий повернула вправо на сад принца Антона, атакуемый пруссаками, и оттеснила их от сада штыками. Затем она присоединилась к войскам 44-й дивизии, чтобы отбить редут, расположенный на оконечности сада Мошинского. Солдаты 43-й и 44-й дивизий дебушировали из сада несколькими колоннами, бросились на редут, завладели им и взяли в плен шестьсот австрийцев. В ту же минуту генерал Тест с оставшейся у него бригадой вышел из Фрейбургских ворот, а Мюрат, развернув 12 тысяч всадников на крайнем правом фланге, вытеснил австрийцев с Фридрихштадтской равнины и вынудил их вернуться на высоты. Со всех сторон союзники были оттеснены и приняли решение отступить, оставив три-четыре тысячи убитых и раненых и две тысячи пленных. Французы же, сражаясь под прикрытием, потеряли не более двух тысяч человек.

Хотя Наполеон и не испытывал тревоги за сохранение Дрездена, он был восхищен первым днем сражения, доволен, что столь небольшой ценой отбили атаку и избавил жителей Дрездена и саксонский двор от их страхов. Теперь он с радостью предвкушал блестящее сражение следующего дня. Ведь атака 26 августа не могла быть последним усилием неприятеля, а поскольку Наполеон ожидал вечером прибытия еще не менее 40 тысяч человек, не считая тех, кто подошел во второй половине дня, то он полагал, что будет в состоянии дать завтра решающее сражение. Неоднократно поднимаясь днем на одну из городских колоколен, откуда был отчетливо виден полукруг высот, окружавших Дрезден, Наполеон задумал прекраснейший маневр. На его левом фланге русские были построены между Эльбой и Большим садом. Чуть ближе к центру находились пруссаки Клейста, оттесненные из Большого сада и отступившие на высоты Штрелена. Прямо в центре, против Диппольдисвальдской и Фрейбургской застав, на Рекницких и Плауэнских высотах находились австрийцы. Там, между центром и правым флангом французов виднелся узкий и глубокий овраг, служащий руслом речки Вейсериц, впадающей в Эльбу между старым городом и предместьем Фридрихштадт. За оврагом, называемым Плауэнским, на крайнем левом фланге союзников и построилась б\льшая часть австрийцев, отделенных тем самым от остальной армии своего рода пропастью, через которую невозможно было оказать им помощь. Кроме того, эта часть поля сражения больше, чем другие, подходила для кавалерийских маневров.

Наполеон, зорко подметив преимущества, предоставляемые этим обстоятельством, решил усилить Мюрата всем корпусом Виктора и направить его обходным путем вправо на австрийцев, которые за отсутствием помощи неизбежно должны были оказаться сброшены в овраг;

и затем, уничтожив таким способом левый фланг союзников, двинуть Нея с Молодой гвардией на их правый фланг, чтобы оттеснить всю массу обратно на высоты, откуда они попытались спуститься. Такое двойное движение должно было принести двойную выгоду: отнять у союзников широкую и удобную для отступления дорогу на Фрейбург, прижав их к дороге на Петерсвальд, где их поджидал Вандам во главе 40 тысяч солдат, и вынудить их вернуться в Богемию нерасчищенными дорогами, на которых они понесли бы огромные потери.

Задумав такую комбинацию, Наполеон исполнился удовлетворения, которое было предвкушением радости от великого триумфа, почти обеспеченного на следующий день. Прежде чем предаться отдыху, он отдал все необходимые приказы. Справа он разместил Теста под началом маршала Виктора, и обоих – под началом Мюрата, который получал в результате 20 тысяч пехотинцев и 12 тысяч всадников. Наполеон предписал прибывшему в эту минуту Мармону расположиться в центре у Диппольдисвальдской заставы, рядом с садом Мошинского, опершись на Старую гвардию и кавалерийский резерв. Сен-Сир должен был собрать три своих дивизии, построить их плотной колонной между заставами Диппольдисвальде и Доны, оперев правый фланг на Мармона, а левый – на Большой сад. Эти два корпуса, размещенные рядом с самим Наполеоном, который предполагал держаться в центре, должны были получать инструкции прямо на участке из его собственных уст. Наконец, на крайнем левом фланге Ней с Молодой гвардией и частью кавалерии под началом Нансути получил инструкцию пройти за Большим садом с 40 тысячами человек, обогнуть его, вытеснить русских с равнины, простиравшейся от Штризена до Добрица, и оттеснить на высоты, что станет возможно после разгрома левого крыла союзников.

Наполеон хотел, действуя двумя крыльями, каждое из которых должно было лишить союзников одной из их главных дорог, оставаться неподвижным в центре с 50 тысячами человек, имея возможность располагать ими при необходимости без опасения ослабить середину линии, опирающуюся на город и сильные редуты. Все редуты, особенно центральные, он приказал перевооружить, усилить людьми и артиллерией. Предвидя мощный артиллерийский бой в центре, он подвел более ста орудий гвардии, помимо всех батарей Мармона и Сен-Сира.

Не более чем со 120 тысячами человек Наполеон намеревался разгромить 200 тысяч, ибо такой и должна была быть численность войск союзников после прибытия австрийцев Кленау. Из этих 200 тысяч перед Дрезденом находились 180, а 20 тысяч под началом принца Вюртембергского оставались перед Пирной. Союзники могли собрать еще б\льшую армию, если бы не оставили около 30 тысяч человек между Прагой и Циттау охранять проход, где расположился Понятовский. Но Наполеон обладал преимуществом комбинаций и 40 тысячами солдат Вандама, размещенных в Пирне с гораздо большей пользой, чем в Дрездене.

На следующий день 27 августа лил сильный дождь, а в перерывах между дождями густой туман окутывал поле сражения, что было мучительно для солдат обеих армий, но выгодно для комбинаций Наполеона. Первые утренние часы прошли в маневрах. На стороне французов, начиная справа, генерал Тест расположился с восемью батальонами перед деревней Лебда и у начала Плауэнского оврага, чтобы помешать австрийским гренадерам Бианки дебушировать из него, как они делали это накануне. Виктор с тремя дивизиями построился в колонны у подножия высот, ожидая, когда Мюрат выполнит обходное движение на левый фланг австрийцев, а сам Мюрат, выдвинувшись с тяжелой кавалерией Латур-Мобура на дорогу в Наумбург, спешил взойти незамеченным на плато, на котором ему предстояло маневрировать. В центре Мармон, опершись на Старую гвардию и расположив по фронту великолепную артиллерию, построился у подножия Рекницких высот, чтобы получать инструкции непосредственно от находившегося рядом Наполеона. Немного левее, но по-прежнему в центре, Сен-Сир собрал три своих дивизии и занял позицию перед Большим садом, готовясь атаковать высоты Штрелена. На крайнем левом фланге Ней с Молодой гвардией и кавалерией Нансути прошел колоннами за Большим садом, чтобы обойти его и померяться силами с русскими между Груной и Добрицем.

На стороне союзников расстановка сил осталась той же, что и накануне, не считая некоторых позиционных изменений, и теперь они почти неподвижно ожидали атаки французов, приготовления которых различали сквозь туман. Витгенштейн (начиная с их правого крыла) с основными силами русских противостоял Нею между Пролисом и Лейбницем: основные его войска выстроились на высотах, а авангарды – на равнине. Позади справа, вокруг Пролиса, располагалась конная гвардия великого князя Константина, а слева, между Торной и Лейбницем, – гренадерский корпус Милорадовича. Этими резервами командовал Барклай-де-Толли. Несколько левее и ближе к центру, между Лейбницем и Рекницем, располагались пруссаки Клейста, разместив гвардию позади и выведя авангарды на равнину в окрестностях Штрелена, напротив Сен-Сира. Точно в центре австрийские корпуса Коллоредо и Хастелера, развернувшись от Рекница до Плауэна, противостояли Мармону и Старой гвардии. В самом Рекнице расположился император Александр вместе с генералом Моро, ставшим его верным спутником. Слева, напротив Плауэнского оврага, построились колоннами гренадеры Бианки, отделенные от корпуса Дьюлаи для усиления центра, а позади них, у Кошице, выстроились австрийские резервы под командованием наследного принца Гессен-Гомбургского. Еще левее, по ту сторону глубокого Плауэнского оврага, находились в Толкевице остатки корпуса Дьюлаи, чуть дальше, в Ростале и Корбице, – пехотная дивизия Алоиза Лихтенштейна, и совсем слева, между Гомпицем и Альтфранкеном, – дивизия Мецко, составлявшая часть корпуса Кленау, который в ту минуту был еще на марше. Этим войскам и предстояло столкнуться с Виктором и Мюратом.

Как только позиции были заняты и стало возможно различать предметы сквозь туман, началась и вскоре превратилась в весьма бурную канонада: у обеих армий было не менее 1200 пушек в батареях. Наполеон приказал особенно поддерживать огонь артиллерии центра, располагавшего только этим боевым средством. Справа Тест завладел Лебдой, откуда вытеснил австрийских тиральеров, и дошел до спуска в Плауэнский овраг. Виктор, двигавшийся полночи после недолгого отдыха, предоставленного войскам, сформировал несколько колонн и взбирался на высоты, чтобы приблизиться к деревням Толкевиц, Росталь и Корбиц, которые должен был захватить Мюрат, поднявшись по склону холма дорогой из Наумбурга, разворачивал шестьдесят эскадронов справа от дороги на Фрейбург, угрожая левому флангу австрийцев. К половине одиннадцатого утра его движение было почти завершено.

В центре Сен-Сир, построившись чуть левее Мармона и Старой гвардии, покинул стены Большого сада, захватил у пруссаков Штрелен и попытался преследовать их на высотах Лейбница. Пруссаки бросились на него, и между Штреленом и Лейбницем завязался яростный бой. За Большим садом Ней, выдвигая вперед левый фланг, стал разворачиваться между Груной и Добрицем, а затем двинулся к Рейку, тесня перед собой авангарды Витгенштейна.

За исключением яростного боя между Сен-Сиром и пруссаками у Штрелена, до одиннадцати утра на большей части линии происходил только артиллерийский обстрел и время уходило в основном на маневрирование на крыльях. Между тем союзники, которые не могли видеть, что происходит у них на левом фланге за Плауэнским оврагом, на правом фланге видели внушительное движение Нея и спешно решали, что предпринять. По мысли генерала Жомини императору Александру предложили бросить во фланг Нею, как только тот дойдет до Пролиса, массу пруссаков, в то время как Барклай-де-Толли с русскими резервами атакует его с фронта. Александр счел предложенный план удачным, Шварценберг с ним согласился: план подходил пылкости пруссаков. К холодному и методичному Барклаю-де-Толли отправили посланцев, чтобы убедить его всеми силами содействовать маневру, который считали решающим.

Но в то время как эта более или менее реальная опасность угрожала Нею, опасность настоящая, не зависевшая от согласования множества решений, грозила левому флангу союзников. Около половины двенадцатого за Плауэнским оврагом Виктор и Мюрат, подойдя на линию и согласовав меж собой атаку, приступили к ее стремительному и мощному выполнению. Маршал передвинул на левый фланг дивизию Дюбретона, одна бригада которой должна была захватить Толкевиц у гренадеров Вейссенвольфа, а другая – Росталь у дивизии Алоиза Лихтенштейна. На правый фланг он передвинул дивизию Дюфура, уменьшенную до одной бригады, и направил ее на деревню Корбиц, где проходила большая дорога из Фрейбурга и находились остатки дивизии Алоиза Лихтенштейна. Дивизию Виаля он оставил в резерве. За Корбицем и по ту сторону Фрейбургской дороги Мюрат, продолжая маневрировать, старался, выдвинувшись до Гомпица, обойти левый фланг австрийцев, формируемый дивизией Мецко. Когда Мюрат продвинулся достаточно глубоко, Виктор дал сигнал и его дивизии быстро двинулись на три деревни. Австрийцы сначала открыли смертоносный огонь из пятидесяти орудий, а когда атакующие колонны французов приблизились, встретили их ружейным огнем. Молодые французские солдаты не были поколеблены ни ядрами, ни пулями. Энергично выдвинувшись на три деревни, они захватили изгороди, а затем бросились внутрь деревень. Одна бригада дивизии Дюбретона вступила в Толкевиц и билась врукопашную с гренадерами Вейссенвольфа, другая вошла в Росталь и схватилась с частью дивизии Алоиза Лихтенштейна. После короткого боя обе деревни были захвачены. Справа дивизия Дюфура атаковала Корбиц, захватила его и взяла две тысячи пленных. Тогда австрийцы отступили на участок за деревней.

Дивизия Алоиза Лихтенштейна, заметив зазор между дивизией Дюбретона, выдвинувшейся влево к Толкевицу, и дивизией Дюфура, оставшейся в Корбице на Фрейбургской дороге, попыталась вклиниться в этот промежуток. Но дивизия Виаля, стоявшая в резерве в центре, выдвинулась вперед, в то время как Мюрат, воспользовавшись случаем с зоркостью непревзойденного генерала кавалерии, бросил на пехоту Алоиза Лихтенштейна дивизию Бордесуля. Кирасиры Бордесуля галопом ринулись на австрийцев, вставших в каре, но лишенных возможности стрелять из ружей из-за дождя. Два каре были в один миг прорваны и порублены саблями. Тогда вызволенная дивизия Дюфура продолжила движение по Фрейбургской дороге, а слева две бригады Дюбретона старались оттеснить австрийцев к Плауэнскому оврагу. Гренадеры Вейссенвольфа напрасно пытались удержаться: их сбросили в Вейсериц, были захвачены более двух тысяч человек. В то же время кавалерия Бордесуля, возобновив атаки на дивизию Алоиза Лихтенштейна, оттеснила ее до высот между Альтфранкеном и Пестервицем и сбросила на Потшаппель, в самую глубину Плауэнского оврага, захватив при этом множество людей и пушек.

Справа Мюрат, не спускавший глаз с дивизии Мецко, чтобы помешать ей воссоединиться с Алоизом Лихтенштейном, оттеснил ее на Гомпиц, чтобы отбросить за высоты. Тогда три тысячи австрийских всадников, размещенных на флангах этой дивизии, ринулись на Мюрата. Он выставил против них драгун дивизии Думерка и опрокинул их, а затем атаковал пехоту Мецко и вел ее на протяжении более чем одного лье по Фрейбургской дороге. Эта несчастная дивизия то останавливалась, чтобы встретить атаку наших всадников и удержать их штыками, ибо продолжался проливной дождь, делавший невозможной стрельбу из ружей, то со всей возможной быстротой отступала. Наконец, обойденная и окруженная нашими эскадронами, она была вынуждена сложить оружие. Мы захватили 7–8 тысяч человек. Было только два часа пополудни, а Мюрат уже уничтожил и вывел из строя 4–5 тысяч человек, взял 12 тысяч пленных и захватил более тридцати орудий. Разгром левого крыла неприятеля был полным, и можно сказать без преувеличения, что это крыло перестало существовать.

В то время как эти события свершались на левом крыле союзников, необычайный инцидент произошел в центре. Наполеон поддерживал там яростный артиллерийский огонь против австрийцев, у которых было много пушек и доминирующая позиция, и, не находя огонь достаточным, приказал гвардии под командованием Гриуа подвести тридцать два орудия 12-го калибра. Лично руководя установкой этих батарей, он выдвинул их как можно ближе к цели, по которой они должны были стрелять. В эту минуту император Александр находился прямо напротив, в Рекнице, рядом с ним находился и генерал Моро. Указав Александру на опасность позиции, генерал посоветовал ему отойти подальше. Едва он дал совет и добился его выполнения, как ядро, выпущенное батареями, огонь которых направлял Наполеон, сломало ему обе ноги и опрокинуло наземь его самого и его лошадь. Император подбежал к Моро, сжал его в объятиях, приказал унести с поля боя, а сам остался на месте, глубоко взволнованный этим инцидентом. Горестная весть, передаваясь из уст в уста, произвела на союзников тяжелое впечатление. К этой вести вскоре добавились и другие неприятности: разгром левого крыла, которому невозможно было оказать помощь через Плауэнский овраг, и отказ Барклая-де-Толли, не пожелавшего выполнять предложенный ему маневр против Нея. Барклай сказал, что не может подвести свою артиллерию, не потеряв ее, по размокшей от дождя земле, перерезанной каналами. В то же время офицер, прибывший из Пирны, доложил, что Вандам, дебушировав из Кёнигштайна, отбил эту позицию у принца Вюртембергского.

Пораженные сокрушительным разгромом слева, яростно обстреливаемые из пушек в центре, угрожаемые обходом справа (Ней в это время беспрепятственно продвигался от Рейка на Пролис) и испугавшись, что дорога на Петерсвальд скоро окажется в руках Вандама, генералы союзников, собравшись вокруг императора Александра и Фридриха-Вильгельма, принялись обсуждать возможные решения. Самые пылкие хотели продолжать сражение, но Шварценберг, ошеломленный потерей более чем двадцати тысяч человек на левом фланге, лишенный боеприпасов из-за задержки конвоев, не зная, что сделает с остатком корпуса Кленау Мюрат, галопом устремившийся в его тылы, категорически отказался продолжать сражение. Отдали приказ к отступлению в Богемские горы, через которые союзники и пришли в Саксонию, и войска коалиции постепенно начали уступать участок, переходя через гребень окружающих Дрезден холмов.

При этой картине самая безудержная радость вспыхнула в рядах французской армии. Справа Мюрат, продолжавший движение по Фрейбургской дороге, каждую минуту захватывал пленных и обозы с багажом и артиллерией. Центр усилил артиллерийский обстрел, а слева Сен-Сир и Ней взбирались на высоты следом за русскими. К шести часам вечера мы захватили у союзников 15–16 тысяч пленных и не менее сорока орудий, а на участке остались 10–11 тысяч убитых и раненых неприятельских солдат, в большинстве своем пострадавших от пушек, за исключением тех, кто пал под штыками Виктора и саблями Мюрата. Союзники потеряли 26–27 тысяч человек, не считая отставших и разбежавшихся, которых еще предстояло захватывать тысячами. Прекрасное Дрезденское сражение, последняя милость фортуны в этой ужасной кампании, стоило нам около 8–9 тысяч человек, большинство из которых были поражены ядрами.

На склоне дня Наполеон вернулся в Дрезден, где его встречали восторженные жители, восхищенные своим избавлением от 200 тысяч солдат союзников, которые, прежде чем освободить их от французов, заставили бы пережить все ужасы взятия города штурмом. Наполеон отдал приказы о том, чтобы армейские корпуса, обогревшись у больших костров и отдохнув ночь, на рассвете 28 августа выдвигались, дабы беспощадно преследовать неприятеля и пожать все плоды столь прекрасной победы.

Передвинувшись к вершинам окружающих Дрезден высот, союзники стали решать, в каком направлении вести отступление. Дорога на Петерсвальд была если не потеряна, то по крайней мере поставлена под угрозу. В самом деле, генерал Вандам, исполнив приказы Наполеона, накануне перешел через Эльбу в Кёнигштайне, атаковал слабоохраняемое плато Пирны и водворился в лагере, откуда контролировал дорогу на Петерсвальд, не перерезая ее, однако, полностью. Конечно, днем отправили графа Остермана на помощь принцу Вюртембергскому, но сила корпуса Вандама не была известна в точности, неясно было, двадцать, тридцать или сорок тысяч человек у него в распоряжении и не удалось ли ему тем временем спуститься из Пирнского лагеря и закрыть проходы дороги на Петерсвальд. Отказ от этой дороги имел двоякие неприятные последствия: он означал оставление без поддержки принца Вюртембергского и графа Остермана и массовое передвижение на второстепенные нерасчищенные дороги, на которых русские с пруссаками и австрийцами образовали бы досадные заторы. Поэтому решили, что основная часть русских под началом Барклая-де-Толли двинется следом за Остерманом дорогой на Петерсвальд и, если дорога окажется перекрытой, пробьется силой; пруссаки и часть австрийцев двинутся соседней дорогой на Альтенберг, Циннвальд и Теплиц, по которой пришла вторая колонна союзников; оставшаяся часть австрийской армии через дорогу на Фрейбург выйдет на большую дорогу из Лейпцига в Прагу. Договорились начать движение ранним утром 28-го, дабы подойти к горным проходам прежде, чем начнет теснить неприятель.

Эти диспозиции исполнялись в соответствии с принятым решением, по крайней мере в первые часы. Наутро пустились в путь в указанных направлениях тремя колоннами, в то время как французские корпуса двинулись в погоню, но на довольно большом расстоянии из-за плачевного состояния дорог. На каждом шагу оставляли раненых, отставших, обозы, которым предназначалось стать добычей французов. Продвигались вперед, опасаясь неприятных встреч до пересечения высоких гор и оставив в тылах победившего неприятеля, и никто – ни преследуемые, ни преследователи – не подозревал о том, что случится в ближайшие сорок восемь часов!

Заметив на дороге в Петерсвальд множество заторов и чувствуя, что неприятель вскоре сможет прижать его, Барклай-де-Толли начал опасаться, что потеряет драгоценное время и не успеет вовремя повернуть на дорогу в Альтенберг. Поэтому он решил внезапно переменить направление и взять правее, чтобы вернуться на дорогу в Альтенберг, по которой двигались пруссаки и часть австрийской армии. Он передал Остерману, чтобы тот отходил на него и предоставил принцу Вюртембергскому возвращаться в Богемию дорогой на Петерсвальд в одиночестве.

Этот приказ вызвал острый конфликт между Остерманом и принцем Вюртембергским. Принц, боровшийся с Вандамом за обладание дорогой на Петерсвальд, не хотел оставаться один, опасаясь обнаружить генерала у себя на фланге или с тыла, а возможно, даже перед собой, ибо спустившиеся с плато Пирны французы показывались со всех сторон. Он говорил с полным основанием, что если оставить корпусу Вандама свободу доступа в Богемию, он разместится, вероятно, в Теплице, куда выходят все дороги, и сможет доставить серьезные неприятности. Остерман, в свою очередь, боялся поставить под удар вверенные ему войска гвардии и по этой причине отвергал настойчивые требования принца Вюртембергского. Побежденный, однако, справедливыми доводами и предложением принца взять на себя б\льшую часть опасности, Остерман решился, наконец, двигаться дорогой на Петерсвальд и прорываться силой, если придется, чтобы опередить Вандама у Теплица. Он уведомил Барклая-де-Толли о принятом решении, сознавая все его отрицательные стороны, но надеясь таким образом избавить от великих опасностей остальную часть армии.

Утром 28 мая принц Вюртембергский и граф Остерман двинулись по плато Гисхюбель, расположенном ниже плато Пирны и отделенном от последнего только ручьем. Им нужно было преодолеть несколько очень трудных переходов, где могли встретиться французы, особенно это касалось Цехиста, городка, расположенного на входе на плато Гисхюбель, под высотой Кольберг, которая была в ту минуту занята французским батальоном. Принц Вюртембергский приказал атаковать и захватить Кольберг, а затем воспользовался этим преимуществом, чтобы пройти со всем корпусом. Вандам приказал отбить позицию, но русские корпуса уже не были заинтересованы в обладании ею. Продолжая двигаться по плато Гисхюбель, они прошли в Гросскотту и Клейнкотту мимо слабых подразделений французов, преодолев все преграды, хотя и потеряв при этом людей. Добравшись, наконец, до оконечности плато, русские без серьезных происшествий вышли на дорогу в Петерсвальд, отделавшись от великой опасности ценой незначительных потерь.

Счастьем своим они были обязаны тому, что Вандам, с трудом тащивший артиллерию из-за ненастной погоды, смог только 26 августа взобраться на плато Пирны, использовал весь день 27-го на прочное закрепление на нем, а утром 28-го был застигнут врасплох появлением русских, прежде чем узнал о событиях в Дрездене. Будучи вскоре уведомлен о победе, одержанной 27-го числа, и собрав свои дивизии, Вандам пустился в погоню за русскими, дал им яростный арьергардный бой в Гисхюбеле, убил тысячу человек и, продолжая сражаться, довел русских до Холлендорфа, находящегося на некотором расстоянии от Петерсвальда. По прибытии туда он с нетерпением ожидал приказов Наполеона касательно направления дальнейших движений.

Таковы были операции неприятеля утром 28-го и в продолжение части того же дня. В это время Наполеон отправил первые письменные приказы и предписал Мортье с Молодой гвардией и Сен-Сиру с 14-м корпусом передвинуться на дорогу в Петерсвальд и присоединиться к Вандаму; Мармону – следовать за союзниками дорогой на Альтенберг; Мюрату и корпусу Виктора – беспощадно преследовать неприятеля на Фрейбургской дороге. Теми же депешами Наполеон возвещал о своем скором прибытии. В самом деле, с рассветом он выдвинулся вместе с Мармоном, чтобы собственными глазами наблюдать за отступлением неприятеля.

Взойдя на Дрезденские высоты, Наполеон увидел колонны союзников, направлявшиеся к лесистым горам Эрцгебирге. Он был поражен поперечным движением слева направо, выполняемым русскими войсками Барклая-де-Толли для перехода с дороги в Петерсвальд на дорогу в Альтенберг, движением, вследствие которого б\льшая часть русских, прусских и австрийских колонн должны были оказаться собранными на одном направлении. Для преследования подобных сил одного корпуса Мармона было явно недостаточно, и Наполеон приказал Сен-Сиру повернуть от Доны на Максен, сблизиться с Мармоном и совместно с ним преследовать неприятеля. Устно отдав приказ, Наполеон переместился в Пирну.

Прибыв в Пирну в середине дня, он получил депеши из окрестностей Берлина и с берегов Бобра, которых ожидал с нетерпением. Удино, собиравшийся вступить в Берлин несколькими днями ранее, был остановлен наводнением, потом не атаковал неприятеля всей массой и один из его корпусов пострадал весьма сильно. Макдональд был застигнут врасплох на Бобре Блюхером и также понес значительные потери. Так, едва фортуна дала Наполеону время насладиться прекрасной Дрезденской победой, как вдруг горизонт, только что совершенно чистый, заволокло тучами. Марш на Берлин по-прежнему имел для него огромную важность в моральном, политическом и военном отношении. Этот марш должен был ослепить людей, поразить в самое сердце Пруссию, наказать Бернадотта и восстановить сообщение с крепостями Одера, и, быть может, даже с крепостями Вислы: все эти крепости нуждались в снабжении продовольствием. Неудача Макдональда, добавившись к неудаче Удино, могла сильно затруднить, а то и вовсе поставить под угрозу срыва марш на Берлин.

И Наполеон счел должным немедленно вернуться в Дрезден, чтобы предписать меры, которых требовало положение: движение на Петерсвальд в меньшей степени нуждалось в его присутствии, судя по тому, что ему только что сообщили. В самом деле, выходя из Дрездена утром, он мог ожидать, что Вандам, заняв Пирну и Гисхюбель, преградит русской колонне проход железной стеной, а Сен-Сир и Мортье, зайдя в тылы этой колонны, захватят ее целиком. Но он только что узнал, что русская колонна успела выйти на дорогу в Петерсвальд и теперь Вандам может только энергично ее преследовать. Тем не менее Наполеон счел, что его соратники смогут самостоятельно извлечь из Дрезденской победы все последствия, на какие еще было позволительно надеяться.

Он решил, что достаточно оставить Вандаму все уже вверенные ему дивизии, приказать спуститься в Богемию дорогой на Петерсвальд и передвинуть его в Теплиц, где он окажется на линии отступления союзников, преследуемых Сен-Сиром, Мармоном, Виктором и Мюратом. Устроив засаду в Кульме или Теплице, Вандам, вероятно, захватит немалую добычу, а затем, передвинувшись между Теченом и Аусигом, завладеет большой частью снаряжения союзников, когда те захотят переправиться через Эльбу. На этой позиции Вандам должен будет оказать и другую услугу – занять прямую дорогу на Прагу, обладанию которой Наполеон придавал величайшее значение, ибо после депеш от Удино и Макдональда подумывал о сокрушительном марше на Берлин или Прагу.

Рассматривая положение в новом свете, он не только оставил Вандаму дивизии Филиппона и Дюмонсо, бригаду Кио дю Пассажа, представляющую половину дивизии Теста, и первую дивизию Сен-Сира (42-ю), одолженную ему несколькими днями ранее, но добавил еще бригаду Рёйсса из корпуса Виктора, чтобы воздать за отобранную половину дивизии Теста. Кроме того, Наполеон присоединил к Вандаму кавалерию генерала Корбино. Вандам должен был теперь располагать эквивалентом четырех пехотных дивизий и трех кавалерийских бригад, в целом – 40 тысячами человек. Ему было приказано энергично преследовать русских, спуститься к Кульму, занять с одной стороны Теплиц (для стеснения союзников), а с другой – Аусиг и Течен (для охраны переправ через Эльбу и дороги на Прагу). Наполеон даже приказал поднять к Течену второй лодочный мост, переброшенный в Пирне, что раскрывает его истинные намерения. Что касается остального, он обещал Вандаму прислать приказы позднее. Тем не менее в Пирне разместили Мортье с четырьмя дивизиями Молодой гвардии, чтобы тот мог при необходимости оказать помощь Вандаму, находившемуся лишь в семи-восьми лье. В то же время Наполеон рекомендовал Сен-Сиру, Мармону, Виктору и Мюрату неустанно преследовать союзников по пятам и энергично прижимать их к горам, чтобы им пришлось проходить через них в беспорядке. Дав эти инструкции, он отбыл в Дрезден, предписав Старой гвардии присоединиться к нему в ближайшее время.

Весь день 28 августа Сен-Сир, Мармон, Виктор и Мюрат неустанно преследовали неприятеля. Сен-Сир собирал раненых и отставших. В Поссендорфе Мармон захватил 2 тысячи пленных и 300–400 повозок. В Диппольдисвальде он дал удачный бой и захватил и уничтожил несколько сотен человек. Мюрат и Виктор также собирали раненых, отставших, пленных, пушки и повозки и захватили в целом не менее 5–6 тысяч человек. Потери, понесенные союзниками накануне, которые можно было оценить более чем в 25 тысяч человек, после 28 августа выросли до 32–33 тысяч.

Воодушевленный приказами, полученными накануне вечером, Вандам решил не давать русским покоя и заставить их заплатить за безнаказанный проход по Пирнскому плато. Поэтому утром 29 августа он решительно выдвинулся на арьергард русских. Бригада Рёйсса, выдающегося воина, молодого германского князя, двигалась во главе колонны. Между Холлендорфом и Петерсвальдом Вандам и Рёйсс атаковали русскую колонну, оказавшую сопротивление, обошли ее и, опрокинув, захватили 2 тысячи человек. К несчастью, князь был сражен в этом бою пушечным выстрелом.

После этого подвига Вандам продолжил преследование. Он прошел следом за русскими войсками через горы, спустился на равнину и в полдень достиг Кульма, откуда мог контролировать обширную котловину, в которую начинали дебушировать энергично преследуемые неприятельские колонны. Завидев его, солдаты принца Вюртембергского и гвардейцы Остермана остановились и стали занимать позицию прямо перед ним, чтобы прикрыть выход на равнину в Теплице, понимая всю его важность. С высот Кульма Вандам различал Теплицкий проход, куда имел приказ вступить при необходимости и куда его притягивало желание преградить путь неприятельским колоннам. К несчастью, под рукой у него имелся только авангард, а остальные войска растянулись в ущельях длинной цепочкой. Русские же войска, более многочисленные, чем утром, подкрепившиеся даже новыми корпусами, казались исполненными решимости крепко держаться на позиции. Вандам решил приостановить движение, чтобы подтянуть весь свой армейский корпус. Вот что тем временем произошло у союзников.

Император Александр провел ночь на 29 августа в Альтенберге, у подножия горы Гейерсберг, перешел через нее утром 29-го и вышел на обратный склон. Оттуда, обнаружив слева Кульмскую позицию, на которой остановился Вандам, он смог оценить опасность стремительного отступления, выполняемого в беспорядке и угрожаемого с фланга корпусом Вандама. Александр уже потерял генерала Моро, советника, которому привык доверять, у него остался лишь генерал Жомини, рекомендованный ему Моро. Жомини не одобрял отступления за Эгер и считал опасным подобное попятное движение, особенно когда у выхода с Петерсвальдской дороги на фланге отступавших колонн появился корпус Вандама. Император Александр, который начал уже немного лучше разбираться в войне и которого можно было упрекнуть только в том, что он прислушивался к противоположным мнениям до такой степени, что впадал затем в нескончаемые колебания, оценил возражение и был склонен учесть его.

В свое время, когда все находились под влиянием гения Наполеона, генералы с легким сердцем сдавались после проигранного сражения первому же корпусу, встреченному на пути. Теперь всё переменилось. Страсть к сопротивлению стала крайней, престиж Наполеона уменьшился, войска уже не так легко было деморализовать, и при малейшем проблеске надежды возвращалась решимость сражаться. Поэтому все генералы, окружавшие Александра, считали, что при малейшей возможности возобновить борьбу надо ее продолжать, и если на левом фланге показались французы, надо остановиться и сразиться с ними, а не уходить за Эгер. К тому же до сих пор это был отдельный корпус, который может получить поддержку, а может и не получить, и тогда сделается легкой добычей. Поскольку это мнение разделяли и Барклай-де-Толли, и генерал Дибич, ставший начальником Главного штаба, колоннам принца Вюртембергского и Остермана отдали приказ держаться перед Кульмом, несмотря на усталость. Их уверили в том, что скоро они получат подкрепления, и в самом деле послали к ним несколько колонн русской и прусской пехоты, подошедших дорогой на Альтенберг. Это было не всё. Австрийские войска дебушировали теперь в большем количестве, чем русские, потому что первыми пустились в путь по Альтенбергской дороге. Первым появился корпус Коллоредо. Но поскольку генерал, когда его попросили встать на позицию перед Кульмом за русскими линиями, сослался на инструкции Шварценберга, предписывавшие ему отходить за Эгер, то обратились к Меттерниху, находившемуся в Дуксе, в замке знаменитого Валленштейна[6], и всем австрийским войскам был отдан приказ поворачивать влево и строиться в боевые порядки за русскими войсками.

Однако эти приказы могли привести на линию значительные силы только через несколько часов, и Вандам, после минутного размышления, хотя и видел, что бегущие войска останавливаются и даже существенно увеличиваются в числе, решил выбить их с позиции, где они, похоже, намеревались закрепиться, чтобы защищать выходы из ущелий Гейерсберга. Действуя таким образом, Вандам повиновался и точным приказам, и силе обстоятельств. Приказы повелевали ему идти до Теплица, а обстоятельства обязывали перекрыть выход из ущелья разбитым колоннам.

По-прежнему располагая только бригадой Рёйсса, с которой он двигался с утра, Вандам тем не менее вытеснил русских из Кульма, где они попытались закрепиться, и из деревни Штраден, куда затем отступили. Захватив Штраден, он оказался перед второй позицией, расположенной за оврагом и по видимости весьма сильной. На правом фланге она опиралась на горы, в центре – на деревню Пристен, стоявшую на дороге в Теплиц, а слева – на луга, пересеченные каналами, и на деревню Карбиц. Вандам решил тотчас атаковать Пристен, чтобы не позволить русским закрепиться в деревне; но тут он впервые натолкнулся на упорное сопротивление и был оттеснен Измайловским гвардейским полком. У Вандама не было ни тяжелой артиллерии русских, ни значительных сил пехоты, и лучшим выходом стало бы ожидание дивизии Мутона-Дюверне (42-й), а еще лучше – прибытия всего его корпуса, дабы вести бой с достаточными силами. Между тем, поскольку другие его дивизии могли подтянуться лишь очень поздно, а стремление преградить неприятелю путь к отступлению оставалось прежним, Вандам атаковал силами девяти из четырнадцати батальонов дивизии Мутона-Дюверне, подошедших к той минуте. Передвинув эти девять батальонов вправо к лесу, он возобновил бой и оттеснил русских на Пристен. Но внезапно его атаковали сорок эскадронов русской гвардии, только что подошедшие на линию и развернувшиеся справа у подножия гор и слева на равнине Карбица. Батальоны Мутона-Дюверне сдержали русскую кавалерию у гор, эскадроны Корбино атаковали ее на лугах, и тем не менее на сей раз, вместо того чтобы продвинуться, мы только сохранили завоеванный участок.

В два часа пополудни появилась первая бригада дивизии Филиппона (1-я Вандама). Командующий бригадой генерал Пушлон послал на правый фланг 12-й линейный в поддержку Мутону-Дюверне, а в центр – 7-й легкий, чтобы атаковать Пристен. Но полки, остановленные ужасающим огнем, не смогли захватить позицию. Подошедшая вторая бригада Филиппона под началом генерала Фезенсака также вступила в бой, но не более успешно, хотя и атаковала энергично. Седьмой легкий полк первой бригады при атаке на Пристен был изрешечен картечью, затем атакован русской кавалерией и спасен второй бригадой, которую генерал Фезенсак воссоединил под огнем неприятеля. Слишком поздно поняв, что несогласованные атаки ни к чему не приведут, Вандам принял решение закрепиться чуть дальше, на Кульмской высоте, находившейся у выхода Петерсвальдской дороги и доминировавшей над равниной. Попытавшись продвинуться, русские в свою очередь были обстреляны картечью из двадцати четырех орудий, поставленных батареей генералом Бальтюсом, подоспевшим с артиллерийским резервом. Они отступили под картечью и перед атаками нашей кавалерии и вернулись на позицию в Пристене, опершись, как и утром, слева на горы, в центре на Пристен, а справа на луга Карбица. Французы располагались напротив, опираясь, как и они, с одной стороны на горы, с другой – на луга, а в центре – на доминирующую позицию Кульма, удобную для обороны.

Вандам остановился, решив оборонять Кульм, где его невозможно было форсировать при наличии 52 батальонов и 80 орудий в батареях. Он намеревался дождаться, когда подоспеет с помощью Мортье, оставшийся в тылах в Пирне, и когда находившиеся на правом фланге по ту сторону гор Сен-Сир и Мармон пройдут через горы следом за союзниками. На эти движения требовалось не более 12–15 часов, и Вандам надеялся, что при содействии всех этих сил сможет преподнести Наполеону на следующий день отличные результаты: печальная и плачевная иллюзия, и однако, обоснованная, как никакая другая! Тем же вечером он написал Наполеону, давая знать о своем положении, прося помощи и объявляя, что до ее прибытия останется без движения в Кульме.

Письма, написанные вечером 29-го в Кульме, могли дойти до Дрездена только утром 30-го, а приказы, отданные в ответ на них, не могли быть исполнены так быстро, чтобы Вандам получил помощь 30-го днем. Вечером 29 августа Наполеон получил известия, отправленные утром из Петерсвальда, и узнал, что русские поспешно отступают, а Вандам преследует их по пятам и уже захватил несколько тысяч человек. На основании этих данных предполагая, что союзники разгромлены, а неотступное преследование Сен-Сира, Мармона и Мюрата вынудит их пересекать горы в беспорядке, в то время как расположившийся по ту сторону Вандам будет захватывать их тысячами и даже, быть может, полностью преградит им выход из гор в Альтенберге, Наполеон повторил Сен-Сиру, Мармону и Мюрату приказ энергично теснить неприятеля на всех направлениях, а Мортье – следить за событиями и приготовиться мчаться в Кульм, если Вандаму понадобится помощь. Вспоминая, с какой легкостью в прошлом он сам захватывал побежденных пруссаков и австрийцев, и не желая учитывать страсть, которая воодушевляла их теперь, Наполеон счел, что принял достаточно мер для получения новых великих результатов. К тому же, все его мысли поглощала в ту минуту обширная комбинация, посредством которой он надеялся, воспользовавшись жестоким поражением Богемской армии, выдвинуться по Берлинской дороге на пять маршей от Дрездена, раздавить Северную армию, сокрушить тем же ударом Пруссию и Бернадотта, снабдить продовольствием крепости Одера, подбодрить крепости Вислы и сообщить, таким образом, войне новый вид, на время переместив ее театр на север Германии. Несомненно, как мы вскоре увидим, его замысел был необычайно велик, но, к сожалению, несвоевременен и опередил свой срок по меньшей мере на два дня!

Всецело погрузившись в свои расчеты и пребывая в горячке рождавшихся мыслей, Наполеон отправил утром 30 августа следующие приказы. Он предписал Мортье в Пирне отослать ему в Дрезден две дивизии Молодой гвардии, а с двумя другими идти на помощь к Вандаму; Мюрату – вернуть половину тяжелой кавалерии, а с другой половиной продолжать преследование неприятеля по Фрейбургской дороге. Мармону было приказано энергично теснить неприятеля к Альтенбергскому и Циннвальдскому выходам из гор, где, согласно всем донесениям, колонны русских, пруссаков и австрийцев теснились в беспорядке; Сен-Сиру – содействовать в этой операции Мармону либо попытаться выйти на Петерсвальдскую дорогу, дабы присоединиться к Вандаму. Наполеон предписал тотчас перевести через Эльбу запрошенные им войска и не скрыл от Мюрата, что намерен двигаться на Берлин.

В то время как он задумывал эти планы и рассылал приказы, союзники в Теплице, не строя столь обширных комбинаций, помышляли только о том, как уйти от опасности, которой они себя неосмотрительно подвергли, спустившись в тылы Дрездена. Успешное сопротивление Вандаму днем 29-го вернуло им некоторую уверенность. Все русские и австрийские войска, какие подошли по Альтенбергской дороге на Теплиц, были развернуты влево и размещены позади Пристена и Карбица, дабы поставить перед Вандамом железную стену. Союзники надеялись помешать ему дебушировать из Кульма, а может быть, и нанести ему поражение, что могло бы их несколько вознаградить за сражение 27 августа и обеспечить их колоннам возможность спокойно пройти через горы. Однако они немало тревожились о прусском корпусе Клейста, который должен был следовать за австрийским корпусом Коллоредо и пройти с ним через Диппольдисвальде, Альтенберг, Циннвальд и Теплиц. Ему помешало поперечное движение Барклая-де-Толли, внезапно передвинувшегося с дороги на Петерсвальд на Альтенбергскую во избежание встречи с Вандамом. Замедлив движение, чтобы дождаться, когда освободится дорога, корпус Клейста вечером 29-го находился еще на обратной стороне Гейерсберга, и его участь внушала серьезные опасения, ибо его нагонял корпус Сен-Сира. Посовещавшись с императором Александром, король Пруссии послал к Клейсту своего адъютанта полковника Шелера, чтобы предупредить его о присутствии корпуса Вандама в Кульме, предоставить ему свободу выбора подходящей дороги для спасения и обещать твердо держаться назавтра перед Кульмом, дабы он успел перейти через горы и дебушировать в котловину Эгера. В то же время опасность, нависшую над этим корпусом, сочли столь великой, что предписали Шелеру привести лесами юного принца Оранского, участвовавшего в кампании вместе с пруссаками и помещенного при генерале Клейсте. Нельзя было отдать в руки Наполеона такой трофей, если корпус Клейста будет взят в плен. Шелер без промедления отправился в путь, дабы любой ценой выполнить поставленную перед ним трудную задачу. Таковы были надежды одних и страхи других в полночь 29 августа.

Утром 30-го обе армии занимали те же позиции, что и накануне. Русские склонялись к тому, чтобы предпринять наступление, дабы благоприятствовать переходу Клейста через горы, хорошенько заняв французов, но не знали, какой дорогой тот будет пытаться выбраться из пучины, в какую оказался ввергнут. Тогда как Вандам располагал 40 тысячами, союзники предполагали, что у него не более 30 тысяч человек, поэтому без колебаний решили немедленно начинать атаку.

Разглядев на рассвете со всей отчетливостью несоизмеримость своих сил с силами неприятеля и в любую минуту ожидая появления Мортье в тылах и Сен-Сира на правом фланге, Вандам, напротив, хотел до прибытия подкреплений ограничиться обороной. Об этом он и сообщил в шесть часов утра Наполеону.

Вот как генерал расставил войска. На правом фланге, против русских, у самого подножия Гейерсберга, он расположил девять батальонов дивизии Мутона-Дюверне, а за ними, но ближе к центру, – четырнадцать батальонов дивизии Филиппона. Тем самым он был весьма силен у гор, откуда постоянно спускались многочисленные неприятельские колонны. В центре перед Кульмом, напротив Пристена, Вандам поставил бригаду Кио дю Пассажа из дивизии Теста, позади нее – бригаду Рёйсса. За Кульмом он расположил бригаду Дусе из дивизии Дюмонсо, а справа, у лугов, бригаду Дюнэма из той же дивизии, для обеспечения поддержки кавалерии. Наконец, генерал Крейцер с остатками дивизии Мутона-Дюверне был отправлен в Аусиг, довольно далеко назад, чтобы охранять переправу через Эльбу.

Располагая двадцатью тремя батальонами справа у гор, двадцать восемью в центре и семью-восемью слева (все они поддерживали построенные на равнине двадцать пять эскадронов) и имея великолепную артиллерию, Вандам чувствовал себя в безопасности, притом что опирался на Петерсвальдскую дорогу, с которой в любую минуту, как он надеялся, мог дебушировать Мортье.

В восемь часов неприятельские тиральеры открыли огонь, наши ответили, но ничто еще не предвещало серьезного боя. Вскоре на вершине холма, возвышавшегося среди лугов на левом фланге, появились русские конники генерала Кнорринга и ринулись на конную батарею, расположенную перед нашей линией кавалерии. Три орудия были захвачены, и батальон 13-го легкого, попытавшийся их защитить, понес серьезные потери. Тогда бригада легкой кавалерии генерала Гейнродта, ведомая бесстрашным Корбино, атаковала русских кирасиров и оттеснила их. Но когда австрийская пехота Коллоредо развернула свои батальоны в поддержку русской кавалерии, егерям Гейнродта пришлось отступить. Корбино, получив ранение в голову, покинул поле боя.

Тогда Вандам подтянул из центра бригаду Кио дю Пассажа и передвинул ее на левый фланг в поддержку бригаде Дюнэма и кавалерии. Едва она вышла на равнину слева, как ее атаковала вся кавалерия Кнорринга. Генерал Кио построил шесть батальонов своей доблестной бригады в три каре, и они более часа непоколебимо отражали атаки неприятельской конницы. Когда та попыталась обойти каре и приблизиться к Кульму, бригада конных егерей генерала Гобрехта в свою очередь атаковала ее и отбросила на австрийскую пехоту. Атаки на левом фланге указывали на план отвести французов к Петерсвальдскую дорогу, но до сих пор они оставались безуспешными. Мы продолжали твердо держаться на равнине слева и в центре, справа же неприятель, казалось, и не решался атаковать.

Между тем в десять часов утра внезапно в тылах французской армии раздался шум. Послышалась пальба тиральеров и грохот многочисленных артиллерийских повозок; наконец, показались несколько плотных колонн, и Вандам было решил, что это подходит из Пирны Мортье. Пустая иллюзия, ужасное отрезвление! Он узнал прусские мундиры! По Петерсвальдской дороге спускался генерал Клейст! Кто же избавил генерала от ужасной опасности и бросил его в наши тылы? Случай, счастливый порыв отчаяния! Вот что произошло на самом деле.

Получив сообщение полковника Шелера, Клейст рассказал офицерам о присутствии в Кульме французов. Поскольку слева от него находилась дорога на Петерсвальд, занятая Вандамом, а справа Альтенбергская дорога, забитая русскими и австрийцами и перерезанная корпусом Мармона, ему оставалось только идти прямо вперед по тропам, выводящим на ту сторону гор, рискуя встретить на своем пути Вандама. Преследуемый корпусом Сен-Сира, он мог быть атакован и разбит, если бы остановился хоть на минуту. Перед лицом тройной опасности пруссаки, охваченные воодушевлением, приняли решение лезть на гору, возвышавшуюся перед ними, и если дорога приведет их прямо к корпусу Вандама, прорваться или умереть. Они двигались всю ночь, оторвавшись от Сен-Сира, и обнаружили слева поперечную дорогу, которая, выведя их на Петерсвальдскую дорогу, привела целыми и невредимыми прямо в тыл Вандама. Увидев, что его атакуют с фронта сто тысяч человек, пруссаки в ту же минуту атаковали Вандама с тыла, уже не сомневаясь в необычайном результате.

Вандам, сохраняя редкостное присутствие духа и посоветовавшись с генералом Аксо, понял, что остается только возвращаться к дороге на Петерсвальд, прорываясь через прусские колонны и бросив артиллерию. Подобная жертва ничего не значила, если он мог такой ценой спасти свою армию. И Вандам тотчас отдал соответствующие приказы. Он предписал бригаде Кио, передвинувшейся на равнину слева, отступить, равно как и бригаде Рёйсса, оставленной перед Кульмом; затем он приказал обеим построиться плотными колоннами, чтобы прорываться через пруссаков, в то время как бригада Дюнэма и кавалерия будут сдерживать австрийцев Коллоредо и эскадроны Кнорринга на равнине. Мутону-Дюверне и Филиппону Вандам приказал повернуть обратно вдоль гор и также атаковать пруссаков. Решив пожертвовать артиллерией, он поставил ее батареей в центре Кульмской возвышенности и приказал отчаянно обстреливать русских. Бригада Дусе должна была поддерживать артиллерию как можно дольше, а затем, когда удастся прорваться, они все вместе должны были отступить, бросив пушки, но сохранив лошадей и людей.

Приказы были немедленно исполнены. Бригады Кио и Рёйсса покинули равнину слева, чтобы вернуться на Петерсвальдскую дорогу, в то время как Филиппон и Мутон-Дюверне начали медленно отступать. Завидев это движение, шестьдесят русских батальонов на нашем правом фланге и в центре испустили радостные крики и последовали за ними. Мутон-Дюверне и Филиппон их сдерживали, Бальтюс в центре обстреливал картечью с Кульмских высот. Но слева на равнине, где осталась только бригада Дюнэма, огромная сила обрушилась на храбро защищавшуюся бригаду. Бригады Кио и Рёйсса, пытаясь плотной колонной прорваться на Петерсвальдскую дорогу, яростно атаковали пруссаков. Их движение породило чудовищное стеснение в войсках Клейста и привело к неописуемой сумятице, в которой люди схватывались врукопашную, душили друг друга, рубили саблями и кололи штыками. В ту же минуту кавалерийская бригада Монмари, сопровождаемая множеством обозных солдат, бросилась на артиллерию пруссаков и захватила ее. Генерал Фезенсак с остатками бригады помог общему усилию. Таким образом удалось пробиться, опрокинув первую линию Клейста, и еще оставался шанс спастись, если бы Мутон-Дюверне и Филиппон, отступив вовремя и в правильном порядке, помогли прорвать вторую линию пруссаков.

Но произошел инцидент, расстроивший все расчеты невезучего Вандама. Наша кавалерия, яростно атакованная слева от дороги и отброшенная вправо, бросилась на дорогу в сопровождении толпы обозных солдат, оставшихся без орудий. Беспорядочно бегущие всадники и канониры столкнулись с Мутоном-Дюверне и Филиппоном, породили сумятицу в рядах и своим примером вызвали общее отступление к лесу. Все повернули в этом направлении! Генерал Бальтюс, изрешетив русских картечью, отступил в ту же сторону со своими упряжками и бригадой Дусе. На равнине осталась только бригада Дюнэма, атакуемая со всех сторон, героически защищавшаяся, но в конце концов сокрушенная. Часть ее солдат были взяты в плен или убиты, другие искали укрытия в горах. Вандам и Аксо, раненые и до последней минуты не покидавшие поля боя, также были взяты в плен. Генерал Крейцер, находившийся в Аусиге и видевший отчаянную схватку издали, принял решение отступить и чудом спасся с несколькими батальонами. За исключением небольшого количества колонн, отступивших в порядке, повсюду виднелись только тучи разбегавшихся солдат, пытавшихся скрыться от неприятеля в лесистых горах, где преследование невозможно.

Таков был неудачный Кульмский бой, в котором мы потеряли 5–6 тысяч убитыми и ранеными, 7 тысяч взятыми в плен, 48 орудий и двух знаменитых генералов. Хотя он и обошелся союзникам в 6 тысяч человек, но позволил им оправиться от поражения, вернул надежду на победу и в один миг стер из памяти воспоминание о сражениях 26 и 27 августа.

Потери союзников убитыми, ранеными и взятыми в плен за два дня Дрезденского сражения, во время преследования 28 и 29 августа и в самый день 30 августа составили более 40 тысяч человек, тогда как разгром Вандама нанес французской армии урон не более чем в 12–13 тысяч человек пленными, убитыми и ранеными. Однако уверенность вернулась в сердца союзников, они предавались радости и теперь, тем более не желая оставить борьбу и позволить Наполеону разгромить Силезскую и Северную армии, исполнились решимости не давать ему ни дня покоя и биться с ним неустанно. В этих громадных гекатомбах 40 тысяч человек не значили ничего, а чувства противников значили всё: чувства союзников стали чувствами почти победителей. Не быть побежденными значило для них почти победить, для Наполеона же, напротив, не уничтожить противника значило не сделать ничего.

L

Лейпциг и Ганау

Опасные и непредвиденные события, которые внезапно отвлекли внимание Наполеона от Кульма, произошли на Кацбахе в Силезии и в Гросберене в Бранденбурге. Макдональд, преследовавший Блюхера, неожиданно был разгромлен, а Удино, который должен был, по мнению Наполеона, вот-вот вступить в Берлин, потерпел поражение и был оттеснен к Виттенбергу. Следует знать, как это случилось, чтобы составить точное представление о положении и понять, какие комбинации поглощали мысли Наполеона 28, 29 и 30 августа, помешав подвести на помощь к несчастному Вандаму все резервы.

Отбросив Силезскую армию от Бобра на Кацбах, Наполеон оставил Макдональду для преследования Блюхера 3-й корпус Суама в 25 тысяч человек, 5-й корпус Лористона в 20 тысяч человек и 11-й корпус Жерара в 18 тысяч человек, а также кавалерию Себастиани, представлявшую резерв в 5–6 тысяч всадников. В целом численность войск Макдональда доходила до 70 тысяч человек, не считая 10–11 тысяч поляков Понятовского, располагавшихся на границе Богемии позади и справа от Макдональда и охранявших проход Циттау. Наполеон предписал Макдональду отбросить Блюхера за Яуэр и закрепиться на Бобре между Левенбергом и Бунцлау, чтобы удерживать Силезскую армию вдали от Дрездена и препятствовать Богемской армии отправлять подразделения на Берлин. Наполеон не сомневался, что с 80 тысячами Макдональд превосходно справится с заданием. Маршал и сам в этом не сомневался и смело двигался следом за Блюхером.

Двадцать шестого августа Макдональд решил выдвигаться на Яуэр, который должен был занять согласно предписанию. Хотя Наполеон не хотел выдвигать свою армию за Бобр, он в то же время желал, чтобы ее аванпосты расположились на Кацбахе, от Яуэра до Лигница, дабы вернее перехватывать подразделения, отправляемые из Богемии на Берлин.

Вот как маршал Макдональд намеревался выполнить свое движение. Хотя в Гольдберге он был на одном из рукавов Кацбаха, то есть довольно далеко за Бобром, на его правом фланге в горах в руках неприятеля оставался один пункт, Хиршберг. Макдональд отделил от 11-го корпуса дивизию Ледрю и приказал генералу подняться вдоль Бобра по левому берегу, а дивизию Пюто из корпуса Лористона направил туда же правым берегом. Пока это движение осуществлялось на крайнем правом фланге в горах, сам Макдональд решил выдвигаться на Яуэр с корпусами Лористона и Жерара. На пути к Яуэру не ожидалось существенных водных преград, только несколько более или менее глубоких оврагов, за которыми можно было наткнуться на силы неприятеля. Макдональд надеялся выбить их прямой атакой Жерара и Лористона на Яуэр или боковым движением Суама и Себастиани на Лигниц.

Он предписал генералу Суаму выдвинуть 3-й корпус из Лигница дорогой, выходившей во фланг Яуэру через Яновицкую возвышенность. К сожалению, между этой дорогой и той, по которой предстояло выдвигаться к Яэуру Жерару и Лористону, имелось довольно большое расстояние. Чтобы установить связь между своими двумя главными силами, Макдональд отправил Себастиани промежуточной дорогой, из Бунцлау в Яуэр, проходившей по лощине Нейсе, а затем пересекавшей эту реку и выходившей на Яновицкую возвышенность. Приказы были разосланы для безотлагательного их выполнения утром 26 августа.

В ночь на 26-е разразилась сильнейшая гроза, реки вышли из берегов, а дороги оказались затоплены. Спеша предпринять наступление, Макдональд не посчитался с ненастьем и потребовал исполнения приказов. Дивизии Пюто и Ледрю выдвинулись вверх по Бобру обоими берегами, а корпуса Лористона и Жерара выдвинулись на Яуэр, то спускаясь в лощины, то карабкаясь из них. Несмотря на трудности, вызванные дождем, наши искусные тиральеры выбивали неприятельских тиральеров с позиций и вынуждали их отступать.

Однако на левом фланге всё оказалось не так просто. Себастиани, выступивший позже, еще не подошел к лощине Нейсе, когда Жерар в нее уже спустился, а Лористон, двигавшийся параллельно Жерару, ушел далеко вперед. Генерал Суам обнаружил, в свою очередь, что Кацбах вышел из берегов в Лигнице, начал искать переправу выше и оказался на той же дороге, что и генерал Себастиани. В результате на ней одновременно оказались 23–24 тысячи человек пехоты, 5–6 тысяч кавалеристов и более ста орудий. Все они увязли в глубокой лощине, пока, поднявшись по ее склону, не смогли дебушировать на Яновицкую возвышенность.

Тем временем разъезд прусской кавалерии спустился с возвышенности и теперь углублялся, не заметив войск неприятеля, в лощину Нейсе. Двигавшийся по противоположному берегу Жерар обнаружил прусские эскадроны, когда они обошли его левый фланг, и обстрелял их сзади. Из-за не прекращавшегося дождя удалось сделать не более сорока ружейных выстрелов, но их хватило, чтобы уведомить прусские эскадроны о совершаемой ими оплошности, и они галопом повернули обратно. Подведя свою артиллерию и стреляя с одного берега на другой, Жерар поразил немало неосторожных всадников.

Это происшествие навело Макдональда на мысль выдвинуть несколько батальонов дивизии Шарпантье, одной из двух дивизий Жерара, на Яновицкое плато, дабы завладеть им и тем самым помочь генералам Себастиани и Суаму на нем развернуться. Приказ был немедленно исполнен. Шарпантье с одной из бригад и резервной батареей 12-го калибра перешел через Нейсе в Нидер-Кайне, взошел на возвышенность и развернулся на ней, несмотря на прусские аванпосты. К нему тотчас присоединилась кавалерия Себастиани, заняв позицию на его левом фланге. Суам последовал за ней, но медленно, насколько ему позволяли погода, природа местности и скопление войск в узком проходе.

Туда и направился Блюхер с наибольшей частью своих сил. При виде французских войск, выбиравшихся из лощины Нейсе и развертывавшихся на возвышенности, он понял, что они не смогут выставить против него сразу много людей и он легко сбросит их обратно в лощину, атаковав силами 40 тысяч человек. Блюхер выдвинул вперед мощную артиллерию, на огонь которой бригада Шарпантье ответила огнем из батареи 12-го калибра. Тогда он выпустил на нее 10 тысяч конников. Встав в каре, наши пехотинцы тщетно пытались остановить кавалерию ружейным огнем: ружья не стреляли из-за дождя. Тогда они остановили неприятельскую кавалерию, выставив штыки. Генерал Себастиани атаковал прусскую конницу и отвел ее назад, но и сам был отведен, ибо не мог противостоять трижды превосходившим его силам. Совершив попятное движение, он оголил левый фланг бригады Шарпантье. Тогда Блюхер, не сумев поколебать доблестную бригаду конницей, двинул на нее более 20 тысяч пехотинцев. Бригада отразила несколько атак штыками, но вскоре, уступив численности, потеряла участок и была оттеснена к краю лощины Нейсе, вынуждена вновь в нее спуститься и перемешалась с отступившей конницей Себастиани и головной колонной корпуса Суама. В невообразимой сумятице мы понесли огромные потери, особенно много потеряли пушек, ибо наша артиллерия увязла в грязи и множество артиллерийских лошадей погибли под неприятельским огнем. Мы отступили до деревни Кройч, где Нейсе впадает в Кацбах и где Блюхер уже не решился нас преследовать.

Одного-единственного столкновения, стоившего нам не более тысячи человек, хватило, однако, чтобы провалилась вся операция, несмотря на то, что она прошла удачно на остальной линии. В самом деле, генералы Жерар и Лористон, энергично атаковав и оттеснив Ланжерона, уже подошли к Яуэру и намеревались завладеть городом, когда получили известие о том, что случилось на левом фланге. Из осторожности они отошли назад и вернулись в Гольдберг, куда вступили к полуночи, в весьма печальном состоянии, встретив по дороге остатки войск, разбитых на Яновицкой возвышенности, и пройдя мимо гигантского скопления увязших повозок с ранеными, с величайшим трудом вывозимых при разбушевавшейся непогоде. Стали на бивак, почти без продовольствия, без крова, словом, в самом плачевном состоянии.

Наутро небо продолжало извергать на солдат потоки воды. К счастью, накануне перешли через Кацбах, и теперь он служил защитой от преследования Блюхера. Река настолько разлилась, что Блюхеру удалось только с трудом переправить кавалерию. То есть при отступлении французов преследовала не пехота, а множество конников, которых не могли остановить ружья, не стрелявшие из-за дождя. Молодые солдаты, более твердые перед лицом неприятеля, нежели перед лицом ненастья, воздвигли железную стену из штыков перед русскими и прусскими конниками и сдерживали их. Вместе с тем, поскольку отходить приходилось в большой спешке, они бросали пушки, увязавшие в грязи, а многие из них, отчаявшись или не перенеся мук голода, разбегались по деревням в поисках продовольствия, попадали в плен или приобщались к опасному и тлетворному ремеслу мародеров.

Корпус Суама под прикрытием кавалерии Себастиани смог целым и невредимым отступить по равнине и добраться до Бреслау. Корпуса Жерара и Лористона, преследуемые более энергично и не располагавшие тяжелой кавалерией для прикрытия, нашли прибежище в лесах, отделявших Кацбах от Бобра между Гольдбергом и Левенбергом. Они переночевали в лесу, чуть лучше укрытыми, но не более сытыми, чем накануне. Выйдя днем 28-го к Бобру напротив Левенберга, эти два корпуса тщетно пытались перебраться через реку. Мост был цел, но добраться до него по затопленной на протяжении трех четвертей лье низине оказалось невозможно; пришлось дойти правым берегом до переправы в Бунцлау, где уже были Суам и Себастиани.

Тридцатого августа все части собрались на левом берегу Бобра, потеряв около 20 тысяч человек и бросив в грязи сто орудий. Под огнем погибли не более 3 тысяч;

7-8 тысяч были захвачены неприятелем, а 9-10 тысяч разбежались, побросав или растеряв ружья. Внезапное испытание военными тяготами, последовавшее за слепой уверенностью, вдруг вновь пробудило в солдатах чувство, которое они испытывали, покидая полугодом ранее родные дома: чувство ненависти к человеку, который приносил их, едва оперившихся юнцов, в жертву своему необузданному честолюбию.

Так Макдональд оказался на Бобре с 50 тысячами деморализованных солдат и 9-10 тысячами отставших, которые двигались следом за армией и за отсутствием ружей не желали вставать под знамена. Понятовский остался цел и невредим в Циттау со своими 10 тысячами поляков.

На дороге в Берлин случилась неудача не столь явная, но не менее неприятная по последствиям.

Мы знаем, что Наполеон, направляя войска на Берлин, намеревался отбросить Северную армию от военного театра, унизить Бернадотта, поразить германцев, вступив в главную их столицу, нанести удар в сердце союзу Тугенбунд, разогнать сброд, из которого, по его мнению, состояла армия Бернадотта, и наконец, протянуть руку французским гарнизонам Одера и Вислы. Для достижения всех этих целей он придал Удино, помимо 12-го корпуса, которым маршал командовал непосредственно, 7-й корпус Ренье и 4-й корпус Бертрана. Двенадцатый корпус включал две французских и одну баварскую дивизию и насчитывал 18 тысяч человек; 7-й включал французскую дивизию Дюрютта и две саксонских дивизии и насчитывал 20 тысяч человек; 4-й корпус включал французскую дивизию генерала Морана, итальянскую дивизию Фонтанелли и вюртембергскую дивизию Франкемона и также насчитывал 20 тысяч человек. Герцог Падуанский (Арриги) с 6 тысячами конников формировал кавалерийский резерв. Таким образом, армия маршала Удино включала не 70 тысяч, как ожидалось, а 64 тысячи человек, среди которых как раз и было немало сброда, ибо действующий состав не менее чем на треть состоял из солдат всех наций, некоторые из которых обладали весьма посредственными умениями, а большинство было дурно настроено.

Находясь ближе к месту, чем Наполеон, и собирая местные слухи, Удино не питал иллюзий насчет силы неприятеля и трудности участка. Он знал, что Бернадотт, при некотором количестве набранных впопыхах солдат, располагает в то же время превосходным шведским корпусом, крепким русским корпусом и, главное, прусским корпусом генерала Бюлова – многочисленным, воодушевленным и рвущимся в бой. Помимо корпуса Бюлова у Бернадотта имелся и другой прусский корпус – под командованием генерала Тауенцина, сначала предназначавшийся для блокады крепостей, но всех лучших солдат из него уже привлекли для ведения наступательных действий. В целом численность этих войск, стоявших лагерем перед Берлином, составляла около 90 тысяч человек. Бернадотт отрядил в Мекленбург 20 тысяч человек, включая сброд, противостоять под началом генерала Вальмодена армейскому корпусу, вышедшему из Гамбурга под началом Даву. Остальные войска из числа 150 тысяч, состоявших под командованием Бернадотта, были заняты блокадой и осадой крепостей Одера и Вислы.

Удино был прекрасно осведомлен о положении вещей и весьма им озабочен. Природа местности сообщала еще б\льшую трудность поставленной перед ним задаче. Двигаясь на Берлин между Эльбой и Шпрее, нужно было следовать между двух линий воды, то стоячей, то текущей, одной из которых была Дане, впадавшая в Шпрее выше Берлина, а другой – Нуте, впадавшая в Хафель в Потсдаме. При выдвижении через этот лабиринт лесов, прудов и рек по одной дороге оставался риск оказаться обойденным или окруженным, при движении же по нескольким дорогам корпуса могли лишиться возможности оказывать помощь друг другу за отсутствием поперечных коммуникаций.

Наполеон, конечно же, писал Удино, что через несколько дней у него в Берлине будет более 100 тысяч французов, ибо в свои расчеты, делавшиеся, к сожалению, издалека, он включал 30 тысяч человек Даву и 10 тысяч человек Жирара. Но прежде чем такое соединение стало бы возможным, следовало победить главную трудность, то есть прорваться на Берлин через труднопроходимую местность с армией, весьма уступавшей в численности армии неприятельской. Поэтому Удино не принимал обещаний Наполеона слишком всерьез, понимая, что ему придется прорываться с 64 тысячами человек через множество природных препятствий к Берлину, защищаемому 90 тысячами.

Двадцать первого августа он находился перед Треббином в нескольких лье от неприятельской армии, начинавшей концентрироваться по мере сужения участка и приближения французов. Между двумя водными линиями возвышалась цепь лесистых холмов, рядом с ними шли две дороги, по которым можно было двигаться на Берлин. Левая дорога, проходившая через Треббин, пересекала ручей, взбиралась на лесистый холм и выходила на Гросберен. Правая дорога также взбиралась на холмы и выходила на Бланкенфельде в некотором удалении от Гросберена. Маршал Удино решил двигаться по обеим дорогам, дабы не попасть в окружение. Он атаковал Треббин силами 12-го корпуса, направив 4-й корпус Бертрана на Шульцендорф, а 7-й корпус Ренье – на деревню Нунсдорф. Городок Треббин, довольно хорошо укрепленный, занимало подразделение войск Бюлова, а корпус Тауенцина охранял правую дорогу на Бланкенфельде. Удино сначала обстрелял Треббин снарядами, затем послал к нему бригаду дивизии Пакто; тем временем 7-й корпус угрожал обойти позицию через Виттшток. Двойное движение дало результат: бригада дивизии Пакто в штыковой атаке вступила в предместье Треббина, и пруссаки, увидев, что 7-й корпус их уже обошел, оставили городок, перешли через ручей и отступили на холмы. В то же время на правой дороге Бертран занял Шульцендорф.

Двадцать второго августа нужно было и французам перейти через ручей и взойти на холмы, по которым шла дорога на Берлин, а справа – взобраться на высоты, через которые шла дорога на Бланкенфельде. Удино подступил к ручью в Виттштоке и в Вильмерсдорфе. Установив мосты на козлах, дивизия Гильемино из 12-го корпуса и дивизия Дюрютта из 7-го смело атаковали редуты неприятеля и без существенных потерь завладели ими. Войска Бюлова оставили редуты, окончательно отодвинувшись на центральную позицию, выбранную Бернадоттом. На противоположном фланге Бертран в результате энергичной канонады достиг города Юнсдорфа и дороги, ведущей к Бланкенфельде.

Всё говорило о том, что французы приблизились к неприятелю вплотную и вот-вот окажутся прямо перед ним. После перехода через ручей предстояло двигаться вдоль лесистых холмов и выйти к деревне Гросберен, перед центральной позицией, городом Рульсдорфом, занятым Северной армией. Справа следовало совершить подобное же движение по склонам холмов Юнсдорфа и Бланкенфельде и, преодолев сопротивление неприятеля, обеспечить обход Гросберена.

Маршал Удино, надеясь столкнуться с неприятелем только за Гросбереном и уже после воссоединения корпусов, поставил перед своими помощниками отдельные задачи. Он приказал Бертрану на правой дороге захватить Бланкенфельде и передвинуться на Гросберен, а Ренье на левой дороге, форсировавшему накануне ручей в Треббине и поднявшемуся на холмы за ним, – продвинуться по склону холмов вдоль кромки леса до Гросберена и там встать на позицию. Сам же он, вместо того чтобы двигаться с 12-м корпусом за Ренье и служить ему поддержкой, задумал пройти через Аренсдорф по обратному склону холмов и дебушировать на Гросберен двумя лье левее, примерно на таком же расстоянии слева от Ренье, какое справа отделяло Ренье от Бертрана.

Утром 23 августа каждый выдвинулся в предписанном ему направлении. На правой дороге Бертран, подойдя к высоте Бланкенфельде, обнаружил там закрепившегося генерала Тауенцина и развязал яростную канонаду. На левой дороге Ренье без особых затруднений продвинулся на три лье вдоль холмов, с обратной стороны которых двигался Удино, дебушировал на Гросберен, тотчас атаковал деревню и выбил из нее дивизию генерала Борстеля. Вместо того чтобы закрепиться в деревне, он выдвинулся дальше и в Рульсдорфе обнаружил всю армию Бернадотта на боевой позиции. Справа от него находилась дивизия Борстеля, отступившая к основным силам корпуса Бюлова, в центре, но ближе к левому флангу, – шведская армия, а на левом фланге – русские, то есть, не считая корпуса Тауенцина, войсковое соединение в 50 тысяч человек, прикрытое многочисленной артиллерией. Сам Ренье располагал 18 тысячами человек и не испытывал желания вступать в бой с подобной силой, но, чрезмерно продвинувшись, он неминуемо должен был вскоре подвергнуться атаке.

Пруссаки Бюлова и в самом деле сгорали от нетерпения сразиться с неприятелем. Бернадотт колебался. Генерал Бюлов не стал ждать его приказа и с 30 тысячами человек, состоявших под его непосредственным командованием, двинулся на Ренье. Он выдвинул вперед множество орудий, а во фланг противнику, чтобы надежнее поколебать его, выдвинул дивизию Борстеля. Бернадотт, уже не имея возможности уклониться, но не желая вводить в действие все свои силы, направил на левый фланг Ренье кавалерию с многочисленной артиллерией.

Надеясь на скорую помощь, Ренье исполнил попятное движение и занял лучшую позицию, оперев правый фланг на дома Гросберена, а левый – на высоты, с которых его артиллерия открыла навесной огонь по неприятелю. Несмотря на плотный картечный огонь, пруссаки решительно двигались вперед. Дивизия Дюрютта героически сопротивлялась; но саксонцы, в большинстве своем призывники последнего года, соединявшие с юношеской слабостью весьма враждебный настрой, сопротивлялись недолго и оставили дивизию Дюрютта без поддержки. Дюрютт был вынужден отступить, но отошел в правильном порядке, лишив неприятеля желания его преследовать.

Дивизия Гильемино из 12-го корпуса, продвигаясь, в свою очередь, по обратной стороне позиции под началом Удино, оказалась в Аренсдорфе в минуту самой бурной канонады. Она поспешно бросилась на звуки огня и двинулась правым флангом через лес, дабы доставить помощь Ренье самой короткой дорогой. Прибыв слишком поздно, чтобы переменить ход боя, дивизия тем не менее помогла сдержать неприятеля и затем отступила, стойко выдержав многократные атаки русской кавалерии.

Войска отошли туда, откуда выступили утром, 12-й корпус – на Тюров, 7-й корпус – на Виттшток. Первый корпус отошел в правильном порядке, второй был дезорганизован в результате беспорядочного бегства саксонцев. Более 2 тысяч саксонских солдат были захвачены вместе с пятнадцатью орудиями; несколько тысяч разбежались: одни присоединились к шведам, другие бежали в тыл. Корпус Бертрана (4-й) предпринял большие усилия, чтобы преодолеть сопротивление Тауенцина в Бланкенфельде, но не добился успеха.

Но неудача не вызвала бы серьезных последствий, если бы под нашими знаменами сражались только французские войска, ибо, в конце концов, мы потеряли на линии не более двух тысяч человек. Но поскольку половину войск составляли итальянцы и германцы, всегда готовые нас бросить, а другую половину – молодые французские солдаты, поначалу слишком уверенные в себе, а теперь потрясенные неудачей, трудно было продолжать движение на Берлин, пытаясь прорваться через заслон 90-тысячной армии. Уже более 10 тысяч союзников, саксонцев и баварцев, покинули ряды и бежали к Эльбе, вопя «Спасайся кто может!». Положение вынуждало Удино отступить и приблизиться к Эльбе самому. На следующий день, 24 августа, он начал попятное движение и исполнил его в правильном порядке, хотя его энергично подгоняли пруссаки. Опьяненные радостью и гордостью, они обвинили Бернадотта в предательстве и трусости, потому что он не выказал такого же пыла, как они, и пустились без его спроса в погоню за неприятелем. Тогда Удино принял решение расположиться под пушками Виттенберга, где мог быть уверен в своей безопасности, и при этом прикрывал Эльбу, располагал обильными запасами продовольствия и мог восстановить боевой дух солдат. Он прибыл туда 30 августа, с боями отдавая участок по мере отступления.

Тем временем действующая дивизия Магдебурга под началом Жирара вышла из крепости, была атакована Гиршфельдом и отрядами Чернышева, потерпела поражение из-за численного превосходства противника и вернулась в Магдебург, потеряв тысячу человек и несколько орудий. И в то же время Даву вышел из Гамбурга с 30 тысячами человек, выдвинулся в направлении Шверина, тесня англо-германский корпус и готовясь прорываться, когда узнает о победе Удино под Берлином. Но, будучи в сомнениях, он вел себя осторожно, чтобы не потерпеть поражения.

После того как корпус Удино не смог прорваться к Берлину, об объединении более 100 тысяч человек в столице, на которое надеялся Наполеон, оставалось только мечтать.

Известие о крахе его надежд и настигло Наполеона на следующий день после побед 26 и 27 августа, привело его из Пирны в Дрезден и удерживало там 29–30 августа, в то время как Вандам оставался без поддержки в Кульме. Значение неудач было огромно. Победивший Блюхер и разгромленный Макдональд вместо победившего Макдональда и преследуемого Блюхера, отступивший к Виттенбергу и лишившийся 10 тысяч человек Удино, оттесненный в Магдебург с потерей тысячи человек Жирар и обреченный пробираться на ощупь с 30 тысячами солдат среди мекленбургских болот Даву означали положение совершенно отличное от того, на что надеялся Наполеон, желая с Эльбы дотянуться до Вислы. Еще не зная о разгроме Вандама, он после долгих размышлений задумал новый план, внезапно решив перенести центр операций в Берлин.

Надо было разбить Блюхера, получившего лишь первый удар без продолжения; разбить Бернадотта, который вовсе не потерпел поражения, но приобрел преимущества. Было бы полезно и приятно сбить с него спесь, наказать за предательство и уничтожить его фальшивую славу. То были весьма серьезные основания для того, чтобы направить удары в эту сторону. Двинувшись на Берлин с гвардией и половиной кавалерийского резерва, то есть с 40 тысячами человек, Наполеон мог подобрать по пути Удино, сокрушить Бернадотта, вступить в Берлин, подтянуть туда дивизию Жирара и корпус Даву, сформировать стотысячное соединение, на которое так рассчитывал, направить его на Штеттин и Кюстрин, чьи гарнизоны нуждались в пополнении продовольствия, и ободрить гарнизоны Вислы. Сам он мог после этого вернуться в Луккау, между Берлином и Дрезденом, чтобы обрушиться во фланг Блюхеру, если тот дерзнет двинуться на Эльбу.

Шесть-семь маршей отделяли Наполеона от Берлина;

чтобы дойти до столицы и вернуться, понадобилось бы восемнадцать – двадцать дней, и он составил следующие диспозиции, чтобы прикрыть Дрезден в свое отсутствие. Следовало оставить в нем Вандама с 1-м корпусом, а также Сен-Сира, Виктора, Мармона и часть кавалерийского резерва. Эти силы, составлявшие армию в сто тысяч человек, Наполеон предполагал поместить под начало Мюрата и рассчитывал, что тот сумеет дать отпор Богемской армии, возвращение которой было маловероятно в ближайшие две недели ввиду учиненного ей разгрома. Наполеон надеялся успеть вернуться, нанеся решающий удар по Берлину, а при его приближении союзники должны были отказаться от всякого нового плана нападения на Дрезден.

По окончании экспедиции на Берлин Наполеон планировал расположиться в Луккау между Берлином и Дрезденом, подтянув туда корпус Мармона и весь кавалерийский резерв. Оставив 60 тысяч человек в Дрездене и в Пирнском лагере и 60 тысяч – в Бауцене, он мог при необходимости за три быстрых марша передвинуться с остальными 60 тысячами в Берлин, Бауцен или Дрезден. Наполеон был уверен, что в таком положении справится со всеми, ибо, находясь в трех маршах от Берлина, он находился бы в то же время и на фланге Блюхера, и достаточно близко от Дрездена, чтобы успеть туда вовремя в случае появления Богемской армии.

Таков был его план утром 30 августа, уже записанный и сопровождавшийся составленными приказами, когда известие о событиях в Кульме полностью переменило его замыслы. Узнав о разгроме Вандама, Наполеон был жестоко удручен; это была уже третья существенная неудача после Кацбаха и Гросберена. Вместе они сравнялись по значению с победами под Дрезденом и даже превзошли их, ибо престиж победы перешел к союзникам, а Наполеону остался только немеркнущий престиж его прошлой славы.

Не один день он оставался, можно сказать, пораженным повторными неудачами, но его неисчерпаемый ум не перестал работать; его энергия, воображение и даже иллюзии ожили на следующий же день, и был составлен новый план, менее обширный, чем предыдущий, но не менее сильный. Прежде всего, Наполеон решил дать нового командующего трем корпусам, которым назначалось двигаться на Берлин, и остановил свой выбор на Нее, непревзойденном в храбрости на поле боя, но никогда, к сожалению, не руководившем большими армиями. Наполеон выбрал его потому, что неустрашимой души Нея еще не коснулось уныние, уже заметное у других маршалов и генералов. Наполеон отправил Нея в Виттенберг, обратившись к нему с самыми ободряющими словами и самыми точными инструкциями. Вот какому генеральному плану эти инструкции соответствовали.

Наполеон предписывал Нею, собрав и воодушевив 7-й, 4-й и 12-й корпуса, двигаться в Барут, в двух днях от Берлина, и дожидаться там приказов штаб-квартиры. Сам же он с гвардией, наибольшей частью кавалерийского резерва и корпусом Мармона решил отправиться в Хойерсверду, в трех днях пути от Барута и двух днях от Дрездена. Там, расположившись между Берлином и Гёрлицем, Наполеон мог по необходимости передвинуться влево и помочь Нею прорваться в Берлин или вправо во фланг Блюхеру и сокрушить последнего, если он, продолжив теснить Макдональда, станет угрожать Дрездену. Теперь Наполеон размещался в двух коротких переходах от Дрездена, поскольку пребывал в сомнениях относительно намерений Богемской армии. Если она снова выдвинется, воспрянув духом после победы в Кульме, он тотчас вернется и нанесет ей новый удар, подобный тому, что нанес 27 августа. Если же проявит дерзость Блюхер, Наполеон ринется из Хойерсверды ему во фланг и надолго отправит за Одер. Если же, наконец, ни Силезская, ни Богемская армия ничего не предпримут, он сможет из Хойерсверды выдвинуть на Берлин Нея, даже не последовав за ним сам. Ведь достаточно будет и того, что он поддержит Нея до Барута, ибо неудержимый маршал, зная, что у него подобный арьергард, будет вполне способен ринуться на Бернадотта, прорваться и вступить в Берлин. Как только это великое дело свершится, Наполеон сможет вернуться в Хойерсверду, откуда будет угрожать и Блюхеру, и Шварценбергу, словом, тому из них, кто попытается что-либо предпринять.

Отдав соответствующие приказы, Наполеон произвел самые искусные диспозиции, чтобы в его отсутствие Дрезден не остался без прикрытия. Прежде всего, он переформировал корпус Вандама, многочисленные остатки которого уже вернулись. Помимо 42-й дивизии, возвращенной Сен-Сиру, вернулись примерно пятнадцать тысяч человек всех родов войск, принадлежавших 1-му корпусу. Под знамена вернулись все французы, кроме тех, кто был выведен из строя или захвачен неприятелем. Были потеряны артиллерийское снаряжение и, к сожалению, несколько выдающихся офицеров. Неизвестно было, что сталось с Аксо и Вандамом; полагали даже, что ни того ни другого нет в живых.

Наполеон постарался найти для пострадавшего корпуса командующего столь же доблестного, как Вандам, но более осмотрительного. Он остановил свой выбор на знаменитом графе Лобау (Мутоне), который с редкостной энергией и отвагой соединял замечательный военный талант. Наполеон разделил его корпус на три дивизии по десять батальонов в каждой, вернул ему половину дивизии Теста, на время от него отделившуюся, забрал бригаду Рёйсса, предоставлявшуюся ему на время, и набрал в действующий состав примерно 18 тысяч человек из вернувшихся солдат и нескольких маршевых батальонов, прибывших из Майнца. В Дрезденских арсеналах нашлись ружья взамен утерянных и семьдесят два орудия, взамен брошенных на поле боя в Кульме. Наполеон обеспечил также обувью и одеждой тех, кто в них нуждался, и, чтобы восстановить боевой дух солдат, не забыл ни поощрений, ни смотров, ни составлявших солдатское счастье небольших материальных вознаграждений. Мутону было поручено за несколько дней осуществить возрождение 1-го корпуса, поскольку Наполеон предполагал использовать его для обороны Дрездена во время своей ближайшей отлучки.

Об охране Дрездена он позаботился следующим образом. Оставил 14-й корпус (Сен-Сира) в Пирнском лагере, 2-й корпус (Виктора) во Фрейбурге и 1-й корпус (Мутона) в Дрездене. Маршал Сен-Сир должен был охранять Кёнигштайн и Лилиенштайн, мост через Эльбу между фортами, Пирнский лагерь, Петерсвальдский проход и второстепенные проходы из Богемии справа от Петерсвальдской дороги. Виктор во Фрейбурге должен был следить одновременно за дорогой из Фрейбурга и дорогой из Теплица через Альтенберг. Кавалерии Пажоля надлежало вести активное наблюдение между Пирной и Фрейбургом. Оба корпуса получили приказ в случае появления Богемской армии оказать ей умеренное сопротивление, достаточное для того, чтобы замедлить продвижение неприятеля, не подставляя себя под удар, и отступать на Дрезден, послав туда предупреждение. Сен-Сиру назначалось расположиться на левом фланге укрепленного лагеря, где он уже доблестно сражался 26 августа, Виктору – на правом, где он предрешил победу в сражении 27 августа. В случае серьезной атаки им было приказано отойти за редуты, которых теперь стало восемь, а не пять, и которые были намного лучше вооружены. Наполеон рекомендовал держать за каждым редутом резерв, чтобы тотчас отбивать редут в случае захвата, а кроме того, решил разместить в резерве за корпусами Сен-Сира и Виктора весь 1-й корпус Мутона, чтобы тот подошел в последнюю минуту, когда неприятель уже сочтет себя победившим.

Как мы видим, это был усовершенствованный план сражения 26 августа, обещавший такой же результат. Наполеон удалялся без тревоги за сохранение Дрездена в случае повторения Богемской армией ее недавнего маневра на левом берегу Эльбы. Если же она атакует с правого берега, ее одолеют Понятовский, Макдональд и он сам. Отдав такие диспозиции, 2 сентября Наполеон выдвинул на Кенигсбрюк, в направлении Хойерсверды, гвардейскую кавалерию Нансути и две пехотные дивизии Молодой гвардии под началом Кюриаля.

Утром 3 сентября Наполеон отдавал приказы, когда получил от Макдональда из Бауцена срочные депеши. По выражению Наполеона, маршал пришел в полное замешательство от движения на него Блюхера. Австрийский генерал, человек, не останавливавшийся на достигнутом, поспешил, как только вода немного сошла, выдвинуться вперед, чтобы извлечь все возможные результаты из столь счастливого для него боя на Кацбахе. Поместив пехоту частью у гор, частью на дороге из Бреслау в Дрезден, бросив огромную кавалерию на сырые равнины, орошаемые Бобром, Плайсе, Нейсе и Шпрее, и постоянно обходя левый фланг Макдональда, Блюхер вынудил его отступить от Левенберга на Лёбау, а от Лёбау на Гёрлиц. Он располагал 80 тысячами человек против Макдональда, не сохранившего и 50 тысяч вооруженных солдат. Несмотря на всем известную неустрашимость, Макдональд боялся, что деморализация солдат, горечь поражения генералов и попятное движение повлекут за собой новые несчастья, и во весь голос взывал о помощи.

Наполеон, принимавший решения мгновенно, рассудил, что не время передвигаться на Хойерсверду, то есть влево от большой Силезской дороги и во фланг Блюхеру, и терять на маневрирование хоть час, когда Макдональда теснят столь энергично. Оказание ему непосредственной помощи самым кратчайшим путем было единственным целесообразным маневром.

Приняв решение, Наполеон приказал спрямить движение, предписанное накануне двум дивизиям Молодой гвардии и сопровождавшей их кавалерии. Он отправлял их на Кенигсбрюк, а теперь перенаправил на Бауцен через Каменц, без промедления отправил Старую гвардию из Дрездена в Бишофсверду, а остаток Молодой гвардии под началом Мортье, ожидавший его приказов в Пирне, – в Штольпен. Прямое движение на Бауцен Наполеон предписал резервной кавалерии Латур-Мобура и пехоте Мармона. Выступив утром 3-го, войска должны были к вечеру подойти к Бишофсверде, а 4-го оказаться в Бауцене. Сам Наполеон собирался покинуть Дрезден в ночь на 4 сентября. Он послал Макдональду уведомление о выдвижении к Бауцену значительных сил и рекомендовал ему сохранить это в тайне, дабы Блюхер, не зная об их приближении, оказался застигнут врасплох. Наконец, он передал Нею, что ненадолго сворачивает в сторону от Хойерсверды, вернется через 3–4 дня и по-прежнему назначает пунктом соединения Барут, откуда позднее состоится марш на Берлин.

К вечеру 3 сентября Наполеон покинул Дрезден и наутро прибыл в Бауцен. Он отправил вперед семьдесят фургонов с ружьями, обувью и боеприпасами, дабы вернуть солдатам Макдональда часть того, что они потеряли. Он хорошо обошелся с маршалом, и не стал останавливаться на ошибках, допущенных на Кацбахе, приняв во внимание тяжелые обстоятельства и зная, что в подобном положении следует укреплять сердца поощрением, а не сокрушать их упреками. Стараясь не показываться, Наполеон ожидал прибытия кавалерии и Латур-Мобура, чтобы ринуться на Блюхера с достаточными силами.

К сожалению, среди германского населения сохранить секрет можно было только в пользу его противников. Множество уведомлений, посланных из Дрездена, уже сообщили и Силезской, и Богемской армиям о движениях гвардии, начавшихся утром 2 сентября. Этого было достаточно, чтобы догадаться, что Наполеон намеревается нанести Блюхеру удар. Поэтому прусский генерал, при всей его пылкости, верно исполняя план скрываться при появлении Наполеона, приготовился отойти назад и, если уже не отступил, то замедлил движение. Прибыв в Гёрлиц, он выдвинул авангарды к Бауцену, оставив в Гёрлице боевой корпус, а сам расположился на высоте Ландскроне, откуда просматривалась вся местность от Гёрлица до Бауцена.

Когда днем 4 сентября прибыли Латур-Мобур и Нансути, Мюрат возглавил их эскадроны и ринулся на авангарды Блюхера, встретив их к концу дня в окрестностях Вайсенберга. С силой атакованные авангарды были отведены назад, потеряв несколько сотен человек. Ночь остановила погоню. Блюхер решил уйти на следующий день за Нейсе и оставить в Гёрлице только арьергард, который будет занимать город, пока не подготовит всё для уничтожения мостов.

Наутро 5 сентября Наполеон во главе своих авангардов выдвинулся вперед от Райхенбаха и с первого взгляда с неудовольствием признал, что Блюхер снова, как и 22–23 августа, скрылся при его приближении. Тогда он приказал выдвигаться вперед и при вступлении в Гёрлиц довольствовался захватом и уничтожением тысячи неприятельских солдат. Пройдя через город атакующим шагом, обнаружили, что мосты через Нейсе перерезаны, а прусский арьергард завершает уничтожение того моста, которым и воспользовался, дабы скрыться от наших ударов.

Наполеону стало понятно, что дальнейшее преследование союзников приведет только к бессмысленному утомлению войск и увеличению расстояния между ним и Дрезденом. Поэтому он решил остановиться в Гёрлице, провести в нем два-три дня, чтобы восстановить мосты, предоставить отдых войскам и воодушевить своим присутствием корпус Макдональда, боевой дух солдат которого сильно пошатнулся.

Но уже вечером 5-го прибывшие днем из Дрездена депеши вновь переменили решение Наполеона и вынудили его покинуть Гёрлиц еще раньше. Сообщали о новом появлении Богемской армии на Петерсвальдской дороге, то есть в тылах Дрездена, точно как в дни недавних сражений. Было ли то настоящим вторжением армии, пожелавшей во второй раз атаковать Дрезден, или же только пустой демонстрацией? Не могли ли союзники попытаться, узнав о движении Наполеона на Бауцен, призвать его в Дрезден, чтобы, пользуясь стремительностью его решений и подвижностью солдат, изнурить в бесплодных движениях, не подпуская его так близко, чтобы он мог сразиться с ними и разбить? Последнее предположение было более чем правдоподобно. К сожалению, поскольку ничего полезного в Гёрлице сделать он уже не мог, Наполеон вернулся туда, где появились признаки опасности, пусть и легкие, и надежда на сражение, пусть и сомнительная. Он приказал гвардии не отходить далеко и отдыхать, чтобы быть готовой завтра исполнить его приказы, а сам вернулся из Гёрлица в Бауцен, чтобы приблизиться к месту событий и точнее оценить значение сведений, присланных ему из Пирнского лагеря. Не теряя времени, он ехал весь вечер и ночь и прибыл в Бауцен в два часа утра 6 сентября. Войска, идущие пешим ходом, следовали за ним в отдалении.

В Бауцене Наполеон нашел депешу министра Маре с сообщением от Сен-Сира о том, что Богемская армия внезапно и решительно дебушировала из Петерсвальда, с правым флангом в Пирне, центром в Гисхюбеле, левым флагом в Борне, и атаковала с такой мощью, что Сен-Сир счел должным отвести все четыре дивизии. При наличии таких сведений и бесполезности дальнейшего пребывания в Бауцене Наполеон ответил, что намерен выехать немедленно, чтобы уже к вечеру быть в Дрездене, и что за ним следом выступит вся его гвардия. Между тем, не поддавшись на обман и не приняв слишком всерьез новую демонстрацию, он отдал соответствующие приказы. По-прежнему не упуская из виду движения на Хойерсверду, Наполеон решительно отвел к Дрездену только гвардию, Молодую и Старую, насчитывавшую около 40 тысяч человек всех родов войск. Он направил Мармона, который двигался на воссоединение с ним, к Каменцу и Кенигсбрюку, откуда его нетрудно было и подтянуть к Дрездену, и выдвинуть на Хойерсверду. Он присоединил к Мармону сильное кавалерийское подразделение для преследования казаков и связи с Неем и Макдональдом. Последнему Наполеон рекомендовал расположиться в Бауцене, передвинув Понятовского к проходу Циттау, вновь вооружить разбежавшихся солдат и постараться, доведя действующий состав до 70 тысяч человек путем поимки всех мародеров, сохранить хотя бы линию Шпрее. Подбодрив маршала, Наполеон отбыл в Дрезден, куда прибыл утром 7-го.

Пробыв час или два в Дрездене, он отбыл в Пирну и остановился у Мюгельна, где находились арьергарды Сен-Сира. Вот что там произошло. Пруссаки и русские, без австрийцев, дебушировали из Богемии по Петерсвальдской дороге, попытались захватить с одной стороны Пирнское плато, с другой – плато Гисхюбеля, и оттеснили четыре дивизии Сен-Сира, занимавшие эти позиции. Корпус графа Палена, дебушировав по дороге на Фюрстенвальде, подошел к Борне. Огромная кавалерия, брошенная в этом направлении, сильно побеспокоила кавалерию Пажоля.

Потесненный Сен-Сир отвел 42-ю дивизию из Пирнского лагеря в Пирну, оставив, по обыкновению, несколько батальонов в крепости Кёнигштайн, 43-ю и 44-ю дивизии отвел от Гисхюбеля на Цигист, а 45-ю, поддерживавшую Пажоля, от Борны на Дону.

В таком положении и нашел его Наполеон. Что означало новое появление неприятеля? Продолжение тактики, посредством которой, казалось, хотели изнурить французскую армию, или настоящую атаку? Наполеон долго беседовал с Сен-Сиром и не показался убежденным ни в серьезности новой атаки, ни в том, что она есть не что иное, как одна из альтернатив вечного движения, которое в эту минуту, казалось, и составляло всю тактику союзников. Если они возобновляли операции в наших тылах, это должно было, вероятно, произойти дальше, то есть через дорогу из Комотау на Лейпциг, и появление кавалерийских отрядов на том направлении, замеченное двумя-тремя днями ранее, уже склоняло Наполеона к такой мысли. Впрочем, он повторил, что будет рад еще раз сразиться с Богемской армией между Дрезденом и Петерсвальдом, но не смеет на это надеяться, что он для того и приехал и его резервы потому-то на марше, завтра утром будут в Дрездене, а вечером в Мюгельне, и он будет действовать по обстоятельствам.

Сен-Сир, казалось, был другого мнения. Он верил в решительность атаки Шварценберга, судя по мощи, с какой дивизии 14-го корпуса были оттеснены двумя днями ранее, но более всего его удивляло, почему князь так приблизился к Дрездену, если это чистая демонстрация. Сен-Сира занимала и другая мысль: австрийцы, по всей видимости, отделились от пруссаков и русских, ибо он видел только последних и не заметил ни одного австрийского подразделения. Ведь в этом случае пришлось бы иметь дело не со 140–150 тысячами человек, а не более чем с 80–90 тысячами, и появлялась прекрасная возможность наброситься на союзников и одолеть их. Между тем в этом было некое странное противоречие, ибо разделение союзников исключало мысль о серьезной атаке на Дрезден. Наполеон склонялся к тому, что австрийцы отделились для подготовки позднейшего марша на Лейпциг и передвинулись в тех направлениях, которые вели к Лейпцигу. Что до предстоящих действий, Наполеон был согласен с маршалом в том, чтобы немедленно сразиться с Богемской армией, если она готова к сражению. Этому мешало только отсутствие резервов, еще преодолевавших расстояние между Бауценом и Дрезденом. Наполеон покинул Сен-Сира, чтобы в тот же день вернуться в Дрезден, откуда собирался отдать приказы армейским корпусам. Договорились, что маршал пошлет к нему гонца с уведомлением при первом же движении неприятеля.

Вот что на самом деле произошло у союзников. При первом известии из Дрездена о марше Наполеона в Лаузиц, австрийцы исполнили попятное движение в Богемии, соответствовавшее движению Наполеона, и ушли за Эльбу за горами, между Теченом и Лейтмерицем. Движение это имело двойную цель: во-первых, принять меры на случай, если Наполеон, к примеру, выдвинется на Прагу, и во-вторых, восстановить силы после жестокого удара, нанесенного австрийской армии в Дрезденском сражении. Русских и пруссаков оставили на Петерсвальдской дороге, дабы привлечь туда демонстрациями Наполеона и высвободить Силезскую армию, на которую он двинулся. Витгенштейн и Клейст исполнили порученные им демонстрации в полную силу и яростно атаковали дивизии Сен-Сира, так что тому понадобились вся его выдержка и всё искусство ведения оборонительных военных действий, чтобы избежать поражения.

Пока русские и прусские корпуса воевали в Петерсвальде, генерал Кленау между Комотау и Хемницем восстанавливал силы после полученных в Дрездене ударов и посылал отряды в Цвиккау и в Хемниц, подготавливая решающую операцию в наших тылах, которую союзники по-прежнему намеревались предпринять, но на сей раз в направлении Лейпцига, а не Дрездена.

Поэтому Наполеон был прав, считая, что союзники не помышляют о новой атаке на Дрезден и новое движение на наши тылы будет предпринято дальше, в направлении Лейпцига; а Сен-Сир, ошибаясь на этот счет, был прав в том, что русские с пруссаками отделились от австрийцев, предоставив удобный случай атаковать их. Тем временем, пока Наполеон бдительно следил за движениями Богемской армии, ожидая от нее какой-нибудь ошибки, на наших крыльях происходили новые события.

Мы помним, конечно, что при отъезде из Дрездена, направившись сначала на Хойерсверду, а затем повернув на Бауцен, Наполеон назначил Нею встречу в Баруте, с намерением присоединиться к нему, чтобы поддержать его движение на Берлин или двинуться туда самому. Ней, посланный принять командование из рук Удино, 3 сентября прибыл в Виттенберг и, желая выступить не позднее 5-го, провел смотр трех своих армейских корпусов, которые после поражения в Гросберене много потеряли в снаряжении, численности и боевом духе.

Недостаток снаряжения восполнили из обширных запасов Виттенберга; численный состав восстановить не смогли, ибо 12 тысяч человек были либо убиты и ранены в Гросберене, либо беспорядочно разбежались по дорогам. Три армейских корпуса, включая кавалерию Арриги, представляли от силы 52 тысячи человек на линии. Что до боевого духа, то после побед в Лютцене и Бауцене, он с первой же неудачей был глубоко поколеблен.

Получив предписание Наполеона двигаться на встречу с ним в Баруте, Ней должен был выдвинуться из Виттенберга в Йютербог и для этого проскользнуть слева направо, дабы скрыться от неприятельской армии, расположившейся у Виттенберга и обладавшей множеством кавалерии, а потому зорко за всем следившей.

Французская армия располагалась перед Виттенбергом полукругом: 7-й корпус (Ренье) слева, 12-й (Удино) в центре, 4-й (Бертрана) справа. Северная армия теснила ее столь плотно, что аванпосты вели непрерывные бои. Действуя с большим искусством, Ней оставил на всё утро 5-го на правом фланге перед неприятелем 4-й корпус и начал запланированное движение центром, состоявшим из 12-го корпуса. Он выдвинул его в направлении города Цаны, проведя за правым крылом, и захватил Цану у прусского корпуса Тауенцина. Преодолев некоторое сопротивление, в Цане форсировали небольшую реку и дебушировали за нее. Формировавший левое крыло 7-й корпус последовал за 12-м, поддержав его атаки на Цану, и когда оба они прошли, 4-й корпус, достаточно заняв неприятеля, также снялся с лагеря и присоединился к остальной армии, которая за один день передвинулась в Зейду, на пять лье вправо от Виттенберга. Наше движение стоило нам тысячи человек, но пруссакам оно обошлось вдвое дороже.

Шестого сентября нужно было прорываться на Йютербог, откуда оставался один марш до Барута. Ней решил, что 4-й корпус Бертрана, продолжавший формировать правое крыло армии и меньше всех сражавшийся накануне, отбудет первым в восемь утра и направится на Йютербог; 7-й корпус Ренье последует за ним, а 12-й корпус Удино – за 7-м. Поскольку неприятель был начеку и находился совсем близко, лучше было осуществлять дневное фланговое движение 50 тысяч человек против 80 тысяч одной плотной массой. Но корпуса двигались на расстоянии двух лье друг от друга и, в довершение несчастья, по песчаной равнине, при ветре, поднимавшем густые тучи пыли, застилавшие глаза.

С восьми часов до полудня продвигались, постоянно терпя с фланга набеги многочисленной конницы, которую наши всадники сдерживали с большим трудом. В полдень войска были внезапно осыпаны из пыльной тучи картечью. Сами того не зная, французы оказались перед корпусом Тауенцина, который накануне оттеснили, и приблизились к проходу Денневица, единственному препятствию, которое предстояло преодолеть при движении через огромную равнину. Поперек пути следования армии из Нидергёрсдорфа в Йютербог протекал неглубокий, но очень заболоченный ручей, через который можно было переправиться только в двух местах, в Денневице и в Рорбеке. Проходя от нашего левого фланга к правому, ручей поворачивал в Рорбеке и направлялся в Йютербог, описывая на своем пути множество зигзагов. Поскольку большая дорога, необходимая французской армии для продвижения парков в океане песка, шла через Денневиц, нужно было форсировать переправу прямо в Денневице. Заслышав пальбу, Бертран примчался на место и, когда туча пыли на миг рассеялась, узнал пруссаков. Он понял, что прорыв придется осуществлять через Денневицкий проход. Ней отдал приказ к немедленной атаке.

Впереди двигалась итальянская дивизия Фонтанелли. Ее генерал с несколькими батальонами вступил в Денневиц, прорвавшись через подразделение пруссаков, и перешел через ручей. Но не в Денневице, а за ним, на прекрасных позициях перед левым флангом французов решил неприятель оказать сопротивление, выставив против нас все имевшиеся у него силы. К счастью, на месте присутствовал пока только корпус Тауенцина: Бюлов спешил к месту событий, торопились и шведы с русскими, но они были еще дальше.

По выходе из Денневица располагалась равнина, окаймленная на горизонте лесом, а слева переходившая в цепь холмов, на одном из которых стояла мельница. Справа вдалеке виднелся Йютербог. Ней поставил слева рядом с мельницей дивизию Морана, в центре итальянскую дивизию, а справа – вюртембергскую. Установив артиллерию на выступающих частях участка, французские войска сдержали артиллерию Тауенцина и даже подавили ее огонь. Многочисленная конница неприятеля бросилась на французскую конницу, которая сама перешла в атаку, но была опрокинута. Тогда Моран выдвинул вперед на левом фланге два батальона 13-го и прикрыл поколебленную линию. На него ринулась вся кавалерия пруссаков и русских, но он встал в каре, и все ее усилия оказались бесплодны.

Между тем нашим корпусам следовало поспешить с выходом на линию, ибо неприятельские корпуса приближались, и корпус Бюлова, состоявший из 25 тысяч весьма воодушевленных пруссаков, уже дебушировал из деревни Нидергёрсдорф. Бюлов, как и в Гросберене, выдвинулся вперед, опередив приказ Бернадотта, и головы его колонн уже показались на нашем левом фланге, тогда как в наших тылах еще не было видно ни Ренье, ни Удино. Вскоре колонны Бюлова столкнулись с двумя батальонами 13-го, которые Моран расположил для опоры слева на возвышенности. Батальоны держались стойко, но были вынуждены уступить численности неприятеля. Артиллерия 12-го калибра, размещенная несколько сзади и выше, прикрыла их, осыпав пруссаков картечью. Превратившись из главнокомандующего в дивизионного генерала, Ней выдвинул вперед два батальона 8-го полка из дивизии Морана и отбил участок, который поневоле уступили батальоны 13-го. В то же время он слал гонца за гонцом к Ренье и Удино, призывая их поторопиться. Корпус Бюлова развернулся в линию, но дивизия Мора-на сумела противостоять всем неприятельским силам. Теснимая конниками, она встала в каре и возвела вокруг себя бруствер из тел убитых и выбитых из седла неприятельских всадников.

Начавшись в полдень, неравная борьба продолжалась с переменным успехом уже три часа, но французские войска не оставляли завоеванный выход за Денневицкий ручей. Между тем уже было отчетливо видно русскую и шведскую армии, приближавшиеся форсированным маршем на левом фланге французов к деревне Гельсдорф, к ручью, через который французы уже перешли. Одно подразделение Бюлова уже было близко, и если бы продвижение неприятеля продолжилось, сообщение между французскими войсками, уже вступившими в бой, и теми, что были еще в пути, могло прерваться. Ренье и Удино, которых Ней ошибочно оставил на слишком большом расстоянии от Бертрана, двигались окутанные тучами пыли и не считали нужным ускорить шаг. Получив, наконец, уведомление, они поторопились, и 7-й корпус, опередив 12-й, дополнил силы армии, от неравенства которых едва не пал 4-й корпус.

Согласно приказу Нея, предписавшего встать наискось на левом фланге, дабы сдержать Бюлова и дать отпор приближавшимся шведам и русским, Ренье выдвинул вперед дивизию Дюрютта, на которую более всего рассчитывал, и расположил ее за Денневицем, перед ручьем. С этой небольшой возвышенности дивизия могла использовать свою артиллерию. Саксонскую дивизию Лекока Ренье направил на Гёльсдорф, а вторую саксонскую дивизию, дивизию Лестока, оставил в резерве. Едва его диспозиции были исполнены, как Дюрютт, выдвинувшись к вершине угла, образованного нашей линией, остановил пруссаков, дебушировавших из Нидергёрсдорфа. Бригада Меллентина из саксонской дивизии Лестока пробилась в Гёльсдорф, выбила из него пруссаков и помешала неприятелю расположиться на нашем левом фланге.

Наконец прибыл Удино, прошел за корпусами, его опередившими, и, заметив грозившую слева бурю, ибо на Гельсдорф надвигались 40 тысяч шведов и русских, расположил две дивизии позади Лестока, а третью оставил в резерве. Благодаря подкреплению еще оставалось возможным, что 50 тысяч солдат Нея дадут отпор 80 тысячам неприятельской армии и доберутся до Йютербога, не потерпев поражения.

Но в эту минуту совместная атака Тауенцина и половины корпуса Бюлова на корпус Бертрана, ослабленный долгой борьбой, вынудила того отступить, и в четыре часа, потеряв более трех тысяч человек, Бертран уступил участок, отойдя не за Денневицкий ручей, а правее к Рорбеку и по-прежнему оставшись перед ручьем. Ней, слишком занятый тем, что было у него перед глазами, и недостаточно думая о сражении в целом, испугался, что из-за движения Бертрана Денневиц оголится, и предписал Ренье поместить дивизию Дюрютта прямо в Денневице, в то же время приказав Удино передвинуться из Гельсдорфа, где тот служил опорой саксонцам, в Рорбек, чтобы сформировать резерв позади Бертрана.

Это была двойная ошибка, ибо наш правый фланг, после того как Бертран приблизился к Рорбеку, был в меньшей опасности, чем левый, которому угрожало вторжение сорока тысяч неприятелей. Дюрютт с одной из двух своих бригад покинул удачную позицию, на которой стоял за Денневицем, перешел через ручей и завладел Денневицкой мельницей, брошенной Бертраном. Его второй бригады, оставшейся в одиночестве, было недостаточно для того, чтобы полноценно оборонять вершину нашего угла. В ту же минуту Удино с левой стороны этого угла передвинулся на его правую сторону. Тогда прусская дивизия Борстеля, при поддержке всадников и всей русской и шведской артиллерии, атаковала Гельсдорф и захватила его у саксонской бригады Меллентина. Хотя Удино и пытался, прежде чем отойти, помочь саксонцам отбить Гельсдорф, но, будучи вынужден продолжить движение, предоставил их самих себе. Саксонцы, сочтя себя брошенными и видя надвигавшихся на них шведов и русских, начали отступать и разбегаться. Несмотря на усилия Ренье, они бросили Гельсдорф, полностью оголили наш левый фланг и в беспорядке кинулись к Удино. К несчастью, внутри угла, сформированного нашей линией сражения, были собраны все наши парки и обозы. Воцарилась ужасающая неразбериха, и начался настоящий разгром.

Тем не менее дивизия Дюрютта, вынужденная оставить Денневиц, отступила в порядке; Удино, на которого отступил левый фланг, не поколебался, и Бертран смог целым и невредимым отойти в Рорбек за ручей. Однако сражение было проиграно, мы уступили поле битвы, дорога в Йютербог была закрыта, и цели движения достичь не удалось.

Равнину устилали 6–7 тысяч наших солдат и 8–9 тысяч неприятельских, а 11–12 тысяч солдат французской армии, в основном саксонцев и баварцев, разбежались. Беспорядок, усиливавшийся из-за густой пыли, был такой, что несколько саксонских батальонов, заслышав конский топот и решив, что это французская конница, не приготовились к обороне и обнаружили свою ошибку, когда уже было поздно становиться в каре. Некоторые были порублены саблями, большинство захвачены в плен. Для последних плен был скорее освобождением, и нам следует жаловаться скорее на их верность, нежели на их храбрость, ибо они бились отважно, пока не покинули нас, чтобы перейти под те знамена, куда влекло их сердце. Вечером и на следующий день ушла половина саксонцев и не меньше половины баварской дивизии.

Не было более возможности отступить на Виттенберг, оставленный движением армии к Йютербогу в семи-восьми лье слева, отступать можно было только на Торгау, находившийся позади нас на пути к Эльбе. Туда Ней и отступил в правильном порядке, потеряв, однако, два десятка орудий и более 15 тысяч человек, не менее половины которых составляли дезертиры. В его войске осталось около 32 тысяч солдат. Итальянцы остались верны французским флагам и сражались превосходно. Вюртембержцы сохранили превосходную военную выправку.

Восьмого сентября Ней воссоединился со всеми своими войсками под пушками Торгау. Как и следовало ожидать, в главных штабах царила крайняя горечь. Ней жаловался на медлительность Ренье и Удино, но особенно на слабое содействие Ренье, саксонские дивизии которого не устояли. Ренье защищал саксонцев и обвинял Нея в том, что он сам всё испортил ошибочным маневром, передвинув дивизии Удино слева направо. Удино, наименее раздраженный из всех, говорил, что двигался так быстро, как ему было предписано, и перекладывал вину за свою медлительность на главнокомандующего, который держал корпуса недостаточно сближенными, поскольку не предвидел сражения.

По прибытии в Торгау Ней оказался, можно сказать, в аду. Помимо недовольства солдат и нареканий командующих, которые ему приходилось сносить, помимо шумной толпы беглецов, которых ему нужно было вернуть к порядку, помимо трудности раздобыть всё, в чем был недостаток, Ней опасался еще и мятежа саксонцев. Плохо сдерживаемые недовольным Ренье, который слишком рьяно защищал их, они почти вслух грозили перейти на сторону неприятеля. Как и Макдональд, и Удино, Ней написал Наполеону, прося освободить его от поста главнокомандующего. «Я предпочитаю в таких условиях, – писал он благородно, – быть гренадером, нежели генералом; я готов пролить всю свою кровь, но с пользой». Опершись на Торгау и Эльбу, Ней мог препятствовать переходу через реку в течение нескольких дней, но не мог отстаивать его долго, по крайней мере без новых подкреплений.

В то время как происходили эти события, Наполеон, вернувшийся в Дрезден вечером 7-го, уже утром 8-го был вновь призван в Пирну Сен-Сиром, чтобы противостоять русским и пруссакам, намеревавшимся, казалось, продолжить атаку. Наполеон полагал, что это простая демонстрация; тем не менее он отбыл в Пирну вместе с гвардией и частью резервной кавалерии, вернувшимися из Бауцена тем же утром, и вновь переместился к Сен-Сиру, чтобы согласовать с ним предстоящие действия.

Русские и пруссаки, не заметив гвардии и кавалерийского резерва, которые всегда указывали на присутствие императора, продолжили наступательное движение, а Сен-Сир, отошедший к речке Мюглиц у Мюгельна, не хотел отступать за нее. Отход на другой берег означал окончательное оставление высот, в результате которого мы оказались бы отброшенными на равнину. Сен-Сир решил удержаться на Мюглице и оборонять берег реки, оставаясь в Доне.

Наполеон прибыл на места утром 8-го, намного раньше следовавших за ним подкреплений, и, так же как Сен-Сир, решил, что при уверенности в скорой поддержке 14-й корпус может целиком, не оставляя резерва, выдвинуться на неприятеля. Три дивизии 14-го корпуса тотчас построились в атакующие колонны и с силой потеснили войска Витгенштейна и Клейста. С одной стороны мы отбили плато Гисхюбеля на Петерсвальдской дороге, с другой оттеснили неприятеля на Фюрстенвальдской дороге в направлении Либштадта. Однако союзники отступали без поспешности, оставив сомнения по поводу того, какую позицию они займут на следующий день.

Вечером 8 сентября адъютант доставил известие о поражении при Денневице. Это было четвертое поражение после двух побед в Дрездене. Последнее поражение было особенно опасно, ибо помимо морального воздействия, растущего с повторением неудач, оно ставило под угрозу нижнюю часть Эльбы. Неприятель мог перейти через реку на левом фланге французов, в то время как Богемская армия, спустившись на правом фланге с Эрцгебирге и соединившись с корпусом, перешедшим через реку в Виттенберге, грозила полным окружением. Наполеон тотчас понял значение этого события, хоть и сохранил спокойствие. Однако, не строя иллюзий и подумав о том, что в его обширной империи всё предусмотрено для завоеваний, но ничего – для обороны, он решил отправить военному министру косвенный приказ заняться крепостями Рейна. Написать Кларку, что он начинает сомневаться в возможности удержаться в Германии, значило сделать мучительное, а главное, опасное признание, ибо волнение получателя могло привести к разглашению тайны. И Наполеон приказал министру Маре написать министру Кларку шифрованное письмо.

На следующий день Наполеон ранним утром отправился на участок, чтобы лично проследить за движениями неприятеля и предписать соответствующие диспозиции. Он располагал недавно реорганизованным 1-м корпусом под началом Мутона, расположенным перед Цигистом на Петерсвальдской дороге, и 14-м корпусом Сен-Сира, помещенным перед Доной на Фюрстенвальдской дороге. Чуть поодаль, за Мюгельном, но в боевых порядках, стояли три дивизии Молодой гвардии под началом Мортье и легкая кавалерия под началом Лефевра-Денуэтта. Остальная часть Молодой гвардии, Старая гвардия, корпус Мармона и кавалерия Латур-Мобура находились в Дрездене, чтобы суметь отразить непредвиденное нападение. Довольно далеко на правом фланге, в нескольких лье на дороге во Фрейбург, маршал Виктор со своим армейским корпусом наблюдал за проходами из Богемии, ведущими в Лейпциг. Три дивизии Молодой гвардии и 1-й и 14-й корпуса насчитывали около 55 тысяч человек. Этих сил было достаточно, чтобы одолеть Витгенштейна и Клейста.

Итак, французы расположились на двух дорогах одновременно: на Петерсвальдской дороге, новой, широкой и повсюду удобной для артиллерии, и на Либштадской дороге, старой и удобной для артиллерии только до Фюрстенвальде, а дальше пересекавшей высокую гору Гейерсберг по тропам, непроходимым для тяжелых повозок. Сен-Сир предложил выступить по старой Богемской дороге, быстро передвинуться с 14-м корпусом и Молодой гвардией на Либштадт и Фюрстенвальде, затем двинуться во фланг неприятельской колонне, шедшей по Петерсвальдской дороге, перейти через Гейерсберг и перерезать неприятелю пути отступления в Богемию. По его мнению, располагая множеством саперов и приложив усилие, можно было расчистить путь артиллерии и выйти на обратный склон Гейерсберга, то есть в тылы неприятеля, с достаточным количеством пушек.

Наполеон одобрил план Сен-Сира, хотя не знал, удастся ли провезти через Гейерсберг артиллерию; но в любом случае, было больше шансов нанести урон неприятелю, двигаясь у него на фланге, чем атаковав его в лоб на Петерсвальдской дороге. Соответственно, в то время как Мутон с 1-м корпусом двинулся от Цигиста на Гисхюбель, а от Гисхюбеля на Петерсвальд, тесня неприятеля с фронта, Наполеон, оставшись с колонной Сен-Сира, довольно быстрым шагом двинулся боковой дорогой с 14-м корпусом и Молодой гвардией. Движение продолжалось весь день 9-го.

Клейст и Витгенштейн, не заметив подведенных Наполеоном подкреплений, догадались о его присутствии по одной только быстроте движения войск и тотчас начали отступать. Однако отступали они без спешки, и Наполеон, двигаясь параллельно им по старой Богемской дороге, постоянно видел их на фланге. Хотя он недостаточно опережал их, чтобы отрезать, бросившись с одной дороги на другую, но надеялся захватить их с тыла на следующий день, если сможет перевести через горы артиллерию. Вечером 9-го встали на бивак в Фюрстенвальде.

Утром 10 сентября передвинулись через Эберсдорф к перевалу, с которого открылся печальный вид на театр кульмских событий. Перейдя через перевал с Сен-Сиром и его легкими войсками, Наполеон увидел на некотором расстоянии слева неприятельские войска, спешившие перейти через горы. Заняв удобную позицию на одной из высот, контролировавших дорогу, можно было принудить неприятеля к гибельному отступлению по почти непроходимым тропам и взять блестящий реванш за Кульм.

Артиллеристы храбро устремились к скалам. Солдаты и саперы принялись за дело, но не смогли втащить пушки на перевал: артиллерия остановилась перед непреодолимым препятствием. Для его преодоления понадобились бы сутки, но за это время неприятель успел бы перейти через горы. Перейдя через Гейерсберг только завтра или повернув влево на Петерсвальдскую дорогу, можно было, правда, довольно сильно прижать пруссаков и русских. Но такое решение было чревато опасностями, подвергаться которым не позволяла осторожность, особенно когда имелось столько причин срочно вернуться в Дрезден: и поражение при Денневице, и новое нападение Блюхера на Макдональда, и, наконец, появление многочисленных конных отрядов на дорогах, ведущих из Богемии в Саксонию. Как только стало ясно, что перейти через Гейерсберг за два часа невозможно, Наполеон принял решение остановиться. Тем не менее, поскольку ему не давало покоя часто повторявшееся известие о вторжении в Саксонию партизан, он предпочел, чтобы его войска оставались на позиции: Сен-Сир – в Гайерсберге, а Мутон – в Нолленберге, тот и другой – у горных проходов. Полагая, что партизаны являются предвестниками более значительных корпусов, начинавших движение на Лейпциг, которое он всегда считал возможным, Наполеон решил удерживать их несколько дней над Кульмом, наводя страх своим присутствием, чтобы успеть устроить диспозиции, соразмерные новой опасности.

А потому он просто отвел в сторону Сен-Сира и объявил, что отказывается от атаки, не объяснив маршалу всех причин, слишком многочисленных, чтобы на них останавливаться, и к тому же не обо всем он хотел говорить. Наполеон приказал маршалу держаться на угрожающей позиции над Теплицем не менее двух дней, а затем покинул его. Поехав в Холлендорф, Наполеон дал такие же инструкции Мутону, предписав ему сохранять угрожающую позицию у выхода из гор, а сам 12-го вернулся в Дрезден.

По возвращении Наполеону следовало подумать о своем положении, которое в самом деле стало опасным и даже начинало делаться тревожным. Он превосходно распознал принятый союзниками в Трахенберге план двигаться на него всем вместе, скрываясь при его появлении и решительно выдвигаясь, как только его соратники останутся одни, изнурить его в бесполезных гонках и, достаточно ослабив, попытаться окружить и раздавить. Он не падал духом, но ясно видел, как сжимается вокруг него кольцо, в котором пытаются его запереть. Четыре сражения были проиграны там, где он отсутствовал. Поражения при Кацбахе, в Гросберене, Кульме и Денневице превзошли по значимости Дрезденскую победу; пытаясь их предотвратить, Наполеон впустую перемещался на Гёрлиц, а потом на Петерсвальд, и каждый раз от него ускользала возможность большого сражения, посредством которого он надеялся всё исправить. Создавшееся положение вскрывало единственный недостаток его плана концентрической войны вокруг Дрездена, заключавшийся в том, что он слишком растянул радиус действий. В результате Наполеон оказался слишком далеко от своих соратников, чтобы направлять и поддерживать их, а передвижения, которые ему приходилось то и дело выполнять, отнимали у него время, а у его молодых солдат – силы и мужество. Теперь Наполеон понимал это и, покорившись очевидности и, главное, понуждаемый плачевным состоянием войск, задумал приблизить к себе своих генералов. С этими намерениями он и вернулся в Дрезден, и в соответствии с ними были рассчитаны и отданы его приказы.

При возобновлении военных действий Наполеон располагал на Эльбе 360 тысячами человек, от Дрездена до Гамбурга, не считая гарнизонов Эльбы, Одера и Вислы, корпуса Ожеро в Баварии и корпуса Евгения в Италии. Теперь, в результате событий, о которых мы рассказали, у него оставалось не более 250 тысяч человек. То есть его потери, включая боевые потери и потери от усталости и дезертирства, составили более 100 тысяч человек. Его союзники саксонцы и баварцы либо переходили на сторону неприятеля, либо убегали домой в крестьянском платье; французы, разумеется, не переходили на сторону неприятеля, но бродили, побросав оружие, вокруг армии, истощая ресурсы деревень, где находили пристанище. Эта печальная привычка оставлять ряды, катастрофически развившаяся от усталости, холода и голода в Русской армии, начинала проявляться у нашей армии и в Германии, нарастая после каждого марша, каждого боя с неопределенным исходом и каждого поражения. Внимание Наполеона в этом отношении было обострено особенно, и помимо всего остального он был весьма озабочен поиском продовольствия, которого становилось всё меньше, ибо в радиусе двадцати пяти лье от Дрездена с мая месяца жили многие тысячи людей.

Вот такие размышления одолевали императора по возвращении в Дрезден, размышления, в которых его не утешали большие потери неприятеля. Ведь союзники несли только боевые потери, а не теряли солдат из-за измен или лишений. Неслыханное воодушевление германцев поминутно приводило в их ряды новых солдат. Поговаривали о целой резервной армии, подходившей из Польши под началом генерала Беннигсена, а австрийцы, чьи ряды весьма поредели в Дрездене, завершили подготовку войск, еще не готовых к моменту возобновления военных действий. Благодаря содействию населения, британским субсидиям и добровольно принятому повсеместно обращению бумажных денег они в избытке располагали продовольствием. Поэтому коалиция располагала вовсе не меньшей, а гораздо большей, чем она надеялась, численностью войск. Действующий состав ее армий приближался к 600 тысячам солдат. И Наполеон должен был противостоять этой грозной силе с 250 тысячами уже уставших и полуголодных молодых солдат.

Не помышляя еще об отходе с Эльбы на Рейн, Наполеон решил только подтянуть свои позиции к Дрездену и плотнее сосредоточиться вокруг него, чтобы преодолевать меньшие расстояния, когда придется передвигаться к одному из пунктов окружности, и быстрее собирать сильный резерв.

Макдональд был вынужден покинуть Шпрее и Бауцен из-за движения, которое предпринял Блюхер против Понятовского, отбросив того от Циттау на Румбург. Он вернулся к Дрездену и встал у речки Вессниц, впадающей в Эльбу у Пирны. Наполеон расположил Макдональда с его старыми корпусами и Понятовским у этой реки: Понятовского (8-й) – в Штольпене, Лористона (5-й) – в Дребнице, Жерара (11-й) – в Шмидефельде, Суама (3-й) – в Радеберге. Теперь он мог за час получить от них известия, за два часа присоединиться к ним и за шесть часов прислать 40-тысячную гвардию на помощь тому, кто будет атакован.

Кроме того, Наполеон постарался связать позицию Макдональда за Эльбой с позицией Сен-Сира по эту сторону реки. Прежде всего, он не хотел, чтобы ему приходилось спешить кому-то на помощь при каждом новом витке движений, которым продолжал предаваться неприятель. И он принял меры, чтобы неприятелю, если он еще раз спустится от Петерсвальда на Пирну, пришлось захватывать чрезвычайно сильные позиции и сражаться всерьез. Тогда стоило бы труда переместиться и сразиться с ним.

Соответственно, Наполеон приказал укрепить все подступы к плато Пирны и Гисхюбеля, на которые неприятель неизбежно дебушировал дорогой из Петерсвальда. Плато Пирны, превосходящее плато Гисхюбеля, было доступно у Лангенхеннерсдорфа. Наполеон приказал соорудить там несколько редутов и разместил 42-ю дивизию (Мутона-Дюверне), охранявшую в то же время форты Лилиенштайн и Кёнигштайн на Эльбе. Плато Гисхюбеля пересекала дорога из Петерсвальда в самом Гисхюбеле: Наполеон приказал также построить там многочисленные редуты и послал туда три дивизии 1-го корпуса под началом Мутона. Чтобы придать обороне связность, 42-ю дивизию, отделенную от 14-го корпуса, поместили под командование Мутона, а самого графа Лобау – под командование Сен-Сира. На случай, если оба плато будут форсированы с внешнего края, Наполеон приказал укрепить замок Зонненштайн на оконечности Пирнского плато и Кольберг на оконечности Гисхюбельского плато, чтобы неприятелю пришлось преодолевать вторую линию обороны. Наконец, справа от этих двух позиций, перед старой дорогой из Теплица, Наполеон поставил Сен-Сира с тремя остальными дивизиями 14-го корпуса и предписал ему возвести редуты, оснащенные мощной артиллерией. Новая атака на эти хорошо укрепленные и обороняемые семью дивизиями позиции уже не могла остаться чистым притворством.

Кроме того, Наполеон подготовил для этих семи дивизий резерв из двух дивизий Молодой гвардии, расположенных в городе Пирне. Остальная часть Молодой гвардии и вся Старая гвардия остались, по обыкновению, в Дрездене. Наполеон не ограничился этими мерами. Он решил создать секретную связь между позициями Макдональда и Сен-Сира на разных берегах Эльбы. В дополнение к двум мостам между фортами Кёнигштайн и Лилиенштайн, он приказал навести третий мост прямо в Пирне, чтобы Молодая гвардия и часть корпуса Сен-Сира могли неожиданно перейти через Эльбу и обрушиться на левый фланг неприятеля в случае атаки на Макдональда, а Понятовский с частью войск Макдональда мог ринуться на правый фланг неприятеля в случае атаки на Сен-Сира. Наполеон надеялся, что благодаря этим комбинациям ему уже не придется столько бегать или хотя бы не придется делать это понапрасну, защищаясь от корпусов, которые развлекаются ложными атаками без намерения биться всерьез.

Что до партизанских отрядов, появившихся во множестве не только на дороге из Комотау в Лейпциг, но и на дороге из Карлсбада в Цвиккау, Наполеон решил выделить для их преследования некоторое количество кавалерии. Если они были партизанами, двигавшимися куда придется, их следовало уничтожить, если же они являлись авангардами армии, выдвигавшейся на Лейпциг, следовало выяснить направление их движений. Наполеон отделил Лефевра-Денуэтта с тремя тысячами легких конников и приказал ему отойти на Лейпциг. Генерал должен был взять во временное пользование легкую кавалерию у находившегося во Фрейбурге Виктора и у Нея, позаимствовать две тысячи пехотинцев у генерала Маргарона, располагавшего в Лейпциге множеством маршевых батальонов, и с этими объединенными силами обрушиться на партизан, которые наводнили Саксонию и перехватывали наши конвои. Партизанами, похоже, руководил саксонский генерал Тильман, который перешел на сторону неприятеля несколькими месяцами ранее и теперь с легкой австрийской пехотой и казаками Платова перерезал наши коммуникации и пытался поднять восстание в Саксонии в наших тылах. Лефевр-Денуэтт с 7–8 тысячами конников и двумя тысячами пехотинцев получил задание неустанно преследовать их.

И, наконец, вот что приказал Наполеон относительно маршала Нея, отступившего на Торгау. Прежде всего, чтобы придать единство его армии, Наполеон провозгласил роспуск 12-го корпуса, состоявшего под началом Удино, и призвал маршала к себе. Две французские дивизии этого корпуса он распределил между 4-м и 7-м корпусами, дабы укрепить их состав, а остаткам баварской дивизии назначил сопровождать большие парки, ибо уже невозможно было с уверенностью использовать баварцев на линии. Он перевел под командование Нея превосходную польскую дивизию Домбровского, составлявшую часть действующей дивизии Магдебурга, выходившую из крепости под началом генерала Жирара и теперь на неопределенное время обреченную на бездействие. Ней разместился между Торгау и Виттенбергом, дабы преградить путь или хотя бы оказать сопротивление первому же неприятельскому корпусу, который попытается перейти через Эльбу. При численности в 36 тысяч человек он, разумеется, не мог противостоять большой армии, которая решительно захочет совершить переправу, но он мог препятствовать переправе, пока ему не окажут помощь.

Наполеон придумал временную меру, чтобы обеспечить Нею помощь, когда она ему понадобится, меру, как и все принимаемые им меры, призванную служить сразу нескольким целям. Он поместил Мармона с 18 тысячами пехотинцев и Латур-Мобура с 6 тысячами конников в Гроссенхайне за Эльбой на полпути от Дрездена к Торгау. Эти 24 тысячи человек, помимо того что были готовы помочь Нею, должны были защищать навигацию от Гамбурга до Дрездена, которая была сильно затруднена, после того как победивший на левом фланге неприятель приблизился к берегам Эльбы. Расквартированным в Гроссенхайне корпусам назначалось обеспечивать подвоз продовольствия по Эльбе, равно как эвакуацию раненых и больных, которых Наполеон отправлял в Торгау, Виттенберг и Магдебург.

Таковы были диспозиции Наполеона, когда он в середине сентября вернулся в Дрезден. Он верил, что достаточно подтянул свои позиции, и даже надеялся благодаря прибытию продовольствия суметь перезимовать, не изнуряя себя в бесплодных гонках для отражения ложных атак. Имелось только одно серьезное неудобство – возможная потеря крепостей Одера и Вислы, многочисленные гарнизоны которых, блокированные уже более восьми месяцев, наверняка не продержались бы дольше осени. Но это зло было уже не исправить, и теперь Наполеон помышлял только о том, чтобы продержаться на Эльбе, что для тех же гарнизонов стало бы поводом к уверенности и причиной продолжать сопротивление.

Пока он предавался этим размышлениям в Дрездене, новые действия неприятеля внезапно призвали его в Пирну. Австрийцы, оправившись от жестоких ударов 26 и 27 августа, вернулись в Теплиц, почувствовав, что совершили ошибку, оставив Клейста и Витгенштейна одних перед французской армией. Едва узнав об их возвращении, Витгенштейн утром 13 сентября решил перейти через горы и снова показаться перед Пирнским и Гисхюбельским лагерями. Ему не пришлось совершать больших усилий, чтобы увлечь пруссака Клейста, и они оба возобновили атаку на Сен-Сира и Мутона, особенно на последнего. К сожалению, укрепления, которые Наполеон приказал 11 сентября возвести в Лангенхеннерсдорфе, Гисхюбеле и Борне, не могли быть закончены к 13-му, и Мутону пришлось отступить на Гисхюбель, как уже происходило неоднократно. Наполеону пришлось снова передвинуться к Богемским горам, чтобы еще раз отбросить за них непрестанно его тревоживших утомительных гостей.

И вот 15 сентября он возглавил свои войска и оттеснил неприятеля от Гисхюбеля на Петерсвальд в большом беспорядке. Однако единственным результатом вновь стали только несколько сотен взятых в плен и убитых, а неприятель гордо остался на позиции перед проходами Холлендорфа, у подножия хребта, отделяющего Саксонию от Богемии. На следующий день Наполеон двинулся к Холлендорфскому проходу, в то время как справа Сен-Сир направился от Фюрстенвальде к перешейку Гейерсберг, через который не смогли перебраться 10-го. Русских и пруссаков упорно преследовали. Миновав ущелья, красные уланы гвардии ринулись на них галопом и захватили великое множество пленных. К концу дня прибыли в окрестности Кульма и обнаружили всю Богемскую армию, расположившуюся на сильных позициях, на которых трудно было успешно атаковать ее. После возвращения австрийцев в ней насчитывалось не менее 120 тысяч человек, а у Наполеона оставалось не более 60 тысяч. Ему пришлось бы оголить берега Эльбы, чтобы привести столько же, а случай был на деле не настолько хорош, чтобы он рискнул оставить без прикрытия важные пункты своей линии.

Следующий день Наполеон потратил на артиллерийский обстрел русских и уничтожил некоторое количество солдат; но ужасная гроза с дождем, градом и снегом, подвергнув тяжким испытаниям войска, стала достаточной причиной для отступления. Он ушел обратно за горную цепь, попрощавшись с Богемскими равнинами, которые ему не суждено было снова увидеть, и занял позицию в Пирне, близ моста, который приказал перебросить скрытно, дабы неприятель не заподозрил, какая масса сил может в несколько часов дебушировать на тот или другой берег. Наполеон собрал там всю гвардию и держал ее наготове, чтобы подвести на помощь Макдональду или Сен-Сиру в случае серьезной атаки на правый или левый берег Эльбы. Полагая, что союзники продолжат поочередные движения взад-вперед, он надеялся перестать изнашивать сапоги своих солдат и пережить зиму. Но союзники могли предпринять и серьезную атаку, которая повлекла бы за собой решающее сражение. На эту последнюю возможность он больше всего и надеялся, и она на деле была близка к осуществлению, но не в тех условиях, на которые он рассчитывал.

Союзники, в самом деле, решили закончить кампанию сражением. Их тактика, состоявшая в том, чтобы избегать Наполеона и атаковать его соратников, не могла оставаться вечно, и ее уже хватило, чтобы чрезвычайно его ослабить. Должна была наступить минута, желанная и страшная одновременно, когда они бросятся на него всей массой и одолеют. Большая Богемская армия, самая сильная и лучше других составленная, почти оправившаяся в Кульме от удара, полученного под стенами Дрездена, склонялась к тому, чтобы предпринять новый десант из Богемии в Саксонию в тылы Наполеона, и вернулась к первоначальной идее передвинуться через Комотау и Хемниц на Лейпциг. Однако прежде чем отважиться на столь опасное предприятие, которое должно было привести к смертельному поединку с Наполеоном, она пожелала, чтобы две из трех действующих армий, к примеру, Силезская и Богемская, двигались совместно. Она хотела, чтобы русская резервная армия под началом Беннигсена, давно приготовленная в Польше и уже прибывшая в Бреслау, заняла место Блюхера перед Дрезденом; а тот, скрывшись при удобном случае, отправился через Циттау на соединение с армией Шварценберга, и уже они вместе двинулись на Лейпциг.

Блюхер и его офицеры горели желанием прийти к развязке и ради нее готовы были не считаться ни с чем. В начале сентября Блюхер послал в Богемию доверенного человека, чтобы прощупать настроения прусских офицеров из окружения короля и внушить им мысль о крупной операции в тылах Наполеона. Посланец нашел офицеров весьма склонными к тому, чтобы со всем покончить, однако они придерживались идеи передвинуть в Богемию самого Блюхера и направить на Лейпциг объединенные силы Богемской и Силезской армий. Но Блюхер и его окружение из союза Тугенбунд слишком дорожили независимостью, чтобы добровольно перейти под командование объединенного штаба государей. У них нашлись лучшие доводы, нежели любовь к независимости, чтобы отклонить предложение присоединиться. Ведь Силезской армии вряд ли удалось бы полностью скрыть свое движение от Наполеона, чтобы дойти до Богемии, пересечь горы и не навлечь на себя страшного удара.

К тому же самые неудовлетворительные известия приходили из Северной армии. Помещенные при Бернадотте русские и особенно прусские генералы жаловались на его бездействие во время сражений в Гросберене и Денневице. Они недвусмысленно обвиняли его в осторожности, граничившей со слабостью, или в неверности, граничившей с предательством. Они утверждали, что в обоих сражениях он предоставил действовать прусским генералам, а когда у них возникали трудности, не спешил им помочь;

что он не захотел или не решился уничтожить французскую армию, когда имел такую возможность. И поэтому Блюхер предлагал не передвигать Силезскую армию для совместных действий с Богемской или Северной армиями, а присоединить ее к последней, ибо наверняка она будет действовать только под контролем и по побуждению. Вместо того чтобы самому отправляться в Богемию, Блюхер предлагал отправить туда армию Беннигсена (движение которой через Циттау он мог прикрыть), чтобы она в полной безопасности присоединилась к Шварценбергу в Теплице. По окончании движения Беннигсена он предлагал исполнить ложную атаку на укрепленный лагерь Дрездена, а затем, оставив у Дрездена кое-какие кавалерийские войска, дабы обмануть французов, передвинуть 60 тысяч человек в низовья Эльбы; заставить Бернадотта перейти через Эльбу в Виттенберге и вместе с ним подняться по течению Мульде до Лейпцига во главе 120–130 тысяч человек, в то время как Шварценберг, подкрепленный Беннигсеном, подойдет к Лейпцигу более чем с 200 тысячами. Так в тылах Наполеона окажется не менее 320 тысяч человек, и его принудят к генеральному сражению.

План Блюхера по справедливости показался союзникам лучше задуманного в Богемии и его приняли. Договорились, что Беннигсен, пересекший Силезию с резервной армией в 50 тысяч человек, направится к проходу Циттау, уже не охраняемому Понятовским, проникнет в Богемию, перейдет под прикрытием гор через Эльбу и присоединится к Шварценбергу в Теплице; тогда Шварценберг, располагая примерно 200 тысячами человек, начнет движение и, оставив простой заслон в Петерсвальдском проходе, дебуширует в Саксонию через Комотау. Тем временем Блюхер, исполнив энергичные демонстрации перед Дрезденом, быстрым движением скроется на правый фланг, перейдет через Эльбу в Виттенберге и заставит Бернадотта перейти через нее в Рослау; оба они пройдут между Мульде и Заале к Лейпцигу, в то время как Шварценберг подойдет к Лейпцигу с противоположной стороны. Таким образом, все воссоединятся под Лейпцигом, чтобы дать Наполеону гигантское сражение.

Как только план был принят, тотчас приступили к его выполнению. Беннигсен 17 сентября проник в проходы Циттау и 23 сентября добрался до Теплица. Блюхер тайно информировал Тауенцина и Бюлова о своих планах, предписал им хорошенько занять французов перед Виттенбергом, Торгау и Гроссенхайном, а сам беспрерывно метался вокруг Дрездена, чтобы скрыть приготовления к основному движению в низовьях Эльбы.

Эти беспрерывные метания, неоднократное появление партизан Тильмана и Платова на нашем правом фланге и в тылах и приготовления к переходу в низовьях Эльбы быстро внушили Наполеону мысль о приближении крупных событий. Двадцать второго сентября стечение мелких обстоятельств пробудило его бдительность. Мармон, как мы знаем, был помещен в Гроссенхайне, чтобы защищать конвои с продовольствием, поднимавшиеся по Эльбе к Дрездену, и конвои с ранеными, спускавшиеся из Дрездена. Мера предосторожности оправдала себя: груз муки добрался до Дрездена, а множество раненых без происшествий прибыли в Торгау. Но внезапно легкая кавалерия генерала Шастеля подверглась атаке тяжелой кавалерии Тауенцина и была энергично оттеснена. В то же время Бюлов, бомбардировавший Виттенберг, похоже, намеревался перебросить мост в окрестностях крепости, а выше русский генерал Сакен, формировавший правый фланг Блюхера перед Дрезденским лагерем, совершил несколько совершенно очевидных движений. Догадываясь о плане союзников, Наполеон заподозрил, что все эти метания от Дрездена до Виттенберга скрывают попытку Блюхера передвинуться в низовья Эльбы, и тотчас насторожился. Он без промедления явился в Дрезден и предписал Макдональду с тремя корпусами исполнить глубокую разведку, беспощадно оттеснить неприятеля на Бауцен и узнать в точности, там Блюхер или его там уже нет. Затем Наполеон дал знать Макдональду, что сам последует за ним с частью гвардии, чтобы с силой выступить против Силезской армии, если только она осталась на прежних позициях.

Разведка армии Макдональда, начавшаяся 22 сентября и продолжившаяся 23-го до Бишофсверды, обнаружила присутствие Блюхера с прежними силами на прежнем месте. Захватили пленных из корпусов Ланжерона, Йорка и Сакена, из чего Наполеон заключил, что поторопился приписать неприятелю дерзкие замыслы, и почти усомнился в них. Присутствие в Бишофсверде трех корпусов, составлявших Силезскую армию, не обманув Наполеона и не помешав ему поверить в столь быстро разгаданный план, побудило его, однако, считать, что исполнение его состоится не так скоро. Найдя Блюхера на прежней позиции, Наполеон решил, что он уйдет гораздо позже, и отдал диспозиции хоть и верные, но не столь спешные, как в случае ухода австрийского генерала.

Так, Наполеон решил еще ближе подтянуть войска к Дрездену, оставив перед городом только 11-й корпус, которым Макдональд всегда командовал непосредственно, и удовлетворить просьбу маршала, освободив его от командования 3-м, 5-м и 8-м корпусами. Третий корпус (Суама) Наполеон отправил в Мейсен, небольшой городок на Эльбе под Дрезденом. Корпус Мармона (6-й) с тяжелой кавалерией Латур-Мобура он отвел от Гроссенхайна к тому же Мейсену, чтобы им было удобнее оказать помощь Нею в случае попытки перехода через Эльбу в Торгау или Виттенберге. Пятый корпус (Лористона) он перевел прямо в Дрезден, а 8-й корпус (Понятовского) направил на дорогу в Вальдхайм и Лейпциг, для оказания помощи Лефевру-Денуэтту в борьбе с партизанами Тильмана и Платова и формирования головной колонны армии на случай, если придется поворачивать назад, на неприятельские войска, подходившие из Богемии. Тем самым Наполеон принял меры предосторожности в верном направлении, но, повторим, не торопясь, ибо не считал замыслы союзников столь близкими к осуществлению, какими они были в действительности.

К этим мерам он добавил и иные: смутное предчувствие предупреждало его, что скоро война может перенестись на Рейн или на Заале. Он предписал генералу Ронья, который руководил инженерными войсками Великой армии с тех пор, как генерал Аксо был взят в плен, восстановить оборонительные укрепления и подготовить мосты в Мерзебурге на Заале, дабы обеспечить себе линию отступления. Он приказал эвакуировать из Дрездена в Лейпциг, из Лейпцига в Эрфурт, из Эрфурта в Майнц всех раненых и больных, для каких найдутся средства транспортировки по суше. Предвидя, что война будет долгой и ожесточенной, он составил декрет о призыве 120 тысяч человек из предыдущих – 1812, 1811 и 1810 – годов и другой декрет – о призыве 160 тысяч из набора 1815 года, с опережением на два года. Все призывники 1814 года уже находились в сборных пунктах. Наконец, Наполеон отдал военному министру прямые приказы о приведении в состояние обороны крепостей Рейна и Италии. Между тем, предписывая эти меры на границах, он отменил приказ о подготовке продовольственных запасов на Рейне, дабы избавить жителей от досадного и, по его мнению, преждевременного беспокойства.

В то время как Наполеон принимал эти меры, союзники исполняли двойное движение на Лейпциг через Богемию и низовья Эльбы гораздо раньше, чем он предполагал. Шварценберг, выдвинув вперед австрийскую колонну, двигался из Теплица на Комотау, а Блюхер, оставшись неподвижным в присутствии Наполеона, внезапно скрылся и прошел вдоль Эльбы от Дрездена к Виттенбергу. Дабы лучше скрыть свое движение, он выдвинул вперед правый фланг, сформированный Сакеном, и приказал ему провести сильную атаку на Мейсен с намерением провести центр и левый фланг позади правого, сделавшегося столь видимым, а затем мчаться к Виттенбергу. Он предполагал скоро подтянуть и правый фланг и присоединить его перед Виттенбергом, где он намеревался перейти через Эльбу.

Блюхер начал операцию 25 сентября и, пока Сакен атаковал аванпосты Макдональда с одной стороны и аванпосты Мармона с другой, выдвинулся к Нижней Эльбе. Он оставил вместо себя перед Дрезденом русский корпус Щербатова численностью 8 тысяч человек, а также легкую австрийскую дивизию Бубны, численностью 10 тысяч человек, поручив ей охранять Циттау, когда Понятовский появится в этом пункте. Этого корпуса в 18 тысяч человек было довольно, чтобы обмануть и самый опытный глаз.

Так Блюхеру удалось скрыться, и он незамеченным двигался на Виттенберг 26, 27 и 28 сентября. Энергичная атака Сакена показалась сначала необъяснимой и была истолкована как попытка прощупать левый фланг Макдональда и, возможно, как признак скорой атаки на укрепленный лагерь перед Дрезденом. Наполеон приказал укрепить левый фланг, чтобы сделать его неодолимым для любых усилий неприятеля.

Но движение Блюхера, сочетавшееся с движениями Тауенцина и Бюлова и самого Бернадотта, не могло укрыться от бдительности Нея, против которого эти операции и были направлены. Маршал видел, как Бюлов перебрасывает мост в Вартенбурге и поддерживает его несколько дней, а другие корпуса принца Швеции подготавливают средства переправы в Барби и Рослау. Не решившись противостоять этим попыткам с 36 тысячами человек из опасения навлечь на себя атаку 80 тысяч, он ограничился тем, что оказал сопротивление попытке переправы у Вартенбурга, поскольку она происходила ближе всего к Дрездену и воспрепятствовать ей было важнее всего. Ней немедленно написал Наполеону, предупредив его о том, что в настоящее время осуществляется, или должен осуществиться в ближайшие дни, переход значительных сил неприятеля через Эльбу между Виттенбергом и Магдебургом.

События в стороне Богемии были не менее значительны. Лефевр-Денуэтт с несколькими тысячами конников пустился в погоню за Тильманом, который проник в Саксонию через проход из Карлсбада в Цвиккау и направился на Вайсенфельс, будто хотел перерезать наши коммуникации с Заале. Лефевр-Денуэтт нанес ему несколько поражений и отбросил на Альтенбург. Но в эту минуту Платов, дебушировав с казаками и пятью тысячами австрийцев, в том числе тремя тысячами конников, атаковал Лефевра-Денуэтта в лоб силами более чем 10 тысяч человек, а Тильман быстрым движением попробовал захватить его с тыла. Лефевр-Денуэтт смог уйти от них, отступив на Лейпциг и потеряв несколько сотен человек. Эту неудачу вскоре исправил Понятовский, ушедший за Эльбу к Фробургу с 8-м корпусом и 4-м кавалерийским. Понятовский, в свою очередь, ринулся на Тильмана и Платова, уничтожил четыре сотни человек и захватил три. Все эти удачные и неудачные бои обладали тем преимуществом, что превосходно осведомили Наполеона о движении неприятеля, и он смог разглядеть в проходах из Комотау в Хемниц и из Карлсбада в Цвиккау не одних партизан, а головные колонны Богемской армии, состоявшие из австрийцев, русских и пруссаков.

Впрочем, весть о скором ее появлении распространилась уже по всей Саксонии. Если Наполеон и мог иметь сомнения – не на предмет планов неприятеля, а на предмет сроков их осуществления, – то их не должно было остаться после известий, пришедших одновременно с низовий Эльбы и от границ с Богемией. Стало очевидно, что Северная армия, возможно, подкрепленная Блюхером, переходит на левом фланге через Нижнюю Эльбу, чтобы подойти к Лейпцигу, поднявшись вверх по течению Мульде, а Богемская армия, перейдя через Богемские горы на правом фланге, двинется к Лейпцигу вниз по течению Мульде. То есть две или даже три армии, перейдя на левый берег Эльбы, намереваются захватить его с тыла. Что до Силезской армии, которую представляли в эту минуту перед Дрезденом русский генерал Щербатов и австрийский генерал Бубна, то еще можно было поверить, что она не покинула своей позиции и будет продолжать держаться перед Дрезденом, чтобы удержать в нем французов.

Но Наполеон не дал обмануть себя пустой видимостью и без промедления начал двойное движение, направив войска в оба пункта, которым неприятель угрожал одновременно, дабы, расположившись с резервами между двумя армиями союзников, напасть на ту из них, какая окажется к нему ближе. Он уже послал Понятовского за Дрезден на дорогу в Лейпциг, теперь он передвинул 5-й корпус (Лористона), направив его на город Митвайду служить поддержкой Понятовскому. Корпус Виктора (2-й) давно находился во Фрейбурге, наблюдая за проходами из Богемии в Саксонию. Наполеон отправил его еще дальше, выдвинув в окрестности Хемница. Эти три корпуса, которым был придан и 4-й кавалерийский, расположенные на расстоянии марша друг от друга, могли быстро воссоединиться и предстать перед неприятелем численностью в 40 тысяч человек. Наполеон присоединил к ним и 5-й кавалерийский, который поручил генералу Пажолю, и передал все эти корпуса под командование Мюрата. Отходя к Тюрингии вдоль подножия Богемских гор, эти корпуса должны были продвигаться с осторожностью, стараясь всегда держаться между армией Шварценберга и Лейпцигом. Мармон, располагавшийся с 6-м и 1-м кавалерийским в Мейсене под Дрезденом, получил приказ перейти через Эльбу и отойти на Лейпциг, оставив в Мейсене 3-й корпус (Суама). Расположившись в Лейпциге с 30 тысячами человек пехоты и кавалерии, маршал мог при необходимости направиться к Мюрату или воссоединиться с Неем в Нижней Эльбе, если с его стороны опасность будет угрожать сильнее.

Как только движения неприятеля полностью прояснятся, Наполеон хотел, оставив Сен-Сира и Мутона в Дрездене, отойти и сам с 40 тысячами человек гвардии, Макдональдом и Суамом, присоединив последнего по пути в Мейсене, и тем самым привести подкрепление в 75 тысяч человек в поддержку тому или иному из своих главных соединений. Если же, оставив Дрезден, чтобы вернуться в него после победы, он присоединит и 30 тысяч человек Сен-Сира и Мутона, то будет обладать почти равной силой против Богемской армии и сокрушительным численным превосходством против Северной и Силезской армий.

Отправив корпуса Понятовского, Лористона, Виктора и 4-й и 5-й кавалерийские под командованием Мюрата на Митвайду и Фробург, а корпуса Мармона и Латур-Мобура на Лейпциг, Наполеон держался наготове, чтобы по первому сигналу присоединиться к тем или другим с 75 тысячами человек. Он выплатил жалованье за несколько месяцев офицерам, которые сильно страдали от нужды, взяв деньги из собственной казны, поскольку армейская была пуста. Он приказал раздать солдатам обувь и подготовить парки боеприпасов, словом, подготовить всё к генеральному движению.

Колонна в 8–9 тысяч человек маршевых батальонов и эскадронов прибыла в Лейпциг. Наполеон приказал оставить ее в городе для совместной обороны с уже имевшимися подразделениями Маргарона и, наконец, вызвал в Лейпциг корпус Ожеро, который поначалу предназначался для ободрения и сдерживания Баварии, угрожаемой австрийским корпусом. Присутствие Ожеро в Вюрцбурге оказывало некоторое воздействие на Баварию, которую Австрия пытались то угрозами, то ласками привлечь в коалицию. Однако Наполеон, чувствуя, что исход войны будет решаться в полях Лейпцига, без колебаний призвал туда Ожеро. Отдав эти диспозиции в дни 28, 29 и 30 сентября, он стал ждать дальнейших событий.

Тем временем союзники добивались исполнения своих замыслов. Оставив генералов Щербатова и Бубну демонстрировать свое присутствие перед Дрезденом, Блюхер 30 сентября прибыл к Виттенбергу, сменив корпус Бюлова, ушедший на соединение с Северной армией, и поспешил приготовиться к переправе. В то же время он сообщил Бернадотту, располагавшемуся в одном-двух маршах ниже по течению, чтобы тот тоже приготовился к переходу через Эльбу, ибо сам он надеется оказаться на левом берегу через два дня. Он не мог осуществить переход в Виттенберге, всё еще принадлежавшем французам, и собирался перебросить мост несколько ниже, в Эльстере. Первого октября Блюхер подвел лодки, а 2-го, установив мост, дебушировал на левый берег. Теперь ему нужно было захватить позицию Вартенбурга, форсировать которую было не просто.

Ней, уведомленный разведкой о присутствии неприятеля на левом берегу Эльбы, спешно послал Бертрана с 4-м корпусом, дабы воспрепятствовать попытке переправы. Еще не получив дивизию Гильемино, включенную в него после раздела 12-го корпуса, 4-й корпус состоял только из французской дивизии Морана, итальянской дивизии Фонтанелли и вюртембергской дивизии Франкемона, составляя в целом не более 12 тысяч человек. Этого было слишком мало против 60 тысяч солдат Блюхера. Однако особенности участка и ловкость и хладнокровие солдат нередко способны компенсировать численное неравенство. Событие, о котором пойдет речь, вскоре предоставило памятный тому пример.

Приближаясь к Эльстеру, Эльба образует большую излучину, огибающую низинный заболоченный участок на левом берегу. Именно на этом участке расположился старый Вартенбургский замок. Дабы предохранить от наводнений, его некогда защитили дамбой, опиравшейся оконечностями на Эльбу. У одного конца дамбы находится замок, у другого – деревушка Бледдин. Чтобы после перехода через Эльбу пройти дальше, неприятель должен был следовать дорогой, идущей перпендикулярно к середине дамбы. Моран, поместившись в Вартенбургском замке и в месте соединения дороги с дамбой, должен был выполнить труднейшую задачу. Чуть правее располагались итальянцы; совсем справа, в Бледдине – вюртембержцы.

Моран, один из трех героев корпуса Даву, построил 4–5 тысяч своих французов за дамбой, где они были прикрыты как за бруствером, а слева, на песчаной возвышенности Вартенбургского замка, расположил артиллерию и стал ждать, как охотник в засаде, появления пруссаков.

И вот, утром 3 октября пруссаки дебушировали с моста, наведенного в Эльстере накануне, и смело двинулись вперед, не догадываясь, какой им приготовили ужасный прием. Их подпустили поближе, а затем открыли по ним огонь со всех точек дамбы, атаковали и жестоко проредили ряды. В ту же минуту к ружейному огню добавился огонь многочисленной артиллерии, и пруссаки были в беспорядке отброшены на мост.

Они возобновляли атаку и, встречая всякий раз одинаковый отпор, несли большие потери, даже не доходя до дамбы. Блюхер упорствовал, что приводило только к тому, что он терял всё больше солдат. Терпя беспокойство от артиллерии, расположенной на левом фланге, он задумал открыть ответный огонь из батареи с другого берега Эльбы. Наши артиллеристы не растерялись, повернули часть орудий против прусской батареи, подавили ее огонь и вновь принялись обстреливать дорогу, устроив вскоре настоящую бойню.

Бой длился четыре часа, и около пяти тысяч солдат союзников уже полегли на болотистой равнине, когда Блюхеру пришло, наконец, в голову направить мощную атаку на деревню Бледдин на правом фланге французов, обороняемую вюртембержцами. Неприятельская колонна передвинулась по берегу под прикрытием лесных зарослей и яростно атаковала Бледдин, ибо это был единственный путь прохода для Силезской армии. В конце концов Блюхер отбил деревню у вюртембержцев, которых оставалось не более двух тысяч. Бертран бросил во фланг неприятельской колонны бригаду Юло из дивизии Морана, она опрокинула три батальона, но подоспела слишком поздно, чтобы спасти Бледдин, где неприятель уже успел закрепиться. Юло был вынужден вернуться за дамбу и воссоединиться с дивизией Морана.

Наши потери составили не более пятисот человек, тогда как неприятель потерял 5–6 тысяч. Этот великолепный бой, один из самых выдающихся за время долгих войн и делавший честь генералам Бертрану, Морану и Юло, не мог, между тем, помешать Силезской армии дебушировать после взятия Бледдина. Поэтому Бертран отошел на Кемберг для сближения с Ренье и дивизией Домбровского, располагавшимися у Мульде. Взятые французами пленные сообщили, что французская армия встретилась со всей Силезской армией, которая перешла через Эльбу и оказалась на правом крыле Нея. Разведка в то же время сообщила, что Северная армия начала переправу через Эльбу под Виттенбергом и находится, таким образом, на левом фланге Нея. Вот каковы были очертания местности, на которой две армии стремились воссоединиться против корпуса маршала Нея.

Справа от Нея, прямо перед ним, протекала Эльба, поворачивая к Виттенбергу, а слева от него, в Дессау, в Эльбу впадала Мульде. Ней оказался между Блюхером, перешедшим через Эльбу на его правом фланге, и Бернадоттом, перешедшим через Эльбу ниже места впадения Мульде и восходящим вверх по течению на его левом фланге. Правда, у Нея было то преимущество, что он обладал всеми мостами через Мульде, поскольку сохранил Дюбен, Биттерфельд и Дессау и мог маневрировать на обоих берегах, прикрываясь рекой то от Блюхера, то от Бернадотта. К сожалению, его войска начитывали только 40 тысяч человек, тогда как Блюхер располагал 60 тысячами, а Бернадотт, оставивший Тауенцина охранять мосты, – 60 тысячами с лишним. Ней вел себя между этими двумя армиями с крайней осторожностью, стараясь маневрировать так, чтобы держать их разделенными, и одновременно быстро отступать к Лейпцигу вверх по течению Мульде. Тем временем Блюхер и Бернадотт попытались встретиться и действительно встретились, дабы согласовать план совместных операций. Они решили, что как только смогут в безопасности покинуть берега Эльбы, тотчас передвинутся за Мульде и поднимутся вверх по течению к Лейпцигу. Перейдя через Эльбу на глазах французов, они оба хотели обеспечить себе путь к отступлению, то есть соорудить в Вартенбурге и Рослау прочные плацдармы на случай, если фортуна окажется неблагосклонна к войскам коалиции. На сооружение предмостных укреплений им требовалось не менее 3–4 дней.

В то время как между Эльбой и Мульде происходили эти события, Мармон, инструкции которого дозволяли ему двигаться туда, где опасность покажется наибольшей, поспешил по первому зову Нея покинуть Лейпциг и спуститься со своим армейским корпусом и кавалерией Латур-Мобура вниз по течению Мульде. Он остановился в Айленбурге, позади Нея, отступившего на Дюбен.

Наблюдавшие за проходами из Богемии Мюрат с Понятовским, Лористоном, Виктором и 4-м и 5-м кавалерийскими корпусами передвинулись, в свою очередь, от Митвайды к Фробургу, перемещаясь у подножия Эрцгебирге и прикрывая Лейпциг. Теперь отчетливо были видны головные колонны Богемской армии, дебушировавшие двумя потоками от Комотау на Хемниц и от Карлсбада на Цвиккау. Ней, Мармон и Мюрат немедленно сообщили Наполеону обо всем, что происходило у них на глазах.

Утром 5 октября Наполеон получил донесение о прекрасном бое в Вартенбурге, а днем – подробный отчет о движениях армейских корпусов. Узнав, что появившееся в Вартенбурге и осуществившее переход через Эльбу соединение оказалось Силезской армией, он тотчас приказал произвести перед Дрезденом новую разведку и понял, что его уверенность, основанная на данных разведки от 23 сентября, была ложной, ибо 25–30 сентября Блюхеру удалось передвинуться на Виттенберг. Стало очевидно, что перед Дрезденом остался только занавес из войск; что Силезская и Северная армии перешли через Эльбу в ее низовьях и намерены совместно двинуться к Лейпцигу вдоль Мульде; что Богемская армия намерена подойти к Лейпцигу со стороны гор, в результате чего все силы коалиции объединятся в наших тылах.

Наполеон не был ни взволнован, ни встревожен. Всё это предвещало генеральное сражение, которого он пламенно желал, и теперь он опасался только, что после столь отважного движения у союзников не хватит смелости продолжить операцию и они вновь попытаются от него скрыться. Без сомнения, придется отойти от Дрездена, чтобы двинуться на них. Но на какую из двух армий надлежит броситься в первую очередь, дабы разбить их одну за другой? Решение этого вопроса не вызвало у Наполеона и минутных колебаний. Богемская армия еще не приблизилась к Лейпцигу; к тому же Мюрат с 40 тысячами человек, найдя еще 12 тысяч в Лейпциге, получив 12 тысяч Ожеро и располагая в результате 60 с лишним тысячами человек, мог прикрывать Лейпциг несколько дней, переходя с одной позиции на другую. Тем временем Наполеон, которому требовалось совершить только три марша до Дюбена на Мульде, вклинится между Бернадоттом и Блюхером, одолеет их одного за другим и вернется к Богемской армии, чтобы сокрушить и ее. Если эта армия, столько раз показывавшаяся только для того, чтобы тотчас скрыться, его не дождется и поспешит вернуться в Богемию, он не станет гоняться за ней, а будет неотступно преследовать побежденных Блюхера и Бернадотта до Берлина и осуществит свой излюбленный план, оказав помощь гарнизонам Одера и Вислы; в этом случае, вероятно, он перенесет театр войны в низовья Эльбы, где располагает двумя мощными опорными пунктами – Магдебургом и Гамбургом.

Это были самые счастливые возможности, но Наполеон, хоть и сохранял пока уверенность в себе, был не настолько слеп, чтобы не допускать и неудачи, особенно при виде ожесточения союзников. Именно в предвидении осложнений он послал генерала Ронья в Мерзебург, чтобы подготовить надежные средства отступления на Заале. Если исход событий будет неблагоприятным или хотя бы неопределенным, он отступит на Заале и сделает ее более или менее надолго новой линией операций, в зависимости от того, какие средства обороны на ней найдет.

В любом случае, оставление Дрездена и части линии Эльбы от Кёнигштайна до Торгау было неминуемым. Наполеон всё подготовил, чтобы движение оказалось полным и скорым. Утром 6 октября он отправил всю гвардию в Мейсен. Корпус Суама (3-й) направился на Торгау при первом же слухе о бое в Вартенбурге. Наполеон приказал выдвигаться из Дрезденского лагеря в Мейсен и Макдональду, но по правому берегу, что было безопасно, поскольку Силезская армия ушла из окрестностей. Гвардия и корпуса Суама и Макдональда включали 75 тысяч человек, которые за два дня должны были подойти к Нею, а за три дня – к неприятелю. В Дрездене оставались корпуса Мутона (1-й) и Сен-Сира (14-й) в составе 7 дивизий и около 30 тысяч человек. Наполеон вызвал Сен-Сира, командовавшего обоими корпусами, и наметил с ним всё, что надлежало сделать для эвакуации города. Прежде всего, Сен-Сир должен был вывести войска из Кёнигштайна, Лилиенштайна и Пирны, разобрать установленные в этих пунктах мосты, часть лодок от мостов сохранить в Дрездене на случай возможного в него возвращения, а остальные нагрузить продовольствием, боеприпасами и ранеными и отправить в Торгау. Покончив с этими диспозициями, он должен был держать наготове 30 тысяч солдат, чтобы по первому знаку сняться с лагеря и присоединиться к Наполеону в Мейсене.

Следовало еще объясниться с саксонским двором. Оставлять в Дрездене, среди всех опасностей, пугливый двор, столь непривычный к ужасам войны, было бесчеловечно и рискованно. Наполеон предоставил саксонцам выбор: остаться в Дрездене или сопровождать штаб-квартиру. Добрейший король Фридрих-Август предпочел остаться с Наполеоном и 200 тысячами солдат, а не с одним из его генералов и 30 тысячами. Он выразил желание следовать за Наполеоном, куда бы тот ни пошел. Приходилось везти за собой многочисленный двор, полный стариков, женщин и детей. Наполеон решил обеспечить людям всю возможную безопасность движения, со всеми подобающими почестями, сам же предпочел ехать 7 октября с так называемой малой штаб-квартирой, то есть с Бертье, адъютантами, двумя секретарями и несколькими слугами, тогда как большая штаб-квартира, состоявшая из армейской администрации, канцелярии министра Маре и генеральных парков, сопровождаемая четырьмя тысячами человек, должна была отбыть на следующий день, 8 октября. Король Саксонии под охраной дивизии Старой гвардии собирался присоединить свои многочисленные кареты к большой штаб-квартире. Наполеон поручил Маре сопровождать короля, составлять ему компанию, держать его в курсе событий и ободрять, рисуя в лучшем свете всё, что бы ни случилось. Один офицер Старой гвардии должен был постоянно дежурить у дверцы, дабы выслушивать и исполнять малейшие желания его величества.

Отправив часть войск 6 октября, а другую часть – 7-го, Наполеон и сам пустился в путь днем 7-го и продвинулся, остановившись на несколько часов в Мейсене, до Зеерхаузена. Прибыв в Зеерхаузен, Наполеон прочитал несколько писем, отправил несколько ответов, немного отдохнул и в ночь отбыл в Вурцен, куда прибыл ранним утром 8 октября.

В Вурцене он оказывался на Мульде и в равной удаленности от Лейпцига и Дюбена. Покидая Дрезден, он намеревался принять окончательные решения именно в Вурцене. Оттуда следовало направиться или на Лейпциг, если Мюрат, с силой теснимый, не сможет оказать сопротивление Богемской армии, или, если Мюрату удастся продержаться несколько дней, в Дюбен и избавиться от Силезской и Северной армий, отбросив их за Эльбу. Наполеон должен был также дать Сен-Сиру ожидаемый сигнал к оставлению Дрездена.

Дорогой он получал известия то со стороны проходов из Богемии, то есть с левого фланга, то с Эльбы и с низовий Мульде, то есть с правого фланга. Все донесения согласно указывали, что наиболее опасное положение сложилось на правом фланге, где Блюхер и Бернадотт могли сообща броситься на Нея, в то время как две мощные колонны Богемской армии, дебушировавшие на Хемниц и Альтенбург, еще не теснили Мюрата достаточно плотно, чтобы можно было за него опасаться. Наполеон тотчас принял решение выступить из Вурцена на Айленбург, то есть двигаться с 75 тысячами человек вниз по течению Мульде, выдвинув вперед Нея и Мармона. Он надеялся, продвинувшись между Мульде и Эльбой так далеко, как будет нужно, обогнать Бернадотта и Блюхера и встретить их быстрее, чем они успеют уйти обратно за Эльбу.

Соответственно, он предписал Нею выдвинуться вперед с Ренье, Бертраном, Домбровским, Суамом и кавалерией Себастиани (2-й резервный корпус), приданной его армии взамен кавалерии Арриги, и двигаться между Мульде и Эльбой, оперев левый фланг на Мульде, а правый на Эльбу, прикрывшись кавалерией, чтобы его не застигли врасплох и чтобы, напротив, самому подмечать все движения неприятеля. Он отвел Мармона вперед, приказав ему двигаться левым берегом Мульде почти параллельно Нею, и сам направился со всей гвардией и Макдональдом следом за обоими соратниками.

В то же время Наполеон поделился с Мюратом своими планами относительно объединенных Северной и Силезской армий, порекомендовав ему не вступать в сражение с Богемской армией, держаться, избегая столкновений, между неприятелем и Лейпцигом, где он может найти 20–24 тысячи человек подкрепления, что обеспечит ему 60 с лишним тысяч солдат. В самом деле, Наполеон разместил в Лейпциге Арриги с частью 3-го кавалерийского корпуса, придав ему прибывшие из Майнца маршевые батальоны и бывшую дивизию Маргарона. Это соединение составляло 12 тысяч солдат всех родов войск, а вместе с приближавшимся Ожеро могло составить и 24 тысячи. Этим войскам Наполеон приказал усилить бдительность, особенно в отношении низовий Мульде, опасаясь, как бы Бернадотт и Блюхер не совершили, скрывшись, нападения на Лейпциг. К сожалению, ко всем этим хорошо просчитанным инструкциям Наполеон добавил решение, в ту минуту оправданное, но достойное бесконечного сожаления. Он приостановил эвакуацию Дрездена, к которой Сен-Сир уже всё подготовил. Наполеон не отменил ее, но предписал отложить на том основании, что неприятель вводит в бой все силы и потому столь желанное сражение скоро состоится, победа в нем наверняка обеспечена, а штаб-квартира сможет вернуться в Дрезден почти тотчас после того, как его покинула.

Проведя в Вурцене вечер 8 и день 9 октября, дабы дать войскам время подойти на линию, Наполеон отбыл 10-го ночью и к 4 часам утра прибыл в Айленбург. Он сам возглавил легкую кавалерию гвардии и двинулся в окружении всех своих корпусов на Дюбен, где ожидалась встреча с неприятелем и, быть может, столь желанное сражение. Наполеон выдвигался со 140 тысячами человек в следующем порядке. Ней с оставшейся у него кавалерией Арриги (3-й резервный корпус) и корпусом Себастиани (2-й резервный корпус) возглавлял движение; на его левом фланге за Мульде двигался Ренье; Домбровский и Суам двигались в центре вдоль Мульде; Бертран на правом фланге двигался почти посередине между Мульде и Эльбой. Наполеон двигался следом почти в том же порядке. Кавалерия гвардии и Латур-Мобур шли впереди; на левом фланге за Мульде продвигался Мармон; в центре вдоль Мульде – вся гвардия; на правом фланге между Мульде и Эльбой двигался Макдональд. В двух днях пути позади находилась большая штаб-квартира со всеми парками и с саксонскими принцами, продвигавшимися медленным шагом, сообразно своим привычкам. Ехали с крайней осторожностью, каждую минуту ожидая появления неприятеля и горячо желая его. Между тем вот что происходило у неприятеля.

Встретившись 7 октября с Бернадоттом, Блюхер договорился с ним о совместном движении на Лейпциг, полагая, что придется иметь дело только с Неем и Мармоном. Движение Северной и Силезской армий должно было начаться, как только они обеспечат себе, посредством сооружения мощных плацдармов, средства отхода за Эльбу. Девятого октября тайные осведомители предупредили Бернадотта и Блюхера о приближении Наполеона со всеми его резервами. Этого было довольно, чтобы будущий король Швеции перепугался и принял решение отойти за Эльбу. Блюхер послал офицера в шведский лагерь, дабы обсудить новое происшествие. Бернадотт заявил, что намерен немедленно передвинуться обратно за Эльбу, дабы избежать катастрофы, если только Силезская армия не присоединится к нему на другом берегу Мульде, дабы объединить в одно целое Северную и Силезскую армии. Пожелание было здравым, любой генерал подумал бы о том же и принял бы его без обсуждений. Поэтому и Блюхер поспешил согласиться с Бернадоттом, хотя из-за этого движения терял мост в Вартенбурге. Решили, что днем 10 октября генерал Йорк, формировавший правый фланг Силезской армии, перейдет через Мульде в Йеснице; Ланжерон, формировавший центр, переправится в Биттерфельде; Сакен, ставший левым флангом, перейдет реку в Дюбене. Все корпуса Силезской армии пришли в движение, проходя с нашего правого фланга на левый, вдоль изгиба, который описывает Мульде от Дюбена до Биттерфельда. Корпусу Йорка нужно было сделать только шаг, чтобы переправиться в Йеснице. Корпусу Ланжерона требовалось пройти только четыре лье от Дюбена до Биттерфельда. Самый длинный путь нужно было проделать Сакену, находившемуся в Мокрене между Мульде и Эльбой, а главное, ему предстояло маневрировать в большой близости от французов, что делало его движение чрезвычайно опасным.

В то время как днем 10-го французская армия, оседлав Мульде, спускалась к Дюбену, двигавшийся во главе ее маршал Ней столкнулся с корпусом Ланжерона, оставшимся ждать Сакена, чтобы сдать ему Дюбенский мост. Ней резко потеснил Ланжерона и захватил у него парк в 300 повозок. Сакен, плотно теснимый войсками Бертрана, двигавшегося между Мульде и Эльбой, отступил, обнаружив, что Дюбен занят нашим авангардом, и проделал длинный кружной путь, чтобы перейти через Мульде в Рагуне.

Вступив в Дюбен к двум часам полудни, Наполеон поспешил допросить захваченных пленных и узнал, что перед ним, с целью выйти к Мульде на нашем правом фланге, проходила и продолжает проходить вся Силезская армия. Наполеон решил преследовать ее немедля на всех направлениях. Он приказал Нею с Суамом передвинуться на три лье влево по дороге в Дессау; Домбровскому и Ренье – вправо на Виттенберг к берегу Эльбы; Бертрану с 4-м корпусом и кавалерией Себастиани – на Вартенбург, к берегу Эльбы, дабы уничтожить мосты неприятеля; Макдональду – поддержать Бертрана.

Им надлежало опрокинуть корпуса Блюхера, которые не могли оказать сопротивления, будучи застигнуты на марше, и захватить их средства переправы через Мульде и Эльбу. Наполеон остановился в Дюбене вместе с гвардией, кавалерией Латур-Мобура и корпусом Мармона, чтобы продумать дальнейшие движения.

Его тревожила одна мысль. Он знал, что Северная армия находится на его левом фланге за Мульде, занимает все мосты через Мульде, а также через Эльбу ниже места ее слияния с Мульде, и потому с легкостью может уйти за Эльбу и скрыться от преследования. Он знал, что Силезская армия, перейдя через Эльбу на нашем правом фланге в Вартенбурге, только что прошла вдоль фронта, чтобы перейти через Мульде на нашем левом фланге и соединиться с Северной армией. Не было большим преувеличением предположить, что они намерены вернуться к уклончивой тактике, так изнурившей французскую армию, и при ее приближении уйдут за Эльбу. Это было бы подлинным несчастьем для Наполеона, который нуждался в решающем сражении, на каждом шагу теряя заболевших и недовольных молодых солдат. Он также мог опасаться, что не сможет добраться потом и до Богемской армии, понапрасну проделав столь долгий путь, чтобы одолеть Силезскую и Северную. Их движение в наши тылы возвещало, разумеется, о планах более смелых, чем обыкновенно, но могло означать и желание сразиться только тогда, когда все три армии объединятся в одно целое. Однако Наполеон не мог позволить им объединиться, ибо тогда они получили бы слишком опасное численное превосходство. В недоумении, не желая позволить роковое объединение, будучи вынужден выбрать, какую из армий атаковать первой, Наполеон принял решение беспощадно атаковать ту силу, которая сформировалась из Силезской и Северной армий, а чтобы до них добраться, не потеряв возможности вернуться позднее к Богемской армии, он внезапно задумал смелый план.

Наполеон решил неустанно преследовать Силезскую и Северную армии, перейти вслед за ними через Мульде и Эльбу, уничтожить все мосты, кроме тех, что принадлежали французам, и постараться полностью разгромить эти армии. Поскольку тем временем Шварценберг будет энергично теснить Мюрата на Лейпциг, он решил подняться по правому берегу вверх по Эльбе до Торгау или Дрездена, переправиться в одном из этих пунктов и обрушиться на Богемскую армию, отрезав ее от гор и захватив таким способом в настоящий капкан между Эльбой и Мульде. Для успеха операции требовались, конечно, удача, точность движений и пригодные к ее исполнению инструменты, ибо она была сколь обширна, столь и сложна.

Наполеон тотчас отдал соответствующие приказы, послав их шифровками и рекомендовав всем получателям сохранять строжайшую тайну, ибо, как он сказал, в течение трех дней в этом будут заключаться секрет армии и спасение Империи. Он предписал Мюрату вести себя крайне осторожно, сдерживать неприятеля, одновременно привлекая его к себе, отступать на Лейпциг, где уже находились генерал Арриги и, вероятно, Ожеро, и держаться в Лейпциге, сколько будет возможно, ибо было выгодно сохранить этот город с политической, моральной и военной точек зрения. Однако, не вступая всё же в неравную борьбу, Наполеон рекомендовал Мюрату скорее отступить на Торгау или Виттенберг за Эльбой и найти прибежище там. Тем временем сам Наполеон перейдет через реку в Торгау или Дрездене и как молния обрушится на Богемскую армию, обреченную погибнуть в ловушке, в которую даст себя завлечь. Наполеон приказал Арриги собрать все имеющиеся в Лейпциге запасы продовольствия, боеприпасов, обмундирования, обуви, словом, всего ценного, погрузить на большой конвой и отправить на дорогу в Торгау, где Лефевр-Денуэтт в попятном движении подхватит его и сопроводит до города. В результате, в случае вынужденного оставления Лейпцига армия ничего не потеряет.

Дойдя до Дессау в погоне за Блюхером и Бернадоттом, Наполеон планировал не ослаблять усилий, пока их не догонит. Однако если это преследование поставит под угрозу возможность атаковать Богемскую армию, он предоставит им влачить бренные остатки своих армий до Берлина, а сам поднимется по правому берегу Эльбы для исполнения своего великого замысла, успех которого был весьма вероятен, ибо отделявшая Наполеона от Богемской армии река прикрыла бы его движение и оставила бы армию в неведении. Неприятель узнает новости только тогда, когда будет поздно поворачивать обратно к Богемии.

Тем не менее эта глубокая комбинация имела один недостаток, единственный, но существенный: она требовала окончательно решить вопрос об оставлении или сохранении Дрездена. В самом деле, стало необходимо сохранить этот город, поскольку после отхода за Эльбу за Блюхером и Бернадоттом нужно будет вновь через нее перейти, дабы захватить Богемскую армию, и, возможно, для этого придется дойти не только до Торгау, но и до Дрездена. Поэтому Наполеон предписал Сен-Сиру, в противоречие предыдущему приказу, остаться в Дрездене, как следует в нем закрепиться и спокойно дожидаться появления его самого, ибо он, вероятно, вскоре вновь появится под стенами этого города.

Наполеон решил на день-два остановиться в Дюбене, собрать известия от Мюрата и корпусов, отправленных в погоню за Блюхером и Бернадоттом, и узнать, остались ли Силезская и Северная армии за Мульде или уже ушли за Эльбу.

Одиннадцатого октября донесения сообщили ему о следующем. Генерал Бертран с 4-м корпусом передвинулся на Вартенбург, где обнаружил большой плацдарм, сооружать который начал Блюхер, и уничтожил его, ибо было решено не оставлять вне крепостей Виттенберга и Торгау, нам принадлежавших, никаких средств переправы. Домбровский и Ренье прогнали из окрестностей Виттенберга войска, блокировавшие крепость, вступили в нее и, дебушировав на правый берег Эльбы, погнались за прусскими подразделениями. Макдональд расположился в Кемберге, позади Виттенберга, чтобы поддержать Домбровского и Ренье. На левом фланге Ней приблизился к Дессау и оттеснил все неприятельские подразделения на правый берег Мульде.

Захваченные пленные и замеченные движения повергли Наполеона в величайшие сомнения. В самом деле, и на правом фланге в Вартенбурге, и на левом в Виттенберге были замечены не только подразделения, но целые корпуса и огромные конвои. Поэтому невозможно было понять, отходит ли неприятель при нашем приближении на правый берег Эльбы или же остановился за Мульде и ждет, что мы осмелимся перейти через реку у него на глазах. Могло быть и так, что Северная и Силезская армии, объединившись за Мульде, поднимаются вверх по реке, чтобы осуществить соединение с Богемской армией в окрестностях Лейпцига. Такое движение подвергало французскую армию великой опасности. Поэтому следовало, постаравшись сначала одолеть Бернадотта и Блюхера, маневрировать так, чтобы постоянно оставаться между ними и Шварценбергом.

С этой целью Наполеон приказал Мармону перейти через мост в Дюбене и передвинул маршала, придав ему сильную кавалерийскую дивизию, на левый берег Мульде к Деличу. На этой позиции Мармон был достаточно прикрыт, с помощью легкой кавалерии мог следить за движениями неприятеля и, если бы узнал, что Силезская или Северная армии направляются за Мульде к Лейпцигу, мог с легкостью продвинуться туда за несколько часов и прибыть в Лейпциг раньше неприятеля. Присоединившись к Мюрату со своими 25 тысячами человек, Мармон довел бы его силы до 90 тысяч, а этого было достаточно, чтобы обеспечить Наполеону запас времени на возвращение и продержаться между двумя армиями, помешав им объединиться.

Двенадцатого октября, поднявшись по обыкновению между полуночью и часом ночи, Наполеон поспешил прочитать донесения со всех направлений. Два признака, уже весьма выраженные накануне, казались еще более выраженными сегодня. Казалось, что одна из армий Нижней Эльбы, армия Бернадотта, вернулась на правый берег Эльбы, а армия Блюхера, напротив, осталась на левом берегу и стремится пробраться к Лейпцигу за Мульде. Движения, которые Наполеон приказал исполнить накануне, в частности, движение Мармона, превосходно отвечали этому указанию. Наконец, и важное сообщение от Мюрата, давшего 10 октября удачный бой Витгенштейну, укрепило Наполеона в его намерении без промедления броситься на Северную и Силезскую армии.

Вот что произошло у Мюрата. Выдвинувшись с Понятовским, Лористоном, Виктором и 4-м и 5-м кавалерийскими корпусами на Фробург, он перерезал дорогу на Лейпциг через Комотау и Хемниц, но не успел перерезать другую, ведущую к этому городу через Карлсбад и Цвиккау. Воспользовавшись этим, Витгенштейн занял Борну, и 10 октября Мюрат обнаружил на своем левом фланге в Пениге австрийцев, а на правом фланге в Борне – русских. Не желая оставаться в таком положении и позволить головной части одной из неприятельских колонн прорваться перед ним к Лейпцигу, Мюрат решительно повернул на правый фланг и с чрезвычайной мощью атаковал Борну. Русские храбро защищались, но Понятовский и Лористон нападали на них еще храбрее и отбили Борну штыками. Бой, стоивший Витгенштейну 3–4 тысячи человек, сделал французов хозяевами дороги в Лейпциг и вернул Мюрата на его естественную позицию, на которой он прикрывал Лейпциг от обеих колонн Шварценберга, дебушировавших из Богемии. На первый взгляд казалось, что отброшенный от Борны Витгенштейн отступил, и наша кавалерия сообщала, что он возвращается в Богемию. Поэтому Мюрат известил Наполеона, что Богемская армия, по его мнению, отступает, и побудил его не упускать случая разгромить Силезскую и Северную армии. Эти сообщения были датированы 11 октября, половиной двенадцатого утра.

Однако в десять утра всё внезапно переменилось. Второе письмо от Мюрата, также написанное 11 октября, но уже в три часа пополудни, содержало совершенно противоположные известия. Неприятель не отступал, а наступал на Лейпциг! Австрийская колонна, двигавшаяся из Хемница, продолжала наступать на Фробург и Борну, а колонна Витгенштейна, ненадолго отступив к Альтенбургу, вновь смело двинулась к Лейпцигу. Мюрат сообщал, что отходит к Лейпцигу, прежде всего, чтобы не давать сражения с неравными силами, а во-вторых, чтобы продолжать прикрывать город. Он намеревался занять удобную позицию в нескольких лье от Лейпцига и продержаться на ней, получив подкрепление ожидавшими его там войсками. Мюрат побуждал Наполеона не ослаблять усилий и преследовать Силезскую и Северную армии, обещая тем временем выполнять самую неблагодарную и опасную задачу – оказывать сопротивление неприятелю, превосходившему его численностью в три-четыре раза. В ту же минуту разведчики Мармона заметили, что армия Блюхера уходит с Мульде на Заале, которая течет параллельно Мульде, но дальше, и движется вверх по ее течению, направляясь, со всей очевидностью, к Лейпцигу.

По получении этих известий Наполеон с быстротой высочайшего военного гения отбросил колебания и переменил все планы. Он отказался от своей великой операции и решил немедленно передвинуться к Лейпцигу кратчайшим путем. Встречное движение неприятельских армий стало очевидным. Уже не было уверенности ни в том, что Мюрат сможет долго удерживать Богемскую армию, ни в том, что сам Наполеон выйдет на сближение с Силезской и Северной армиями и отрежет их от Лейпцига. Поэтому нужно было срочно помешать воссоединению армий союзников, как можно раньше сразившись с Богемской армией.

В ту же минуту, то есть 12 октября между десятью часами утра и полуднем, Наполеон произвел расчеты и отдал приказы. Мюрат, видевший 11-го, что Богемская армия возобновила наступление, мог в течение всего дня 12 октября отступать на Лейпциг и оборонять его 13, 14 и даже 15-го с помощью постепенно присоединявшихся к нему подкреплений. Мармона, передвинувшегося в Делич, отделял от Лейпцига один марш. Получив приказ немедленно выдвигаться, он должен был прибыть в Лейпциг к вечеру 12-го или не позднее утра следующего дня. Это подкрепление в 25 тысяч человек, включая кавалерию, в соединении с войсками Ожеро, прибытие которых ожидалось в самое ближайшее время, должно было обеспечить Мюрату 90 тысяч человек к 13 октября. Гвардия и Латур-Мобур держались у Дюбена и могли днем отойти назад, перейти через Мульде и двигаться в Лейпциг. Не позднее вечера 13-го или утра 14-го 38 тысяч гвардейцев и 6 тысяч конников Латур-Мобура довели бы численность войск Мюрата до 134 тысяч и сформировали заслон между Богемской и Силезской армиями.

Оставались Бертран, занятый в Вартенбурге уничтожением укреплений Блюхера, и Макдональд, отправленный в окрестности Виттенберга для поддержки Ренье и Домбровского. Если Макдональда и Бертрана 13 октября подтянуть в Дюбен, вечером 14-го или не позднее 15-го они могут быть в Дрездене и доведут численность формировавшейся там армии до 160 тысяч человек. Наконец, Домбровский с 5 тысячами, Ренье с 15 тысячами солдат и Себастиани с 4 тысячами конников были отправлены за Эльбу для уничтожения мостов через нее до Барби; а Нею с 15 тысячами человек было поручено завладеть мостами на Мульде, дабы окончательно удалить Северную армию, которая решилась, похоже, держаться за Эльбой. Это были еще 38–39 тысяч человек, возвращение которых в Лейпциг должно было довести общую численность наших сил почти до 200 тысяч человек. На позиции, которую предписывалось занять этим 200 тысячам солдат перед армиями союзников, имелась возможность дать опаснейшее сражение, которое могло окончиться и победой, даже если у союзников будет 300 тысяч и больше солдат, что было вполне возможно.

Наполеон разослал приказы всем войскам, которым назначалось соединиться в Лейпциге, за исключением Домбровского, Ренье, Себастиани и Нея. Он рассчитал, что даже если отведет их на Дюбен на следующий день, они не смогут перейти через Мульде из-за чрезмерного скопления на мосту людей и снаряжения; поэтому он предоставил генералам завершать поставленную перед ними задачу. Имея основания предполагать, что Северная армия ушла обратно за Эльбу, Наполеон захотел окончательно вывести эту армию из дела, уничтожив ее средства переправы через реку. Соответственно, он предписал Ренье, Домбровскому и Себастиани как можно быстрее завершить операцию по уничтожению мостов в Рослау, Акене и Барби, Нею – захватить мосты в Дессау, и всем – ничего не упустить, чтобы лишить Бернадотта, предположительно ушедшего за Эльбу, возможности вернуться обратно.

Так, в глубоко просчитанных приказах, Наполеон предусмотрел всё, что было в человеческих силах. На следующий день, 13 октября, Мюрат должен был получить в свое распоряжение около 90 тысяч человек, а 14 октября – 134 тысячи вместе с войсками самого Наполеона, что делало решительно невозможным какое-либо воссоединение неприятельских армий. Наконец, 15 и 16 октября, когда армия постепенно увеличится до 200 тысяч человек, все ее корпуса окажутся на позициях между армиями союзников. Останется только храбро и удачно сразиться: храбрости Наполеон с основанием ожидал от своих солдат, а удачи всё еще продолжал ждать от своего гения и своей фортуны!

Он решил ожидать исполнения отданных им приказов в Дюбене. В его присутствии в Лейпциге не было необходимости, пока не соберутся все войска. В Дюбене же Наполеон мог проследить за прохождением армейских корпусов и за выполнением мер, предписанных для избавления от Бернадотта, который по-прежнему казался вернувшимся на правый берег Эльбы, вероятно, чтобы прикрыть Берлин. Силезская армия, передвинувшись с Мульде на Заале и прикрывшись двумя реками, двигалась к Лейпцигу на соединение с Богемской армией. Поскольку все донесения разведки утверждали, что Северная и Силезская армии разделились, оставалось только сдаться перед единодушными свидетельствами и принять за факт, что придется иметь дело только со Шварценбергом и Блюхером, если последнему всё же удастся пробиться к главнокомандующему через массы французских войск.

Тринадцатого октября эта видимость была вновь подтверждена разведкой, произведенной во всех направлениях, и Наполеон утвердился во мнении, которое и так уже не влияло на его намерения, ибо в любом случае следовало как можно раньше и как можно полнее сконцентрироваться вокруг Лейпцига. Мармон с кавалерией двигался вверх по течению Мульде между ее главным рукавом и боковым, проходившим через Делич: войска Блюхера осуществляли подобное движение вдоль Заале и направлялись на Галле. Вечером 13-го Мармон расположился за Лейпцигом на позиции Брайтенфельд, прямо перед дорогой из Галле. Таким образом он мог помешать Блюхеру вступить в Лейпциг. В тот же день Мюрат в правильном порядке отступил на противоположную сторону Лейпцига, продолжая сдерживать армию Шварценберга. Ожеро столкнулся за Вайсенфельсом, неподалеку от Лютценской равнины, с легкими войсками Лихтенштейна и Тильмана, прорвал их и захватил две тысячи человек. Ожеро уже был у самого Лейпцига, в Линденау, что добавляло еще одно препятствие для воссоединения Блюхера со Шварценбергом. Так, к вечеру 13 октября к Лейпцигу подтянулись и заняли промежуточные позиции между неприятельскими армиями уже 90 тысяч человек.

На дороге из Дюбена продолжалось сосредоточение войск. Гвардия и Латур-Мобур, перейдя накануне через Мульде, несмотря на досадные заторы, двинулись следом за Мармоном и в том же порядке, предохраняясь легкой кавалерией от генерала Блюхера. Бертран и Макдональд приблизились к Дюбену, чтобы перейти через Мульде вечером или на следующий день. Ней повернул от Дессау обратно к Дюбену, чтобы перейти через реку вслед за ними. Ренье, Домбровский и Себастиани вернулись к Виттенбергу. Поскольку беспрестанно лил дождь, дороги пришли в самое плачевное состояние, и многие солдаты, слишком молодые для подобных тягот, отставали и стесняли движение на дорогах. Большая штаб-квартира, состоявшая из саксонского двора, инженерных и артиллерийских парков и мостовых экипажей и включавшая не менее двух тысяч повозок, проследовала за Наполеоном на Мульде до Айленбурга. Ее охраняли четыре тысячи человек, образовывая гигантский конвой. Он был на полпути, на дороге из Лейпцига в Торгау. Наполеон приказал направить на Лейпциг всех артиллеристов, а остальным закрыться в Торгау. Саксонскому двору предоставили выбор между Торгау и Лейпцигом. В Торгау саксонцы могли опасаться осады и ужасных болезней, а в Лейпциге – сражения. Король Саксонии, руководствуясь инстинктивной верой в Наполеона, подумал, что рядом с ним безопаснее, и выбрал Лейпциг.

Наполеон всю ночь следил за выполнением своих приказов, а утром 14 октября приготовился отбыть в Лейпциг. В минуту его отъезда донесение от Нея со сведениями, полученными в большой близости от неприятеля, заставило Наполеона усомниться в месте расположения Северной армии. Казалось, ее видели уже не на правом, а на левом берегу Эльбы, за нижним течением Заале, по-прежнему старательно избегавшей столкновений с французами. Таким образом, она находилась намного выше по течению Заале, чем Блюхер, и намного дальше от Лейпцига, чем он; но пока он восходил к Лейпцигу, она могла следовать за ним, пусть и вдалеке, и в этом случае появлялась опасность того, что придется иметь дело и с ней, то есть сражаться не с двумя, а с тремя армиями. Правда, пока Лейпциг был занят французами, между неприятельскими армиями оставалось труднопреодолимое препятствие.

Получив последнее донесение, Наполеон отправил новые приказы Нею, Ренье, Домбровскому и Себастиани, которым надлежало проделать самый долгий путь, и рекомендовал им поторопиться, ибо чем больше появлялось неприятелей, тем лучше следовало сконцентрироваться, чтобы противостоять им. Затем Наполеон отбыл из Дюбена, дабы вечером 14-го оказаться в Лейпциге. В дороге он встретил Фридриха-Августа, уже весьма взволнованного всем, что он видел, ободрил его, очаровал, как всегда, энергией и любезностью, и отбыл в предместье Ройдниц, в полулье от Лейпцига. Он остановился в приготовленном для него частном доме и заседал там с Бертье, Мюратом, Мармоном и другими офицерами, демонстрируя им свою чрезвычайную уверенность.

Между тем положение было неутешительным. Наполеон мог собрать вокруг Лейпцига не более 190 тысяч солдат. Марши и многочисленные столкновения привели к потере 20 тысяч человек за последнюю неделю, а 30 тысяч оказались парализованы в Дрездене. Если Бернадотт присоединится к Блюхеру, придется сражаться с 320–350 тысячами человек, а борьба с воодушевленным неприятелем обещала быть яростной. Наполеону предстояло быть окруженным, взятым в кольцо с юга-востока Лейпцига армией Шварценберга, а с севера – армиями Блюхера и Бернадотта, быть может, окруженным даже с запада и отрезанным от Майнца, если Блюхеру с помощью легких войск Тильмана удастся соединиться с Шварценбергом на равнинах Лютцена. Поэтому положение было бесконечно опасным, хоть Наполеон и располагал великими ресурсами: неукротимой храбростью солдат, собственным гением и позицией, позволявшей ему сдерживать одних, сражаясь с другими, и побеждать своих врагов по очереди. Впрочем, он не переставал надеяться.

Политические события, о которых узнал Наполеон, были весьма прискорбны и подвергали его новому испытанию. Королевство Вестфалия внезапно пало при одном только появлении войска казаков. От того, что это легко было предвидеть, удар был не менее ощутим и казался зловещим предзнаменованием. После сражений в Гросберене и Денневице Бернадотт дошел до Эльбы и занял многие пункты между Виттенбергом и Магдебургом. Берясь всегда за самые неприятные для Наполеона и наименее почетные для него самого дела, он доставил себе удовольствие бросить на Гессен Чернышева с легкой пехотой и множеством казаков с намерением опрокинуть трон Жерома. В то время как Тильман и Лихтенштейн вторглись в Саксонию и Тюрингию, конники Бернадотта вторглись в Гессен и двинулись к Касселю. Низвержение одного из тронов, основанных Наполеоном, должно было произвести величайшее впечатление. Встречая повсюду содействие населения, конники без труда добрались до ворот Касселя. Король Жером располагал для собственной защиты только батальоном гренадеров, двумя полками вестфальских кирасиров и немногочисленными французскими гусарами. Тем не менее он бросил вызов опасности, обратился к герцогу Вальми (Келлерману) в Майнц, прося прислать ему в помощь 3–4 тысячи французов, и в ожидании помощи попытался совершить вылазку во главе своего гренадерского батальона и четырех сотен французских гусаров, умевших держаться в седле. Поначалу вылазка шла удачно и французские гусары смело атаковали неприятеля, который ненадолго отступил. Но в Касселе нарастало волнение, большинство вестфальских солдат дезертировали, Келлерман не смог прислать солдат без приказа Наполеона, и Жерому пришлось оставить столицу и удалиться в Кобленц. Чернышев вступил в Кассель 30 сентября, и королевство Вестфалия было упразднено.

Эти известия сопровождались другими, не менее досадными. Бавария нас покинула. Отбытие Ожеро в Лейпциг стало сигналом к переходу Баварии на сторону неприятеля, и она подписала договор об альянсе с нашими врагами. Соответственно, Франция должна была приготовиться к тому, что в случае поражения обнаружит в своих тылах армию в 30 тысяч австрийцев и 30 тысяч баварцев, пытающуюся отрезать путь к отступлению. Поэтому в Лейпциге следовало победить любой ценой, чтобы избежать катастрофы, не более трагической, но более непоправимой, чем катастрофа Московская.

От Наполеона не ускользнуло, что положение с каждым часом становилось все более угрожающим, но он не тревожился. Мысль быть побежденным силами коалиции не вмещалась в его сознание. Он надеялся в первый день победить Шварценберга, а во второй – Блюхера, вырвавшись таким образом из сети, в которую пытались его поймать. Однако численное превосходство противника казалось Наполеону чрезмерным, ибо он не мог льстить себя надеждой собрать 200 тысяч солдат, а его противники, если им удастся воссоединиться, должны были располагать более чем 300 тысячами. В предвидении этой трудности он предписал диспозицию, о которой думал неоднократно: ставить пехоту не в три, а в два ряда. Он заявил, что третий ряд не служит ни для ведения огня, ни для штыковых атак, не признаваясь себе, что, не стреляя и не атакуя штыками, третий ряд поддерживает первые два ряда, придает им прочность и пополняет их после смертоносной атаки. Но в нынешнем отчаянном положении подобную диспозицию можно было если не признать, то по крайней мере испытать.

Ранним утром следующего дня Наполеон сел на лошадь, дабы осмотреть поле битвы. Он не желал проявлять инициативу, поскольку некоторые его корпуса еще не подошли, и полагал, что, конечно же, неприятель не начнет сражения, если он не начнет его сам. Необходимо было внимательно осмотреть поле битвы, чтобы изучить необъятные просторы и иметь возможность командовать с полным знанием местных особенностей даже там, где он не будет находиться лично.

Реки Плайсе и Эльстер спускаются с Богемских гор и, протекая почти в одном направлении, пересекают всю Саксонию, пока не впадают в Эльбу. Немного выше Лейпцига они подходят довольно близко друг к другу, разделяются на множество рукавов, соединяясь ниже города, затем поворачивают влево и смешиваются с Заале, с которой текут к Эльбе почти параллельно течению Мульде. И вот как двигались армии. Шварценберг, дебушировав из Богемских гор с армией трех государей, подошел к Лейпцигу, пройдя между Мульде, Плайсе и Эльстером. Наполеон, напротив, выйдя ему навстречу из низовий Эльбы, поднялся до Лейпцига вверх по течению. Левый фланг Шварценберга располагался на Плайсе и Эльстере, а правый – на слабо пересеченных равнинах вокруг Лейпцига. Левый фланг Наполеона располагался на тех же равнинах, а правый – на обеих реках. Прочно опираясь на Лейпциг, Наполеон надеялся держать Блюхера и даже Бернадотта полностью отделенными от Шварценберга. В самом деле, поскольку Блюхер не мог пересечь занятый французами Лейпциг, он был вынужден, чтобы присоединиться к Богемской армии, обходить город справа или слева. Чтобы обойти Лейпциг справа, ему пришлось бы преодолеть весьма существенное препятствие, то есть соединившиеся Плайсе, Эльстер и Заале, тысячи рукавов которых покрывали лесистую долину шириной более одного лье. За ней Блюхер мог натолкнуться на французов, в частности, на Ожеро, который продвигался дорогой из Лютцена, разбив Платова и Тильмана. Если же, напротив, Блюхер попытался бы обойти город слева, то на просторной Лейпцигской равнине столкнулся бы с французской армией, подходившей из Дюбена, и подвергся бы еще большим опасностям. Чтобы помешать Шварценбергу и Блюхеру объединиться, Наполеону было достаточно остановить Шварценберга к югу от Лейпцига, а Блюхера – к северу, и если бы ему удалось разбить одного, а затем передвинуться на другого, то он одержал бы верх над обоими. Бернадотт был слишком далеко, и ничто не доказывало, что он должен прибыть.

Зная, что Шварценберг подошел ближе, Наполеон хотел сначала разбить его, отложив бой с Блюхером на следующий день. Поэтому он начал свой осмотр с юга, то есть с поля битвы, где намеревался сразиться со Шварценбергом. Плайсе и Эльстер, то смешиваясь, то разделяясь и объемля обширный участок, болотистый и лесистый, текли из Богемии к Лейпцигу, с юга на север. Наполеон собирался опереться на них правым флангом, а Шварценберг – левым, и опора была крепкой, ибо русла обеих рек нелегко было пересечь. С фронта Наполеон располагал в качестве поля боя слабо пересеченным участком, средства обороны которого едва формировали несколько деревушек. Неглубокая впадина, проходя от Марклеберга на Плайсе до Либертвольквице, отделяла нашу линию от линии неприятеля. Эта долина, если можно ее так назвать, представляла собой природное препятствие, которое нам предстояло ожесточенно отстаивать. На левом фланге Наполеона простиралась просторная Лейпцигская равнина, усеянная большими деревнями и пересеченная речушкой Парте, берущей свое начало неподалеку от Либертвольквица и после многочисленных извивов впадавшей позади нас в Плайсе. То есть слева у Наполеона почти не было опоры, но неприятеля должно было сдерживать присутствие его колонн, прибывавших из Дюбена. Занявший позицию на юге Мюрат расположил в Марклеберге Понятовского, в Вахау – Виктора, в Либертвольквице – Лористона, а в промежутках – 4-й (польской кавалерии) и 5-й кавалерийские корпуса под началом Пажоля, в которые зачислили испанских драгун.

По другую сторону этой долины можно было заметить Клейста и Витгенштейна с русской гвардией и пруссаками в резерве. Часть австрийской армии располагалась у нас на правом фланге между Плайсе и Эльстером, выдвинувшись в угол, образованный реками, и угрожая мосту в Делице. Другая ее часть располагалась на нашем левом фланге, перед так называемым Университетским лесом напротив Либертвольквица, откуда могла прийти на помощь Блюхеру через Лейпцигскую равнину, если мы потеряем участок, а союзники выиграют.

Наполеон полностью одобрил позицию, занятую Мюратом. Он решил энергично отстаивать линию Либертвольквиц – Вахау – Марклеберг и для этого усилить корпуса Мюрата, разместив справа у Марклеберга Ожеро, в центре в Вахау – гвардию и кавалерию Латур-Мобура, слева за Либервольквицем – Макдональда и кавалерию Себастиани, дабы помешать обойти свое левое крыло и даже попытаться, как мы увидим, обойти правое крыло неприятеля. Поскольку австрийцы выдвинулись между Плайсе и Эльстером на Делицкий мост, Наполеон разместил там, чтобы не допустить обхода правого фланга, бригаду Лефоля, привлеченную из войск Лейпцигского гарнизона. После боев и исполненных в грязи маршей корпуса Лористона, Виктора, Понятовского и Пажоля, приведенные Мюратом, насчитывали 38 тысяч человек, корпуса Ожеро и Лефоля – 12 тысяч, гвардия – 36 тысяч, Латур-Мобур – 6 тысяч, Макдональд и Себастиани – 22 тысячи, что составляло 114–115 тысяч человек против 160 тысяч неприятеля. Но при правильном маневрировании, энергичности действий и использовании, к примеру, некоторых отставших корпусов Нея, можно было усилить Макдональда 25–30 тысячами человек, двинуться всей массой с левого фланга Шварценберга на правый и опрокинуть его в Плайсе. Таким был план Наполеона на тот случай, если подходившие корпуса не придется использовать на севере против Блюхера и Бернадотта.

Мало было подготовиться к сопротивлению Богемской армии; следовало подумать и о противодействии Блюхеру, появления которого с минуты на минуту следовало ожидать к северу от Лейпцига. К счастью, в той стороне, за Парте, имелась выгодная позиция, простиравшаяся от деревни Мёккерн до деревни Ойтрицш, преграждавшая дорогу из Галле в Лейпциг и представлявшая собой просторный возвышенный участок, опиравшийся с одной стороны на Плайсе и Эльстер, а с другой – на большой овраг. На этой возвышенности мог легко развернуться целый корпус, заняв господствующую позицию перед неприятелем, подходившим от Галле. В случае вынужденного ее оставления можно было отступить за Парте и опереться на Галле, предместье Лейпцига.

Именно здесь и расположился Мармон, чтобы сразиться при необходимости с Блюхером, за которым он не переставал наблюдать. Наполеон одобрил занятую маршалом позицию и рекомендовал ему ее удерживать. Ней с Бертраном, Суамом, Ренье и Домбровским, задерживавшийся ради уничтожения мостов через Мульде и Эльбу, должен был занять позицию справа от Мармона, затем по мере прибытия его корпусов отступать вокруг Лейпцига с севера к югу и через равнину, орошаемую Парте, соединиться с левым флангом Мюрата. С приходом его последних корпусов кольцо вокруг Лейпцига должно было полностью сомкнуться.

Оставалось хорошенько охранять сам Лейпциг, и не только город, но и большую дорогу на Рейн, которая пересекала Плайсе и Эльстер по длинной веренице мостов, дебушировала в Линденау на Лютценскую равнину и направлялась к Вайсенфельсу, Эрфурту и Майнцу. Эту дорогу следовало обязательно охранять, потому что она оставалась нашей единственной линией отступления и потому, что, занимая ее, мы мешали Блюхеру и Шварценбергу сообщаться между собой за Плайсе и Эльстером. Наполеон оставил в Лейпциге дивизию Маргарона, состоявшую из маршевых войск, с миссией оборонять мосты через Плайсе и Эльстер и городок Линденау, представлявший выход на Лютценскую равнину. К войскам Маргарона Наполеон присоединил Бертрана, который двигался вместе с Макдональдом и только что вступил в Лейпциг. Он в случае необходимости собирался поддержать либо Маргарона в обороне Дрездена и Линденау, либо Мармона в обороне Мёккернской позиции.

Так, в первый день сражения, которое должно было состояться к югу от Дрездена, Наполеон располагал 115 тысячами человек против 160 тысяч солдат Шварценберга. Если сражение завяжется в то же время на севере, он мог выставить против 60 тысяч Блюхера Мармона с 20 тысячами и Бертрана с 10 тысячами, не считая 10 тысяч Маргарона, охранявших Лейпциг и большую дорогу на Рейн. Ней с Суамом, Домбровским и Ренье подводили подкрепление в 35 тысяч человек и могли поочередно помогать Мармону и самому Наполеону. Вместе с ними наши силы доходили до 190 тысяч человек; но следовало поторопиться с победой, ибо если Ней доводил силы до 190 тысяч человек, то неприятель в тот же промежуток времени мог увеличить свои силы до 320–330 тысяч. Впрочем, Наполеон рассчитывал добиться решающих результатов в первый же день. Потратив день 15 октября на присоединение прибывавших войск, он решил более не откладывать и атаковать Шварценберга 16-го числа.

Союзники не пребывали, в свою очередь, в праздности и прилагали большие усилия, чтобы произвести воссоединение под стенами Лейпцига. Как мы знаем, Блюхер и Бернадотт при приближении Наполеона отошли за Мульде. Блюхер находился 15 октября на дороге из Галле, в четырех-пяти лье к северу от Лейпцига, желая подойти поближе, не решаясь помочь Шварценбергу через Лютценскую равнину (потому что ему пришлось бы пересекать Плайсе и Эльстер), испытывая сильное искушение двинуться к Шварценбергу с другой стороны, через Лейпцигскую равнину, но тем более не решаясь на это при виде двигавшихся в том же направлении французских корпусов. Он повторно обратился к Бернадотту с требованием присоединиться к нему, ибо вместе они сформировали бы армию в 120 тысяч человек, которой не пришлось бы никого опасаться. В ожидании Бернадотта Блюхер попытался послать к Шварценбергу гонца, чтобы сказать ему, что находится здесь же, к северу от Лейпцига, совсем близко от него, и готов выступить, как только услышит грохот его пушек к югу от города.

Богемская армия хотела приблизиться к Лейпцигу с намерением воссоединиться с Силезской и Северной армиями, и потому ей надлежало делать только одно – энергично теснить Мюрата: Мюрат был только заслоном, прикрывавшим движение французов на Эльбе, и если не поторопиться его прорвать, Наполеон успеет одолеть Силезскую и Северную армии.

День 15 октября был потрачен на воссоединение войск, расстановку на позициях и обсуждение плана атаки, важнейшего предмета, вызывавшего некоторые разногласия. Никто не ставил под сомнение, что нужно дать сражение, даже если придется потерпеть поражение, ибо если оставить Наполеону еще день или час, он им воспользуется, чтобы уничтожить и Северную, и Силезскую армии. Сражаться отчаянно и немедленно – таково было всеобщее мнение. Оставалось выработать план сражения. В этом отношении мнения австрийских генералов расходились с мнениями генералов русских и прусских. Русские и пруссаки, под командованием Барклая-де-Толли дебушировавшие перед Мюратом на Либертвольквиц, Вахау и Марклеберг на правом берегу Плайсе и Эльстера, хотели атаковать в этом пункте, атаковать решительно и почти всеми силами. Они едва допускали отвлекающую атаку справа, с целью обхода нашего левого фланга и попытки воссоединения с Блюхером через Лейпцигскую равнину. Они соглашались, чтобы и слева от них, между Плайсе и Эльстером, были произведены некоторые демонстрации с целью поддержать Блюхера через Лютценскую равнину, на случай, если он пытается прорваться с этой стороны. Но и там они готовы были видеть только простую демонстрацию.

Австрийцы, дебушировав между Плайсе и Эльстером, соглашались атаковать Либертвольквиц, Вахау и Марклеберг, но не многого ждали от лобовой атаки и требовали передвинуть основную часть сил в угол между Плайсе и Эльстером, чтобы осуществить прорыв под прикрытием рек и захватить Делицкий мост на правом фланге французов за Марклебергом. Конечно, говорили они, там встретятся большие трудности, ибо придется преодолевать мосты через множество рукавов Плайсе, фермы, загоны и обрывистые участки. Но если преодолеть эти преграды, можно зайти в тылы французов, их позиция падет, и они только чудом сумеют отойти на Лейпциг целыми и невредимыми. Поэтому австрийские генералы хотели использовать в этой операции не только австрийскую армию, но и резервы Барклая-де-Толли, состоявшие из русской Императорской гвардии и прусской королевской гвардии.

Обсуждение было бурным, и, по обыкновению, пошли на взаимные уступки, что годится в политике, но нередко опасно на войне. Силы распределили почти поровну. Австрийский корпус Дьюлаи, усиленный легкими войсками Лихтенштейна и Тильмана, должен был выдвинуться по ту сторону Плайсе и Эльстера на Линденау и завладеть коммуникациями французов с Лютценом, то есть с Майнцем. В случае удачи корпус Дьюлаи, численностью 20–25 тысяч человек, мог соединиться на Лютценской равнине с Блюхером. Основная часть австрийской армии численностью 40 тысяч человек, состоявшая из корпуса Мерфельда и резервов, кавалерийских и пехотных, наследного принца Гессен-Гомбургского, должна была двинуться в угол между Плайсе и Эльстером и попытаться дебушировать через Делиц в тылы французов. Прусская и русская армии при поддержке резервов, общей численностью 70 тысяч человек, должны были двинуться по правому берегу на линию Марклеберг – Вахау – Либертвольквиц. Тем временем австрийский генерал Кленау, насчитывавший вместе с прусской бригадой и конницей Платова около 25 тысяч человек, должен был обойти по Лейпцигской равнине Либертвольквиц и наш левый фланг и также соединиться с армиями Блюхера и Бернадотта.

Таков был план, принятый вечером 15 октября для исполнения на следующий день, с девяти часов утра. Узнав о прибытии Блюхера к северу от Лейпцига, попытались дать ему знать, что атака назначена на 16-е, дабы он, заслышав пушки, также выдвигался на линию.

Итак, обеими армиями для гигантской и жестокой схватки, от которой зависели судьбы мира, был выбран день 16 октября. Наполеон расставил войска еще накануне. По прибытии Макдональда и Себастиани он направил их на Хольцхаузен, слева от Либертвольквица, дабы противостоять Кленау. Ней должен был прибыть в Лейпциг только утром 16-го, а Ренье – утром 17-го. Поскольку Блюхер еще не показывался на дороге из Галле, что было естественно, ибо только грохот пушек мог привлечь его на поле битвы, Наполеон предположил, что ему, возможно, не придется сражаться с австрийским генералом в этот день. Поэтому он предписал Мармону покинуть позицию к северу от Лейпцига, пересечь Галле и расположиться в тылах Богемской армии, дабы содействовать решающему маневру против правого крыла Шварценберга. Нею Наполеон предписал занять опустевшую позицию Мармона и приготовиться, совместно с Бертраном, сдерживать неприятеля, если тот покажется к северу от Лейпцига. Отдав приказы, Наполеон, верхом на коне, расположился с раннего утра вместе с гвардией на небольшом холме у овчарни Мейсдорфа, откуда открывался вид на поле битвы. Он видел слева Либертвольквиц, в центре и немного в глубине Вахау, справа и в глубине Марклеберг, а еще правее – Плайсе и Эльстер, между которыми двигались австрийцы, чтобы форсировать Делицкий мост. Наполеон располагал, как мы уже сказали, 115 тысячами солдат, включая Макдональда и Себастиани, против 160 тысяч неприятеля. Остальные французские войска находились в двух лье позади, чтобы отражать возможные удары в других пунктах.

В девять часов утра три пушечных выстрела со стороны союзников стали сигналом к началу ужасающей канонады. От Марклеберга до Либертвольквица союзники выдвинулись на нашу линию тремя мощными колоннами, предшествуемые 200 орудиями. Им пришла в голову весьма понятная мысль – перемешать солдат всех наций, чтобы все подвергались одинаковой опасности, а соседство возбуждало состязательность. На нашем правом фланге Клейст с прусской дивизией принца Августа Прусского, несколькими русскими батальонами и кирасирами Левашова двинулся через Греберн на Марклеберг. В центре принц Евгений Вюртембергский с русской дивизией и прусской дивизией Клюкса двинулся на Вахау. На левом фланге князь Горчаков со своим корпусом и прусской дивизией Пирха двинулся на Либертвольквиц, а Кленау с четвертой колонной попытался обойти его через Зейфертсхайн. Все колонны двигались решительно, готовые преодолеть любые препятствия. Французская артиллерия, весьма многочисленная, поставленная батареями на склоне участка, накрыла их снарядами, но не остановила, и они, не дрогнув, подошли к нашим позициям.

Колонна Клейста на правом фланге вскоре вступила в бой с Понятовским и, несмотря на сопротивление, захватила Марклеберг, расположенный на Плайсе. В колонне было не менее 18 тысяч человек, тогда как Понятовский располагал только 8–9 тысячами. Он был вынужден отойти на слегка возвышенный участок, формировавший правую оконечность нашей линии. Тогда Ожеро, выдвинувшись вперед, поддержал Понятовского. На Клейста, пытавшегося взойти на участок, на который отступили французы, была направлена сильная артиллерия. В центре принц Вюртембергский с русской пехотой и дивизией Клюкса приблизился под градом картечи к Вахау и попытался прорваться в деревню. Но Виктор, занимавший деревню, оказал ему упорное сопротивление. На левом фланге Горчаков, выдвигавшийся от Штормхаля, более удаленного, чем отправные пункты других колонн, находился еще на некотором расстоянии от городка Либертвольквиц, к которому уже готов был подойти Кленау. Но в Либертвольквице, на выгодной возвышенной позиции, находился корпус Лористона, которому должен был вскоре оказать поддержку Макдональд, дебушировавший из Хольцхаузена.

Первое движение союзников, твердое и решительное, было исполнено под градом ядер из трехсот орудий, которыми мы располагали на линии от Марклеберга до Либертвольквица. Канонада с обеих сторон была ужасна, никто из наших старых генералов не припоминал ничего подобного. Наполеон, с присущей ему уверенностью, оставался бесстрастным и предоставил сражению развиваться. Слева построенный на холме и прочно занятый Лористоном Либертвольквиц мог оказывать долгое сопротивление. В центре принц Вюртембергский казался неспособным преодолеть сопротивление трех дивизий Виктора. Только справа, где Понятовский вынужден был оставить Марклеберг и уступить небольшой участок, линия французов чуть прогнулась назад. Дивизия Семеле из корпуса Ожеро уже подошла на помощь Понятовскому. Наполеон приказал использовать многочисленную и превосходную конницу поляков и Пажоля (4-й и 5-й корпуса), чтобы остановить пехоту Клейста, пытавшуюся взобраться по склону участка.

Генерал Келлерман, командовавший в тот день 4-м и 5-м корпусами, бросил своих драгун на пехоту принца Августа и сдержал ее. Но кирасиры Левашова проворно перебрались через овраг у подножия наших позиций, захватили драгун Келлермана и отвели их. Будучи накрыты навесным огнем нашей артиллерии, они были вынуждены, в свою очередь, отойти назад. Французы и неприятель взаимно удержали друг друга, притом что пруссаки не продвинулись дальше уже завоеванного участка, а французы не смогли отбить Марклеберг, но остались на занятой возвышенной позиции. Грозная французская артиллерия останавливала неприятеля, и хотя наша линия не выпрямилась, но не похоже было, что она может прогнуться еще больше.

В центре в Вахау и слева в Либертвольквице продолжался упорный кровопролитный бой. Несколько раз принц Вюртембергский и Клейст прорывались в деревню Вахау, расположенную в низине, но всякий раз на них обрушивались плотные колонны дивизий Виктора и отбрасывали их назад. За два часа деревня была захвачена и отбита пять раз и представляла собой груду развалин и трупов.

В Либертвольквице Лористон мощно отбил лобовую атаку Горчакова и фланговую атаку Кленау. Поскольку Кленау с бригадой Сплени показался на левом фланге первым, его атаковал и опрокинул генерал Рошамбо, а тем временем обстреливали из пушек Горчакова, двигавшегося еще вдалеке по краю Университетского леса. Изрешетив ядрами русских Горчакова и пруссаков Пирха, генерал Мезон позволил им взобраться на выступавший участок, на котором возвышался Либертвольквиц, а затем с силой атаковал и отбросил влево на Университетский лес и вправо на Гюльденгоссу, всякий раз, как они пытались приблизиться вновь, накрывая их картечью.

К полудню пали уже 18 тысяч человек, но две трети этого количества – со стороны неприятеля. Наша линия так нигде и не была прорвана. В эту минуту гром пушек внезапно послышался с севера, а вскоре и с других направлений, что означало, что нас атакуют со всех сторон одновременно. Примчавшиеся галопом адъютанты сообщили, что справа от Лейпцига в Линденау Маргарон атакован войсками Дьюлаи, который хочет лишить нас линии сообщения с Лютценом, а к северу от Лейпцига Мармон сражается с Блюхером, подоспевшим из Галле, чтобы принять участие в генеральном сражении. Мармон сообщал, что не сможет занять позицию позади Наполеона, ибо должен оказывать сопротивление Блюхеру, и даже просил помощи. К счастью, в эту минуту появился Ней с дивизией Домбровского и корпусом Суама, и Наполеон приказал ему, продолжая поддерживать Мармона, отправить на позицию за Макдональдом, в поддержку Великой армии, дивизии, которыми он может располагать. Ней командовал 4-м корпусом (Бертрана), 3-м корпусом (Суама), 7-м корпусом (Ренье) и дивизией Домбровского. Для поддержки Маргарона у него был Бертран в Лейпциге; для поддержки Мармона и Наполеона подходили Домбровский и Суам. Прибытие Ренье ожидалось только на следующий день.

В полдень Наполеон решил, наконец, перейти от обороны к мощному наступлению. Он решил дебушировать одновременно из Либертвольквица и Вахау, дабы раздавить центр неприятеля, в то время как на крайнем левом фланге Макдональд, дебушировав из Хольцхаузена за Либертвольквиц, оттеснит Кленау, отбросит его как можно дальше, затем повернет слева направо и бросится на центр неприятеля, уже атакованный в лоб. Для исполнения этого движения Наполеон приказал двум дивизиям Молодой гвардии под началом Мортье присоединиться к Лористону и атаковать Горчакова, а двум другим дивизиям под началом Удино атаковать вместе с Виктором принца Вюртембергского. Артиллерийский резерв гвардии, образовавший батарею в двадцать четыре орудия, должен был выдвигаться между двумя колоннами, содействуя им огнем. Кавалерию Латур-Мобура расположили сзади, дабы поддержать движение и при случае атаковать. Келлерман с 4-м и 5-м корпусами держался наготове справа. Старая гвардия, состоявшая из пехотных дивизий Кюриаля и Фриана и кавалерии Нансути, заняла опустевшую позицию Молодой гвардии и Латур-Мобура.

Наступление началось как раз в ту минуту, когда Александр, пораженный тем, что происходило прямо перед ним, послал Вольцогена просить Шварценберга отказаться от атаки между Плайсе и Эльстером и уделить больше внимания сражению прусской и русской армий между Либертвольквицем и Вахау.

Едва был дан сигнал, как двинулись вперед две наших атакующих колонны, а между ними – грозная батарея гвардии под руководством Друо, из тридцати двух орудий 12-го калибра под командованием доблестного полковника Гриуа. Огонь стал таким ужасающим, что никакое войско, казалось, не могло под ним устоять. С одной стороны Мортье, выдвинув вперед дивизию Мезона, спустился от Либертвольквица, атаковал Горчакова и теснил его между Университетским лесом и деревней Гюльденгосса. С другой стороны Удино и Виктор, дебушировав из Вахау, теснили принца Вюртембергского, вынуждая его отойти за долину, и оттеснили к овчарне на правом фланге Гюльденгоссы. Во время этого победоносного продвижения Макдональд, вторгшийся влево за Либертвольквицем, атаковал Кленау и вынудил его уступить огромный участок. По пути он оказался перед старым Шведским редутом, откуда летел град картечи, заслонил его с помощью дивизии Шарпантье и с дивизиями Ледрю и Жерара захватил Зейфертсхайн. Неприятель оказал мощное сопротивление, но его отбросили с одной стороны на Клейнпёсну, с другой – на Гроспёсну и Университетский лес, где он остановился и удержался благодаря особенностям участка. Если бы какой-нибудь резервный корпус поддержал тогда Макдональда и помог ему повернуть слева направо, мы опрокинули бы часть Кленау на Горчакова, и обоих – в Плайсе. Но Мармон в ту минуту сражался с Блюхером, а Маргарон – с Дьюлаи; Бертран – между тем и другим – держался наготове оказать помощь тому, кому будет грозить наибольшая опасность. Ней не решался располагать Суамом, настолько мощной казалась ему атака на Мармона, он только удерживал справа от него Домбровского, чтобы противостоять войскам, смутно видневшимся вдалеке, и всё еще ждал Ренье. Так что Наполеону приходилось побеждать с теми силами, которые у него были в тот момент.

Потеряв почти весь участок, неприятель отстаивал каждую пядь его последнего куска. Кленау сопротивлялся в Гроспёсне и у Университетского леса. Горчаков, отброшенный на другую сторону леса, держал оборону, пытаясь опереться на Гюльденгоссу, расположенную в низине и среди лесных зарослей и прудов, весьма удобных для обороны. Принц Вюртембергский, находившийся поблизости в овчарне, пытался продержаться там с остатками своего корпуса. При виде грозившей им опасности государи-союзники впали в величайшее замешательство и послали Вольцогена и генерала Жомини за помощью к Шварценбергу. Убедившись в невозможности захватить Делиц и узнав о грозной опасности, нависшей над русской и прусской армиями, князь согласился перевести на правый берег Плайсе 20 тысяч из резерва наследного принца Гессен-Гомбургского. Но это подкрепление могло подойти не раньше трех часов полудни; тем временем государи решили задействовать все собственные резервы. Прежде всего, они бросили русских кирасиров на нашу пехоту и выдвинули на линию 10 тысяч гренадеров Раевского, направив одну из их мощных колонн на Гюльденгоссу, а другую – на овчарню.

Вот что происходило на стороне неприятеля. Лористон и Мортье на левом фланге у Гюльденгоссы и Виктор и Удино на правом у овчарни встретили русских кирасиров, встав в каре, и хладнокровным огнем опрокинули их. Гренадеры Раевского, разделившись между овчарней, Гюльденгоссой и Университетским лесом, выстроились наподобие длинной стены, поддержанной в промежутках пушками. Доблестный Друо, остававшийся со своей грозной батареей между атакующими колоннами, задумал направить на эту великолепную пехоту все свои орудия, оставив в пренебрежении неприятельскую артиллерию, как бы важно ни было подавить ее огонь. Хотя он находился весьма близко к неприятелю, но еще более выдвинулся вперед и принялся осыпать картечью русских гренадеров, которые падали под огнем пушек, будто обломки стены. Когда они стали выглядеть достаточно поколебленными, дивизия Дюбретона, отделившись от корпуса Виктора на правом фланге, исполнила штыковую атаку на овчарню и захватила ее. Слева генерал Мезон, формировавший головную колонну Лористона, бросился на Гюльденгоссу и прорвался в деревню. Но гренадеры Раевского обороняли ее с крайним упорством, прикрываясь фермой, деревьями и прудами. На помощь им подвели часть русской гвардии, и, в то время как Мезон удерживал один край деревни, русские удерживали другой ее край и не желали его оставлять. Получивший несколько пулевых ранений и залитый кровью Мезон в третий раз сменил лошадь и вновь повел своих солдат в Гюльденгоссу. Слева Макдональд, обойдя Кленау, отбросил на Гроспёсну прусскую бригаду Цитена, австрийские бригады Сплени и Шоффера и австрийскую дивизию Мейера; но Шведский редут слева от Либертвольквица оставался неприступным. Тогда 22-й полк Шарраса взошел на высоту атакующим шагом, штыками уничтожил неприятельских артиллеристов и захватил редут. Сразу после этого Макдональд продолжил движение на левом фланге до середины Университетского леса.

Было три часа. Неприятеля оттеснили повсюду, даже за изначальную позицию, и, казалось, союзники готовы были уступить нам победу. Только на левом фланге перед Либертвольквицем они удерживались в Университетском лесу. В центре, оттесненные от овчарни, они сражался с Мезоном за Гюльденгоссу, а на правом фланге, несмотря на героические усилия Понятовского, так и не отступили от Марклеберга.

Наполеон чувствовал необходимость победить любой ценой, ибо не мог откладывать победу. Не победить сегодня при множестве приближавшихся противников значило оказаться не только побежденным, но и уничтоженным. И он принял решение бросить на неприятельскую линию всю свою кавалерию. Слева между Либертвольквицем и Вахау выдвинулся Мюрат с десятью кирасирскими полками. Справа между Вахау и Марклебергом выдвинулся Келлерман с польской конницей, испанскими драгунами и гвардейскими драгунами генерала Летора. В эту минуту Пажоль, возглавлявший испанских драгун, был отнят у своих солдат снарядом, ударившим в живот его лошадь и контузившим его, не убив.

Двенадцать тысяч коников выдвинулись двумя колоннами слева и справа. Кирасиры генерала Бордесуля, брошенные Мюратом вперед, атаковали и рассеяли конницу Палена, затем ринулись на русских гренадеров и гвардейцев, развернувшихся в линию перед Гюльденгоссой, опрокинули их и захватили двадцать шесть орудий. Справа испанские и гвардейские драгуны атаковали кирасиров Левашова и заставили их заплатить за утренние успехи. Первая атака удалась повсюду, и нужно было еще только одно усилие, чтобы окончательно прорвать центр неприятеля и отбросить справа Клейста и принца Вюртембергского в Плайсе, а слева Горчакова на Университетский лес.

Но было уже более трех часов, и внезапно на правом фланге появились войска, подходившие с другого берега Плайсе. Это был австрийский резерв наследного принца Гессен-Гомбургского, головная колонна которого, состоявшая из кирасиров Ностица, двигалась впереди гренадеров Бианки и Вейссенвольфа. Кирасиры Ностица, дебушировав галопом, столкнулись с конниками Келлермана и в сумятице преследования захватили их с фланга. Доблестные гвардейские драгуны Летора в свою очередь ринулись на кирасиров Ностица и сдержали их. Но движение нашей конницы на правом фланге стало нерешительным: мы то выдвигались, то отходили. В центре Мюрат, опрокинув всех первым ударом, ошибочно ввел в бой все эскадроны, надеясь на поддержку, и к тому же выдвинулся на незнакомый участок. Издалека на месте деревни Гюльденгоссы виднелись только несколько куп деревьев, но, приблизившись, Мюрат обнаружил глубокую котловину, а в ней строения, лесные заросли, пруды, и за каждой преградой – прочно расположившуюся пехоту. Дойдя до деревни, его конница была вынуждена остановиться и остаться на линии под огнем. Тогда император Александр решил ввести в бой все силы, имевшиеся в его распоряжении, вплоть до гусар и казаков гвардии. Пройдя через Гюльденгоссу, они неожиданно бросились во фланг конницы Мюрата и вынудили ее отступить, отбив двадцать из двадцати шести только что захваченных орудий. Доблестному Латур-Мобуру оторвало ядром ногу.

Гусары и казаки, пустившись в галоп, стали окружать большую батарею гвардии, оставшуюся непоколебимой посреди поля битвы. Тогда Друо, развернув оконечности артиллерийской линии на фланги, встретил неприятельскую конницу своеобразным каре из пушек, и когда та приблизилась, накрыл ее картечью.

Итак, всеобщее наступление французской конницы не решило исхода сражения, хотя б\льшая часть поля битвы осталась за нами. Справа мы почти блокировали Клейста в Марклеберге; в центре Виктор продолжал занимать овчарню; в центре ближе к левому флангу Лористон, батарея гвардии и кавалерия Латур-Мобура находились перед Гюльденгоссой; слева Макдональд, захватив Шведский редут и Зейфертсхайн, подошел к Университетскому лесу.

Но неприятель, хотя и отступил, всё еще держался. Тогда Наполеон решил предпринять последнее усилие и перестроил свои атакующие колонны. Мортье с Лористоном и Удино с Виктором получили приказ построиться в колонны и снова атаковать. Обе дивизии Старой гвардии, включавшие около 10 тысяч человек, единственный оставшийся у него резерв, должны были поддержать их и при необходимости тоже вступить в бой. Вся конница построилась позади пехоты. Но внезапно на правом фланге послышались громкие крики. Гренадеры Бианки и Вейссенвольфа, появившиеся вслед за кирасирами Ностица, перешли через Плайсе, сменили в Марклеберге изнуренного Клейста и попытались сломить Понятовского, который продолжал оказывать сопротивление всем атакам.

Наконец в тылах французов справа, на Делицкой позиции, которую надеялся захватить Шварценберг, генерал Мерфельд, совершив дерзкую атаку, форсировал все преграды Плайсе и приготовился взойти на высокий берег реки. При виде этой опасности Наполеон остановил движение Старой гвардии и направил на Делиц дивизию Кюриаля. В то же время Удино был послан противостоять гренадерам Бианки и Вейссенвольфа. Но австрийские гренадеры уже были остановлены благодаря упорству Понятовского и дивизии Семеле. Кюриаль, исполнив поперечное движение слева направо, устремился на Делиц. Сначала он бросил туринских и тосканских гренадеров на леса, окружавшие Делиц, а затем с фузилерами гвардии двинулся на сам город, чтобы захватить его штыковой атакой. Требовалось перейти через рукав Плайсе и пройти через несколько примыкавших друг к другу ферм, окружавших старый замок. Кюриаль вложил в эту атаку такую мощь, что пересек Плайсе и все фермы одним движением, уничтожил всех, кто оказывал сопротивление, и, оказавшись в замке быстрее неприятеля, захватил в плен генерала Мерфельда и более чем две тысячи человек.

Было пять часов, уже начинало темнеть. Наполеон, исправив положение после происшествия на правом фланге, решился в последний раз атаковать центр неприятеля. Виктор еще находился в Авенхайне, поэтому нужно было только захватить Гюльденгоссу. Лористон, непоколебимый среди ужасающего огня, понес огромные потери; у него всё еще оставался генерал Мезон, получивший несколько ранений и располагавший только остатками дивизии, но ненасытный в отношении опасностей и рвущийся отбить Гюльденгоссу. В сопровождении Мортье Мезон вернулся в роковую деревню. Его успех мог стать решающим, но тут Барклай-де-Толли, оценив опасность, бросил туда прусскую дивизию, поддержав ее русской гвардией, и Гюльденгоссу отчаянным усилием удалось отбить. Мезон попытался атаковать ее вновь; но вскоре спустилась темнота и разлучила солдат. Бой за Гюльденгоссу был последним в ужасном сражении 16 октября, названном сражением при Вахау. Мы потеряли двадцать тысяч человек, потери союзников составили около тридцати тысяч.

Но на этом чудовищное кровопролитие не закончилось. В тот день были даны еще два сражения, одно к западу, другое к северу от Лейпцига, одно на правом фланге в Линденау, другое в тылах в Мёккерне. В Линденау Маргарон столкнулся с Дьюлаи и доблестно вышел из положения, не одержав победы, но оттеснив неприятеля и оставшись хозяином на поле битвы.

Участок в Линденау представлял собой возвышенность, внезапно обрывавшуюся у Эльстера, но наклоненную в форме гласиса к Лютценской равнине. Поэтому оборонять его можно было с достаточным преимуществом, особенно при обладании мостами через Эльстер и Плайсе, находившимися позади французской армии. Французы только подвергались опасности быть обойденными справа через деревню Лойч и слева через деревню Плагвиц. Эльстер в этой части разделен на столько узких рукавов, что их легко пересечь и обойти мост в Линденау через леса и болота. Поэтому Дьюлаи, исполнив лобовую атаку на плато перед Линденау силами кавалерии Тильмана и легкой пехоты Лихтенштейна, направил боковые атаки на Лойч и Плагвиц. Он даже прорвался в эти деревни и выдвинул в леса за Эльстер тиральеров. Но генерал Маргарон, удерживаясь с артиллерией и четырьмя батальонами на плато, выдвинул на Лойч и Плагвиц пехотные колонны, которые штыковыми атаками отбили деревни и очистили оба крыла. Восемь-девять тысяч человек сдержали там двадцать пять тысяч; тем не менее они, возможно, и пали бы, если бы вид дивизии Морана и корпуса Бертрана, расположившихся между Линденау и Лейпцигом, не пугал неприятеля и не останавливал его атаки. Бой в Линденау обошелся нам в тысячу человек и вдвое дороже австрийцам. Оставшись хозяевами Линденау, мы всегда могли вновь открыть себе путь на Лютцен.

Бой в Мёккерне был еще более внушительным из-за численности солдат и масштабов кровопролития. Заподозрив, что решающее сражение вот-вот начнется, генерал Блюхер не выдержал, заслышав грохот пушек утром 16 октября, и выдвинулся по Галльской дороге, ведущей к Лейпцигу с севера. Выступая, он отправил гонцов к Бернадотту, чтобы сообщить ему о выдвижении и поторопить с прибытием. Его войска насчитывали около 60 тысяч солдат, и если бы он столкнулся с 80–90 тысячами, дело могло обернуться разгромом. Вид французских колонн, подходивших к Лейпцигу со стороны Дюбена, внушал Блюхеру опасения, и он поместил Ланжерона в наблюдение на дороге в Делич. В центре, между Деличской и Галльской дорогами, он расположил русский корпус Сакена, а на Галльскую дорогу, ведущую прямо к Лейпцигу, выдвинул прусский корпус Йорка. Из-за этих предосторожностей Блюхер и появился у Лейпцига только к одиннадцати часам утра, не видя сражения, происходившего к югу от города, и только слыша яростную канонаду. Перед ним медленно отходили на Лейпциг около 20 тысяч человек. Это был корпус Мармона, исполнявший полученный утром приказ отойти на Лейпциг, пересечь город и сформировать резерв Великой армии. Приказ был достаточно условным и подчиненным тому, что может произойти на Галльской дороге. Когда на ней показался неприятель, приказ потерял силу и непреложным долгом маршала Мармона, долгом, который он намеревался исполнить во всей полноте, стало сопротивление армии Блюхера.

Положение Мармона было трудным из-за численного превосходства неприятеля и особенностей участка. Прежде всего, он располагал только 20 тысячами человек и не рассчитывал на помощь, видя, насколько каждый занят со своей стороны. Он возлагал некоторые надежды только на поддержку дивизии Домбровского, которую Ней направил к Ойтрицшу ему во фланг. Во-вторых, хотя высота, на которой Мармон расположился между Мёккерном и Ойтрицшем, опиравшаяся с одной стороны на Эльстер и Плайсе, а с другой – на овраг, сама по себе была сильна, она представляла существенное неудобство, поскольку этот самый овраг находился за ней. Он проходил по флангу позиции и огибал ее сзади, выходя к Плайсе в Голисе. Именно на этой доминирующей позиции Мёккерна и завязалось третье сражение, данное в тот роковой день.

Бой начался между одиннадцатью часами и полуднем, как только Блюхер оказался на линии. Озабоченный видом войск Суама и артиллерийского парка, подходивших от Дюбена к Лейпцигу, Блюхер оставил в наблюдении перед Брайтенфельдом весь корпус Ланжерона и направил на Мармона только корпус Йорка и часть корпуса Сакена, в целом составлявших 30 с лишним тысяч человек. Сначала он выдвинулся на Мёккерн, чтобы захватить деревню, на которую опирался левый фланг Мармона, и атаковал ее с ожесточением, характерным для всей этой роковой войны. Мармон оборонял ее с не меньшим ожесточением. В деревне он расположил 2-й морской полк дивизии Лагранжа, за ним – саму дивизию Лагранжа, в центре на склоне плато – дивизию Фридерикса и, наконец, в резерве – вюртембергскую конницу генерала Нормана и французскую конницу Лоржа. Восемьдесят четыре орудия прикрывали его фронт. Действительная численность его солдат в тот день составляла 20 тысяч человек.

Бой за Мёккерн оказался долгим, и 2-й морской полк, вытесняемый из дымившихся руин деревни, не раз возвращался в нее в штыковой атаке. Наконец, уступив численному преимуществу противника, полк был вынужден ее оставить. Тогда 4-й морской и 35-й легкий полки, формировавшие вторую бригаду дивизии Лагранжа, исполнили яростную штыковую атаку, опрокинули одну из четырех дивизий Йорка и отбили Мёккерн. Блюхер, увидев, что ничего не выигрывает от того, что пытается лишить опоры левый фланг французов, выдвинул две дивизии, чтобы без прикрытия атаковать наклонное плато, на котором расположилась дивизия Компана. Обе прусские дивизии храбро развернулись перед Мармоном, но были сметены огнем восьмидесяти орудий и понесли жестокие потери, ибо погибла треть солдат. Кавалерийская атака могла всё решить, и Мармон тотчас отдал приказ. К сожалению, враждебно настроенные вюртембергские конники, увидев перед собой и справа шесть тысяч конников резерва Блюхера, атаковали поздно и слабо и даже сами были опрокинуты на батальон французских моряков, вызвав сумятицу в их рядах.

Бой продолжался уже несколько часов, когда Блюхер успокоился по поводу замеченных вдалеке войск и понял, что основная часть французской армии находится не на его левом фланге. Направив корпус Ланжерона на Домбровского, чтобы держать того на расстоянии, он подтянул к себе весь корпус Сакена и атаковал линию Мармона тремя прусскими дивизиями при поддержке всех русских дивизий Сакена. Мармон выдвинул против неприятеля дивизию Компана под командованием самого Компана, и тогда завязалась жестокая схватка, одна из самых смертоносных в той войне. Мармон получил ранение в руку, контузию плеча и потерял трех адъютантов. Полки Компана выказали героическую твердость, а их грозная артиллерия, вновь выкосив ряды пруссаков, устлала землю трупами.

Наше сопротивление увенчалось бы полным триумфом, но тут снаряд, упавший на одну из наших батарей, взорвал зарядные ящики и привел ее в беспорядок. Воспользовавшись этим обстоятельством, неприятель устремился к батарее и захватил ее, и в то же время несколько тысяч конников обрушились на правый фланг дивизии Компана, уже раздавленной картечью, и вынудили ее отступить. Дивизия Фридерикса подоспела к ней на помощь, но поскольку Мёккерн был в ту минуту захвачен, наш левый фланг лишился опоры, а правому флангу угрожал Ланжерон, почти окруживший Домбровского.

Мармон счел благоразумным отступить. Он отошел в правильном порядке и без происшествий, поскольку успел приказать во время сражения перебросить несколько мостов на козлах через овраг. Домбровский, получивший помощь от одной из дивизий Суама, также отошел целым и невредимым, сдержав в Ойтрицше весь корпус Ланжерона. Двадцать четыре тысячи человек оказали сопротивление 60 тысячам храбрейших солдат. Бой в Мёккерне, по признанию самого неприятеля, стоил ему 9-10 тысяч человек. Мы потеряли 6 тысяч убитыми и ранеными и двадцать орудий от взрыва батареи.

Таким было ужасное сражение 16 октября, которое унесло жизни 26–27 тысяч солдат у нас и почти 40 тысяч у неприятеля. Печальная и жестокая жертва, покрывшая нашу армию бессмертной славой, а нашу несчастную родину, кровь которой проливалась потоками, трауром.

Наши позиции нигде не были прорваны; мы сохранили участок на юге между Либертвольквицем и Вахау и на западе у Линденау; мы почти добровольно оставили участок на севере только для того, чтобы занять лучший. Но поскольку мы не отбросили Шварценберга и Блюхера далеко друг от друга, так чтобы не позволить им воссоединиться, сражение, хоть и не проигранное, могло скоро обернуться катастрофой. Приближался Бернадотт с 60 тысячами человек; возвещали прибытие Беннигсена с 50 тысячами, а к нам, к нам должен был подойти только Ренье с 15 тысячами, 10 тысяч из которых готовы были нас предать! Коль скоро мы не одержали блестящей победы, положение было близко к тому, чтобы стать ужасным!

Наполеон не мог обманываться относительно своего положения. Отдохнув от силы несколько часов, утром 17 октября он сел на лошадь, чтобы объехать поле битвы. Он нашел его страшным, хотя видел немало ужасных полей сражений в своей жизни. Угрюмая холодность читалась на всех лицах. Мюрат, начальник Главного штаба Бертье, министр Дарю сопровождали Наполеона. Французские солдаты погибли на своих постах, но и солдаты неприятеля тоже! И если имелась уверенность, что мы не отступим во втором сражении, то почти с такой же уверенностью можно было сказать, что не отступят и союзники. Однако если в новом сражении мы только останемся на месте, притом что железное кольцо будет продолжать сжиматься вокруг нас всё плотнее и оставшиеся пока открытыми выходы будут закрываться один за другим, перед нами появится перспектива пройти под кавдинским ярмом. Все это чувствовали, но никто не решался сказать открыто. Единственным решением было немедленное отступление, пока еще оставался открытым выход в Линденау. Наполеон, прохаживаясь со своими соратниками под печальным дождливым небом среди тиральеров, стрелявших лишь изредка, настолько велика была усталость с обеих сторон, первым произнес слово отступление, которое никто не смел проронить. Его выслушали в молчании, на сей раз это было молчание очевидного согласия.

Между тем у отступления имелись и весьма существенные неприятные стороны. Данное только что сражение можно было назвать и победой, ибо французы непрестанно теснили союзников на их участке и даже захватили его часть. Однако подлинное значение сражения, как в Лютцене и Бауцене, выявляет положение противников на следующий день. Если французы отступят, сражение обернется поражением. А это значило признание в том, что они были побеждены в решающем сражении, когда, напротив, они раздавили неприятеля всюду, где он появлялся! Такое признание было бы жестоким. Но и это было не всё. Что станет после отступления со 170 тысячами французов, оставшихся в Дрездене, Торгау, Виттенберге, Магдебурге, Гамбурге, Глогау, Кюстрине, Штеттине и Данциге?

И поэтому отступить значило к признанию в поражении прибавить невосполнимую потерю, которая станет последствием огромной ошибки и желания удержать невозвратимое величие; потерю прискорбную, каковы бы ни были ее причины. Невозможно порицать Наполеона за то, что весь день 17 октября он провел в мучительных раздумьях. Объявить о своем поражении в генеральном сражении и покинуть 170 тысяч французов в крепостях Севера, не предавшись нескольким часам размышлений, сожалений и попыток найти другой выход, – такой жертвы было бы несправедливо ожидать не только от Наполеона. К тому же, немедленное отступление требовало еще одной, и весьма жестокой жертвы – пришлось бы оставить Ренье, который в ту минуту двигался в окружении врагов и мог подойти только днем 17 октября.

Поэтому Наполеону и пришлось бо́льшую часть дня выгадывать время. Проведя сутки перед армиями коалиции, он мог сказать, что долго ждал, как на дуэли, и снялся с лагеря, прождав напрасно, чтобы перейти на более выгодную линию. Нужно было и предоставить небольшой отдых солдатам, сокрушенным усталостью, и воссоединить корпуса, дезорганизованные сражением, и снабдить боеприпасами из общего парка опустевшие парки корпусов, словом, подготовиться к тому, что придется отступать, отбиваясь от неприятеля. Выждать день и сняться с лагеря следующей ночью – только такой план действий был уместен, и его даже можно было бы порекомендовать Наполеону, но при условии, что он приступит к его исполнению решительно и будет готов начать отступление, когда стемнеет, чтобы утром 18-го союзники обнаружили лишь его неуловимые арьергарды.

К несчастью, Наполеон пребывал в состоянии крайнего замешательства. Подвергнутая ужаснейшему испытанию гордость, опиравшаяся к тому же в своем сопротивлении на весьма сильные доводы, удерживала его весь день от каких-либо предписаний. В этом состоянии он задумал вызвать к себе Мерфельда, взятого в плен накануне в Делице, которого давно знал и который был весьма умным человеком. Наполеон хотел ловко расспросить его о настроениях союзников, сделать ему некоторые намеки относительно мира, даже поручить передать предложение о перемирии и отослать свободным в лагерь союзников, чтобы в результате государи-союзники потеряли еще день в колебаниях и чтобы вызвать с их стороны какое-нибудь приемлемое предложение. Вот до чего дошел Наполеон из-за того, что отказался прислушаться к Коленкуру двумя месяцами ранее, когда велись переговоры в Праге!

Как можно догадаться, эту необычайную беседу Наполеон затеял с целью точно разузнать, чего ему ждать от союзников на следующий день, и пробудить в них, по возможности, некоторые колебания, высказав никогда прежде не исходившие из его уст слова о мире. Если они пострадали настолько, насколько он предполагал (а они пострадали, и сильно, но поколеблены не были), то могли найти в его словах довод в пользу переговоров, а он – время, чтобы переменить позицию.

Конец дня пролил новый и печальный свет на положение французской армии. На дороге из Дрездена показались сильные колонны, и ряды армии Шварценберга значительно пополнились. С высоты колоколен Лейпцига было ясно видно и армию Бернадотта, подходившую с севера. Кольцо вокруг нас почти замкнулось. Оставался открытым только восточный выход через Лейпцигскую равнину, ибо Блюхер еще не смог дотянуться через нее до Шварценберга. Но этот единственный выход вел к Эльбе и Дрездену, куда идти было нельзя. Сделав над собой последнее усилие, Наполеон принял, наконец, решение об отступлении, дорого ему стоившее не только из-за гордости, но и потому что оно полностью переменяло его положение и он оставлял без поддержки и почти без средств к спасению 170 тысяч французов на Эльбе, Одере и Висле.

События, произошедшие днем на стороне союзников, не отвечали иллюзиям, которыми Наполеон тешил свое несчастье. Изначально союзники намеревались сражаться неустанно, не считаясь ни с какими потерями, пока не одолеют французов, и при таких настроениях у них даже не было причин останавливаться 17 октября. Однако известия, которые удалось получить от Бернадотта, сообщали, что он подойдет на линию, если ему дадут еще один день. Другая, не менее важная весть подоспела из окрестностей Дрездена. Прямо перед городом, на правом берегу Эльбы, остались русская дивизия Щербатова и австрийская дивизия Бубны, а на левом берегу – вся армия Беннигсена и корпус Коллоредо. Эти 70 тысяч человек целиком были по непонятным причинам брошены на сдерживание французского корпуса, за которым достаточно было простого наблюдения и которого не следовало опасаться.

Вспомнив уроки Наполеона, научившего всех генералов своего времени стягивать войска к тому пункту, где от них могла быть наибольшая польза, Беннигсену предписали оставить перед Дрезденом корпус Толстого и двигаться со своим корпусом к Лейпцигу. Такой же приказ отправили корпусу Коллоредо и дивизии Бубны. Прибытие этих 50 тысяч человек ожидалось к концу дня. Пятьдесят тысяч из Дрездена и 60 тысяч Бернадотта составляли подкрепление в 110 тысяч человек, пренебрегать которым было бы неосмотрительно. Не следовало скупиться в отношении времени, которое с такой пользой служило союзникам и так слабо помогало французам, а потому решающая атака была отложена на день. Последнее сражение назначили на 18 октября. После полудня прибыл Мерфельд, но его рассказы никого не поколебали, а напротив, явно обнаружили отчаяние Наполеона. Было решено остановиться только на берегу Рейна.

Решения, принятые, хоть и не с таким единодушием, к северу от Лейпцига, тем не менее вели к той же цели. Семнадцатого октября принц Швеции в конце концов выдвинулся и занял позицию позади Блюхера. Чтобы довершить окружение французов, следовало перейти через Парте, и Блюхер потребовал, чтобы Бернадотт совершил переправу на левом фланге Силезской армии и вышел на Лейпцигскую равнину. Он в то же время тайно договорился с прусскими и русскими генералами, командовавшими некоторыми корпусами Северной армии, и обещал перейти вместе с ними через Парте на следующий день, чтобы сразиться с Наполеоном. Блюхер был полон решимости лично участвовать в последней схватке, но хотел принудить Бернадотта выйти на боевую позицию, с которой невозможно будет отступить. Так, всё было подготовлено к тому, чтобы Наполеону пришлось сражаться с 300 тысячами человек. Союзники 16 октября располагали 220–230 тысячами; если они потеряли около 40 тысяч в первом сражении и к ним подошли Беннигсен с 50 тысячами и Бернадотт с 60 тысячами, численность их войск действительно должна была составлять около 300 тысяч. Наполеон же, располагавший накануне 16 октября 190 тысячами, включая Ренье, должен был сохранить к 18 октября не более 160–165 тысяч, считая числившихся в его рядах ненадежных союзников.

Впрочем, зная о таком положении, Наполеон и принял к концу дня 17-го решение отступать. К сожалению, он задумал отступать не ночью, что дозволяется военным искусством при необходимости ускользнуть от противника, обладающего численным превосходством, а медленно и среди бела дня, дабы сохранить величественный вид и прошествовать через длинный проход от Лейпцига до Линденау, состоявший из множества мостов, переброшенных через рукава Плайсе и Эльстера. В два часа утра он уже был на ногах, отправляя следующие приказы. Все корпуса, сражавшиеся на юге, то есть Понятовский, Ожеро, Виктор, Лористон, Макдональд, гвардия и 1-й, 2-й, 3-й и 4-й кавалерийские, должны были отойти назад на расстояние одного лье и сформировать вокруг Лейпцига, на плато Пробстхайда, более плотное и потому почти непреодолимое кольцо. Если неприятель последует за ними, им надлежало кинуться на него и отбросить. На северо-востоке Мармон, после боя в Мёккерне отошедший за Парте, должен был сконцентрироваться между Шёнефельдом и Зеллерхаузеном. Ней с прибывшим вечером 17 октября Ренье, сформировавший продолжение линии Мармона, должен был отвести назад правый фланг до соединения его с левым флангом Макдональда на Лейпцигской равнине и замкнуть кольцо, сформированное французской армией. Тогда связь между Неем и Макдональдом, которая до сих пор поддерживалась посредством кавалерии, установилась бы посредством непрерывной линии всех родов войск, занимавших деревни Паунсдорф, Мёлькау, Хольцхаузен и Либертвольквиц. На востоке и на севере, как на юге, отходить следовало медленно, отбрасывая напиравшего неприятеля, а в случае его отсутствия уходить, по примеру других корпусов, через Лейпциг по дороге на Линденау.

Но на эту дорогу еще нужно было прорваться. Маргарон 16 октября сохранил за собой городок Линденау, расположенный на оконечности мостов через Плайсе и Эльстер. Наполеон поручил Бертрану пересечь Линденау, дебушировать на Лютценскую равнину и прорываться к Вайсенфельсу на Заале, дав ему в подкрепление французскую дивизию Гильемино, прежде двигавшуюся под началом Ренье. Генерал Ронья получил приказ отбыть с инженерными войсками гвардии и перебросить новые мосты через Заале ниже Вайсенфельса. Маргарону и Домбровскому поручили оборону Лейпцига. Поскольку сил Маргарона могло оказаться недостаточно, Наполеон отправил в Лейпциг дивизию Молодой гвардии. Парки и ненужные багажные обозы получили приказ выдвигаться немедленно, дабы освободить проход к тому времени, когда к мостам подойдут войсковые колонны. В три часа утра всё пришло в движение.

Разослав приказы, Наполеон отправился в предместье Ройдниц к Нею, чтобы высказать ему свои намерения непосредственно. Среди прочих инструкций он передал маршалу предписание позаботиться о безопасности большой штаб-квартиры, оставшейся на дороге из Дюбена в Лейпциг. Большая штаб-квартира, включавшая всю армейскую администрацию, казну, инженерный парк, часть общего артиллерийского парка и мостовой экипаж, была отведена в Айленбург, а затем появление неприятеля помешало ей последовать за Ренье. Наполеон предписал штаб-квартире, в случае невозможности к нему присоединиться, отступать на Торгау и закрыться в крепости. Такой печальный исход должен был отсрочить ее потерю лишь на несколько дней, если только перемирие не спасет гарнизоны крепостей.

Отдав эти приказы, Наполеон переместился в Лейпциг, где сообщил о планах другим генералам, и ранним утром вернулся в деревню Пробстхайду, откуда, с вершины холма, на котором расположился, увидел, что на его новую боевую линию надвигаются три больших колонны, гораздо более мощные, чем накануне. На Понятовского и Ожеро на правом фланге, уже не опиравшемся на Марклеберг, а расположенном позади Делица, двигался наследный принц Гессен-Гомбургский с гренадерами Бианки и Вейссенвольфа, кавалерийским резервом Ностица, корпусом Коллоредо и легкой дивизией Алоиза Лихтенштейна. В центре от Вахау и Либертвольквица двигались на Пробстхайду, где находились Виктор и гвардия, Клейст и Витгенштейн. Слева, на Цукельхаузен и Хольцхаузен, где находился Макдональд, от Университетского леса и Зейфертсхайна двигались Кленау, Беннигсен и Бубна. Эта колонна, загибая свой правый фланг вокруг нашей линии, угрожала через Лейпцигскую равнину позиции Нея, но с большой осторожностью, ибо ожидала, когда Бернадотт перейдет через Парте. Каждая из колонн включала по 55–60 тысяч человек, за исключением колонны Беннигсена, включавшей около 70 тысяч. Чтобы противостоять этим 180 тысячам, Наполеон, как и накануне, располагал только Понятовским, Ожеро, Виктором, Лористоном, Макдональдом, гвардией и 1-м, 2-м, 3-м и 4-м кавалерийскими корпусами, составлявшими теперь чуть более 80 тысяч человек. В углу, образованном Эльстером и Плайсе, союзники оставили корпус Мерфельда, а за Эльстером у Линденау – Дьюлаи, что составляло еще 25 тысяч человек. Наконец, Бернадотт и Блюхер вместе располагали еще сотней тысяч солдат. А Ней мог выставить против них только 12–13 тысяч Мармона, 12–13 тысяч Ренье и 13–14 тысяч Суама. Маргарон с Арриги и Домбровским располагали не более чем 12 тысячами солдат. Итак, чуть более 130 тысяч человек должны были противостоять 300 тысячам. Кроме того, Бертран с 18 тысячами двигался к Вайсенфельсу при поддержке Мортье с двумя дивизиями Молодой гвардии.

Все колонны Наполеона оставляли при отступлении сильные арьергарды из тиральеров, уступавшие участок пядь за пядью и наносившие неприятелю большой ущерб. От Вахау и Либертвольквица, от овчарни Мейсдорфа, расположенной перед Пробстхайдой, отступили лишь после того, как усыпали землю трупами пруссаков и русских. В Цукельхаузене и Хольцхаузене солдаты Макдональда сопротивлялись прусской дивизии Цитена и австрийцам Кленау и убили многих солдат, прежде чем отступили на Штёттериц. После этого наша позиция – от берега Плайсе, то есть от Делица, – сформировала непрерывную линию до Пробстхайды, где загибалась под прямым углом, поднимаясь к северу до берега Парте через Штёттериц, Мёлькау и Шёнефельд, где были Макдональд, Ренье и Мармон.

Таким образом, плато Пробстхайда формировало выступ, который неприятель собирался захватить и где Наполеон решил оказать упорное сопротивление. Позади Виктора, охранявшего Пробстхайду, находился Лористон, связанный с Макдональдом, гвардией и кавалерией. Пока союзники не достигли линии позиций, которые Наполеон хотел сохранить, они сталкивались только с арьергардами: арьергарды сопротивлялись, но в конце концов оставляли участок. Однако, подойдя к Делицу, Пробстхайде и Штёттерицу, они обнаружили неподвижные внушительные линии, которые было нелегко оттеснить. Тем не менее союзники попытались атаковать.

Колонна наследного принца Гессен-Гомбургского бросилась на Делиц, захватила его, потеряла, вновь захватила и вновь потеряла. Делиц обороняли изнуренные Понятовский и Ожеро, располагавшие на двоих менее чем десятью тысячами солдат. Принц Гессен-Гомбургский получил тяжелое ранение и был тотчас заменен генералом Бианки. Нам пришлось всё же уступить небольшой участок и занять позицию в Конневице. Удино с двумя дивизиями Молодой гвардии встал за ручьем, расставив кавалерию в промежутках между пехотой на линии от Конневица до Пробстхайды. Часть гвардейской артиллерии была поставлена батареей и поражала неприятеля без перерыва. Несколько раз австрийцы пытались преодолеть преграду, и всякий раз гибли на подступах к позиции. Корпус Мерфельда, размещенный на другом берегу Плайсе на низинном и лесистом участке, возобновил атаки на правое крыло французов с намерением его обойти, но смог только посылать ядра, которые ему с лихвой возвращали.

В полдень пушки послышались с севера, что говорило о вступлении в бой Блюхера и Бернадотта и означало три сражения одновременно. Более того, шло и четвертое, ибо с правого фланга из-за Плайсе и Эльстера, с Лютценской равнины, слышались пушки Бертрана, прорывавшегося через войска Дьюлаи на дорогу в Вайсенфельс.

Гром пушек Блюхера и Бернадотта послужил армии Шварценберга сигналом к яростной атаке на Пробстхайду. Центральная колонна Клейста и Витгенштейна уже выдвинулась вперед: Клейст с тремя прусскими дивизиями Клюкса, Пирха и принца Августа, Витгенштейн с русскими дивизиями Евгения Вюртембергского и Горчакова и с резервами. Первыми на Пробстхайду ринулись пруссаки. Друо поджидал их с гвардейской артиллерией, а Виктор – с пехотой. Друо подпустил пруссаков, затем накрыл картечью и отбросил в беспорядке. Однако они перестроились, снова двинулись на Пробстхайду и прорвались в деревню. Но Виктор двинул свои поредевшие дивизии в штыковую атаку, остановил и оттеснил их, а артиллерия вновь накрыла их картечью. Три прусских дивизии, чудовищно пострадавшие, отошли к подножию склона, на вершине которого расположена Пробстхайда. Наполеон выдвинул вперед Лористона и сам, под градом ядер, построил позади него в колонны обе дивизии Старой гвардии, дивизии Фриана и Кюриаля и единственный оставшийся у него резерв, готовясь отбить новую атаку так же, как предыдущую.

В самом деле, три прусских дивизии, переведя дух и сомкнув ряды, воссоединились с русскими дивизиями Витгенштейна и единой массой выдвинулись вперед, по-прежнему осыпаемые картечью Друо. Они устремились на Пробстхайду, окружили деревню, прорвались в нее и на сей раз смогли там закрепиться. Но измученные войска Виктора и Лористона, сократившиеся на две трети после сражения 16 октября, ринулись со штыками на пруссаков и русских, схватились с ними врукопашную, последним усилием вытеснили нападавших из деревни и опрокинули на склон, где артиллерия вновь не упустила случая накрыть их картечью.

Тем временем на нашем левом фланге появился новый неприятель – прусская дивизия Цитена, которая повернула на Пробстхайду после совместной с Кленау бесплодной атаки на Штёттериц. Но часть артиллерии Друо, установленная на левой стороне деревни, приняла ее во фланг и отбросила огнем своих пушек.

Потеряв в этих атаках уже более 12 тысяч человек, Шварценберг не мог более надеяться захватить позицию, сделавшуюся неприступной благодаря доблести французских солдат. Он решил также перейти к артиллерийскому бою и, чтобы вести его с большей выгодой, отошел на несколько сотен метров назад на слегка возвышенный участок напротив Пробстхайды. Расположившись напротив французов, он открыл самую ужасающую канонаду.

Тем временем Беннигсен, противостоявший нашему левому флангу, который от Пробстхайды загибался к северу, попытался подступить к Мёлькау, но не так смело, как Шварценберг, потому что ожидал, прежде чем начинать серьезную атаку, Бернадотта и Блюхера. И вот что происходило с ними.

Бернадотт и Блюхер договорились перейти через Парте, но Бернадотт поставил условием, что Блюхер предоставит ему 30 тысяч человек, на что тот согласился и сам возглавил эти 30 тысяч, бывших солдатами Ланжерона. И пока Сакен и Йорк, оставшиеся за Парте к северу от Лейпцига, обменивались ядрами с Домбровским и Маргароном, Блюхер перешел через Парте у Нойча, передвинулся к востоку от Лейпцига и подошел к Шёнефельду, где располагалась вторая дивизия Мармона. Мармон с двумя другими дивизиями, Ней с Суамом и Ренье совершили движение назад, чтобы соединить свой правый фланг с Макдональдом, находившимся в Штёттерице. Бернадотт же, проследовав длинным обходным путем, дабы перейти через Парте как можно дальше от французов, переправился в Таухе и с пруссаками во главе выдвинулся навстречу Ренье. Таковы были движения с той и другой стороны в течение утра, во время жестокого боя в Пробстхайде.

Перед Зеллерхаузеном, где расположился Ренье, на довольно высоком выступе находилась деревня Паунсдорф, которую хотел занять Ней, потому что из этого пункта можно было вклиниться между Богемской и Северной армиями и, быть может, даже помешать их воссоединению. Ренье же вовсе этого не хотел и по достаточно веской причине. Он не доверял саксонцам, которые не переставали роптать и угрожать дезертирством. Будучи заключены меж двух французских дивизий Дюрютта и Гильемино, они оставались верны, но после отбытия Гильемино их фланкировали только с одной стороны, и Ренье не хотел выдвигать их вперед, подвергая искушению покинуть армию. Более решительный Ней всё же приказал им выдвигаться на Паунсдорф, поместив позади них, чтобы поддержать и сдержать, дивизию Дюрютта. Но едва саксонцы заметили знамена Бернадотта, как тотчас направились к нему. Первой дезертировала конница, за ней последовала пехота. Маршал Мармон, находившийся слева, подумал было, что они охвачены излишним пылом и собираются атаковать, и двинулся за ними, но вскоре обнаружил свою ошибку, ибо саксонцы, едва сойдя с линии, повернули свои орудия против французов и обстреляли дивизию Дюрютта, с которой служили целых два года!

Ней примчался на помощь дивизии Дюрютта, одновременно атакованной и корпусом Бюлова. Пять тысяч человек более часа оказывали героическое сопротивление 20 тысячам. Однако следовало уступить и отходить на Зеллерхаузен. Ней подвел к ним дивизию Дельма, чтобы поддержать при выполнении попятного движения. Пока на правом фланге Нея Дюрютт и Дельма сражались между Паунсдорфом и Зеллерхаузеном, Мармон на левом фланге вел яростный бой в деревне Шёнефельд. Шёнефельд был главным пунктом, где наша линия, восходя к северу, опиралась на Парте, и именно этот пункт хотел захватить Блюхер с солдатами Ланжерона. В течение нескольких часов дивизия Лагранжа теряла и вновь захватывала деревню семь раз. Наконец, она готова была уступить, когда Ней подкрепил ее дивизией Рикара. В последний раз французы отбили Шёнефельд. Между Шёнефельдом и Зеллерхаузеном Мармон с дивизиями Компана и Фридерикса, построенными в каре, отбивал атаки прусской и русской кавалерии. Но 28 тысяч человек не могли долго противостоять 90 тысячам, и мы уступили Шёнефельд и Зеллерхаузен, отойдя к Лейпцигу и опасаясь, что Бернадотт и Бубна, воссоединившись на Лейпцигской равнине, прорвутся через брешь в линии, образовавшуюся вследствие дезертирства саксонцев.

К счастью, подоспело значительное подкрепление кавалерией и артиллерией. Это был Нансути с кавалерией и артиллерией гвардии под предводительством самого Наполеона. Слух о дезертирстве саксонцев, долетевший до штаб-квартиры, возмутил все сердца, и Наполеон, оставив Мюрата в Пробстхайде, когда сражение на юге превратилось в канонаду, поспешил исправить неожиданное несчастье, довершившее наши бедствия.

При виде такого подкрепления и Бюлов, и Бубна, готовые было соединиться, повернули назад, подставив кавалерии Нансути свои фланги. Нансути беспощадно атаковал их и справа и слева, но не мог опрокинуть плотную массу. Однако он остановил их продвижение, и тогда здесь, как и везде, канонада из двух тысяч орудий завершила сражение, справедливо названное Битвой народов и ставшее, несомненно, величайшим сражением всех времен.

Сколько мог видеть глаз, с обеих сторон велся яростный артиллерийский огонь, но без надежды союзников заставить французов покинуть линию. Наши солдаты будто застыли на пределах, которые не могла перейти никакая человеческая сила. История солжет, если попытается привести точные цифры потерь в этом сражении. Можно только строить предположения на основании того, сколько сражавшихся осталось в армиях в последующие дни. Около 20 тысяч французов и около 30 тысяч союзников пали на третий день сражения. За три дня погибло более 40 тысяч из армии Наполеона и более 60 тысяч из армии коалиции!

Каким бы славным ни было сопротивление нашей армии, после сражения следовало как можно скорее отступать, рискуя понести огромные потери при движении через Лейпциг, ибо армия обладала еще огромным снаряжением и располагала для его вывоза единственным мостом в Линденау длиной в половину лье, проходившим через леса, болота и речные рукава.

К вечеру Наполеон покинул свой пост в Пробстхайде и отправился в Лейпциг, дабы подготовить отступление. Отказавшись сутками ранее от защиты ночной темноты, следовало принять ее теперь и спасти как можно больше стеснявших нас обозов до начала завтрашней атаки неприятеля, которую легко было предвидеть. Остановившись в обычной гостинице в центре города, Наполеон отправил все приказы. Он предписал штабам корпусов всю ночь выводить снаряжение, раненых и артиллерию. Он приказал, чтобы затем отступали по очереди армейские корпуса во главе с гвардией, две дивизии которой ушли с генералом Бертраном. На выходе с моста гвардии надлежало построиться в боевые порядки на плато Линденау, доминировавшем над Эльстером, и представить неприятелю неодолимый арьергард.

Поскольку союзники, вероятно, захотят атаковать французов, дабы затруднить прохождение через Лейпциг всеми тяготами кровопролитного боя, он предписал 7-му корпусу (Ренье), состоявшему теперь из одной дивизии Дюрютта, оборонять Галле к северу от города. Дивизии Домбровского назначалось помогать ему в этом опасном деле. Мармону с остатками 6-го корпуса и одной дивизией 3-го корпуса (Суама) поручили оборону восточной части города, где ожидалось появление Блюхера и Бернадотта. Макдональд, чей корпус пострадал 18-го меньше остальных, получил приказ соединиться левым флангом с Мармоном, Лористоном и Понятовским и оборонять город с юга от Богемской армии. Эти корпуса получили приказ отстаивать предместья до последнего, пока гвардия, кавалерия, Виктор, Ожеро и Ней будут сниматься с лагеря;

преграждать по возможности улицы, а затем проходить по очереди на обсаженный деревьями широкий бульвар, окружавший город и отделявший его от предместий. Отступая по очереди этой дорогой, намного более широкой, чем любая улица, они должны были подойти к мосту Линденау с запада и перейти через Плайсе и Эльстер. Полковник Монфор получил приказ заложить мину под ближайший к городу пролет моста, дабы взорвать его, как только пройдет последний французский корпус и покажутся головные колонны неприятеля. Отдать такой приказ было нетрудно, однако от каких только случайностей не зависело его исполнение!

К предписаниям относительно отступления из Лейпцига Наполеон добавил предписания корпусам, оставшимся на Эльбе и обреченным на капитуляцию, если только чудеса энергии и присутствия духа, воссоединив их в низовьях Эльбы с маршалом Даву, не откроют им вновь путь во Францию, ныне закрывшийся. Большой штаб-квартире, так и отделенной от нас, он предписал направляться вместе с парками на Торгау. Он послал гонцов в Дрезден, Торгау и Виттенберг, чтобы указать им средство спасения, которое состояло в том, чтобы Сен-Сир, располагавший еще 30 тысячами человек и способный, не теряя времени, опрокинуть всех на своем пути, вышел из Дрездена, двинулся в Торгау, Виттенберг и Магдебург, постепенно собрал их гарнизоны и присоединился к Даву. Располагая вдвоем 100 тысяч, они могли спасти еще несколько гарнизонов на Одере и вернуться во Францию через Везель во главе 120 тысяч солдат. Но сколько требовалось удачи и везения, чтобы такой приказ дошел по назначению, был исполнен и исполнен успешно!

Вывод корпусов продолжался всю ночь на 19 октября, чрезвычайно замедляясь прохождением многочисленной артиллерии, доблестно сохранившей орудия. Несчастные раненые в сражении 18-го были заранее обречены, ибо вывезти их не представлялось возможным. Однако успели собрать многих раненых в сражении 16 октября и вывозили их теперь на найденных в городе повозках. Вереница пушек, фургонов и обозов с ранеными загромождала проход и задерживала движение колонн. Когда настал день, скопление войск возросло, ибо каждый, рассчитывая убежать после нескольких часов отдыха, спешил наверстать время, потраченное на сон. Каждая новая колонна, желавшая внедриться в плотную толпу, вызывала в ней сопротивление, крики и настоящие бои. Если добавить к этой мрачной картине грохот тысяч орудий, с утра возобновивших обстрел, можно составить почти точное представление об уходе французской армии из Германии.

При первых проблесках дня Наполеон пришел проститься с семейством саксонского короля. Ему предстояло услышать суровые упреки от старого короля, и он мог, в свою очередь, также упрекать его в поведении саксонских солдат, но был слишком горд, чтобы растрачивать несколько минут, которые мог уделить союзнику. Он засвидетельствовал Фридриху-Августу сожаления по поводу того, что оставляет его без защиты перед гневом коалиции, обязал его вступить с ней в переговоры и отделиться от Франции, и заявил, что никогда не подумает на это жаловаться. После взаимных объятий он покинул доброе и несчастливое семейство, охваченное ужасом от того, что он так задержался среди опасностей, угрожавших ему со всех сторон.

Выйдя от короля, Наполеон прошел по мостам и отправился к Линденау, ждать на другом берегу Плайсе и Эльстера, когда на его глазах пройдет вся армия.

Тем временем вокруг Лейпцига завязался новый бой. Государи и генералы союзников были готовы к ужасающему столкновению и на четвертый день, решившись перенести все его ужасы, как подлинные мученики. Но каковы же были их удивление и радость, когда между восемью и девятью часами утра осенний туман рассеялся и они увидели, что французская армия отступает в Лейпциг и отходит по бесконечному мосту Линденау на Лютценские равнины! Они возблагодарили небо за результат, на который едва смели надеяться, и тотчас приказали солдатам броситься на ограду Лейпцига, дабы сделать отступление французской армии как можно более трудным и кровопролитным. Но они повсюду встретили упорное сопротивление. Наши солдаты решили заставить союзников дорого заплатить за свое отступление и за свою жизнь. К северу-востоку от Лейпцига, в предместье Галле, остатки 7-го, 3-го и 6-го корпусов с силой оттеснили войска Сакена и Ланжерона. Мармон с одной дивизией 6-го корпуса и одной дивизией 3-го оборонял восточную сторону от Бюлова и, когда несколько головных колонн прорвались в город, бросил на них 142-й линейный и 23-й легкий, которые уничтожили их почти полностью.

Отчаявшиеся войска Макдональда, Лористона и Понятовского так же встретили неприятельские колонны, появившиеся в южных предместьях. Повсюду нетерпение победителей было жестоко наказано, и мы нанесли союзникам огромный урон, понеся небольшие потери. Тем не менее следовало отказаться от долгих боев из-за невозможности согласовать движения. При невозможности сообщаться на улицах города и различать направление огня среди ужасающей канонады, сложно было понять, повсюду ли сопротивление успешно и нет ли риска, продержавшись слишком долго, оказаться обойденными у моста победившим неприятелем. Эти опасения вынудили почти одновременно начать всеобщее отступление по бульварам, отделявшим предместья от города. Давка на бульварах достигла такой же силы, как на мосту. Со всех предместий подходили колонны, отступавшие с боем и усиливавшие загромождение до такой степени, что и сам неприятель не смог бы прорваться через него штыками.

Так происходил вывод войск из Лейпцига, когда внезапная катастрофа, которую нетрудно было предвидеть, посеяла отчаяние среди тех, кто ради общего спасения оборонял лейпцигские предместья. Получив приказ заминировать первый пролет моста, Монфор заложил мины и разместил у моста саперов с капралом, с готовым фитилем ожидавших сигнала. Появление неприятеля вперемешку с нашими солдатами ожидалось с минуты на минуту, и неизвестно было, остались ли еще на этой стороне французские войска, сражавшиеся с неприятелем. Будучи в затруднении, полковник решил отправиться на другой конец моста в Линденау, к Наполеону, чтобы добиться ясности относительно того, что ему надлежит делать. Удаляясь ненадолго, он предписал капралу саперов поджечь запал, когда вместо французов тот увидит неприятеля. Едва Монфор успел сделать несколько шагов через плотную толпу на мосту, как понял, что не сможет добраться до Наполеона и вернуться. Он попытался возвратиться, но тщетно! У моста, который он покинул, происходила бурная сцена. Часть войск Блюхера, преследовавших в Галле остатки корпуса Ренье, показались на подступах к мосту вперемешку с солдатами 7-го корпуса. При виде их раздались испуганные крики «Поджигайте!». Капрал решил, что время пришло, и поджег запал! Тотчас раздался ужасающий взрыв; обломки моста, взлетев в воздух и попадав на оба берега, поразили немало людей с обеих сторон.

Но эта прискорбная ошибка через несколько мгновений привела и к другим последствиям. Ренье с остатками 7-го корпуса, Понятовский с уцелевшими поляками, Лористон и Макдональд с остатками 5-го и 11-го корпусов еще находились на лейпцигских бульварах, зажатые между 200 тысячами неприятелей и речными рукавами, средства перехода через которые теперь были уничтожены. Более 20 тысяч французских солдат со своими генералами были обречены либо погибнуть, либо превратиться в пленников неприятеля, ставшего бесчеловечным на этой войне. Они сочли себя преданными, разразились яростными криками и в отчаянии бросались со штыками на преследователей или к Плайсе и Эльстеру, чтобы перебраться через них вплавь. После беспорядочной и кровопролитной схватки одни сдались, другие бросились в реки, некоторым удалось перебраться через них вплавь, многих унесло течением.

Командиры, среди которых было два маршала, не хотели становиться трофеями и также пытались спастись. Понятовский без колебаний направил своего коня в Эльстер. Добравшись до другого берега, который оказался обрывистым, и обессилев от множества ран, он исчез в водах, похоронив вместе с собой падение своей несчастной родины и самой Франции. Макдональд, последовав его примеру, всё же достиг противоположного берега, нашел там солдат, которые помогли ему выкарабкаться, и был спасен. Ренье и Лористон, окруженные прежде, чем успели спастись, были отведены к государям России, Пруссии и Австрии, перед которыми долгое время появлялись лишь как победители. Александр приказал с уважением обращаться с французскими генералами, ставшими его пленниками, скрыл ради них глубоко удовлетворенную гордость, но захотел, чтобы они присутствовали при всем блеске его триумфа.

В самом деле, генералы и государи-победители собрались на главной городской площади, поздравляя и хваля друг друга за то, что сделали, в присутствии жителей Лейпцига, еще бледных от пережитого ужаса трех последних дней, потихоньку вылезавших из подполов своих домов и радостно приветствовавших освободителей. Среди взволнованных лиц выделялся Бернадотт, который был убежден, что он один предрешил победу, прибыв последним, и один в это верил, но был приветливо принят Александром, который старался сохранить влияние на будущего государя Швеции. Столь любезно принимая француза, сражавшегося против Франции, он выказал чрезвычайную жесткость в отношении германского государя, которого несправедливо назвал предателем Германии. Поддавшись недостойному его чувству, Александр приказал передать королю Саксонии, что не желает его видеть, что он захвачен с оружием в руках и потому является военнопленным, что государи-союзники решат его участь и объявят ему о своем решении. Так, оставив французов на поле боя, саксонские солдаты не купили даже прощения своему королю!

Вернемся к искалеченной французской армии, отступавшей через многочисленные рукава Плайсе и Эльстера и оставившей в этот день еще 20 тысяч своих солдат в плену, умиравшими на улицах Лейпцига и утонувшими в водах обеих рек. Последний из роковых дней битвы за Лейпциг довел потери французской армии в убитых, раненых, пленных, утонувших и разбежавшихся до 60 тысяч человек. Неприятель потерял не меньше людей в бою;

но его раненые должны были получить все заботы признательных германских патриотов, а что станется с нашими ранеными?

Такова была долгая и трагическая Битва народов, одно их самых кровопролитных сражений всех времен, поистине катастрофически завершившая Саксонскую кампанию, столь успешно начавшуюся в Лютцене и Бауцене.

После такой неудачи Наполеону оставалось только немедленно возвращаться на Рейн. Располагая при возобновлении военных действий 360 тысячами солдат, не считая гарнизонов, он сохранил после Лейпцига не более 100–110 тысяч человек в самом плачевном состоянии. В значительном количестве он располагал лишь артиллерией, потерявшей только те пушки, которые не успели перевезти на другой берег до разрушения моста через Эльстер.

Ночь на 20 октября Наполеон провел в окрестностях Лютцена. Бертран и Мортье опрокинули Дьюлаи и, достигнув Вайсенфельса, обеспечили обладание Заале. Утром 20-го Наполеон прибыл в Вайсенфельс, чтобы руководить отступлением и опередить неприятельские корпуса в главных проходах. Если следовать из Вайсенфельса в Наумбург и Йену большой дорогой слева, на пути окажется знаменитый Козенский проход, где маршал Даву покрыл себя славой, обороняя Ауэрштедтскую равнину, и где оставался риск столкнуться с Дьюлаи, оттесненным Бертраном и Мортье и вполне способным еще попытаться взять реванш. Наполеон задумал обойти ее справа, перейти через Заале в Вайсенфельсе, затем дойти до Фрейбурга, перейти через Унструт и дебушировать на равнину Веймара и Эрфурта; Бертрана же быстро передвинуть влево на Козенский проход, дабы он опередил там неприятеля и как можно дольше оборонял его от армии Шварценберга.

Едва задумав такой план, Наполеон приказал его исполнить. Бертран, 4-й корпус которого был усилен дивизией Гильемино, тотчас направился на Фрейбург вместе с Мортье и двумя дивизиями Молодой гвардии, легкой кавалерией Лефевра-Денуэтта и 2-м кавалерийским корпусом Себастиани. Отправляясь в разъезды и рубя казаков, многочисленная кавалерия должна была предшествовать авангарду и фланкировать его; затем, по прибытии во Фрейбург и занятии его и мостов через Унструт, Бертрану назначалось мчаться в Козен, а Мортье – остаться во Фрейбурге и прикрыть переправу армии.

Приказы Наполеона были пунктуально исполнены. Вечером 21-го Бертран подошел к Фрейбургу со всеми сопровождавшими его корпусами, без труда выбил из города находившиеся там немногочисленные легкие войска неприятеля и завладел каменным мостом через Унструт – крепким, но узким. Ночью перебросили еще один мост на козлах, чтобы облегчить прохождение армии, и пока Мортье наводил мост, Бертран всходил на высоты слева, чтобы занять позицию в Козене. Ему удалось это сделать раньше неприятеля.

Вовремя предусмотренные и точно исполненные меры принесли ожидаемый результат. Пройдя через Лютценские равнины, вечером 21-го армия прибыла в Вайсенфельс, где переправилась через Заале, преследуемая только легкой конницей неприятеля. Шварценберг и Бернадотт остались в Лейпциге; первый восстанавливал силы своей армии, изнуренной тремя сражениями, второй проводил смотры. По дороге в Наумбург и Козен двигался только Дьюлаи. Из всей неутомимой Силезской армии нас мог преследовать только корпус генерала Йорка. Поскольку средства переправы через Плайсе и Эльстер в Лейпциге были уничтожены, Блюхер вынужден был идти в обход и спуститься много ниже Лейпцига, чтобы перейти через реки. Он находился на нашем правом фланге, но далеко позади, а на левом фланге у нас был только Дьюлаи, вынужденный форсировать Козенский проход, чтобы до нас добраться.

Перейдя через Заале 21-го, армия отправилась на ночлег во Фрейбург, где уже были подготовлены средства переправы через Унструт. Пришлось использовать всю ночь на 22 октября и весь день, чтобы по двум мостам Фрейбурга прошла вся масса людей. Однако это удалось благодаря энергичному сопротивлению Удино, оказанному на берегах Унструта пруссакам корпуса Йорка. Маршал от самого Лейпцига прикрывал отступление с помощью двух дивизий Молодой гвардии, в то время как Мортье с двумя другими дивизиями и Бертран с 4-м корпусом открывали путь. Удино потерял в упорном бою несколько сотен человек, но убил гораздо больше пруссаков Йорка и покинул позицию только после того, как переправилась вся армия.

Тем временем Бертран, прибыв в Козен раньше Дьюлаи, дал последнему жестокий бой, встав спиной к Ауэрштедту и лицом к Заале. Целый день его атаковали австрийцы, и всякий раз он теснил их силами доблестной дивизии Гильемино и сбрасывал с Козенских высот в глубокую долину Заале. Когда Бертран узнал, что Удино оставил Фрейбург и все наши колонны прошли на Эрфурт, он покинул свою позицию, опасаясь, как бы неприятель не опередил его и не отрезал от остальной армии, перейдя Заале в Йене.

Вечером 22-го расположились в нескольких деревнях между городами Апольдой, Буттельштедтом и Веймаром. На следующий день вся армия воссоединилась в окрестностях Эрфурта, отправив кавалерию в разъезды, дабы защититься от казаков.

В Эрфурте Наполеон захотел, опираясь на эту крепость, сохранившую большие ресурсы, предоставить армии два-три дня передышки. Она крайне нуждалась в таковой и для отдыха, и для наведения порядка в своих рядах. В Эрфурте имелись обильные запасы обмундирования, обуви, продовольствия и боеприпасов. Раздали одежду, обувь, продовольствие, пополнили боеприпасы артиллерийских парков и попытались приманить регулярной раздачей пищи мародеров. Успех в этом отношении был невелик, ибо порок мародерства, благоприятствуемый временем года, ненастной погодой и молодостью солдат, пустил уже глубокие корни.

Наполеон воспользовался двухдневной передышкой, чтобы написать в Париж и рассказать о своем положении членам правительства. Продолжая сглаживать неудачи и стараясь объяснить их надуманными причинами, он не скрывал своих нужд и требовал, помимо уже запрошенных 280 тысяч человек, проведения новых призывов.

К мучительным впечатлениям той минуты добавился отъезд Мюрата. Наполеон, не переставая порицать его легкомыслие, продолжал восхищаться его героической храбростью, зоркостью в бою, а кроме того, оставался чувствителен к его превосходному сердцу. Мюрат ссылался на необходимость защитить Италию, надежду доставить Евгению 30 тысяч превосходно организованных неаполитанцев и полезность предоставления французской и итальянской армиям в его лице гораздо более опытного командующего, нежели принц Евгений. Наполеон принял эти доводы, как учел и то, что если череда неудач будет продолжаться, Мюрат может уступить всеобщему воодушевлению и последовать примеру германских принцев-союзников, которых Наполеон на протяжении десяти лет осыпал всеми богатствами германской Церкви и которые теперь заявляли, что стали жертвами Франции. Несмотря на некоторые еще оставшиеся у него иллюзии, несмотря на последние фальшивые заверения льстецов, Наполеон в глубине души хорошо понимал, что злоупотребил людьми и событиями. Умея отдавать себе справедливость, он отдавал ее и другим и заранее прощал Мюрату его будущую измену. Расставаясь с ним и принимая его заверения в верности как совершенно искренние, Наполеон обнял его несколько раз со стеснением в сердце и расстался с Мюратом так, будто знал, что им не суждено более увидеться. Об отъезде сожалела вся армия, ибо в осенней кампании он выказал себя как искусным, так и храбрым воином, и, несмотря на легкомыслие в мелочах, оказал нашему оружию бессмертные услуги.

Между тем следовало сниматься с лагеря, ибо со всех сторон приближались войска союзников, а кроме того, возвещали о появлении в тылах нового неприятеля, готового перекрыть армии дорогу во Францию. Этим неприятелем были не кто иные, как баварцы, столь долго бывшие нашими товарищами по оружию, а теперь спешившие заслужить прощение за долгий союз посредством перехода на сторону неприятеля. Восьмого октября король Баварии подписал с коалицией договор о наступательном и оборонительном союзе, и баварское правительство поспешно передвинуло австро-баварскую армию с Инна на Дунай, с Дуная на Майн. Эта армия, состоявшая наполовину из австрийцев и наполовину из баварцев и насчитывавшая 60 тысяч человек, двигалась с такой быстротой, что уже достигла, по слухам, Вюрцбурга и готова была перерезать нам дорогу на Майнц в окрестностях Франкфурта.

При этом известии Наполеон презрительно улыбнулся и осознал всю ошибочность своей политики в отношении Германии, политики, которая вместо того, чтобы ограничиваться некоторой поддержкой второстепенных государств, старалась сделать их подданными Франции. Он решился покинуть Эрфурт и выступить на Майнц. Австро-баварская армия вовсе не пугала его, но, имея за спиной 200 тысяч человек, он должен был считать дни и часы с крайней точностью.

Проведя три дня в Эрфурте, он выдвинулся в Айзенах, дабы раньше союзников пересечь проходы Тюрингского леса. Себастиани с 2-м кавалерийским корпусом, Лефевр-Денуэтт с легкой кавалерией гвардии и 5-м кавалерийским корпусом формировали авангард и прикрывали фланги армии. За ними двигались Виктор и Макдональд с остатками 2-го и 11-го корпусов, Мармон, командовавший остатками 6-го, 5-го и 3-го корпусов, и Дюрютт и Семеле со своими дивизиями, остатками 7-го и 16-го корпусов. Наполеон, имевший при себе Старую гвардию, 1-й кавалерийский корпус и тяжелую кавалерию гвардии, формировал ядро армии. Удино и Мортье с четырьмя дивизиями Молодой гвардии, Бертран с 4-м корпусом, подкрепленным дивизией Гильемино, и 4-й кавалерийский корпус составляли арьергард. Общая численность войск едва доходила до 70 тысяч человек, настолько по пути от Лейпцига до Эрфурта распространилось беспорядочное бегство солдат. За армией следовали 30–40 тысяч безоружных людей, вклиниваясь между организованными корпусами, стесняя их в бою и пожирая их продовольствие на биваках.

Армии союзников, проведя два-три дня в Лейпциге и потратив их на торжества и восстановление сил после жестокой схватки, были реорганизованы и направлены по назначению. Кленау был отослан к Дрездену, дабы добиться капитуляции крепости и занимавших ее французских войск. Тауенцину было поручено добиваться капитуляции Торгау и Виттенберга, а Беннигсен был направлен на Магдебург и Гамбург для блокады и по возможности покорения этих крепостей. Северная армия выдвинулась к Касселю, дабы довершить, если оно еще не свершилось, уничтожение монархии короля Жерома. Затем армии предстояло двигаться в Вестфалию, Ганновер и Голландию. Наконец, Блюхер и Шварценберг со 160 тысячами человек преследовали армию Наполеона и плотно теснили ее в надежде зажать между двух огней, между лобовой атакой Вреде и их собственной атакой с тыла. Блюхер, возведенный своим королем в достоинство маршала и как никто другой заслуживший награды коалиции, был направлен на Айзенах, чтобы оттуда двинуться на Вецлар и помешать Наполеону, отрезанному от дороги на Майнц, перейти на дорогу в Кобленц. Одна из колонн Богемской армии должна была двигаться на Майнц через Айзенах, Фульду и Франкфурт, другая – на Вюрцбург через Готу, Шмалькальден и Швайнфурт.

Распределив силы, двинулись в погоню. В самом деле, Себастиани и Лефевр-Денуэтт обнаружили в окрестностях Айзенаха казаков и партизан, как пеших, так и конных, и разогнали их, вынудив спрятаться в Тюрингском лесу. Армия прошла 26 и 27 октября без больших затруднений, однако арьергард Удино и Мортье был атакован напористым Блюхером и оказал ему энергичное сопротивление. Обе стороны потеряли тысячу человек, но неприятель захватил множество отставших солдат, которых в своих бюллетенях, куда менее точных, чем наши, назвал «пленными, захваченными на поле боя».

Двадцать шестого октября Наполеон остановился на ночлег в Фахе, за Тюрингскими проходами, а 28-го – в Шлюхтерне. Когда французы оказались на обратных склонах Тюрингского леса, обращенных к Рейну, преследователи поотстали: Блюхер повернул вправо, направившись на Рейн через Вецлар, а пруссаки и русские взяли левее, направившись на Вюрцбург. За французской армией теперь гнались только австрийцы, которых с силой сдерживали Мортье, Удино и Бертран. Главным образом приходилось иметь дело с казаками и вообще с неприятельской конницей, которая причиняла нам всё зло, на какое была способна, подбирая наших отставших. Ущерб был, увы, не самым малым, ибо быстрота маршей и бытовые трудности заставляли людей покидать ряды тысячами.

Двадцать седьмого октября в Шлюхтерне стало известно о том, что генерал Вреде ведет артиллерийский обстрел крепости Вюрцбурга, которую не хочет сдавать генерал Таро. Вреде оставалось сделать только шаг, чтобы перерезать дорогу из Ганау на Майнц. Французы отправили вперед авангард с обозами и всеми отставшими, каких смогли собрать, дабы освободиться от тех, кто стеснял движения. Некоторые легкие войска баварской армии уже добрались до Ганау, небольшой, наполовину укрепленной крепости в месте слияния Кинцига и Майна, контролировавшей большую дорогу на Майнц. Баварские авангарды были недостаточно сильны, чтобы перекрыть дорогу, к тому же во Франкфурт только что прибыл генерал Преваль с 4–5 тысячами человек, отправленный герцогом Вальми навстречу Великой армии. Генерал занял позицию между Франкфуртом и Ганау на Нидде, дабы неприятель не смог помешать французской армии перейти через реку. Благодаря этой мере предосторожности наши разбредшиеся солдаты сразу за Ганау встретили силу, способную их подобрать и защитить, сопроводив до Майнца. Многие подразделения успели пройти 27 и 28 октября, вынудив легкие войска неприятеля отступить в Ганау и всякий раз спасая несколько тысяч искалеченных, больных и отставших. Так прошли 15–18 тысяч человек. Но 29 октября дорога оказалась полностью перекрытой, ибо Вреде, отчаявшись победить сопротивление Таро, оставил одно подразделение блокировать Вюрцбург и выдвинулся в Ганау с 60 тысячами австрийцев и баварцев. Отправив одну дивизию на Франкфурт, он с основной частью своих сил расположился перед Ганау в лесу Ламбуа, пересекавшем большую дорогу.

Двадцать девятого октября Наполеон узнал, что на него оттеснена головная колонна армии и 50–60 тысяч австро-баварцев вознамерились преградить ему дорогу на Рейн. Возмущенный подобной наглостью, он решил на следующий день ускорить шаг и осуществить прорыв силами Старой гвардии. Он рассчитывал не на численность, а на чувства своих солдат, ибо будь их хоть 10 тысяч, они опрокинули бы противника, который так долго был их союзником, а теперь жаждал их крови и их свободы. Увы! У нас под знаменами осталось не более 40–50 тысяч солдат, и Наполеон мог располагать 30 октября не более чем третью из них. Его авангард состоял из 4 тысяч конников 2-го и 5-го кавалерийских корпусов Себастиани и легкой кавалерии Лефевра-Денуэтта; 5 тысяч пехотинцев Макдональда и Виктора; 4 тысяч гренадеров и егерей Старой гвардии; 2–3 тысяч тяжелых кавалеристов гвардии и артиллерийского резерва Друо; в целом – 16–17 тысяч человек. Тем не менее Наполеон без колебаний решил атаковать баварскую армию и заставить ее раскаяться в своей дерзости. Важно было немедленно расчистить проход, чтобы вставшая на пути преграда не могла усилиться и укрепиться.

Утром 30 октября он выдвинулся на Ганау.

Несколько не доходя до города, армия встретила авангардную дивизию Вреде, расположившуюся в Рюккингене. Ее внезапно атаковали, опрокинули и энергично преследовали, пока не встретили перед лесом Ламбуа, через который проходила большая дорога на Майнц, саму австро-баварскую армию. Вот каковы были диспозиции, принятые генералом Вреде.

Лес Ламбуа простирался слева направо от Кинцига до гор Дармштадта. За лесом располагался открытый участок, но следовало еще преодолеть Кинциг, небольшую реку, впадавшую неподалеку в Майн и огибавшую перед впадением в него крепость Ганау. Пройдя через лесную чащу, дорога выходила на равнину, достигала Кинцига близ того места, где он сливается с Майном, затем проходила вправо под пушками Ганау и продолжалась до Франкфурта и Майнца между Майном и горами. Генерал Вреде расположил перед лесом и на его опушке шестьдесят орудий, наполнил лес множеством тиральеров, а свою армию построил на равнине за лесом, спиной к Кинцигу – с правым флангом у моста Ламбуа и левым флангом перед Ганау. Затем он прикрылся 10 тысячами конников и таким образом, за вычетом тех, кого он оставил в Вюрцбурге или отправил на Франкфурт, располагал примерно 52 тысячами человек. Партизаны Тильмана и Лихтенштейна присоединились к нему.

Дойдя до головной колонны авангарда, Наполеон разведал диспозиции неприятеля и мог судить о них. Он располагал только кавалерией авангарда и 5 тысячами пехотинцев Макдональда и Виктора. Старая гвардия следовала сзади.

Справа он построил пехоту Макдональда под командованием генерала Шарпантье, слева – пехоту Виктора под командованием генерала Дюбретона, и предписал тому и другому отправить тиральеров в лес рассыпным строем. Сам он оставался со всей кавалерией на большой дороге в присутствии баварской артиллерии, пока к нему не присоединилась артиллерия гвардии. По сигналу французские тиральеры устремились в лес, смело проникли в него, открыли огонь в лесной чаще и осветили ее тысячью огней. Постепенно отвоевывая участок на фланге войск, поддерживавших неприятельскую артиллерию, тиральеры вынуждали войска отступать, оттесняя вглубь леса. Тем временем подоспела дивизия Кюриаля; Наполеон направил два ее батальона на отступавшую колонну и отбросил ее из леса на равнину. Выйдя на край леса, французы обнаружили 50 тысяч человек, построенных в боевые порядки перед Кинцигом, которые опирались перед нашим левым флангом на мост Ламбуа, а перед правым – на город Ганау. Впереди располагалась прекрасная и многочисленная конница неприятеля.

Прежде чем дебушировать, Наполеон дождался, когда подойдет вся его артиллерия, а также пехота и кавалерия Старой гвардии. Когда баварцы, в свое время достойно служившие в наших рядах и понимавшие, что такое гвардия, увидели, как она выходит на линию, они заволновались, особенно Вреде, который понял, какую ошибку совершил, расположившись перед рекой. Он полагал, что Великая армия подойдет настолько загнанная союзниками, что ему останется только собрать пленных.

Заметив эти диспозиции, Наполеон сказал с иронией: «Я сделал беднягу Вреде графом, но не смог сделать его генералом» – и тотчас выставил на опушке леса восемьдесят орудий гвардии, расположив слева дивизию Фриана, а справа кавалерию Себастиани, Лефевра-Денуэтта и Нансути.

После нескольких минут жестокой канонады он задействовал правое крыло и бросил всю кавалерию на кавалерию Вреде. Наши гренадеры и конные егеря гвардии сгорали от нетерпения растоптать неверных союзников, неосторожно преградивших им путь во Францию. Одним ударом баварские эскадроны были отброшены на эскадроны австрийцев. Те в свою очередь атаковали, но ожесточение нашей конницы достигло предела: она опрокинула на своем пути всех и отбросила левое крыло австро-баварской армии на Кинциг и Ганау. В центре неприятельская конница пыталась атаковать восемьдесят орудий гвардии. Сомкнув орудия и выставив вперед канониров с карабинами, Друо остановил неприятельские эскадроны, а затем, когда они отступили, засыпал их картечью. Когда на помощь подоспела пехота, он уже высвободился.

Будучи оттеснен к Кинцигу, генерал Вреде мог отвести свою армию только вправо, дабы перевести ее через Кинциг по мосту в Ламбуа. Чтобы помочь этому движению и обеспечить себе необходимое пространство, он попытался атаковать наше левое крыло. Но именно там и находились гренадеры Фриана, разделявшие ожесточение всей армии. Они двинулись вперед, поддержанные войсками Мармона, атаковали баварцев в штыки, оттеснили их на войска, занятые переправой через Кинциг, и поразили семь-восемь сотен неприятелей. Вреде в беспорядке отошел за Кинциг, оставив в руках французов 10–11 тысяч убитых, раненых и пленных. Этот блестящий бой стоил нам не более 3 тысяч человек.

Тем не менее нельзя было терять время на подсчет трофеев, ибо Вреде, отступивший с 40 тысячами за Кинциг, мог заметить, как нас мало, и дебушировать из Ганау, чтобы преградить нам путь. На следующий день, 31 октября, Наполеон выдвинулся с Себастиани, Лефевром-Денуэттом, Макдональдом, Виктором и Старой гвардией, дабы открыть дорогу на Майнц, если она была где-нибудь перерезана. Он оставил Мармона у Кинцига, чтобы помешать неприятелю дебушировать из Ганау, откуда пушки накрывали дорогу продольным огнем.

Утром 31 октября Мармон захватил Ганау, который неприятель в страхе почти полностью оставил, и, отбыв к середине дня, поручил охрану этой позиции следовавшему за ним Бертрану. Генерал Бертран провел на ней ночь с намерением сдержать баварцев и помешать им перерезать дорогу. Утром 1 ноября Вреде захотел взять реванш, надеясь найти перед собой только слабый арьергард и отыграться на нем за свою неудачу, и попытался дебушировать с Кинцига, пройдя по мосту в Ламбуа на левом фланге и постаравшись отбить Ганау на правом. Перед мостом Ламбуа Бертран поместил дивизию Гильемино, в центре – дивизию Морана, которая могла обстреливать Ганау из пушек через Кинциг, перед самим Ганау – итальянскую дивизию, частью в городе, частью у Кинцига, с заданием защищать дорогу.

На рассвете Вреде атаковал итальянцев в Ганау, захватил ворота, прорвался в город и оттеснил их на мост через Кинциг. Но Моран, стрелявший через реку, захватил колонну генерала Вреде с фланга и засыпал ее снарядами. Ободрившиеся итальянцы возобновили атаку и оттеснили баварцев, а Вреде получил чрезвычайно тяжелое ранение в живот.

В ту же минуту на левом фланге австро-баварцы попытались перейти через Кинциг по обгоревшим опорам моста Ламбуа. Гильемино пропустил некоторое их количество, а затем опрокинул в Кинциг штыками. Таким образом, неприятель был оттеснен за Кинциг со всех сторон и обречен на новое унижение. Попытка атаки стоила союзникам еще 1500–2000 человек. Нашим пушкам, наконец получившим возможность выдвинуться на дорогу в Майнц, пришлось пробираться через такое количество трупов, что они катились, по словам одного небезызвестного очевидца, по грязи из человеческой плоти[7]. Мрачное и ужасное возвращение Великой армии во Францию!

Впрочем, корпус генерала Бертрана последним ступил на дорогу из Ганау. Мортье с Молодой гвардией, узнав о трудностях, встреченных на пути, обошел его справа и целым и невредимым достиг Франкфурта. Четвертого ноября Великая армия завершила вступление в Майнц. Только кавалерия осталась снаружи, чтобы собрать задержавшихся. За несколько дней их набралось около 40 тысяч.

В Майнце Наполеон мог воочию убедиться в последствиях своих ошибок. Было весьма сомнительно, что мы сможем оборонять Рейн, воспринимавшийся как наша собственность настолько, что полугодом ранее мы сочли бы великой умеренностью согласиться удовольствоваться им. Наполеон так стремился к завоеваниям и так мало думал об обороне, что территория Империи оказалась совершенно не прикрытой. Пограничные крепости не были подготовлены нигде, кроме Италии, также бывшей нашим завоеванием. Наполеон, конечно, об этом подумал, но только тогда, когда на исполнение его приказов уже не оставалось времени. Даже создание крупных продовольственных запасов, начатое по приказанию министра Маре после сражения в Денневице, Наполеон отменил из-за расходов и, главное, из опасения посеять тревогу на Рейне. Поэтому граница, которая должна была стать главным предметом наших забот, пребывала в самом плачевном состоянии. Боеприпасы и оружие постоянно отправлялись в Эрфурт, Дрезден, Торгау, Магдебург и Гамбург, а французские арсеналы были пусты. Еще больше, чем снаряжения, недоставало людей. В Страсбурге, Ландау, Кобленце, Кельне и Везеле имелись только немногочисленные роты национальных гвардейцев, поспешно набранных префектами и едва умевших стрелять из ружей. Средствами обороны располагал только Майнц, поскольку был крупным сборным пунктом, где еще оставались не отправленные в войска новобранцы и куда постепенно возвращались мародеры, больные и раненые. Но в этой крепости нужна была целая армия, а из возвращавшихся вряд ли удалось бы набрать и 40 тысяч способных сражаться солдат. Дивизии Молодой гвардии, так хорошо себя проявившие, составлявшие 8 тысяч человек при возобновлении боевых действий и 3 тысячи после Лейпцига, сократились до 1000–1100 человек. Все корпуса уменьшились в таких же пропорциях.

Желая сохранить в Майнце всех лучших людей, которых он привел, Наполеон оставил там 4-й корпус Бертрана, предназначив ему стать авангардом будущей армии. Он включил в него дивизию Морана, всегда бывшую его частью, дивизию Гильемино, недавно к нему присоединенную, и дивизии Дюрютта и Семеле, представлявшие собой остатки 7-го и 16-го корпусов. Даже после нескольких дней отдыха эти четыре дивизии не насчитывали и 15 тысяч солдат. Наполеон приказал немедленно пополнить их состав, отлавливая разбежавшихся солдат при попытках переправиться через Рейн. Гвардейская конница собирала этих людей выше и ниже Майнца. Однако было почти невозможно вновь сделать их солдатами. Едва за ними переставали следить, как они убегали вглубь страны. Офицерские кадры оставались превосходными, и, очевидно, благодаря им легче было бы сделать солдат из новобранцев, нежели из людей, которых слишком рано, внезапно и без поощрения победами, подвергли испытанию жестокостями войны.

Между тем за несколько дней численность 4-го корпуса довели до 20 с лишним тысяч человек. Корпусу был придан Лефевр-Денуэтт с легкой кавалерией гвардии и старыми драгунами 5-го корпуса, составлявшими в целом 3–4 тысячи всадников. Ему дали хорошую артиллерию. Охрану Рейна поручили Мармону, Макдональду и Виктору. Маршалу Мармону с остатками 6-го, 5-го и 3-го пехотных корпусов и 1-го и 5-го кавалерийских корпусов поручалась охрана Рейна от Ландау до Кобленца. Он получил под свое командование Майнц и генерала Бертрана. Молодая гвардия была размещена чуть позади Майнца, для переформирования под присмотром Мортье. То же относилось и к кавалерии гвардии. Макдональд был отослан в Кельн с 11-м корпусом, который он должен был равным образом переформировать. Ему придали 2-й кавалерийский корпус, чтобы охранять Рейн и мешать казакам переправляться через него. Все оставшиеся поляки, пехота и кавалерия были отправлены в Седан, где находился давний сборный пункт союзных войск. Маршал Виктор со 2-м корпусом расположился в Страсбурге.

С такими силами три маршала и должны были защищать границу Империи. Жандармы и таможенники, вернувшиеся из стран, которые мы занимали, останавливали при переправе через Рейн прибывавших солдат-беглецов и пытались возвратить их в корпуса. С помощью этого ресурса, о ценности которого мы уже говорили, и надеялись пополнить войска, расквартированные на границе. К несчастью, помимо дурного настроя, солдаты подхватили и ужасную заразу. Госпитальная лихорадка, зародившаяся в наших сборных пунктах на Эльбе из-за скученности людей, тягот, дурной пищи и непрерывных дождей последних двух месяцев, распространилась повсюду, где мы проходили, и уже заполонила берега Рейна. Она проникла и в Майнц, причинила в нем значительное опустошение и заставляла опасаться еще более ужасного!

Проведя неделю в Майнце и позаботившись о самом насущном, Наполеон 7 ноября отбыл в Париж, дабы подготовить средства для новой и последней кампании.

В то время как он невероятными усилиями извлекал из измученной Франции последние ресурсы, чтобы остановить на границе неумолимых врагов, великое множество старых и молодых солдат, способных составить одну из лучших армий в мире, осталось в крепостях, осажденных и блокированных легионами европейской коалиции. Наполеон оставил 3 тысячи человек в Модлине, 3 тысячи в Замосьце, 28 тысяч в Данциге, 8 тысяч в Глогау, 4 тысячи в Кюстрине, 12 тысяч в Штеттине, 30 тысяч в Дрездене, 26 тысяч в Торгау, 3 тысячи в Виттенберге, 25 тысяч в Магдебурге, 40 тысяч в Гамбурге, 6 тысяч в Эрфурте и 2 тысячи в Вюрцбурге, что составляло в целом 190 тысяч опытных или обученных здоровых солдат (ибо мы не учитываем ни раненых, ни больных), в том числе несравненных солдат артиллерийских и инженерных частей.

Как мы знаем, затаив надежду в результате единственной победы вновь очутиться на Одере и Висле, Наполеон пожелал сохранить крепости, чтобы разом обрести свои прежние позиции. Во время перемирия он имел возможность отвести войска и усилить ими линию на Эльбе, но, обольщаясь всё той же надеждой, совершил всё ту же ошибку, чрезвычайно усугубив ее, когда покинул Эльбу и не отвел ее гарнизоны. Так были принесены в жертву 190 тысяч человек, которые могли бы сформировать к весне ядро превосходной армии в 400 тысяч. Их потеря стала следствием слепой веры в победу и рокового стремления за один день восстановить величие, разрушенное многими годами непоправимых ошибок!

Только чудо, как мы сказали, могло вернуть этих славных солдат Франции. Конечно, если бы один из гарнизонов возглавлял бесстрашный, дерзкий и удачливый человек, он мог выйти из занимаемой им крепости, прорвав установленную вокруг ее стен блокаду, и воссоединиться с ближайшим гарнизоном; так, продвигаясь от одной крепости к другой, он мог бы собрать целую армию и, вероятно, учитывая немногочисленность войск, оставленных союзниками в тылах, добраться до Эльбы и Рейна и возвратиться во Францию во главе грозного войска. Но в какой из блокированных крепостей могло свершиться подобное чудо? Только гарнизоны Гамбурга, Магдебурга, Виттенберга, Торгау и Дрездена, формировавшие соединения по 20–30 тысяч человек, располагавшиеся достаточно близко друг к другу и отделенные от Франции одной незанятой неприятелем Вестфалией, – только они могли взять на себя инициативу и вернуть Франции 100 тысяч человек с такими знаменитыми командирами, как Сен-Сир и Даву. И очевидно, что только гарнизоны Дрездена и Гамбурга, возглавляемые маршалами и насчитывавшие не менее 30 тысяч человек каждый, могли попытаться осуществить подобную операцию.

Чтобы командующий, располагавший значительными силами и занимавший высокий пост, взял на себя решение о внезапном выводе войск и возвращении на Рейн, нужно было, чтобы это дозволял ему строй его мыслей. Маршал Даву не мог принять такого решения. Он знал, что Гамбург был главной причиной прекращения переговоров в Праге и Наполеон готов был скорее погибнуть, чем от него отказаться, что Гамбург служил опорой гарнизонам Одера и Данцига и связующим звеном с Данией, а значит, решение о его оставлении могло исходить только от главы государства. Все эти соображения никак не могли внушить ему мысли о выводе войск. Вдобавок, от подобной мысли его отвращали два решающих довода. Даву располагал в Гамбурге всеми средствами для долгого сопротивления и вскоре это доказал. А во-вторых, даже если бы он чувствовал необходимость вернуться во Францию во главе отделенных от нее гарнизонов, то не мог подняться в верховья Эльбы к Торгау и Дрездену, ибо отправился бы в тупик без возможного пути к отступлению: между Дрезденом и Майнцем находились все войска коалиции. И потому Даву мог только ожидать на своей позиции, когда к нему подойдут гарнизоны Дрездена, Торгау и Магдебурга, чтобы вернуться во Францию через Вестфалию и Везель.

Эти размышления показывают, что только в Дрездене могло родиться решение воссоединить соседние гарнизоны, сформировать армию и вернуться во Францию. Всё, в самом деле, должно было склонить к такому решению маршала Сен-Сира, командующего в Дрездене. Прежде всего, Дрезден не являлся крепостью, в которой можно было продержаться; это была военная позиция, которую можно было сохранять лишь несколько дней, она теряла всякое значение после отбытия Великой армии, ничего не прикрывала и не содержала продовольственных ресурсов. Сен-Сир довольно быстро заметил исчезновение основных сил неприятеля, располагавшихся вокруг Дрездена. Несколько дней спустя, не получая никаких известий и видя, что ничего не происходит, он начал беспокоиться;

беспокоилось и его окружение, задаваясь вопросом, что сталось с Великой армией. Оставаться заключенными в этой тюрьме, при недостатке продовольствия и боеприпасов, среди спокойного, но недоброжелательного населения, тяготившегося присутствием французов, не хотелось никому. Мысль об уходе возникала поминутно, ибо все понимали, что в Дрездене делать нечего, разве что погибнуть.

Поскольку мысль об уходе завладела всеми, Сен-Сир созвал военный совет, состоявший из Мутона, Дюронеля, Матье-Дюма и еще нескольких человек. С замечательной прозорливостью Мутон заметил, что можно предпринять только одно: отступить на Торгау и найти там многочисленный гарнизон, продовольствие и открытую дорогу на Магдебург. Другие генералы были напуганы ответственностью за решение об отступлении, и сказали, что еще не настало время считать себя покинутыми и принимать столь категорическое решение. И правда, 21 октября сомнения еще были дозволительны, поскольку вывод войск из Лейпцига состоялся только 19-го. Между тем нескрываемая радость саксонцев и сообщения неприятеля, которому было выгодно лишить французов надежды, вскоре дали знать о Лейпцигской катастрофе и вынужденном отступлении Наполеона на Рейн. И тогда стало очевидно, что нужно принимать решение, и принимать его немедленно, прежде чем будут отрезаны все пути.

Маршал Сен-Сир был бесконечно умен, храбр в бою и воистину независим, и однако, в данном случае он представил доказательство, что эти качества не всегда побуждают к великим свершениям. Он не принимал никакого решения, не делал ничего и тратил время в бесплодных колебаниях. Так закончился октябрь и начался ноябрь. Когда миновали две недели, а оцепление блокады стало с каждым часом сжиматься и всякая надежда на помощь исчезла, Сен-Сир принял, наконец, решение, но, к сожалению, половинчатое и самое опасное из всех возможных. Поскольку отступать можно было только на Торгау, он решил отправить к этой крепости по правому берегу Мутона с 14 тысячами человек, а затем, если тому удастся прорваться, отправиться следом за ним с остальной армией. Граф Лобау (Мутон) справедливо заметил, что попытка могла оказаться успешной двумя неделями ранее и с применением сил всего армейского корпуса, но теперь ее успех был весьма сомнителен. Тем не менее он повиновался и 6 ноября вышел из Дрездена. В нескольких лье от Дрездена на правом берегу он натолкнулся на первые неприятельские посты и прорвался сквозь них. Дальше он обнаружил хорошо обороняемую позицию, которую можно было захватить только ценой обильного кровопролития, хоть она и не представляла непреодолимого препятствия. Однако было заметно, что неприятель ослабляется по фронту и усиливается на крыльях, чтобы зайти французам в тыл и перерезать путь к возвращению в Дрезден. Поскольку половина армейского корпуса осталась в Дрездене, это движение внушало большую тревогу, и Мутон поспешил вернуться в Дрезден, чтобы не оказаться отрезанным от всех, кто там еще оставался.

Когда колонна вернулась в Дрезден, этот неверный демарш был расценен как категорическая невозможность всякого движения на Торгау, а поскольку других предложений не последовало, стали в глубоком унынии ждать, когда положение дойдет до крайности. Генерал Кленау, отправленный к Дрездену, будучи весьма предприимчивым по характеру, решил всё же дождаться добровольной капитуляции тридцати тысяч человек, закрывшихся в крепости. Недели терпения было достаточно, чтобы избежать кровопролития. Он решил выждать и вскоре был удовлетворен.

Все в армии были сокрушены. Продовольствия не хватало, свирепствовала ужасная зараза, распространившаяся от Эльбы до Рейна. Покорные, но отчаявшиеся от затянувшегося пребывания французов жители умоляли их уйти. Не осталось никакой надежды, даже надежды на славную гибель. Поэтому вступили в переговоры и 11 ноября капитулировали.

К тому же условия были такими, каких только можно было желать. Гарнизон должен был сложить оружие и вернуться во Францию дневными переходами, с правом служить после обмена. Таким образом, оставалась надежда сохранить для Франции 30 тысяч солдат, испытанных в грозной кампании, а вместе с ними – множество раненых и больных, которые погибли бы без капитуляции. Подписавшие ее могли льстить себя надеждой, что вышли из катастрофического положения таким способом, который не наносил большого ущерба ни им, ни Франции. Конечно, капитуляция огорчала, но все утешались мыслью, что через несколько дней вернутся во Францию.

И вот пустились в путь с надеждой, которая была больше печали. Но едва покинули Дрезден, как ужасная весть потрясла всех. Генерал Кленау, с множеством извинений, дал знать, что император Александр не допускает капитуляции и требует, чтобы гарнизон был обращен в военнопленных, без права возвращения во Францию.

Всем нашим гарнизонам предстояло печально погибнуть на посту, кончив тифом, голодом, огнем или пленом. В Торгау, под началом графа Нарбонна, находились 26 тысяч человек, в том числе 3400 саксонцев, гессенцев и вюртембержцев. Крепость была достаточно сильна, располагалась на левом берегу и защищалась превосходным оборонительным укреплением, фортом Цинной. Она содержала огромные количества зерна, спиртного и солонины. Случайное падение с лошади доставило ей полезнейшее прибавление в виде генерала Бернара, адъютанта Наполеона и одного из лучших офицеров-инженеров того времени. Вскоре поправившись, он присоединился к Нарбонну и оба обещали прославить себя долгим сопротивлением. Они осуществили большие работы, и крепость была в состоянии энергично обороняться. Но в нее проник один из опаснейших врагов, тиф; собирая многочисленные жертвы, он в сентябре унес жизни 1200 наших солдат, а в октябре – уже 4900. Осаждавшим оставалось только ждать, когда болезнь откроет им ворота Торгау. Поэтому они ограничивались бомбардировкой, причинявшей огромный ущерб жителям и почти не вредившей нашим солдатам. Жертвой тифа пал и Нарбонн, которого сменил на его посту генерал Дютайи. Впрочем, ему оставалось только быть свидетелем медленной агонии гарнизона, некогда почти равнявшегося армии.

В Виттенберге генерал Ла Пуап подготовил свой маленький гарнизон к мощному сопротивлению осаждавшим из корпуса Тауенцина. Он не мог повлиять на события своим упорством, но мог прославить себя. И он это сделал, и готов был сделать снова. Продовольствия у генерала оставалось достаточно. Вовсе не располагая, как крепость Торгау, остатками разбитых армий, он насчитывал мало больных, но много иностранцев. Он сдерживал их своей энергией и казался готовым выдержать долгую осаду.

Генерал Лемаруа, адъютант Наполеона, облеченный всей полнотой его доверия и такового заслуживавший, получил комендантский пост Магдебурга и спокойно заперся в крепости, где со значительным запасом продовольствия, многочисленным гарнизоном, толстыми стенами и малым количеством больных мог долго оказывать сопротивление армиям коалиции и иметь мучительную честь пережить саму Французскую империю.

В Гамбурге находился бесстрашный и непоколебимый Даву. Из-за недовольства, связанного с Русской кампанией, и из уважения к его непреклонному нраву, Наполеон поместил маршала на отдаленной позиции, к большому ущербу для операций, ибо тем самым лишил себя единственного из военачальников, которому после смерти Ланна и опалы Массена мог доверить 100 тысяч человек. Выступив из Гамбурга с 32 тысячами солдат и начав движение на Берлин, ставшее невозможным после сражений при Гросберене и Денневице, маршал вернулся обратно. Узнав о несчастьях Саксонии, он решил выдержать долгую осаду, сделав ее настоящей оборонительной кампанией, способной прикрыть Северную Германию, Голландию и Нижний Рейн. Оставаясь отделенным от Наполеона и Франции, невозмутимым среди всех бедствий, предвидевший их и не взволнованный ими, Даву также намеревался стать последним из великих воинов Империи, который вручит свой меч коалиции!

Крепости Штеттин, Кюстрин и Глогау на Одере еще держались, но только ради чести оружия. Комендантом Штеттина был генерал Грандо. Он располагал продовольствием, гарнизоном в 12 тысяч человек, в том числе 3 тысячами искалеченных в России. Его власть простиралась на Штеттин и крепость Дамм. Крепость с величайшей энергией оборонял генерал Равье. Помимо прусской армии ему приходилось иметь дело с английскими флотилиями, пришедшими по Одеру. Мощь обороны была достойна восхищения. Осаждавшим пришлось окружить обе крепости двумя десятками редутов, из-за чего они казались скорее озабоченными защитой от осажденных, нежели атакой на них. Тем не менее сопротивляться можно было неприятелю, но не голоду. С приближением минуты, когда продовольственные запасы подойдут к концу (крепость была блокирована уже почти год), генерал Грандо, посовещавшись с советом, вступил в переговоры с неприятелем. Ему предложили объявить солдат гарнизона военнопленными, ибо коалиция решила не допускать возвращения во Францию ни одного из солдат, которые могли бы ее защищать. Генерал Равье с войсками Дамма и почти всеми войсками Штеттина возмутился при известии о предложенных условиях и отказался повиноваться Грандо. Доблестный гарнизон хотел, чтобы знамя Франции реяло над Германией до последней минуты. К концу ноября еще ничего не решилось.

В Кюстрине генерал Фурнье д’Альб, располагавший от силы тысячей французов среди трех тысяч швейцарцев, вюртембержцев и хорват, которых содержал с большой энергией, стойко противостоял всем усилиям неприятеля. Хотя его гарнизон жестоко страдал от цинги, генерал не выказывал ни малейшей склонности сдаться.

В Глогау генерал Лаплан после первой осады, которую славно выдержал весной, выдерживал теперь вторую, с той же энергией. Располагая 8 тысячами человек, продовольствием и хорошо вооруженными укреплениями, он противостоял всем атакам.

Бессмертный гарнизон Данцига, блокированный с января месяца, только однажды получил вести из Франции и жил лишь своей храбростью и находчивостью. Уйдя в крепость в декабре 1812 года после отступления из России, генерал Рапп, комендант и защитник Данцига, закрылся в ней с 36 тысячами солдат и несколькими тысячами больных. Гарнизон, представлявший смесь разнородных войск, большей частью французских и польских, принес с собой другое бедствие, нежели то, что пожирало Торгау и Майнц, но не менее пагубное: то была лихорадка обморожения, порожденная холодом, тогда как госпитальная лихорадка происходила от сырости и дурного воздуха. Эта лихорадка, унесшая жизни генералов Эбле и Ларибуазьера, сократила численность гарнизона почти на 4 тысячи человек. Выжившие войска были превосходны, но их было недостаточно для огромных укреплений Данцига. Едва войдя в крепость, еще не вооруженную, Рапп оказался в крайне затруднительном положении. Ведь когда воды Вислы, окружавшие укрепления Данцига и составлявшие главную его защиту, замерзли, возникла опасность, что русские солдаты из корпуса Барклая-де-Толли перейдут через рвы и затопленные участки по льду и возьмут Данциг штурмом. Пришлось колоть лед, толщиной два-три фута, по всему периметру длиной в пять лье, втаскивать на укрепления артиллерию и оказывать сопротивление смелому неприятелю, опьяненному нежданными победами и торопившемуся завладеть Данцигом, ибо он страшился возвращения Наполеона на Вислу настолько же, насколько надеялся на это сам Наполеон. Основательно подготовившись к обороне, гарнизон оттеснил неприятеля и опрокинул его всюду, где тот появился. Затем он позаботился о пополнении припасов посредством фуражирования на острове Ногат, обладавшим большим количеством зерна, солонины, спиртного и боеприпасов, ибо унаследовал запасы, накопленные для Русской кампании и оставшиеся на складах за отсутствием транспортных средств.

После подписания перемирия, гарнизон получил не более пятой части продовольствия, которое ему полагалось, но возобновил свои вылазки на острова Вислы и завершил строительство укреплений. Ко времени возобновления военных действий солдаты отдохнули, хорошо укрепились и исполнились решимости. В крепости оставалось около 25 тысяч человек, которые были в состоянии носить оружие и выдержать тяготы осады.

Внешние укрепления доблестно оборонялись и в конце концов были потеряны, как случается в любой крепости, даже при хорошей обороне. С помощью искусных инженеров Рапп соорудил несколько редутов, верно расположенных и хорошо вооруженных, которые захватывали с фланга траншеи неприятеля, делая его пребывание в них невозможным. Именно вокруг этих редутов и разворачивалась борьба. Неприятель, отчаявшись завладеть редутами, задумал, как и в других местах, прибегнуть к ужасному средству – бомбардировке. Поскольку боеприпасов и орудий хватало (благодаря морю, позволявшему англичанам доставлять их в изобилии), против Данцига выставили самую грозную артиллерию, какую только направляли когда-либо на осажденную крепость. К огню сухопутных батарей присоединила свой огонь сотня английских канонерских лодок. Весь октябрь без перерыва и без жалости был потрачен на жесточайшую бомбардировку.

Кроме того, осаждавшие рассчитывали поставить французов в трудное положение, спалив запасы дерева, содержавшиеся в Данциге. В самом деле, 1 ноября в Данциге занялся ужасающий пожар. Растерянные жители разбежались и попрятались по подвалам, не осмеливаясь гасить пожар под взрывами бомб. Наши солдаты попытались это сделать за них и преуспели только тогда, когда обширные склады дерева на три четверти сгорели. Огромные вихри пламени не прекращали взмывать над несчастным городом среди непрерывного грома, а солдаты, казалось, и не думали сдаваться.

Рапп, не пытаясь разгадать, чем станет война после Лейпцигской катастрофы, веря, что случаются чудеса, которых можно ждать от Наполеона, придерживался полученных инструкций, которые предписывали ему сдать Данциг только по получении приказа, написанного и подписанного рукой Императора. Соответственно, располагая еще 18 тысячами человек для обороны и некоторым количеством скота с острова Ногат, чтобы прокормиться, он предоставлял англичанам стрелять и жечь данцигский лес и ждал, чтобы сдаться, приказа Наполеона.

Модлин и Замосьц, исполнив свой долг, капитулировали. Польские гарнизоны были уведены в плен.

Так жили и умирали на Эльбе, Одере и Висле 190 тысяч солдат, оставленных вдали от Рейна, который они могли бы сделать неодолимым! Так заканчивалась кампания 1813 года, которой назначалось исправить неудачи кампании года 1812 и которая в самом деле исправила бы их, если бы Наполеон умел обуздывать свои желания.

Конечно же, в те роковые дни Наполеон оставался, повторим, не менее щедрым на обширные комбинации, не менее энергичным и столь же непоколебимым в опасности, но ненасытное честолюбие извращало и искажало его гений. Попытавшись совершить невозможное в 1812 году, он потерпел сокрушительное поражение. Не ограничившись исправлением неудачи, но пожелав изгладить ее целиком и одним ударом в 1813-м, он подготовил себе поражение не менее сокрушительное, но уже почти непоправимое, ибо оно унесло даже надежду.

Вот какими ступенями он спускался в бездну. И ему оставалось сделать последний шаг, чтобы дойти до ее дна. Остановится ли Наполеон на этом роковом склоне? Союзники стояли на берегах Рейна, дрожа при мысли о переходе через этот грозный предел, и решились предложить ему Францию, ту подлинную Францию, что заключают в себе и столь мощно защищают Рейн и Альпы, Францию, завещанную ему Революцией, Францию, которой он довольствовался после Маренго и Гогенлиндена. Удовольствуется ли он такой Францией в 1814 году?

Таков был последний вопрос, который собирался предложить его гордыне сфинкс судьбы. В зависимости от того, какой Наполеон даст ответ, он либо займет место на высочайшем из тронов, либо скатится в глубочайшую из бездн. Забудем на время историю 1814 и 1815 годов, которая нам всем известна, перенесемся в декабрь 1813 года, попытаемся забыть всё, что случилось в 1814-м, и задумаемся над вопросом, который будет поставлен Наполеону. И кто из нас, прочитав рассказ о Русской и Саксонской кампаниях, кто из нас усомнился бы в его ответе? Увы! Свою судьбу люди носят в себе, хотя ищут ее вокруг себя, над собой, словом, повсюду, и судьба, в зависимости от того, уступают ли они разуму или страстям, спасает или губит их, как бы они ни были гениальны. И когда они гибнут, то сердятся на солдат, генералов, союзников, людей и богов и считают себя преданными всеми, тогда как предали себя только они сами!

LI

Вторжение

Французскую армию Наполеон привел на Рейн в самом плачевном состоянии. Гвардия сократилась с 40 до 10 тысяч человек. Корпуса Удино (12-й), Ренье (7-й), Ожеро (16-й) и Бертрана (4-й), постепенно объединенные в один корпус под командованием генерала Морана, насчитывали в день вступления в Майнц, который им предстояло оборонять, не более 12 тысяч солдат. Корпуса Мармона и Нея (6-й и 3-й), которым назначалось под командованием Мармона оборонять Рейн от Мангейма до Кобленца, насчитывали не более 8 тысяч солдат. Во 2-м корпусе Виктора, прикрывавшем Верхний Рейн от Страсбурга до Базеля, числилось не более 5 тысяч солдат. Корпуса Макдональда и Лористона (11-й и 5-й), объединенные под командованием Макдональда и направленные в Нижний Рейн, насчитывали менее 9 тысяч боеготовых солдат, призванных защищать великую реку от Кобленца до Арнема. Четыре корпуса французской конницы не представляли и 10 тысяч боеготовых всадников. Остатки почти уничтоженного корпуса поляков были направлены на их сборный пункт в Седан для переорганизации. Множество разбежавшихся солдат без оружия и обмундирования, зараженных тифозной инфекцией, которую они разносили по всем пунктам, где останавливались, перебирались небольшими группами через границу.

Возвращение на Рейн походило на отступление из России, только теперь у нас оставалось 60 тысяч вооруженных солдат и мы отступали не в охваченную волнениями Германию, а во Францию, где обретали, наконец, родину, но родину разоренную и опустошенную. Кампания 1813 года, последовавшая за кампанией 1812-го, свидетельствовала об окончательном предательстве фортуны и распаде системы, противоречившей интересам и здравомыслию цивилизованных наций, на поддержание которой наперекор всему не хватило бы сил и у величайшего гения.

Если таково было положение там, где командовал Наполеон, оно было ничуть не более удовлетворительно и в других местах, и его помощники в Италии и Испании оказались не намного удачливее его.

Принц Евгений, призванный оборонять Юлианские Альпы, зачисляя конскриптов Пьемонта, Тосканы, Прованса и Дофине в старые кадры Итальянской армии, сумел набрать не 80 тысяч солдат, как ему было приказано, а только 50 тысяч. Он сформировал из них шесть пехотных и одну кавалерийскую дивизию и с их помощью попытался охранять Драву и Саву от Виллаха до Лайбаха, прикрывая левым флангом Тироль, а правым – Карниолу. Продержавшись на столь протяженной линии август, сентябрь и октябрь и так и не увидев обещанных неаполитанцев, Евгений только дождался появления австрийцев из проходов Каринтии и сокращения армии вследствие дезертирства хорватов и итальянцев. Он отступил сначала на Изонцо, а затем на Тальяменто. Предательство Баварии еще более осложнило его положение, открыв доступ на его левый фланг из всех проходов Тироля, и Евгений окончательно отступил на Верону. Так он оставил австрийцам Карниолу, Фриуль и Итальянский Тироль, сохранив только крепости Озоппо, Пальманова и Венецию. Необходимость оставить в крепостях гарнизоны и дезертирство сократили его армию до 36 тысяч человек, тогда как неприятельские генералы Гиллер и Беллегард располагали 60 тысячами, не считая тирольских повстанцев.

Сконцентрировавшись на Эче, Евгений воспрянул духом и, бросаясь на австрийцев то влево к Ровередо, то вперед к Кальдьеро, убил и захватил у них в нескольких боях 7–8 тысяч человек. Он сумел внушить к себе почтение, но, имея за спиной Италию, отрешившуюся от Франции из-за страданий войны и побуждаемую к мятежу священниками и англичанами, сомневался, что сможет продержаться. Он мог предложить только свою личную верность, увы, только ее!

Сокрушительные известия из Лейпцига потрясли и поколебали итальянские дворы, хотя все они были французского происхождения. К Евгению, мужу баварской принцессы, тесть отправил посланца, чтобы сообщить ему о мотивах, вынудивших Баварию отойти от Франции, и от имени коалиции предложить герцогство в Италии, если он согласится оставить дело Наполеона. С болью думая о жене и детях, которых искренне любил, и опасаясь, что они лишатся вскоре всякого достояния, принц Евгений отвечал, что своим состоянием обязан Наполеону и потому не может отделиться от него, а затем выражал уверенность, что король Баварии предпочтет принять зятя без короны, нежели зятя без чести, когда ему вскоре, возможно, придется искать прибежища в Мюнхене. После такого достойного ответа посланцу Евгений ограничился тем, что передал Наполеону точный рассказ об этой встрече.

В Испании конец 1813 года был еще более печален, чем в Италии. Как мы помним, серьезно разгневавшись на Жозефа и маршала Журдана после сражения в Витории, Наполеон поручил поправить дела в Испании маршалу Сульту и пожаловал ему, дабы облечь его большей властью, достоинство наместника императора. Сульт, о раздорах которого с Жозефом мы, конечно, помним, вернувшись в Испанию с приказом арестовать короля в случае его сопротивления, испытывал горделивое удовлетворение, за которое, к несчастью для нашего оружия, должен был вскоре поплатиться. В оскорбительном для Жозефа и Журдана приказе он приписал неудачи в Испании не обстоятельствам, но бездарности и трусости предыдущих командующих, не подозревая, что тем самым лишает себя всякого извинения за то, что вскоре случится с ним самим. Вступив в должность, Сульт тотчас занялся реорганизацией армии. Отменив ее разделение на Португальскую, Андалусскую, Северную армии и армию Центра, что действительно представляло серьезные неудобства, он разделил ее на дивизии, во главе которых поставил отличных дивизионных генералов. Сформировав десять дивизий, в том числе одну резервную, он вверил правый фланг Рейлю, центр – д’Эрлону, а левый фланг – Клозелю. Последнему после сражения при Витории удалось чудом, благодаря храбрости и присутствию духа, добраться до Сарагосы, вернуться во Францию и присоединиться с 15 тысячами солдат к Сульту. Его движение, правда, оголило Сарагосу, но способствовало концентрации наших сил против англичан, которые оставались нашими самыми опасными врагами в Испании.

Маршал Сульт, имевший огромную славу, правда, меньшую в Испании, чем в других местах, не был принят армией с всецелым доверием. Между тем, он многое мог исправить. Он имел дело с грозным врагом, с англо-португальской армией, насчитывавшей 45 тысяч англичан и 15 тысяч португальцев, возгордившихся благодаря победам, и с 30–40 тысячами лучших солдат Испании. Разумеется, 70 тысяч французов могли противостоять этой армии, хоть и более многочисленной, но худшего качества, за исключением англичан.

Лорд Веллингтон не решался вступать во Францию даже после сражения при Витории и пытался осадить Сан-Себастьян и Памплону, больше ради того, чтобы потянуть время, чем ради овладения этими позициями, которые требовали регулярной осады. Он довольно искусно расставил свою армию, чтобы прикрыть осады от контратак французов. Поручив осаду Сан-Себастьяна Испанской армии Фрейра при поддержке одной португальской и двух английских дивизий, Веллингтон расположил эти войска у моря, в оконечности долины Бастана. В окрестностях Сан-Эстебана, в центре долины Бастана, он расположил три английских дивизии, готовых спуститься к Сан-Себастьяну либо подняться вверх, чтобы идти в Наварру на помощь трем другим английским дивизиям, которые прикрывали осаду Памплоны, порученную испанским войскам генерала Морильо. Распределив таким образом свои силы, английский генерал надеялся справиться с любыми событиями, однако не был уверен, что сможет всюду поспеть в случае стремительной и неожиданной атаки, и потому испытывал некоторое беспокойство и сохранял крайнюю бдительность.

Французская армия была эшелонирована в долине Сен-Жан-Пье-де-Пор, которая служит бассейном реке Нив и устремляется к морю почти параллельно долине Бастана. Сен-Жан-Пье-де-Пор, запирающий знаменитое Ронсевальское ущелье, представляет собой важную крепость в верховьях Нива, тогда как Байонна, расположенная у слияния Нива и Адура, является его опорным пунктом у моря.

Двадцать четвертого июля Сульт пустился в путь во главе почти всей армии, оставив перед Байонной генерала Виллата с резервной дивизией и увозя с собой восемьдесят орудий, запряженных лошадьми, которых удалось спасти после разгрома в Витории. На следующий день он дебушировал в верхнюю долину Бастана с корпусом д’Эрлона, а в Ронсевальскую долину с корпусами Рейля и Клозеля. Последние легко оттеснили на Памплону португальскую и две английских дивизии, охранявших вход в Наварру, но д’Эрлон, чтобы войти в Бастан, с величайшим трудом форсировал городок Мойю, обороняемый генералом Хиллом. Тем не менее д’Эрлон его одолел, потеряв 2 тысячи человек и нанеся урон в 3 тысячи. Когда утром 27-го он присоединился к Клозелю и Рейлю на правом фланге, англичане в составе двух английских, португальской и испанской дивизий уже заняли сильную позицию перед Памплоной на участке, где французам невыгодно было их атаковать. К тому же из долины Бастана к ним на помощь спешили форсированными маршами еще две дивизии. Генерал Клозель считал, что к позиции англичан не следует приступать с фронта, а лучше обойти ее, передвинувшись на Памплону. Однако Сульт не разделял его мнения, потому грозные позиции англичан были атакованы с фронта, и, как уже случалось с нами в Вимейру, Талавере, Альбуэре и Саламанке, мы убили множество солдат, почти столько же потеряли сами, но так и остались на подступах к позициям неприятеля, не сумев их захватить.

На следующий день бой возобновился, но не более успешно, ибо англичане успели получить подкрепление, и 29 октября нам пришлось уйти из Наварры во Францию, потеряв за четыре дня 10–11 тысяч человек и убив и ранив у неприятеля 12 тысяч. Для нас потери были более чувствительны, чем для Веллингтона, ибо наши ресурсы, в отличие от его, были исчерпаны. К сожалению, помехи для обеих осад оказались непродолжительными, и Веллингтон, ограничившись обложением Памплоны, обратил основные усилия на Сан-Себастьян, где французский генерал Рей выдерживал с 2500 человек памятную осаду. Трижды он отбрасывал англичан к подножию бреши, нанося им огромные потери.

Тронутая героизмом Сан-Себастьяна, армия захотела помочь гарнизону, и Сульт, вернувшись в Байонну, предпринял попытку оказать доблестным солдатам помощь. Он перешел через Бидассоа и атаковал высоту Сен-Марсьяль, охраняемую Испанской армией и двумя английскими дивизиями. Бой кончился тем же, чем кончались все бои с англичанами, занимавшими оборонительные позиции: французы нанесли им урон, равный нанесенному им самим или превосходящий его, но пришлось вновь уйти за Бидассоа, разлившуюся из-за дождей, и 8 сентября они узнали о падении доблестного гарнизона Сан-Себастьяна.

На наше счастье, осада Памплоны оставалась для Веллингтона достаточным поводом, чтобы не вступать во Францию немедленно. Сульт, чьи силы сократились с 70 до 50 с лишним тысяч человек, занял левым флангом позицию на Ниве, вокруг Сен-Жан-Пье-де-Пора, правым флангом – позицию перед Нивом, вдоль Бидассоа. Поскольку его левый фланг находился в одной долине, а центр и правый фланг – в другой, на линии имелся разрыв, представлявший некоторую опасность. Чтобы избежать этого разрыва, пришлось бы оставить часть французской территории, а ему не хотелось принимать такое решение.

Так прошли на Бидассоа лето и начало осени. Маршал Сюше, в свою очередь, при известии о поражении в Витории принял болезненное для себя решение оставить королевство Валенсию. Это была возможность не повторить ошибки, совершенной в Данциге, Штеттине, Гамбурге, Магдебурге и Дрездене, и скорее отказаться от обладания важными крепостями, нежели оставлять в них гарнизоны, которым невозможно будет оказать помощь и чье отсутствие чрезвычайно сократит действующий состав армий. Но повторные инструкции военного министра, основанные на том, какое значение придавал Наполеон сохранению Средиземноморского побережья, вынудили маршала оставить гарнизоны в большинстве крепостей. Он оставил 1200 человек в Сагунто, по 400 человек в фортах Дения, Пеньисколе и Морелье, 4 тысячи в Тортосе, тысячу в Мекиненсе, 4 тысячи в Лериде и 4 тысячи в Таррагоне с деньгами, продовольствием, боеприпасами и хорошими комендантами, словом, со всем, с чем они могли держать оборону в течение года. Оставив гарнизоны в крепостях, Сюше вернулся в Арагон во главе всего лишь 25 тысяч солдат, но превосходных, хорошо одетых и сытых. Их уход всюду вызывал сожаления населения, которое они защищали от беспорядков войны.

Маршал поначалу хотел отступить на Сарагосу, но поскольку после ухода Клозеля ею завладел Мина, ему пришлось вернуться в Барселону и отказаться от Арагона, чтобы защищать Каталонию от англо-сицилийской армии, насчитывавшей не менее 50 тысяч человек. Рассудив, что гарнизон Таррагоны не сумеет продержаться, он предпринял короткое наступление, опрокинул неприятельскую армию, дошел до Таррагоны, взорвал ее укрепления и увел гарнизон, так что позади остались только гарнизоны Сагунто, Тортосы, Мекиненсы, Лериды, Пеньисколы, Морельи и Дении. Этого было вполне достаточно при сложившемся в Европе положении вещей! Не желая позволить неприятелю обладать слишком выраженным преимуществом, Сюше снова атаковал его в проходе Ордаль и в блестящем бою вынудил англичан отступить на берег моря.

Таким образом, в этой части Иберийского полуострова летние и осенние события оказались чуть менее бедственными, чем в другой, но и здесь, как и там, выведя войска из крепостей, можно было бы составить прекрасную армию в 40 тысяч человек, ни в чем не знающую недостатка, состоявшую под командованием военачальника, к которому она испытывала полнейшее доверие, и способную содействовать победоносной обороне наших границ. К сожалению, на Юге, как и на Севере, тщетная надежда вернуть химерическое величие исказила обычно верное суждение Наполеона и отняла у французской земли ресурсы, которые могли помочь спасти ее.

Наконец 7 октября маршал Сульт был внезапно атакован на правом фланге в Андае, потерял 2400 человек и был вынужден уступить неприятелю первую порцию французской территории. Памплона капитулировала 31 сентября, и Веллингтон, не имея более причин останавливаться на границе, почти поневоле пересек ее.

Таким образом, положение наших армий было плачевно повсюду. На Рейне 50–60 тысячам усталых и измученных солдат, сопровождаемым таким же количеством отставших и больных, предстояло сражаться с 300 тысячами солдат европейской коалиции; в Италии 36 тысяч человек воевали на Эче с 60 тысячами австрийцев и сдерживали уставшую от иноземцев Италию, а Мюрат готовился оставить Наполеона; на границе с Испанией 50 тысяч старых солдат, охладевших от неудач, с трудом обороняли Западные Пиренеи от 100 тысяч солдат Веллингтона, и на той же границе 25 тысяч других старых солдат защищали Восточные Пиренеи от 70 тысяч англичан, сицилийцев и каталонцев. Таково было состояние наших военных дел, выраженное в точных цифрах.

Правда, Наполеон не раз показывал, с какой чудесной быстротой умеет создавать ресурсы, но он никогда еще не оказывался в подобном бедственном положении! Более 140 тысяч его лучших солдат были разбросаны по крепостям Европы. Во Франции оставались только опустевшие сборные пункты, которые в 1813 году уже успели за два-три месяца обучить молодых новобранцев и отдали им лучшие офицерские кадры. В возвращавшихся во Францию полках еще оставались, конечно, старые солдаты и офицеры; прямо к ним и предстояло теперь отправлять необученных новобранцев, не имевших даже обмундирования. Им предстояло сделать то, что не успеют и не смогут сделать сборные пункты, и потратить на обучение рекрутов время, необходимое для отдыха, если только неприятель позволит им отдохнуть! Крепости, которые могли служить поддержкой армии, были лишены каких-либо средств обороны. Отправка огромного количества снаряжения за границу оставила их без самых необходимых ресурсов. В Магдебурге и Гамбурге мы располагали тем, чем должны были располагать в Страсбурге и Меце, в Алессандрии – тем, что должны были иметь в Гренобле. Даже часть артиллерии Лилля находилась в Булонском лагере. И недоставало не только снаряжения. Офицеры инженерных войск были разбросаны более чем по ста иностранным городам. Едва успели наспех сформировать несколько когорт национальных гвардейцев и направить их в Страсбург, Ландау, Мец и Лилль. Так, ради завоевания мира, который от нас ускользал, Франция осталась беззащитной.

Наши финансы, некогда столь цветущие, были исчерпаны, как и наши армии, ради химеры всемирного господства. Моральное состояние страны было еще более бедственным, если это возможно, чем ее материальное положение. Армия, убежденная в безрассудстве политики, ради которой проливалась ее кровь, роптала вслух, хотя в присутствии неприятеля всегда была готова поддержать честь оружия. Нация, глубоко раздраженная тем, что Лютценской и Бауценской победами не воспользовались для заключения мира и считавшая себя принесенной в жертву безумному честолюбию, понимала теперь по страшным результатам, каковы последствия бесконтрольного правления. Разочарованная в гении Наполеона, никогда не верившая в его благоразумие, но верившая в его непобедимость, она отшатнулась от его правления. Ничуть не утешаясь его военными талантами, французы испытывали ужас перед полчищами приближающегося неприятеля и были морально сломлены в ту самую минуту, когда для спасения нужен был весь патриотический энтузиазм, одушевлявший их в 1792-м, и всё доверчивое восхищение, какое внушал им Первый консул в 1800-м.

Если бы победивший враг, отчасти угадывавший эти истины, мог знать их во всей полноте, он остановился бы на берегу Рейна лишь на день, только чтобы собрать патроны и хлеб, перешел бы через Рейн, который казался неприкосновенной границей с 1795 года, и двинулся прямо на Париж. Но коалиция устала от своих чрезвычайных усилий, всё еще удивлялась своим победам, несмотря на то, что успешно заканчивала две кампании кряду, и склонялась к тому, чтобы остановиться на Рейне. Казалось, фортуна хотела предоставить нам последний шанс, прежде чем окончательно покинуть.

Многие причины способствовали такому умонастроению в лагере коалиции, но главной из них была наша слава. Нас ненавидели, но и боялись. Мысль перейти через Рейн и смело выступить против нации, которая заполонила Европу победоносными армиями, почти поголовно служила в солдатах, порицала честолюбие своего вождя, но, возможно, вновь поддержала бы его, если бы враг пересек границы страны, – эта мысль тревожила и пугала самых осторожных из генералов и министров коалиции. К тому же, на что оставалось притязать после изгнания Наполеона из Германии? Нужно ли было после нежданного триумфа вновь испытывать фортуну, потерпеть, быть может, неудачу, оказаться отброшенными за Рейн и тем самым сделать Наполеона как никогда требовательным, пробудить в нем почти угасшие притязания и обречь себя на бесконечную войну только потому, что не сумели вовремя остановиться и заключить мир? И потом, разве война была не достаточно жестокой? Все европейские армии получили обширные кровоточащие раны, которые свидетельствовали о том, чего им стоили не только Москва, не только Лютцен, Бауцен и Дрезден, где они были побеждены, но и Кацбах, Гросберен, Кульм, Денневиц и Лейпциг, где они победили! За исключением пруссаков, воодушевленных своеобразной национальной яростью, возбуждаемой влиянием тайных обществ, военные всех наций единодушно желали мира.

Государственные мужи коалиции были гораздо менее склонны к миру, чем военные. Не считая одного, Меттерниха. Император Франц и его министр решились на войну, потому что этого во весь голос требовала от них Германия, а представившийся случай восстановить положение Австрии и спасти независимость Германии был слишком хорош, чтобы его упускать; но по достижении цели они не хотели, ради отвоевания былого величия Австрии, рисковать потерять то, что уже вернули, не желали непомерно усиливать влияние русских в Европе, пруссаков в Германии и англичан на морях! Уверившись в уничтожении Великого герцогства Варшавского на своих северных границах и возвращении всего отнятого в Польше, возвращении границы по Инну, Тироля, Иллирии, части Фриуля, в том, что им не придется более терпеть Рейнский союз, они сочли себя удовлетворенными. Ведь после перехода через Рейн вставал вопрос, которым еще никто не задавался, кроме, может быть, нескольких безутешных стариков, чьи сожаления внезапно обратились в горячие надежды: вопрос о низвержении самого Наполеона. Все его враги желали прежде всего освободиться от его невыносимого владычества, сдержать, по возможности, его чрезмерное честолюбие, но никто еще не думал о низвержении императора с французского трона. Однако попытка победить человека, обязанного всеми титулами своим победам, попытка победить его в самой Франции, победив в России, Польше и Германии, порождала мысль о покушении на него самого, дабы мечом отнять у него корону, добытую мечом же. Эта мысль переполняла радостью пруссаков и приводила в волнение миролюбивого и умеренного Фридриха-Вильгельма. Для Александра личное унижение Наполеона было столь блестящей местью, о какой он и не мечтал, но когда события ему ее предложили, он от нее не отвратился и не желал большего, как вкусить ее сполна. Но что же делать с опустевшим троном Франции, если цель будет достигнута? Пруссаков это не заботило, лишь бы сбросить с вершин величия того, кто растоптал их, да и Александра беспокоило не больше, ибо он был бы отомщен. Но ненависть не ослепляла ни императора Франца, ни Меттерниха; их направляли только интересы Австрии, и они спрашивали себя, что будут делать после перехода через Рейн.

Брак Наполеона с Марией Луизой не особенно их трогал, хотя император Франц и был хорошим отцом. Их беспокоили другие соображения. Никакая держава в мире не пострадала так, как Австрия, от духа перемен, и не выдержала столько боев против этого духа за последние триста лет. В восемнадцатом веке она столкнулась с Фридрихом Великим и потеряла Силезию. После Французской революции она столкнулась с Наполеоном и потеряла Нидерланды, Швабию, Италию и германскую корону. Ненависть к революциям была ее традиционной политикой, ненадолго прерванной Иосифом II, но вскоре продолженной его преемниками, а затем активно и прозорливо проводимой императором Францем и Меттернихом. И теперь они оба, с тревогой, не разделявшейся никем из союзников, задавались вопросом, кому передать управление столь пугавшей их Францией, державшей в одной руке грозный меч, а в другой – не менее грозный революционный факел. Бурбоны устраивали их во всех отношениях, но они о них едва вспоминали, потому что еще меньше вспоминали о них Франция и Европа. К тому же они сомневались в возможностях Бурбонов. Им казалось, что трудно найти замену гениальному солдату, подавившему революцию, из которой он вышел, не из предрассудков, которых тот был лишен, а из любви к порядку и власти; думая более о Французской революции, готовой возобновить свое грозное шествие, нежели о Марии Луизе, они вовсе не стремились к низложению Наполеона.

Будучи удовлетворены достигнутыми результатами и скорее страшась, нежели желая освобождения французского трона, император Франц и Меттерних считали, что с берегов Рейна следует обратиться к Наполеону с новыми мирными предложениями, и, что неожиданно, Англия в ту минуту склонялась к взглядам Венского кабинета. Британский кабинет, ранее не раз выказывавший желание восстановить на французском троне Бурбонов и по этой причине сносивший в течение двадцати лет нападки оппозиции, упрекавшей его в ведении разорительной войны ради чуждой цели, казалось, испугался упреков и, дабы защититься от них, почти перестал их заслуживать. Лорд Абердин, представитель Англии при дворах союзников, один из самых трезвых и разумных людей, когда-либо служивших Великобритании, без колебаний поддержал Меттерниха и открыто говорил, что если Наполеон пойдет на необходимые уступки, с ним нужно вести переговоры, как со всяким другим, и считать его совершенно законным государем.

Итак, по прибытии к берегам Рейна союзникам надлежало определиться. К этому их обязывали и некоторые прошлые решения. Еще в Богемии, после присоединения Австрии к воюющим державам, Меттерних добился принятия союзниками некоторых важных решений, задуманных с целью предотвращения разногласий, свойственных коалициям. Во-первых, он предложил государям и их послам не расставаться вплоть до окончания войны. Во-вторых, он добился назначения единого главнокомандующего, которым стал, как мы знаем, князь Шварценберг. В-третьих, он поставил целью коалиции не завоевания, а возвращение каждому того, что тот потерял. Однако поскольку для Пруссии и Австрии, претерпевших в последние двадцать лет многообразные трансформации, такое основание было ненадежным, он добился принятия точного описания границ той и другой до войны 1805 года, и решения о том, что отвоеванные провинции будут передаваться на сохранение коалиции. Наконец, Меттерних добился разделения войны не на кампании по годам, а на периоды, соответствовавшие значимости достигнутых результатов. Так, первый период включал движение и прибытие на Рейн. Второй период, в случае его необходимости, должен был привести союзников на вершины Вогезов и Арденн. Третий, в случае безусловной необходимости продолжать войну, мог завершиться только в Париже. По завершении каждого периода требовалось остановиться и исследовать, возможно ли заключение мира.

По вышеперечисленным причинам Австрия хотела дать знать Наполеону, что настало время переговоров, посоветовать ему быть благоразумнее, чем в Праге, и постараться сохранить не только трон, о чем речь еще не шла, но и прекрасную Францию Люневильского договора. Государи и их послы находились во Франкфурте, и случай предоставил им возможность донести до Наполеона свои намерения, тогда искренние, ибо Рейн еще не был пересечен. Франция имела посланником в Веймаре некоего Сент-Эньяна, соединявшего мягкий и дружелюбный характер с просвещенным умом, и обладавшего весьма ценным в то время достоинством: он был родственником Коленкура. Ведь всей Европе было известно, что один Коленкур при дворе Наполеона имел благоразумие отстаивать дело мира, и эта заслуга в сочетании с высоким положением делала его в глазах иностранцев самым уважаемым представителем Империи. После вступления союзников в Веймар Сент-Эньян был объявлен, по весьма грубому истолкованию военных законов, военнопленным. Поначалу его отослали в Теплиц, но затем призвали во Франкфурт и вознаградили за временные неприятности множеством знаков почтения. Ему предложили отправиться в Париж с миссией внушить Наполеону мысль о созыве конгресса прямо на границе и переговоров о мире на основе природных границ Франции и полной независимости всех наций.

Прежде чем предложить Сент-Эньяну такого рода миссию, Меттерних с ним предварительно переговорил. Он заявил, что Европа желает почетного и приемлемого для всех мира; что Франция после двадцати лет побед обрела право на уважение и она его получит. Полное восстановление прежнего порядка вещей вовсе не подразумевается; Австрия не притязает на возвращение всего, чем когда-то обладала, и ей довольно вновь обрести подобающее и надежное положение; таковы же притязания и остальных государей-союзников. В подтверждение их высокого благорасположения ему, Меттерниху, поручено предложить Франции ее естественные границы, то есть Рейн, Альпы и Пиренеи. Настало время подумать о мире и Европе и самому Наполеону, который поднял против себя ужасающую бурю. Чрезвычайное раздражение против него будет только нарастать и внушит сражающимся безудержный воинственный пыл. Если Наполеон приглядится, то увидит, что чувства, волнующие Европу, проникли и во Францию и он вскоре может оказаться в такой же изоляции в собственной стране, как и в остальном мире. Настало время для почетных переговоров, и если упустить минуту, война будет ожесточенной и беспощадной. Коалиция не разделится и пойдет ради единства на необходимые жертвы. Она добросовестно предлагает всеобщий мир на суше и на море, ибо его желают и Россия, и Пруссия, и даже Англия, и в этом отношении следует отложить всякое недоверие, ибо желание остановить кровопролитие единодушно, а потому Наполеону следует избежать прискорбной ошибки, допущенной в Праге.

В подтверждение своих слов Меттерних пригласил по очереди Нессельроде и лорда Абердина, которые вкратце, но столь же определенно, повторили всё сказанное им самим. Лорд Абердин от имени своего кабинета заявил, что Францию не хотят унизить; что никто не намерен оспаривать ее природные границы, ибо не следует возвращаться к некоторым событиям прошлого. Однако он повторил, что за пределами этих границ Франции не будет предоставлено ни территорий, ни власти, ни даже влияния, за исключением того влияния, какое великие государства оказывают друг на друга, когда умеют пользоваться преимуществами своего положения, не злоупотребляя им.

После всего увиденного и услышанного Сент-Эньян ничуть не сомневался в искренности речей союзников. Он отвечал, что захвачен врасплох и не имеет никакой миссии, а потому может всё выслушать, не изменяя инструкциям, которых у него нет; что он в точности передаст всё, что ему поручено сказать, но для пущей точности было бы лучше записать для него вкратце суть предлагаемых условий. Меттерних ни увидел в том никакой трудности и вручил Сент-Эньяну весьма краткую, но точную ноту, содержавшую следующие положения.

Европа не разделится, что бы ни случилось, и останется объединенной до заключения мира. Мир должен быть всеобщим – как морской, так и континентальный. Он будет основан на принципе независимости всей наций в их природных либо исторических границах. Франция сохранит Рейн, Альпы и Пиренеи, но ничего не будет иметь за их пределами; Голландия станет независимой, а ее границы с Францией будут определены позднее; Италия также станет независимой, ее границы с Австрией во Фриуле, равно как и с Францией в Пьемонте, подлежат обсуждению. Испания возвратит себе свою династию: это условие было безоговорочным. Англия вернет территории, захваченные за морем, и все нации будут пользоваться свободой торговли, предусмотренной международным правом.

Сент-Эньяна тотчас отправили в Майнц, снабдив самыми любезными словами для Коленкура. Последнему просили передать, что знают его как человека столь честного и справедливого, что готовы принять его в качестве арбитра условий мира, если Наполеон соблаговолит доверить ему полномочия для заключения такового.

Одиннадцатого ноября Сент-Эньян прибыл в Майнц, а 14-го – в Париж. Он поспешил передать свое послание министру Маре, который без промедления передал его Наполеону. Следует признать, что министр весьма переменился. От его опасной пристрастности осталась только видимость. Разум и даже характер уступили под бременем обстоятельств, и он имел благоразумие поддержать перед Наполеоном франкфуртские предложения. Разумеется, они были всё еще прекрасны и всё еще приемлемы!

И потому не оставалось ни одной причины отказываться от непрямых, но положительных франкфуртских предложений. Наполеон и не думал от них отказываться, хотя его гордость жестоко страдала; но он пожинал прискорбные плоды своих ошибок, ибо не мог уже выказать сговорчивости, не ослабив себя. Не тотчас принять поступившие из Франкфурта предложения значило дать коалиции средство отступиться от них, когда она в конце концов узнает о бедственном положении Франции, разбросанности ее ресурсов от Кадиса до Данцига и моральном упадке и отдалении нации от Наполеона. Такая опасность существовала и являлась весьма серьезной, но опасно было и признавать то, о чем коалиция, как Наполеон боялся, скоро догадается, и излишней снисходительностью дать ей понять, до какого бессилия он доведен. Со стороны человека не такого цельного, как Наполеон, снисходительность могла быть истолкована как желание примирения; но с его стороны готовность уступить по всем пунктам, дабы связать державы союзников данным ими словом, могла означать только признание в отчаянном положении.

Но поскольку опасно было показаться несговорчивым и тем самым дать союзникам повод отозвать их предложения, лучшим выходом оставалось соглашаться на всё и немедленно, даже рискуя выдать секрет, который, впрочем, не мог долго являться таковым. Наполеон захотел показать готовность к переговорам самой быстротой ответа и, взяв на размышление только день 15-го, ответил уже на следующий день. Но форма ответа оказалась неудачной. Избегая объяснений на предмет предложенных условий, то есть не давая на них согласия, он назначал местом проведения будущего конгресса Мангейм, близость которого указывала на решимость вступить в переговоры без промедления. Ноту послали прямо маршалу Мармону, командовавшему в Майнце, с приказом тотчас доставить ее во Франкфурт. Отсутствие объяснений по поводу условий было, несомненно, умышленным и имело целью не допустить даже предположения о бедственном состоянии Франции; оно также указывало, что мы готовы принять любые предложения, но могло и обескуражить коалицию, если она была искренна, или предоставить ей средства отступиться, если лицемерила.

По прибытии в Париж Наполеон нашел общество в состоянии глубокой печали, почти отчаяния и крайнего раздражения против него. Хотя никто, включая правительство, не знал секрета переговоров в Праге, хотя Наполеон дал понять министрам и великому канцлеру Камбасересу, что державы пытались унизить его, даже отнять Венецию (что было неправдой), общество было убеждено, что переговоры провалились только по вине самого Наполеона. Ему не простили того, что он упустил столь счастливую возможность заключить мир после побед в Лютцене и Бауцене. Его честолюбие считали чрезмерным, бесчеловечным и пагубным для Франции.

После катастроф 1813 года, добавившихся к катастрофам 1812-го, казалось уже невозможным противостоять коалиции, грозившей Франции миллионом солдат с Рейна, Эча и Пиренеев. Наполеон хочет принести наших детей в жертву своему безумному честолюбию! – кричали семьи от Парижа до самых отдаленных провинций. Гений Наполеона не отрицали, – хуже того, о нем больше не вспоминали, думая только о его страсти к войнам и завоеваниям. Ужас, который испытывали некогда перед гильотиной, теперь испытывали перед войной. Повсюду говорили только о полях сражений Испании и Германии, о тысячах раненых, больных и умиравших без лечения на полях Лейпцига и Витории. Наполеона представляли демоном войны, жадным до крови, находившим удовольствие только среди руин и трупов. Отвратившись после десяти лет революции от свободы, теперь, после пятнадцати лет военного правления, Франция отвращалась от деспотизма и пролития крови от одного конца Европы до другого. Насилие префектов, забиравших сыновей из народа через конскрипцию, а сыновей высших классов через почетную гвардию, мучивших требованиями субсидий семьи, сыновья которых уклонялись от призыва, применявших мобильные колонны для поимки прячущихся уклонистов, зачастую обращавшихся с французскими провинциями как с провинциями завоеванными, забиравших посредством реквизиций одновременно продовольствие, лошадей и скот; подозрительная полиция, за малейшие выступления произвольно запиравшая под замок и всегда, казалось, присутствовавшая даже там, где ее не было; глубокая нищета в портах, случившаяся из-за абсолютного закрытия морей; тысячи иностранных штыков, не пропускавших ни одного тюка с товарами через сухопутные границы, некогда открытые нашей коммерции; наконец, всеобщий ужас перед вторжением – все эти невзгоды, проистекавшие от одной непререкаемой воли, были жестоким уроком, который лишил силы другой урок, – полученный от несчастий революции, – и который, не сделав Францию республикой, заставлял ее желать либерально-конституционной монархии.

Давно забытые партии начали показываться вновь. Революционеры волновались, но, по правде говоря, безрезультатно. Начинали возвышать голос и заставляли к себе прислушиваться роялисты, сторонники дома Бурбонов, воодушевленные надеждой и теперь гораздо более многочисленные и более смелые, чем революционеры. Франция почти забыла Бурбонов, от которых ее отделили эпохальные события, и к тому же она опасалась их образа мыслей, их образа жизни и их злопамятства. Однако, отвратившись от империи и продолжая отвергать республику, страна начинала понимать, что сдерживаемые разумными законами Бурбоны могут доставить средство избежать как деспотизма, так и анархии. Впрочем, только самые просвещенные умы заходили в мыслях так далеко; обычные люди слушали разговоры о Бурбонах, чтобы не слышать разговоров о войне, которая пожирала их детей, увеличивала подати и препятствовала коммерции.

Верный признак того, что режиму грозит опасность, всегда можно обнаружить в умонастроении чиновничества. В 1813 и 1814 годах чиновники Империи были печальны, обескуражены, подавлены. Высшим чиновникам опасность придала некоторую независимость. Они уже говорили Наполеону в конце 1812 года и всё чаще повторяли в конце 1813-го, что без мира все погибнут – как он, так и они. Высшие чины среди военных, которых он осыпал благами, не давая ими наслаждаться, молчали, выказывая мрачное недовольство, или жестко говорили, что для продолжения войны не осталось никаких ресурсов. Два самых здравомыслящих человека в армии и в правительстве, Бертье и Камбасерес, не скрывали подавленности. Бертье был болен; Камбасерес ударился в религию, что было явным следствием глубокого уныния, ибо совсем не отвечало его прежним склонностям. Храня молчание с Наполеоном, как обыкновенно ведут себя в отношении неисправимых, он только просил позволить ему удалиться, дабы окончить дни в покое и благочестии. Другие, менее покорные люди, более открыто проявляли свой гнев. Ней проронил несколько гневных слов, Мармон воспользовался прежней близостью, чтобы высказать свое мнение, Макдональд выказал свои чувства со свойственной ему смесью тонкости и грубоватой простоты, Коленкур повторил свои слова с присущей ему смелостью и своеобразным уважительным высокомерием. И у всех на устах было только одно слово – мир. Наконец, Мария Луиза не высказывала мнений, ибо не знала, кто прав, кто виноват, а только плакала, страшась за себя, за сына и за Наполеона, которого тогда любила, как любит молодая женщина единственного мужчину, которого познала.

Мысль о мире, преследуя Наполеона горьким упреком, докучала ему тем более, что теперь он чувствовал, что не получит его, даже если захочет, что этот долго отвергавшийся им мир убежит от него, когда он за ним погонится. Европа, конечно, только что честно предложила возобновить переговоры, но, вероятно, не станет настаивать на своем предложении, как только узнает о слабости Франции, которую невозможно долго скрывать. Поэтому Наполеон не верил в возможность заключения приемлемого мира, ждал его только от последней ожесточенной схватки на границе или внутри страны и отвечал всем своим скрытым и явным критикам следующими словами.

«Легко, – говорил он, – толковать о мире, но нелегко его заключить. Европа, кажется, его нам предлагает, но она не хочет его чистосердечно. Она затаила надежду нас уничтожить и откажется от нее, только если мы заставим ее почувствовать неосуществимость этой надежды. Вы думаете, что мы обезоружим Европу, унижаясь перед ней; вы ошибаетесь. Чем сговорчивее мы будем, тем она будет требовательней; переходя от одного требования к другому, она дойдет до таких условий мира, которых мы не сможем принять. Быть может, мы упустили минуту, когда следовало выказать умеренность, но при нынешнем положении вещей слишком явная сговорчивость с нашей стороны станет признанием в бедственном положении и скорее отдалит, а не приблизит мир. Нужно сражаться, и сражаться отчаянно, и если мы победим, то будьте уверены, я с готовностью заключу мир».

К сожалению, словам Наполеона назначалось с каждой минутой становиться более пророческими, ибо Европа, постепенно узнав о нашей слабости, вскоре не захочет идти ни на какие уступки, и чтобы получить мир, придется добиваться его силой. Но после того как Наполеону слишком легко поверили, когда он говорил неправду, ему уже не хотели верить, когда его слова, увы, слишком соответствовали истине. В речах, подобных тем, что мы привели выше, видели только свидетельство неуступчивости и необоримой страсти к войне (страсти, которая у него была, но которую он утратил). Многие люди, вовсе не озабоченные тем, приемлем ли мир и будет ли Франция иметь природные границы, лишь бы только сохранился императорский трон, сохранив тем самым и их должности, говорили, что этот человек (так они теперь называли Наполеона) – безумец, что он губит себя и вместе с собой губит и всех их.

Всякое непризнанное мнение становится непримиримым и требует жертвы справедливо или несправедливо выбранной. Известно было, хоть и без подробностей, что в Праге Франция могла добиться славного мира и что Наполеон от него отказался; известно было и то, что прямо сейчас он получил неплохие предложения о мире, и шепоток из приемной сообщал, что он не ответил на него подобающим образом. Во всех этих ошибках обвиняли герцога Бассано, недальновидность и гордыня которого, как говорили, и стали причиной всех бед. Его уличали со всей несправедливостью, свойственной страсти. И Коленкур, сердившийся на Маре за то, что тот не поддержал его в Праге, и Талейран, занимавший свой досуг беспрестанным высмеиванием, уверяли, что для того, чтобы получить мир, нужно прежде всего убедить всех, что его хотят, а наименее унизительный способ доказать это заключается в отставке министра Маре.

И Наполеон покорился этой жертве, первому, но бесполезному искуплению ошибок. Он хорошо понимал, что не Маре является подлинным виновником и что в лице министра хотят нанести удар ему самому. И хотя это задевало его чувство справедливости и гордость, он согласился забрать у министра портфель, настолько велика была опасность и с такой силой он чувствовал, что разгневанное общественное мнение нуждается в удовлетворении.

Заменить герцога Бассано могли только творцы его падения, Талейран или Коленкур. Наполеон поначалу думал о первом, ибо он пользовался в Европе б\льшим авторитетом, чем второй, хоть и меньшим уважением. Талейран, с его редкой политической проницательностью, видел приближение конца, однако не был в нем настолько уверен, чтобы отказываться от портфеля министра иностранных дел. Однако, не доверяя деспотизму Наполеона настолько же, насколько тот не доверял его верности, Талейран дорожил рангом великого сановника. Но Наполеон взял за правило никогда не соединять в одном человеке министерскую власть и достоинство великого сановника. По этой-то столь мелочной причине они не договорились, и министром иностранных дел назначили Коленкура.

Наполеон воспользовался случаем, чтобы произвести и другие перемены в правительстве, одни из которых вытекали из того, что только что свершилось, а другие планировались уже давно. Забрав у Маре руководство иностранными делами, Наполеон не хотел, между тем, оставлять верного служителя без должности и пожаловал ему пост государственного секретаря, возвращавший герцогу Бассано самое полное доверие монарха. Пост государственного секретаря занимал тогда Дарю. Было еще меньше причин оставлять без должности человека, жертвовать которым не желало ни общественное мнение, ни сам монарх. Неподкупный, твердый и неутомимый Дарю непрестанно сопровождал Наполеона в самых трудных кампаниях, разделял с ним все опасности, не раз давал ему полезные советы, и никто не видел в этом удалении никакой пользы. Наполеон думал точно так же и вверил Дарю одно из двух военных министерств. Генерал Кларк, герцог Фельтрский, заведовал персоналом, Лакюэ де Сессак – снаряжением. Последний служил уже давно, и был способен служить и дальше, но Наполеон, принужденный освобождать должности, предоставил ему преждевременный отдых, добавив, впрочем, самые заслуженные знаки отличия. Преемником Сессака и стал Дарю.

Накануне последней схватки с Европой нужно было найти людей и деньги, найти их быстро и много. Однако оба главных средства были исчерпаны. В октябре, прежде чем уехать из Дрездена в Лейпциг, Наполеон поручил Марии Луизе явиться в Сенат и добиться конскрипции 1815 года, которая должна была доставить 160 тысяч конскриптов, а кроме того, чрезвычайного призыва 120 тысяч служивших 1812, 1813 и 1814 годов, уже освобожденных. Сенат предоставил Наполеону эти 280 тысяч без каких-либо затруднений, как уже предоставлял ему множество других жертв, ныне погребенных на равнинах Кастилии, Германии, Польши и России. К сожалению, эти гигантские призывы было легче декретировать, чем осуществить.

Из 280 тысяч человек, призыв которых был предрешен в октябре, конскрипция 1815 года не могла принести пользу в ближайшее время, ибо из-за системы преждевременных призывов должна была дать солдат 18–19 лет от роду, то есть юнцов, храбрых, но слабых и неспособных переносить жестокие тяготы войны. Наполеон больше не хотел таких солдат и требовал конскрипции 1815 года только для формирования резерва, заполнения сборных пунктов и занятия крепостей. Армия могла рассчитывать только на 120 тысяч человек предыдущих призывов. Но этот единственно полезный призыв было трудноосуществим, ибо касался освобожденных людей, по три-четыре раза уже ответивших на призывы с помощью замещавших лиц. Поэтому проведение призыва предыдущих лет, доставляя солдат наилучшего качества, вызывало и самое бурное недовольство и требовало предосторожностей, делавших его менее продуктивным.

Так, следовало отказаться от женатых мужчин и от кормильцев семей. Наполеон надеялся набрать 100 тысяч, но понимал, что вряд ли удастся набрать и 60. Ввиду чрезвычайных обстоятельств он задумал призвать всех прежде освобожденных и брать всех холостяков, которых не удерживали в семьях законные причины. Оценив в 300 тысяч количество подданных, которых он сможет привлечь таким способом, Наполеон приказал составить сенатус-консульт, который позволит ему набрать такое количество людей из предыдущих лет – с 1803 до 1813 года. Эти 300 тысяч в соединении с 280 тысячами, декретированными в октябре, доводили предстоявшие зимние наборы почти до 600 тысяч, и следует признать, что к населению никогда еще не обращались со столь непомерными призывами, столь разрушительными для будущих поколений. Опасались сопротивления не со стороны Сената, а со стороны семей, и было весьма сомнительно, что удастся удовлетворить подобные требования, даже располагая законом. Однако Наполеон, привыкший к покорности народа и медлительности противников, надеялся получить б\льшую часть призванных людей и время до апреля, чтобы подготовить их к будущей кампании.

Эти 600 тысяч требовали расходов, а финансы Наполеона, столь правильно управлявшиеся в течение пятнадцати лет, пришли в упадок, как и другие части его Империи, прежде всего вследствие злоупотребления ими. С 1812 года война приняла гигантские масштабы, и бюджет 1813 года, без издержек на взимание, составил 1191 миллион. Поскольку расходы последней кампании, по крайней мере те, что оплачивались из бюджета, дошли до 600–700 миллионов, бюджет должен был достичь огромной в то время цифры в 1300 миллионов. Так, за два года расходы увеличились с миллиарда до 1400 миллионов. Помимо 100 миллионов превышения расходов из-за войны, поступления оказались на 70 миллионов ниже ожидавшихся. Таким образом, для обслуживания этого года не хватало 170 миллионов.

Существовал и другой дефицит, еще более обременительный. Не имея возможности прибегнуть к займу и не желая прибегать к налогам, Наполеон задумал распродать государственное имущество и заранее реализовать его стоимость через боны амортизационного фонда. Сорок шесть миллионов таких бонов заложили в бюджет 1811 года, 77 миллионов – в бюджет 1812-го и 149 – в бюджет 1813-го. Однако этот ресурс полностью отсутствовал. Из-за бесконечных формальностей, крайнего обнищания и всеобщего недоверия удалось продать имущества не более чем на 10 миллионов. Выпущенные боны, не находя применения, стремительно обесценивались. Таким образом, недоставало 272 миллионов, которые планировалось получить за боны, и 170 миллионов для покрытия бюджета 1813 года, что составляло общий дефицит в 442 миллиона, – непосильный в эпоху, когда не существовало средств кредита, если не обратиться ко всем банкам страны и Короны, обязав их принять боны амортизационного фонда. Их вручили Банку Франции и кассе обслуживания, что исчерпало последние ресурсы. Оставались частные сбережения Наполеона. Он поместил 17 миллионов из них в банк «Монтенаполеоне» в Милане, 8 миллионов – в Банк Франции, 4 миллиона – в солеварни; 13 миллионов одолжил кассе обслуживания, а 26 миллионов использовал на покупку бонов амортизационного фонда.

Не считая 3–4 миллионов на текущие расходы короны, у него осталось 63 миллиона золотом и серебром, хранившихся в подвале Тюильри, – последний ресурс, который он бережно сохранял, не для того чтобы обеспечить себе в случае несчастья средства существования за границей, но чтобы поддержать последнюю борьбу с всеобщим возмущением народов.

Не считая этих 63 миллионов, Наполеон опустошил все кассы, вынудив их принять боны, представлявшие стоимость государственного имущества. Найдя применение этим бонам на 150 миллионов, он снизил общий дефицит с 442 до 300 миллионов, после чего все ресурсы оказались полностью исчерпаны.

В таком положении оставалось только прибегнуть к налогам. Затребовав у населения, ввиду чрезвычайных обстоятельств, 600 тысяч человек, Наполеон мог ввиду тех же обстоятельств затребовать и несколько сотен миллионов франков. Добавив только 30 сантимов к земельному налогу 1813 года, легко было раздобыть 80 миллионов, почти немедленно реализуемых. Еще 30 миллионов можно было получить в результате удвоения налога на движимое имущество. Поэтому решили потребовать внесения этих сумм в течение ноября, декабря и января. К ним добавили увеличение на одну пятую налога на соль и на одну десятую косвенных налогов. Эти надбавки должны были без промедления доставить 120 миллионов без больших страданий. Эти 120 миллионов, обычные подати, казна Тюильри и некоторые отсрочки, навязанные государственным кредиторам, позволяли справиться с самыми срочными нуждами.

Денежные требования нужно было превратить в законы. Декретом, датированным пребыванием на Рейне, Наполеон назначал на 2 декабря собрание Законодательного корпуса, надеясь суметь воспользоваться этим органом, чтобы добиться чрезвычайных ресурсов и пробудить патриотизм нации. Некоторое количество законодателей уже прибыли в Париж, и их нашли не настолько хорошо расположенными, как того желали, ибо со стремительным нарастанием опасности и не менее стремительным ослаблением престижа Наполеона в людях просыпалась независимость. Приходилось опасаться досадных дискуссий, и к тому же, как бы быстро ни были приняты предложенные меры, они не могли осуществиться раньше середины декабря, а сбор средств переносился на январь, тогда как деньги нужны были немедленно. Поэтому Наполеон решил постановить сбор чрезвычайных средств простым декретом, что позволяло ему выиграть месяц, и предписал собрать перечисленные выше подати декретом, изданным 11 ноября, через день после своего прибытия в Париж. Проступок был невеликим в сравнении с другими беззакониями, которые позволяло себе императорское правительство, и в любом случае его извиняла серьезность и опасность положения. Но этот акт ясно показывает, как вольно обращались тогда с законами.

Поскольку сбор чрезвычайных податей был предписан простым декретом, содействие Законодательного корпуса стало не таким необходимым, и его созыв перенесли со 2 декабря на 19-е, дабы избавиться от докучливых дискуссий. Новый призыв 300 тысяч человек относился к полномочиям Сената, который считался постоянно созванным и послушным, каковым он и был в действительности до предпоследнего часа Империи. Его созвали 15 ноября и сенатус-консульт представили ему.

Собрание Сената было окружено непривычной помпой. Наполеон хотел поразить нацию, обратиться к ее сердцу, возбудить ее патриотическую преданность. К сожалению, когда с народами говорят редко или слишком поздно, есть риск быть выслушанным с недоверием или оказаться неправильно понятым. Правительственный оратор тщетно рассказывал о последних неудачах наших армий, напрасно бушевал против коварства союзников и гибельной опрометчивости, допущенной у Лейпцигского моста, напрасно показывал, чего Франции надлежит опасаться от победоносной коалиции, – он мало тронул нечувствительный и униженный Сенат и вызвал только один род убежденности: опасность в самом деле велика, а от нации нужно потребовать великих усилий, без особой надежды, увы, на то, что она ответит на подобный призыв после пятнадцати лет безрассудных и бесполезных войн! За призыв 300 тысяч человек проголосовали без единого возражения, молча, как будут голосовать за всё вплоть до того дня, когда проголосуют по предложению врагов и за низложение самого Наполеона.

Эти политические, военные и финансовые меры непрестанно занимали Наполеона после его возвращения в Париж. Первым результатом, который можно было считать счастливым, если бы он не был столь запоздалым, была передача Маре Коленкуру переписки с иностранными дворами. Получив загадочный и иронический ответ французского министра иностранных дел, Меттерних ответил ему 25 ноября, посовещавшись с союзническими дворами, и его ответ содержал примерно следующее. «Мы с удовлетворением узнали, говорилось в нем, что в миссии, порученной Сент-Эньяну, Император признал, наконец, искреннее желание мира и назначил местом проведения конгресса Мангейм, каковой выбор мы охотно принимаем. Однако, – добавлял Меттерних, – мы с гораздо меньшим удовлетворением отмечаем старания французского правительства избежать объяснений по предложенным во Франкфурте условиям и не можем не потребовать, прежде всяких переговоров, официального их принятия или отказа от них».

Следовало радоваться, что члены коалиции всё еще настаивают на признании франкфуртских условий, хотя в ту минуту они уже вряд ли делали это добросовестно, и нужно было спешить поймать их на слове, дабы помешать от этих условий отречься. Присутствие Коленкура в департаменте иностранных дел не оставляло сомнений в ответе. Он настоятельно просил Наполеона и добился, чтобы тот ответил, как должно было сделать еще 16 ноября. Не теряя ни минуты, 2 декабря Наполеон написал, что принимает условия, доставленные Сент-Эньяном, соглашаясь с идеей конгресса и с принципом независимости всех наций, расположенных в их природных границах; что условия эти потребуют со стороны Франции больших жертв, но Франция охотно пойдет на них ради мира, особенно если Англия, отказавшись со своей стороны от морских завоеваний, согласится признать на море принципы переговоров, которые она отстаивает для переговоров о суше.

Вероятно, такой ответ, будь он дан восемнадцатью днями ранее, направил бы дальнейшие события совсем в другое русло. Теперь же он оставлял множество предлогов для того, чтобы державы коалиции переменили решение, если захотят пересмотреть франкфуртские предложения, лучше узнав о нашем бедственном положении.

Смирившись с естественными границами Франции, Наполеон всё же оставил за собой право удержать всё, что сможет, за их пределами, и в инструкциях полномочному представителю, которого уже назначил (это был Коленкур), ставил следующие условия. Отказавшись от владений за Рейном, он хотел сохранить на правом берегу Киль напротив Страсбурга, Кассель напротив Майнца и Везель, расположенный целиком на правом берегу, но ставший французским в своем роде городом[8]. Он не терял надежды сохранить также часть Голландии, оставив Англии голландские колонии. В любом случае Наполеон планировал обсудить будущие границы и предложить сначала Иссель, затем Лек, только затем Ваал; от последнего он решил не отступаться, ибо река обеспечивала ему часть Голландии, которую он забрал у короля Луи. Кроме того, Наполеон подразумевал, что Голландия не вернется под власть Оранского дома и снова сделается республикой.

В Германии он соглашался отказаться от Рейнского союза, но при условии, что никакая другая федеративная связь не соединит между собой германские государства, а после возвращения Магдебурга Пруссии и Ганновера Англии, из Гессена и Брауншвейга будет образовано королевство Вестфалия, независимое от Франции, но предназначенное для принца Жерома.

Наполеон хотел, чтобы Эрфурт был предоставлен Саксонии в возмещение за Великое герцогство Варшавское, а Бавария сохранила линию Инна, дабы не уступать ей Вюрцбург, из-за чего пришлось бы искать возмещение герцогу Вюрцбургскому в Италии.

Он допускал, что Австрия получит в Италии, помимо Иллирии, то есть Лайбаха и Триеста, часть территории за Изонцо, но при условии, что Франция продвинется в Пьемонте настолько же, насколько Австрия – во Фриуле. Все владения Франции в Миланской области – Пьемонт, Тоскана, Римское государство – составят королевство Италию, независимое и от Австрии, и от Франции и предназначенное принцу Евгению.

Папа вернется в Рим, но без возвращения ему светской власти. Неаполь останется за Мюратом, Сицилия – за Неаполитанскими Бурбонами. Бывший король Пьемонта получит только Сардинию.

Ионические острова будут возвращены одному из итальянских государств, если Мальта будет уступлена Сицилии. В противном случае Ионические острова будут принадлежать Франции вместе с островом Эльба.

Испанию возвратят Фердинанду VII, Португалию – дому Браганса. Но Англия не удержит за собой никаких колоний Испании и Португалии.

Дания сохранит Норвегию. Наконец, в договор будет включена статья, закрепляющая хотя бы в общих чертах права нейтральных стран на море.

Таковы были условия, которые Наполеон хотел представить будущему конгрессу в Мангейме. К сожалению, с нами уже не считались, но, несмотря на глубокую проницательность Наполеона и на то, что он сомневался в серьезности франкфуртских предложений, он всё еще имел достаточно снисходительности к себе, чтобы ожидать, что его предложения будут выслушаны. Правда, в ту минуту он питал надежду, которая в случае осуществления могла оправдать его мечты, надежду на то, что война возобновится только в апреле. Если бы союзники в самом деле остановились на Рейне до апреля и дали ему четыре месяца на подготовку, он мог бы из своих армий и 600 тысяч человек, вотированных Сенатом, извлечь по меньшей мере 300 тысяч солдат, хорошо организовать их, и отбросить на Рейн неприятеля, который дерзнет через него перейти. Располагая 300 тысячами человек и сражаясь на ограниченном участке, он имел много шансов победить. Но оставят ли ему четыре месяца? Были ли разумные основания на это надеяться? В этом состоял весь вопрос, и от ответа на него зависели и трон Наполеона, и величие Франции – не моральное величие, которое оставалось неувядаемым, но величие материальное, которое таковым не являлось.

Впрочем, Наполеон вел себя так, будто у него в запасе было два, а не четыре месяца, и использовал ресурсы с необычайной активностью. В первую очередь надлежало позаботиться о крепостях. Они разделялись на две линии: крепости Рейна и Шельды, прикрывавшие природную границу Франции: Гюнинген, Бельфор, Шлеттштадт, Страсбург, Ландау, Майнц, Кельн, Везель, Горинхем и Антверпен; внутренние крепости, прикрывающие границу 1790 года: Мец, Тьонвиль, Люксембург, Мезьер, Монс, Валансьен, Лилль и другие. Мы называем только главные крепости. Окружив мощными укреплениями Алессандрию, Мантую, Венецию, Пальманову, Озоппо, Данциг, Флиссинген и Тексель, мы оставили в состоянии полного запустения крепости, необходимые для нашей собственной обороны: Гюнинген, Страсбург, Ландау, Майнц, Мец, Мезьер, Валансьен и Лилль. Эскарпы понизились, скаты брустверов были повреждены, подъемные мосты не работали. Немногочисленная артиллерия была лишена лафетов; недоставало оснастки, запалов, дерева для блиндажей, переходов между укреплениями, лошадей для перевозки вооружения, рабочих по дереву и по металлу. Почти все остававшиеся в стране офицеры артиллерии и инженерных частей были стариками, неспособными выдержать тяготы осады. К снабжению крепостей и не приступали, а деньги, которые в соединении с энергией позволяют заменить если не всё, то многое, отсутствовали вовсе, и было сомнительно, что Казначейство сумеет раздобыть их вовремя и в нужном количестве. Наконец, требовались гарнизоны, а их формирование могло ослабить и без того ослабленную действующую армию.

Прежде всего следовало удовлетворить самые насущные нужды. Необходимо было срочно перевести из крепостей первой линии в крепости второй полковые сборные пункты, дабы освободить те, что будут обложены первыми, и удалить от неприятеля сборные пункты, в которых полки черпали свои силы. Эта мера, уже запоздалая, была трудноосуществима, ибо приходилось перемещать не только здоровых и нездоровых солдат, но и канцелярию, и склады. Сборные пункты, находившиеся в Страсбурге, Ландау, Майнце, Кельне и Везеле, были переведены в Нанси, Мец, Тьонвиль, Мезьер и Лилль. Келлерман, герцог Вальми, оказавший столько услуг в организации войск и бывший главнокомандующим в Страсбурге, Майнце и Везеле, переводился в Нанси, Мец и Мезьер. Перемещение было начато тотчас, несмотря на суровое время года.

Наполеон приказал префектам срочно оказать содействие снабжению крепостей посредством местных реквизиций, платя или обещая заплатить в ближайшее время за продукты и скот. Так же следовало поступать в отношении дерева и всех материалов, в которых имелась нужда. Маршалы, командовавшие действующими войсками – Виктор в Страсбурге, Мармон в Майнце, Макдональд в Кельне и Везеле, – получили инструкции приступить к реорганизации корпусов и составлению гарнизонов. Подразделения, подходившие из 32-го военного округа, то есть из мест между Гамбургом и Везелем, формировали основу гарнизона Везеля. Четвертый корпус, представлявший собой смесь остатков нескольких корпусов, был предназначен для обороны Майнца под командованием генерала Морана, его бывшего командующего. Генерал Бертран, который командовал этим корпусом в последнее время, был назначен гофмаршалом дворца в награду за преданность. Страсбург получил некоторое количество защитников, к числу которых следовало отнести конскриптов и национальных гвардейцев. Верность Эльзаса позволяла прибегнуть к народному ополчению, которым Наполеон пользоваться не любил, разве что для обороны крепостей.

Артиллерийские кадры, наспех заполненные конскриптами, обеспечили действующий состав этой армии. Ей выделили хороших командиров, присоединили некоторое количество молодых офицеров-инженеров и предписали всем потратить зиму на организацию. Следует признать, что со стороны офицеров недостатка в усердии не было.

Меры, принятые для трех наиболее значительных крепостей первой линии – Страсбурга, Майнца и Везеля, – были, с некоторыми местными отличиями, исполнены и во всех остальных.

Затем Наполеон занялся действующей армией. К невзгодам, постигшим наши войска после возвращения из Германии, добавилось бедствие еще более ужасное, чем все остальные: тиф. Зародившись в переполненных лазаретах Эльбы, будучи перенесен на Рейн ранеными, больными и отставшими, он произвел ужасающие опустошения, особенно в Майнце. Четвертый корпус, доведенный до 15 тысяч человек вследствие объединения 4-го, 12-го, 7-го и 16-го корпусов, а вскоре и до 30 тысяч вследствие постепенного присоединения отдельных солдат, потерял за месяц половину действующего состава и теперь насчитывал менее 15 тысяч человек. От военных тиф перекинулся на население. Майнц охватил всеобщий ужас, и по горячему настоянию жителей власти в надежде побороть заразу приказали провести скорейшую эвакуацию вглубь страны. Эта мера повлекла за собой новые бедствия, и на дорогах можно было встретить телеги, нагруженные десятками несчастных, умиравших рядом с трупами, от которых не имели сил оторваться. Вдобавок зараза начала распространяться на вторую линию крепостей, и уже город Мец содрогнулся, узнав о смерти в его лазаретах нескольких солдат, заболевших тифом.

Мармон, взволнованный этим ужасным зрелищем, многое сделал, чтобы уменьшить зло, и прежде всего воспрепятствовал эвакуациям, которые подвергали стольких несчастных опасности погибнуть на дорогах и угрожали заразой городам в глубине страны. Он силой занял все строения, которые можно было превратить в лазареты, и перевозил больных из лазарета в лазарет, не перевозя их из города в город. Реквизиции в округе удовлетворяли нужды больных, и благодаря этим разумным мерам бедствие если не уменьшилось, то по крайней мере, казалось, приостановило свое грозное шествие. Тем не менее один из полков Мармона, 2-й морской, сократился за месяц с 2162 до 1054 человек.

С дозволения Наполеона Мармон вывел из Майнца корпуса, в которых не было необходимости для обороны крепости. Второй корпус под командованием маршала Виктора уже был направлен на Страсбург; 5-й и 11-й корпуса, объединенные под командованием Макдональда, направились на Кельн и Везель. К Вормсу Мармон направил 3-й и 6-й корпуса, которым назначалось служить под его командованием, и оставил в Майнце только 4-й корпус, который должен был поддерживать гарнизон. Наконец, по приказу Наполеона, он забрал из Майнца гвардию, конницу и пехоту и разделил их между Кайзерслаутерном, Дю Понсом, Саргемином, Саарлуи, Тьонвилем, Люксембургом и Триром.

Затем Наполеон отдал приказы о реорганизации корпусов. Большинство из них стали простыми дивизиями и содействовали тем самым формированию новых корпусов. Исключение составил только 2-й корпус, расквартированный в Страсбурге близ своих сборных пунктов, в которых и собирался найти средство восстановления с наибольшей легкостью и полнотой.

Для начала стали брать в сборных пунктах пехоты всех хоть немного обученных людей. Наполеон надеялся набрать в них по пятьсот человек на полк и немедленно довести до 80 тысяч численность корпусов, расквартированных на Рейне. Конскрипты предыдущих лет, затребованные последними декретами, должны были рассылаться в ближайшие сборные пункты, как можно быстрее проходить обучение, получать экипировку и, в зависимости от того, будем ли мы располагать двумя, тремя или четырьмя месяцами, довести до 100, 120 или 140 тысяч человек пехоту Рейнской армии. Конскрипты этих же лет из приграничных департаментов должны были направляться в крепости и формировать их гарнизоны. Эти новобранцы должны были проходить обучение и получать экипировку в крепостях, если успеют прибыть до того, как начнется осада.

Позаботившись о Рейнской границе, Наполеон занялся границей Бельгии, которой грозила наибольшая опасность, если захотят оспорить наши природные границы, а также Голландией, прикрывавшей Бельгию. Эти две плохо охраняемые области были охвачены сильными волнениями, и требовалось срочно направить туда внушительные силы. Все ресурсы генерала Молитора, охранявшего Голландию, состояли в нескольких ненадежных иностранных полках и нескольких слабых французских батальонах. Это были весьма жалкие ресурсы против Бернадотта, направлявшегося в ту минуту к Голландии с большей частью своей армии, а Макдональд, размещенный в тридцати лье с остатками 5-го и 11-го корпусов, не мог оказать большой помощи Молитору. Наполеон постарался быстро отправить туда некоторые подкрепления. Он надеялся спасти мощные гарнизоны Дрездена и Гамбурга, которых, несомненно, хватило бы, чтобы поддержать наше обладание Голландией и Бельгией. Но мы уже знаем об участи солдат Дрезденского гарнизона, ставших военнопленными в нарушение всех принципов;

что до гарнизона Гамбурга, в то время как маршал Даву задумывал возглавить его и двинуться с ним к Рейну, войска Бернадотта заполонили Вестфалию и вынудили гарнизон запереться в укреплениях. Так что с той стороны ждать было нечего, 70 тысяч превосходных солдат были отняты у обороны Империи.

Сборные пункты полков Даву находились в Бельгии. Наполеон наполнил их конскриптами, надеясь таким способом составить армию в 40 тысяч человек пехоты, которую хотел вверить генералу Декану. Забросив конскриптов и Национальную гвардию в крепости, в частности в Антверпен, он рассчитывал, что так называемая Северная армия, доведенная до 50 тысяч человек всех родов войск, маневрируя между Утрехтом, Горинхемом, Бредой, Берген-оп-Зомом и Антверпеном и будучи защищена затоплениями, сможет прикрыть Голландию и Бельгию.

Тогда действующая армия Рейна могла бы полностью посвятить себя своей задаче, не беспокоясь о сохранении Нидерландов. Беря из сборных пунктов людей уже опытных и добавляя к ним конскриптов прежних лет, которых можно было в крайнем случае не проводить через сборные пункты и направлять прямиком в полки, Наполеон надеялся довести корпуса, располагавшиеся на Рейне, сначала до 80, а затем и до 140 тысяч человек пехоты. Реорганизовав кавалерию и артиллерию, он надеялся довести их к весне до 200 тысяч человек, а после присоединения Императорской гвардии – до 300 тысяч. Гвардию он планировал расширить небывалым образом, и вот каковы были его комбинации в этом отношении.

Хотя гвардия имела некоторые отрицательные стороны, она оказала в последней кампании великие услуги благодаря своему превосходному духу и сильной дисциплине, нанося решающие удары в дни сражений и сохраняя во времена неудач выправку, какой недоставало остальной армии. В эту минуту гвардия уменьшилась до 12 тысяч человек пехоты и до 3–4 тысяч кавалеристов. Она состояла из двух дивизий Старой гвардии (гренадеров и егерей), двух дивизий Средней гвардии[9] (фузилеров и фланкеров) и четырех дивизий Молодой гвардии (тиральеров и вольтижеров). Поскольку она изобиловала военными, способными стать отличными младшими офицерами, легко было расширить ее, не повредив духа и не уменьшив прочности. Из всех армейских корпусов именно в гвардию можно было включить тысячи молодых людей, чтобы тотчас превратить их в солдат. Дабы преуспеть в этом, Наполеон обратился к знаменитому Друо, превосходному артиллерийскому офицеру и образцу всех воинских добродетелей. Наполеон решил вверить ему всю Императорскую гвардию. Он заметил, что Кларк не справляется со своей тяжелейшей работой, и даже верность его была уже сомнительна. Поэтому Наполеон начал чувствовать к своему министру глубочайшее недоверие и сделал Друо, не пожаловав ему другого звания, кроме звания своего адъютанта, настоящим руководителем Императорской гвардии. Он возложил на него заботы обо всех назначениях, ожидавшихся в этом корпусе, которому предстояло значительно вырасти, и доверил свой последний ресурс (63 миллиона личных сбережений), будучи уверен, что Друо экипирует корпуса гвардии с такой экономией, какой можно ожидать от абсолютной честности и неусыпной бдительности.

Согласно инструкциям Наполеона количество рот в полках гвардии было увеличено с четырех до шести. Старая гвардия должна была получить восемнадцать батальонов, Средняя – восемь, Молодая – пятьдесят два. В Старую гвардию надлежало отбирать лучших людей из всей армии, в Среднюю и Молодую гвардию – лучших конскриптов. Если бы всё задуманное исполнилось, гвардия была бы доведена до 80 тысяч солдат пехоты. Наполеон рассчитывал, что вместе с кавалерией, артиллерией, инженерными частями и парками она составит не менее 100 тысяч человек. Он разрешил Друо закупить лошадей, изготовить для артиллерии лафеты, создать в Париже и Меце мастерские по пошиву обмундирования, рекомендовав ему всем заниматься и за всё платить самому, не прибегая к посредничеству военного министра.

Затем Наполеон занялся Италией и Испанией. Принц Евгений находился на Эче с 40 тысячами человек, имея шансы продержаться (несмотря на попытки англичан высадиться), если Мюрат ограничит свою неверность бездействием. Не желая ни увеличивать количество итальянцев в армии Евгения, ни давать Италии новые поводы к недовольству, Наполеон воздержался от проведения там конскрипции и принял решение послать туда достаточное количество конскриптов из Франции. Он уже довел до 28 тысяч новобранцев долю Евгения в наборах, декретированных в октябре, и предназначил для него еще 30 из 300 тысяч, которых предстояло набрать из призывов прежних лет. Наполеон распорядился набирать их во Франш-Конте, Дофине и Провансе, дабы им приходилось преодолевать минимальное расстояние. Евгений должен был одеть их, а затем зачислить в свою армию, что могло довести к апрелю ее состав до 100 тысяч солдат. И здесь, как и в других местах, вопрос заключался в том, сколько времени осталось до возобновления операций.

Хотя Наполеон и отказался от Испании, он всё же вынужден был заняться Пиренеями, которым угрожали испанцы, португальцы и англичане, выказывавшие надежду отомстить за вторжение в Испанию вторжением во Францию. Арагонская армия маршала Сюше и так называемая Испанская армия, вверенная Сульту, насчитывали по двадцать полков каждая, а их сборные пункты располагались в Ниме, Монпелье, Перпиньяне, Каркассоне, Тулузе, Байонне и Бордо. Наполеон распорядился, чтобы полки обеих армий выделили офицеров для одного нового батальона, что было нетрудно вследствие уменьшения их численного состава, и отправили их в Монпелье, Ним, Тулузу и Бордо, где будут собраны 60 тысяч конскриптов прошлых лет. Зачислив в эти сорок батальонов по 1500 новобранцев, 500 из них следовало отослать Испанской и Арагонской армиям, что должно было пополнить их 20 тысячами человек и позволяло сохранить у Пиренеев резерв в 40 тысяч.

С помощью ресурсов, собранных на границах Бельгии, Рейна, Италии и Пиренеев, Наполеон, продолжавший рассчитывать на передышку в четыре месяца, не терял надежды превозмочь огромные опасности своего положения. Однако покорность населения законам о воинском наборе с каждым днем уменьшалась. Стараясь сделать менее чувствительными для населения жертвы, которых от него требовали, Наполеон рекомендовал завершить сначала набор трех последних лет и пока не прибегать к набору из предыдущих. Этот первый набор должен был доставить 140–150 тысяч человек. По той же причине он захотел, чтобы в первую очередь обратились к провинциям, которым грозило вторжение, то есть к Ландам, Лангедоку, Франш-Конте, Эльзасу, Лотарингии и Шампани, где настроения были устойчивее, а опасность ощущалась острее.

Но мало было набрать людей, их следовало экипировать, вооружить, снабдить верховыми и тягловыми лошадьми. Наполеон приказал создать дополнительные мастерские в Париже, Бордо, Тулузе, Монпелье, Лионе и Меце, дабы изготовлять в них обмундирование и белье из полотна и шерсти, которые реквизировали или закупали за наличные деньги.

Имелись порох, свинец, железо всякого рода, холодное оружие, пушки, но недоставало ружей, и их нехватка стала одной из главных причин краха. Во времена процветания Наполеон довел производство ружей до миллиона. Но после Русской кампании более пятисот тысяч ружей остались погребенными в снегах, в Германской кампании мы потеряли двести тысяч, и довольно большое количество французского оружия осталось в иностранных крепостях. Наши арсеналы были исчерпаны. Ружейные мастерские создавать было труднее, нежели мастерские по изготовлению одежды и амуниции, но собрать людей и не суметь их вооружить значило не сделать ничего. Странность, хорошо характеризовавшая политику, столь увлеченную завоеванием и столь забывчивую в отношении обороны, состояла в том, что когда Франция оказалась в опасности, ей труднее было найти триста тысяч ружей, чем триста тысяч человек, для которых они предназначались.

Рабочих из провинций, где занимались обработкой металла, призвали в Париж и Версаль, дабы устроить там мастерские по изготовлению и ремонту огнестрельного оружия. Такие же мастерские основали в крупных крепостях второй линии. Прибегли и к другому средству раздобыть оружие: начали разоружать иностранные полки, ибо все они, за исключением швейцарцев и поляков, стали ненадежны. В один день в различных пунктах были разоружены голландцы, ганзейцы, хорваты и германцы, а их кавалеристы спешены. Эта мера доставила несколько тысяч ружей и несколько сотен лошадей. Затем опустошили морские арсеналы. Однако завоевательный дух Наполеона был столь силен, что в ту минуту, когда у императора не хватало ружей для обороны Парижа, он не побоялся отправить морем из Тулона в Геную 50 тысяч ружей для Италии.

Проявляя чудеса административной активности для восстановления материальных ресурсов, Наполеон подумал запастись и некоторыми ресурсами благоразумной, хоть и запоздалой политики и отправил во Франкфурт генерала Делора для переговоров с неприятельскими генералами о сдаче крепостей Вислы и Одера на условиях немедленного возвращения гарнизонов во Францию вместе с вооружением и багажом. В случае принятия этих условий, генерал Делор должен был сделать те же предложения относительно гарнизонов Гамбурга, Магдебурга, Виттенберга, Эрфурта и других.

Имелся еще один ресурс, еще более огромный, который представляли собой испанские армии, если бы их можно было передвинуть с Пиренеев к Рейну. Независимо от численности, они были превосходны и несравненны, ни одно европейское войско не стоило полков маршалов Сюше и Сульта. Не будет большой смелостью сказать, что если бы восемьдесят тысяч человек, которыми располагали в ту минуту Сюше и Сульт, оказались между Рейном и Парижем, коалиции никогда не удалось бы приблизиться к стенам нашей столицы. Чтобы привести их туда, требовалось заключить мир с испанцами, но этот мир, который с виду заключить было так легко, вернув испанцам их короля и территорию, на самом деле заключить могло оказаться труднее, чем тот, который надеялись заключить в Мангейме. Ведь недостаточно было Наполеону отказаться от Испании и уйти за Пиренеи, чтобы она согласилась не переходить их сама в компании с португальцами и англичанами. Наказание за ошибки было бы слишком легким, если бы достаточно было перестать их совершать, чтобы упразднить их последствия.

Как мы говорили, Наполеон решился оставить Испанию примерно двумя годами ранее, не открывая этой тайны, которая всё же оставила достаточно много следов в архивах, чтобы история могла в ней усомниться. Между тем такой человек, как он, не мог с легкостью отказаться от завоеванного и еще годом ранее надеялся сохранить провинции Эбро. Однако и эта последняя мечта, наконец, улетучилась, и Наполеон решил просто вернуть Испанию Фердинанду VII, если тот подпишет мир и заставит свой народ признать его. Условия договора легко было представить. Прежде всего, Фердинанд VII и принцы, содержавшиеся вместе с ним под стражей в Валансе, будут освобождены; также будут возвращены военнопленные и крепости. Взамен испанские армии вернутся восвояси, потребовав, чтобы английские войска, в свою очередь, вернулись в Англию. Казалось, что после таких актов взаимного удовлетворения Франции и Испании уже нечего будет требовать друг от друга. Но простое с виду положение осложняли досадные обстоятельства. Испанцы мечтали отомстить и в свою очередь опустошить Францию. Англичане, столь мощно содействовавшие их освобождению, вряд ли собирались удалиться, когда им укажут, и уйти за Пиренеи по требованию, исходившему из Кадиса или Мадрида. К тому же Англию и Испанию связывало обязательство не вступать в сепаратные переговоры. Наконец, Кортесы, управлявшие Испанией от имени короля, не спешили сложить свою власть к стопам Фердинанда VII, и далеко не столь сильно, как Испания и сам принц, желали его возвращения. В любом случае, они хотели вернуть ему скипетр только при условии, что он принесет присягу Кадисской конституции.

По всем этим причинам и англичане, и представители Испании могли не согласиться утвердить подписанный в Валансе договор, чтобы получить обратно Фердинанда VII, которым вовсе не дорожили. Да и сам Фердинанд, освободившись, мог уже не вспомнить о договоре, который вернул ему свободу, и говорить, что ничем не обязан тому, кто его обманул, взяв на вооружение довод Франциска I, ничуть не осуждаемый докторами государственного права: обязательство, взятое в плену, ничем не связывает. Поведение Наполеона в отношении королевской семьи Испании в 1808 году было таково, что никто в Европе и даже во Франции не осмелился бы порицать знатного узника. И гордый французский лев выглядел бы в этом случае попавшим в западню лисом.

Если же, напротив, Наполеон продолжал бы удерживать Фердинанда VII, пока заключенный с ним договор не будет доставлен в Кадис и принят регентством, англичане и Кортесы могли отвергнуть договор, объявить его недействительным, поскольку принц находился в плену, и отложить утверждение до возвращения Фердинанда в Испанию. В результате последний дольше пробудет в заключении, но ни англичан, ни испанских либералов продление его плена ничуть не огорчило бы.

При альтернативе непризнания договора Фердинандом VII или теми, кто осуществлял власть в его отсутствие, надежнее всего было попросту отослать испанского монарха в его государство. При таком развитии событий оставался хотя бы шанс на его верность слову, до некоторой степени гарантированную крайней набожностью, в то время как при отправке договора без принца можно было быть почти уверенным, что договор отвергнут и англичане, и испанцы, поскольку и тем и другим не терпелось вторгнуться на юг Франции. Коленкур считал, что нужно рискнуть и довериться Фердинанду. Не без оснований не доверяя принцу, Наполеон прибег к половинчатому решению. По заключении договора с Фердинандом VII он решил тайно отправить договор в Испанию с надежным человеком, который постарается пробудить в поклонниках династии желание ее вернуть и будет располагать для их убеждения еще одним аргументом – немедленным возвращением испанских крепостей.

Кроме того, англичане и испанцы были весьма недовольны друг другом, как нередко случается меж союзниками, ведущими совместные военные действия, и оставалась вероятность, что испанцы будут не против сказать англичанам, что больше в них не нуждаются. В таком случае последние не станут располагаться на французской границе, лишившись содействия испанских армий и надежной линии отступления через Пиренеи.

В соответствии с такими мнениями Наполеон и решил действовать в отношении Фердинанда VII. Он приказал Лафоре, долгое время служившему послом в Мадриде, отправиться под вымышленным именем в Валансе, тайно встретиться с испанскими принцами и предложить им следующие условия мира: взаимное оставление территорий, возвращение Фердинанда VII в Мадрид, возврат пленных и отступление англичан. Наполеон добавлял различные частные условия, делавшие ему честь и много значившие как для Испании, так и для Франции. Первое заключалось в обязательстве Фердинанда VII назначить Карлу IV пансион, выплату которого брал на себя Жозеф; второе – в полной амнистии испанцев, связавших себя с Францией; третье – в сохранении Испанией не только континентальной территории, ныне ей возвращаемой, но и колониальных территорий, ни одна из которых не будет уступлена Великобритании. В этих условиях не было ничего, от чего Фердинанд как сын, король и испанец мог бы отказаться. Оставалась последняя статья, объявить о которой было труднее, чем об остальных, но которую Фердинанд VII вполне мог принять, чтобы вновь обрести свободу: брак с дочерью Жозефа Бонапарта. Лафоре должен был проявить больше сдержанности на этот счет, но имел приказ высказать это пожелание после остальных, когда настанет время сказать всё. По заключении и подписании договора доверенное лицо, выбранное совместно с испанскими принцами, отправится в полной тайне доставить договор регентству, дабы не дать англичанам и вождям либеральной партии помешать ратификации. По получении ратификации Фердинанд в сопровождении своего брата дона Карлоса и дяди дона Антонио покинет Францию, чтобы вновь взойти на испанский трон.

Лафоре пустился в путь, а Наполеон, не теряя времени, вызвал некогда близкого к Фердинанду VII герцога Сан-Карлоса из Лон-ле-Сонье, где тот проживал под надзором, принял его самым любезным образом, долго беседовал с ним, убедил и отправил в Валансе для оказания содействия Лафоре, столкнувшемуся с неожиданными трудностями.

Лафоре крайне удивил принца своим появлением. Находясь в плену вместе с братом и дядей уже около шести лет, Фердинанд жил почти в полном неведении о событиях в Европе. Однако из некоторых французских газет, которые ему позволяли читать, он знал, что Испанская война продолжается, его подданные обороняются и Европа тоже не покорилась, и имел достаточно ума, чтобы рассудить, что его дело проиграно не окончательно. Подозревали к тому же, что валансейский кюре, служивший мессу для принца и исповедовавший его, сообщал ему новости и, вероятно, дал знать о событиях 1812 и 1813 годов. Так что приезд Лафоре не должен был застать Фердинанда VII врасплох. Но невзгоды и плен чрезвычайно развили в принце присущие ему недоверчивость и скрытность. Всю работу своего ума он направлял на осмотрительность и поиск врагов, на молчание и бездействие, дабы не дать повода злокозненной воле, от которой зависел уже столько лет. Недоверчивость в нем дошла до того, что он остерегался даже самых верных своих служителей, даже тех, кто содержался в узах во Франции за его дело: был готов и их счесть тайными сообщниками Наполеона.

Когда Лафоре неожиданно сообщил Фердинанду, что Наполеон задумал вернуть ему свободу и трон, тот поначалу решил, что его обманывают, а за этим демаршем кроется некое коварство. Причины, на которые ссылался Лафоре во избежание слишком откровенных признаний о наших невзгодах, не внушали большого доверия, и Фердинанд доискивался, какая махинация скрывается за столь неожиданным предложением. Во время первой беседы он много слушал и мало говорил, сказав только, что ничего не знает, будучи лишен всякого сообщения с миром, и, следственно, не в состоянии рассудить о чем бы то ни было; что находится под защитой всемогущего Наполеона; что ему хорошо, он не просит о выходе из убежища и не перестает испытывать признательность за благожелательное обращение. Вот что делает угнетение с существами, подпавшими под его власть! Дошло до того, что Наполеон не мог заставить Фердинанда принять ни свободу, ни трон в минуту, когда был столь заинтересован вернуть ему и то и другое! Лафоре понял, что недоверчивой и испуганной душе нужно дать время ободриться и поразмыслить, и обещал прийти на следующий день.

Посовещавшись с братом и дядей, а главным образом с самим собой, Фердинанд VII понял, что Наполеон, очевидно, испытывает большие трудности и его предложение вернуть трон искренне. Но прежде чем выслушать столь привлекательное предложение, он хотел узнать, не пытаются ли ему скрытно расставить ловушки и вырвать опасные или бесчестящие его обязательства. Вдобавок, будучи лишен в Валансе всякой власти над Испанией, он мог опасаться (и опасения его были обоснованными), что не сумеет сдержать обещаний, которые его вынудят подписать. Поэтому Фердинанд решил, чуть более открывшись, вести себя чуть более по-королевски, но по-прежнему сохранять крайнюю подозрительность.

При встрече на следующий день Лафоре нашел принца занявшим место между дядей и братом и ведущим себя как монарх. Он не скрыл, что готов рассмотреть всерьез обращенное к нему предложение и даже догадался о его истинной причине, но сделал вид, что не может принять решения без советников, и заявил, что лишен всякой власти и не знает, будет ли принято и исполнено в Мадриде то, что он подпишет в Валансе. Тем не менее легко было догадаться, что Фердинанд не хочет прерывать переговоры и вновь обнаружить закрывшейся готовую приоткрыться дверь тюрьмы. Он был очевидным образом встревожен. Когда Лафоре предложил ему принять бывшего наставника каноника Эскоикиса, проживавшего под надзором в Бурже, секретаря Маканаса, проживавшего под надзором в Париже, знаменитого Палафокса, содержавшегося в Венсенне, и наконец, герцога Сан-Карлоса, он, казалось, уже не испытывал доверия ни к одному из этих людей. Можно сказать, что назвать их значило даже тотчас погубить их в его глазах.

Совещания продолжались, и очевидная добрая воля Лафоре и поразительная простота условий, которые он привез, в конце концов подействовали на Фердинанда, возымело свое влияние на него и желание свободы: он понемногу ободрился и стал здраво рассуждать о том, что ему предлагали. Наконец, прибытие герцога Сан-Карлоса, который виделся с Наполеоном, говорил с ним и оценил искренность его намерений, окончательно рассеяло подозрения валансейского узника. Сан-Карлосу также понадобилось некоторое время, чтобы победить недоверчивость своего повелителя, но вскоре ему удалось заставить себя выслушать, после чего приступили к серьезному обсуждению предмета. Фердинанд VII не возражал против предложения вернуться в Испанию, вновь взойти на трон, обеспечить пансион отцу, сохранить всю континентальную и колониальную территорию древней монархии и даже простить испанцев, перешедших на сторону французов.

Брак с дочерью Жозефа нравился ему меньше; но, после того как он сам добивался брака с принцессой дома Бонапартов, ему не пристало выказывать пренебрежение, и к тому же, чтобы вновь обрести свободу и трон, он был готов заключить любой брак. Трудность состояла не в предложенном союзе, она крылась в другом. Ослепленным глазам Фердинанда представляли бесконечное множество весьма желанных вещей и обещали предоставить их при условии, что Кортесы или регентство ратифицируют договор, который он подпишет; таким образом то, чего он пламенно желал, ставили в зависимость от чужой воли. Фердинанд сказал об этом откровенно и с большим основанием указал, что то, о чем он распорядится издалека, рискует не быть исполненным. Он гневно говорил о пределах, которые некоторые люди, по его мнению, мятежники, захотели положить его королевской власти, и дал понять, что после французов более всего ненавидит испанских либералов. Он дал почувствовать, что самым надежным средством добиться желаемого будет его отправка в Мадрид, где в его присутствии никто не сможет отказать ему в повиновении, в то время как теперь его подданные могут ссылаться на его пленение и делать вид, будто не верят сказанному от его имени.

Более одного раза Фердинанд клялся самым святым, что сдержит слово короля, честного человека и доброго христианина. Вскоре, оживившись еще больше и оставив скрытность, он выказал чрезвычайно страстное стремление освободиться, уехать и царствовать, что, впрочем, было весьма законно, и всеми силами настаивал на том, чтобы приняли его предложение как единственное имеющее шансы на успех.

Между тем инструкции Наполеона были категоричны, и пришлось им подчиниться. Заключили договор, согласно которому Фердинанд VII должен был вернуться в Испанию, как только регентство признает договор и распорядится о его исполнении. Условия были теми самыми, которые мы упомянули: целостность территорий Испании на континенте и в колониях, возвращение испанских крепостей, возвращение французских гарнизонов, отступление испанских и английских войск за Пиренеи, всеобщая амнистия и пенсия Карлу IV. Брак с дочерью Жозефа официально не оговаривался. Фердинанд заявил, что не заключит другого брака, если получит свободу, но добавил, что говорить об этом станет возможно только в Мадриде.

Вышеперечисленные статьи были подписаны 11 декабря; оставалось узнать, кто доставит их в Мадрид от имени Фердинанда. Посланца выбрали заранее, им оказался сам герцог Сан-Карлос. Договорились, что он отправится в Каталонскую армию, соблюдая строжайшее инкогнито, дабы усыпить бдительность англичан; затем постарается прибыть в Мадрид и переместится даже в Кадис, если регентство всё еще находится там, чтобы представить договор и добиться его утверждения. Герцог Сан-Карлос должен был убедить подданных Фердинанда VII думать прежде всего о его освобождении и всё принести в жертву этой основной цели. В то же время он имел категорическое предписание не признавать конституцию, а в случае принуждения признать ее с оговорками, которые позволят впоследствии нарушить обязательства с так называемыми мятежниками.

Герцог Сан-Карлос отбыл из Валансе 13 декабря, сопровождаемый пожеланиями испанских принцев, которые отбросили теперь всякую скрытность и выказывали почти детское нетерпение вновь обрести свободу. Уверившись в намерениях Наполеона, они согласились на встречу с верными служителями, в отношении которых выказали поначалу недоверие: с каноником Эскоикисом, секретарем Маканасом и защитником Сарагосы Палафоксом. В надежде, что последний вызовет у испанцев большее доверие, нежели герцог Сан-Карлос, – ибо его должны были выслушать с религиозным трепетом, если не потеряли всякую память, – Палафокса одновременно отправили с копией договора другими путями.

Мы никого не удивим, если скажем, что Наполеон вел эти переговоры, ничего не сообщив о них брату Жозефу, жившему почти таким же пленником в Морфонтене, каким жил Фердинанд VII в Валансе. После возвращения в Париж Наполеон не виделся с братом. Он не хотел, чтобы переговоры с Фердинандом VII, полностью завершенные, стали известны Европе прежде, чем Жозефу. Он поручил Редереру, который обычно служил посредником, отправиться в Морфонтен и сообщить Жозефу обо всем произошедшем, обязать вновь мирно стать французским принцем, щедро наделенным, заседавшим в совете регентства и служившим Франции, которая была его единственным и последним пристанищем. Получив эти сообщения, Жозеф горько пожаловался на обращение, которому подвергался, и выказал остатки королевских притязаний, которые могли бы вызвать улыбку и у менее насмешливого человека, нежели Наполеон. Он согласился с тем, что совершал военные ошибки, но не такие серьезные, как ему приписывали; заявил о готовности отказаться от испанского трона, но в силу договора и при условии территориального возмещения в Неаполе или в Турине. Жозеф, похоже, вовсе не желал вновь сделаться просто французским принцем, после того как носил одну из величайших корон мира. Он отказался примкнуть к чему бы то ни было, о чем было договорено в Валансе, и остался в Морфонтене, заявив, что испанцы и Наполеон отлично обойдутся без подписи короля Жозефа, чтобы вернуть Фердинанду VII испанский трон.

Период падения семейных тронов был наполнен частыми внутрисемейными волнениями, которые делали жизнь Наполеона, добавляясь ко всем его хлопотам, весьма горькой. Жером, удалявшийся последовательно в Кобленц, Кельн и Экс-ля-Шапель, был печален и несчастен. Он желал приехать в Париж, боясь, как бы Наполеон не забыл о нем при подписании будущего мира, а Наполеон, хоть и любивший Жерома больше остальных братьев, противился этому желанию, ибо ему было мучительно иметь перед глазами низложенных братьев, чье присутствие к тому же столь ощутимо обнаруживало постепенное разорение Французской империи. Но в то время как он просто отказывал Жерому в разрешении приехать в Париж, с Мюратом у него имелись куда более серьезные предметы для спора.

Несчастный Мюрат вернулся в Неаполь в сердечном сокрушении и смятении ума. Из всех принцев, обреченных в ту эпоху столкнуться с утратой их эфемерной королевской власти, Мюрат выглядел самым безутешным. Казалось, этот рожденный вдали от трона солдат, которому должна была служить наградой подлинная военная слава, не мог жить без царствования. После событий последней кампании он никак не мог поверить, что владычество Наполеона, если и удержится во Франции, будет еще простираться за пределами Рейна, Альп и Пиренеев и за этими пределами удастся поддерживать или наказывать союзников. Тем самым, оставшись верным Наполеону, Мюрат подвергался риску не получить его поддержки, а в случае неверности вовсе не подвергался риску быть наказанным. В то время как он видел столько опасностей в верности и так мало в неверности, его смятение усиливали пагубные намеки.

Мюрат продолжал поддерживать сношения с державами коалиции, даже когда находился в лагере Наполеона и столь доблестно за него сражался. Он по-прежнему оставлял в Австрии неаполитанского посла Кариати, а в Неаполе – австрийского посла графа фон Мира. Пользуясь этим двойным средством сообщения, Меттерних непрестанно пытался поколебать верность неаполитанского двора, ибо понимал, что если Мюрат не расположится справа от принца Евгения, а захватит его с тыла, Италия будет незамедлительно отнята у французов и приобретена австрийцами. Неудовлетворенный своими усилиями в отношении короля, Меттерних завязал тайные связи с королевой, с которой познакомился в Париже в свою бытность послом во Франции, и попытался заставить ее забыть сестринский долг, возбуждая в ней чувства матери и супруги. Меттерних обещал ей не только оставить Мюрату неаполитанский трон, хоть и без Сицилии, которую Англия желала сохранить для Бурбонов, но и намекал на возможность прекрасного водворения в Италии. Изгнав вслед за французами принца Евгения и принцессу Элизу, отвоевав Пьемонт, сохранив львиную долю австрийцам и вернув в Рим папу, можно было и для Мюрата учредить королевство в Центральной Италии, сделав его первым государем в стране и монархом второго ранга в Европе. Вот какие аргументы использовал Меттерних, с каждым днем добиваясь всё большего успеха. В самом деле, перспектива получить от коалиции, помимо сохранения неаполитанского трона, какую-нибудь корону в Италии, вместо того чтобы подвергаться величайшим опасностям с Наполеоном, даже без уверенности в его поддержке в случае триумфа, увлекла королеву и должна была увлечь несчастного Мюрата. Поначалу Каролина отклоняла намеки австрийцев и пыталась вновь повернуть Мюрата к Наполеону, но с нарастанием опасности и желания сохранить корону детям, она прислушалась к речам Меттерниха и в конце концов стала его главной посредницей при Мюрате.

Вернувшись в свои земли, Мюрат обнаружил двор единодушно толкавшим его на роковой путь, на котором ему суждено было обрести вместо трона пятно на славе и жестокий конец. Рожденный с добрым и щедрым сердцем, наделенный немалым умом и героической храбростью, он не сумел верно рассудить, что если вместе с Францией он рискует быть покинутым победой и Наполеоном, то с коалицией, которая обласкает его, пока будет в нем нуждаться, он будет принесен в жертву старым итальянским монархиям и лишится и трона, и чести. Не обладая ни дальновидностью, чтобы предвидеть подобное будущее, ни твердыми принципами, чтобы предпочесть честь выгоде, он некоторое время метался между противоположными чувствами и кончил прискорбным отступничеством.

Едва вернувшись в свое королевство, Мюрат вступил в переговоры с австрийской миссией и обсуждал уже только масштабы преимуществ, которые получит. Внезапно перейдя от отчаяния к своего рода опьянению честолюбием, он предавался самым необычайным мечтам и льстил себя надеждой сделаться вскоре королем и героем итальянской нации. Проезжая через Италию, он был поражен повсеместной склонностью итальянцев к независимости и от Австрии, и от Франции. Дворянство, духовенство и народ желали, конечно, возвращения к Австрии, потому что для первых оно означало возврат к прежнему состоянию, а для последнего – избавление от конскрипций. Буржуазия же, увлеченная идеями независимости, говорила, что хорошо было бы ускользнуть от Франции, но не подпасть под власть Австрии; что нет причин переходить от одной к другой и оставаться игрушкой и жертвой иностранных владык; что Австрия должна удовольствоваться тем, что Италия перестанет принадлежать французам, а Франция – тем, что она не будет принадлежать австрийцам.

Подобные идеи захватили наиболее активную и просвещенную часть буржуазии. Мюрат, находившийся в глубине полуострова в равном удалении от французов и австрийцев, заинтересованный в том, чтобы спастись, не предавая Наполеона, и способный с его талантами и военной славой создать итальянскую армию, казался героем. Сторонники независимости окружили Мюрата, расточали щедрые предложения и лесть в его адрес, и Мюрат, думавший обо всём и готовый на всё, встречал и принимал их как своих агентов. Они прославляли его во Флоренции, в Болонье и в Риме как спасителя Италии и возвещали в прозе и стихах о его миссии.

Австрийцы, естественно, не принимали этих идей, но не отвергали их категорически, позволяя Мюрату надеяться на возмещение за Сицилию значительным приращением в Центральной Италии. Не ставя более пределов своим желаниям, Мюрат в порыве честолюбия подумал, что, быть может, встретит у Наполеона больше поощрения в отношении его нового итальянского королевства, чем у австрийцев. Баюкая себя надеждой, что все итальянцы поднимутся как один, если он пообещает им независимость и единство, Мюрат полагал, что Наполеон провозгласит эту независимость и сделает его ее представителем. Тогда он доставит Евгению помощь не только Неаполитанской армии, но и ста тысяч итальянцев, которые откликнутся на его зов, и не только спасется, но и прославится и, оставшись союзником Франции, сохранит французских офицеров, которых в его армии было много и которые составляли ее главную силу.

Такой вихрь идей бушевал в разгоряченной голове несчастного Мюрата. Доведенный унынием до пагубной мысли переметнуться к Австрии, от этой мысли пришедший к честолюбивой цели сделаться спасителем и королем Италии и переметнувшийся обратно от Австрии к Франции в надежде найти больше благорасположения к его новым целям, Мюрат был готов на любую измену и на любой союз!

В то время прибыл в Неаполь человек, чье присутствие должно было усилить его смятение, то был герцог Отрантский, Фуше, которого направил туда Наполеон. Расставаясь с Мюратом в Эрфурте, Наполеон получил от него свидетельства, которые его растрогали, но не ввели в заблуждение. Когда речь шла о проникновении в глубины человеческой души, Наполеон обладал своего рода дьявольской проницательностью, от которой ничто не ускользало. Он подозревал, что с ростом опасности верность и Мюрата, и даже его сестры будет нуждаться в укреплении, а опасным внушениям коалиции понадобится противопоставить мощное влияние. И Наполеон решил послать к ним Фуше, который после вступления австрийцев в Иллирию также остался хоть и не королем, но проконсулом без владений и пребывал в праздности в Вероне. Фуше прибыл в ту минуту, когда Мюрат был наиболее расположен к проискам Австрии.

Хотя Фуше можно было признаться в неверности, не вызвав его возмущения, и он был способен понять всё, что происходило теперь в душе короля Неаполя, последний показался скорее раздосадованным, нежели обрадованным этим визитом. Он много жаловался на Наполеона, долго говорил об услугах, которые ему оказал, о дурном обращении, которому подвергался не один раз, в частности после отступления из России, и о склонности Наполеона пожертвовать им, если от этой жертвы будет зависеть мир Франции с Европой. Словом, Мюрат жаловался, как жалуются, когда ищут предлог для разрыва, и не открылся Фуше, которого считал в настоящей ситуации слишком связанным с делом Франции, полностью. Тем не менее он дал понять, что от Наполеона зависит вернуть его на свою сторону лучшим обращением, как если бы Наполеон, отдав ему сестру и неаполитанский трон, всё еще оставался его должником. В итоге Фуше не добился существенного воздействия на неаполитанский двор, ибо голос долга не мог звучать достаточно убедительно из его уст, а услышать голос политики Мюрат был не в состоянии. Фуше говорил ему, конечно, что, возвысившись с Наполеоном и благодаря Наполеону, он обречен спастись или погибнуть вместе с ним; но уязвленный Мюрат отвечал, что то, что верно для такого революционера-цареубийцы, как Фуше, неверно для него, славного солдата, обязанного всем собственному мечу.

Сколь ни бесполезно было присутствие Фуше, оно всё же содействовало решению Мюрата о попытке договориться с Наполеоном, сделавшись с его согласия королем независимой объединенной Италии. Если бы ему удалось заставить Наполеона прислушаться, эти пожелания осуществились бы; если бы ему это не удалось, он получил бы повод для разрыва. Мюрат предлагал разделить Италию надвое, отдать Евгению всё, что находится слева от По, а ему, Мюрату, всё, что находится справа, то есть три четверти полуострова, и позволить ему провозгласить итальянскую независимость, обещав взамен прибыть на Эч не только с тридцатью тысячами неаполитанцев, но и со ста тысячами итальянцев. Он умолял Наполеона ответить без промедления, ибо обстоятельства были неотложными и, чтобы ими воспользоваться, нельзя было терять ни минуты.

Предложения Мюрата не удивили Наполеона, ожидавшего от людей, которых он возвел на высоты величия, чего угодно, но всё же возмутили его, и не могли не возмутить. Требовать от него достояние Церкви, которым он уже не располагал, Тоскану, составлявшую удел его сестры, являвшийся французской провинцией Пьемонт и папские провинции, входившие во владения принца Евгения, значило требовать от него обобрать Францию или собственную семью и выпустить из рук ценные предметы залога, способные на будущих переговорах послужить к заключению мира, представив собой компенсацию за Альпы и Рейн. Это значило в некотором роде приставить кинжал к горлу наполовину низложенного шурина, чтобы вырвать у него достояние, которое ему следовало либо оставить семье, либо принести в жертву ради собственного спасения. К тому же Европа никогда бы не согласилась на подобный раздел Италии, и если бы у Мюрата был здравый смысл, он должен был воссоединиться с Евгением, храбро защищать вместе с ним Италию, сохранить для Франции залоги мира и обеспечить таким образом себе и ему троны, которые просуществовали бы ровно столько, сколько продержалась бы между Альпами и Рейном императорская династия.

Обещать что-либо из того, что у него просили, или же высказать при ответе моральное осуждение было бы слабостью или неосторожностью, и Наполеон решил просто хранить молчание. Он предоставил писать Мюрату императорской семье, чтобы дать ему почувствовать его неосмотрительность и неблагодарность, а сам продолжал отдавать распоряжения по укреплению Итальянской армии и рекомендовал Евгению быть начеку, предписал сестре Элизе в Тоскане и генералу Миоллису в Риме закрыть все крепости для неаполитанских войск на случай, если Мюрат вторгнется в Центральную Италию под предлогом поддержания дела французов. Мюрат ведь еще не сбросил маску и по-прежнему возвещал, что вскоре доставит помощь французской армии на Эче.

Таковы были многочисленные занятия и жестокие тревоги, в которых Наполеон провел конец ноября и начало декабря. Он по-прежнему надеялся, что будет располагать четырьмя месяцами на подготовку ресурсов, обеспечит себе за эти четыре месяца 300 тысяч человек между Парижем и Рейном, даже сумеет присоединить к ним полностью или частично старые испанские войска и с этими силами одолеет коалицию, или же, если падет, раздавит и ее своим падением.

Впрочем, оставался еще ресурс переговоров, и Наполеон согласился, наконец, на природные границы Франции на условиях, которые мы уже перечислили. К сожалению, минута, когда нам хотели предоставить природные границы, прошла как молния, как прошла в Праге та минута, когда Франция могла сохранить почти всё величие 1810 года. Коалиция почувствовала свою силу и от мимолетной умеренности перешла к настоящему разгулу страстей. Со всех сторон, подобно буре, начали дуть ветра европейской контрреволюции.

Меттерних, при поддержке военных, уставших от долгой войны и страшившихся новых опасностей, ожидавших их за Рейном, победил гордость Александра, ярость пруссаков и упрямство англичан и убедил собравшихся во Франкфурте союзников сделать предложения, которые и доставил в Париж Сент-Эньян. Однако, едва выйдя из круга государей и дипломатов, эти предложения не преминули вызвать всеобщее неодобрение. Главные действующие лица коалиции были крайнее недовольны этими предложениями и подвергли их горькому порицанию. По их мнению, остановка означала губительную слабость, ибо давала общему врагу время восстановить силы. Уступить ему Францию с Рейном, Альпами и Пиренеями значило предоставить ему средство никогда не оставлять Европу в покое. Следовало отнять у него не только Рейн и Альпы, но и саму Францию, и не допускать для сдерживания французского народа никаких иных вождей, кроме Бурбонов. Следовало, к тому же, восстановить в Европе несправедливо обобранные семьи и само господство права, словом, восстановить старую Европу. Чтобы этого добиться, оставалось сделать только шаг, но сделать его нужно было немедленно, не переводя дух, не останавливаясь ни на день.

К сожалению, в течение ноября, потерянного Наполеоном на двусмысленные переговоры, а не на ясные ответы, письма, приходившие из Франции, донесения тайных агентов и поставляемые друзьями дома Бурбонов сведения подтвердили мнения сторонников войны и выявили истинное положение вещей. Весьма значительное событие, которое легко было предвидеть, пролило новый свет на положение дел и перевело в партию приверженцев войны Англию. Событие это произошло в Голландии.

Голландия покорилась Наполеону в 1810 году, когда он декретировал ее присоединение к Франции, прежде всего потому, что в ту эпоху он был непобедимым, а во-вторых, потому, что многие классы обретали в присоединении временные выгоды. Голландские революционеры, католики и коммерсанты покорились революции, которая для одних означала упразднение Оранского дома, для других – принижение протестантов, а для последних – присоединение к обширнейшей торговой мировой империи. Возможно, при мире и лучшем политическом режиме их интересы в конце концов нашли бы под императорским скипетром удовлетворение, которое заглушило бы стремление к национальной независимости, но этого не случилось. Верховный казначей Лебрен, как и король Луи, оказывал предпочтение благородным и богатым оранжистам, а не патриотам, которые таковыми не являлись. Ссора с папой оттолкнула от Наполеона католиков и во Франции, и в Голландии. Морская война довела коммерсантов до нищеты, поразившей вскоре все классы населения. При короле Луи терпимое отношение к контрабанде несколько смягчало тяготы войны, но французские таможенники лишили голландскую торговлю и этого послабления. Введение учета военнообязанных моряков и конскрипция добавили новых бед к всеобщей нужде, и тогда с силой пробудилось стремление к национальной независимости. В 1813 году, когда Гамбург и ганзейские провинции стряхнули иго Империи, волна докатилась и до Голландии, и понадобились строгие меры, чтобы остановить ее последствия. Многочисленные английские эмиссары Оранского дома наводнили Голландию и обещали населению поддержку Англии, если оно поднимет мятеж. Население отвечало, что при первом же появлении вооруженной силы примет Оранский дом, вновь ставший надеждой всей страны.

Покидая Лейпциг, Бернадотт с Северной армией получил миссию освободить Гамбург, Бремен и Амстердам, но ничего не сделал, передвинув вместо этого весь свой армейский корпус к Гольштейну, чтобы подавить Данию и заставить ее отдать Норвегию. Желая избавиться от Даву, который был опорой датчан, Бернадотт попытался договориться с ним о свободном выводе войск из Гамбурга, что позволило бы маршалу вернуться в Голландию с 40 тысячами человек. При этом известии англичане и австрийцы сильно возмутились. И те и другие потребовали, чтобы у Бернадотта забрали 80 тысяч человек, которых он использовал для личных целей, но за шведского принца заступился Александр, и в результате ему приказали только направить в Голландию прусско-русский корпус, что и было исполнено в начале ноября.

При приближении этого войска голландцы перестали скрываться. Генерал Молитор располагал для их сдерживания лишь 3 тысячами солдат, 500–600 французскими жандармами, горсткой ненавистных, хоть и честных таможенников, 500 швейцарцами, которые немало способствовали раздражению населения, и весьма дисциплинированным иностранным полком, в состав которого, однако, входили 800 русских, 600 австрийцев и 600 пруссаков. Ни по численности, ни по составу эти войска не представляли собой силы, способной обуздать страну. На Текселе у адмирала Верюэля оставались 1500 испанцев, которые по первому сигналу могли взбунтоваться и вынудить его отступить на корабли.

Когда присланный Бернадоттом корпус Бюлова показался на Исселе, Молитор вывел из Амстердама все силы, которыми располагал, и направился в Утрехт, чтобы охранять линию Нарден – Горинхем. Его уход стал сигналом к восстанию. Собрав рыбаков, моряков и крестьян, оранжисты вступили в Амстердам вечером 15 ноября со знаменами Оранского дома. Всё население поднялось, и ночью были сожжены бараки на набережных, где жили таможенники и агенты французской полиции. Тем не менее не причинили никакого вреда высшим чиновникам, и в частности верховному казначею, только походили под его окнами со знаменем революции. Из всех сил у Лебрена осталось пять десятков преданных, но бессильных против всеобщего мятежа жандармов. Видя, что надеяться не на что, он сел в карету и уехал в Утрехт, где присоединился к Молитору.

Генералу Молитору угрожали с фронта 20 тысяч русских и пруссаков, а справа, слева и с тыла его осаждали повстанцы всякого рода, он же располагал против них от силы 4 тысячами человек. Вскоре, чтобы не оказаться отрезанным от Бельгии, Молитор отступил на Ваал. С этой минуты в Голландии не осталось ни одного города, где не свершилась бы своя революция. Лейден, Гаага, Роттердам и Утрехт завели себе регентства, почти все оранжистские, и вскоре принц Оранский, высадившись в Голландии, совершил вступление в Амстердам среди всеобщих изъявлений радости. Объявили, не определяя еще формы правления, что Голландия вновь переходит под покровительство древнего дома, правившего ею во время величайших кризисов ее истории. Население больших городов, необузданное и переменчивое по своему обыкновению, приветствовало восстановление принцев Оранских, как приветствовало и их падение, а просвещенные патриоты стерпели их возвращение, означавшее конец иностранного деспотизма. За исключением адмирала Миссиесси с флотом Шельды и адмирала Верюэля с флотом Текселя, вся Голландия признала Оранский дом. Англичане высадили в Голландии генерала Грэхема с 6 тысячами человек.

При недолгом размышлении легко было увидеть в этих событиях жестокий прогноз для Франции, для англичан же они стали лучом света. Спонтанная революция, вспыхнувшая при первом появлении освободителей и почти без насилия, неодолимым порывом опрокинувшая недавние установления Французской империи, вернув старый порядок, убедила их, что и в других местах может вскоре случиться то же самое. Те же надежды им подавали тайные агенты и коммерсанты, часто перемещавшиеся из Голландии в Бельгию. Они говорили, что если войска союзников быстро передвинутся на Антверпен, Брюссель, Гент и Брюгге, то всюду найдут готовность к восстанию;

что крепости они найдут невооруженными, без гарнизонов и без продовольствия; что великолепный флот Антверпена достанется тому, кто захочет его взять; а потому остается только двигаться вперед, чтобы победить. Столько и не требовалось, чтобы воодушевить англичан и вызвать со стороны английского правительства новые и более суровые решения. Тотчас подготовили подкрепления для Голландии; генералу Грэхему и прусским и русским генералам отдали приказ сообща двигаться на Антверпен и обратились с горячими воззваниями к Бернадотту, дабы он прекратил заниматься Данией и передвинулся на Нидерланды, предоставив коалиции заботу об обещанной ему Норвегии. Лорду Абердину послали новые инструкции относительно основ будущего мира.

Франкфуртские предложения очень не понравились в Лондоне. Там не боялись, как во Франкфурте, опасности, подстерегавшей в случае перехода через Рейн. Там восхищались кампанией, окончившейся в Лейпциге, и не понимали, как можно останавливаться на пути, который казался столь прекрасным и в конце которого виднелись столь великие выгоды. Оставление Франции ее природных границ, то есть Шельды и Антверпена, казалось Англии весьма широким жестом; она считала долгом союзников освободить ее от докучливого и вечно пугавшего присутствия французского флота во Флиссингене. Россия не желала терпеть у себя под боком Великое герцогство Варшавское; Германия не желала терпеть французов в Гамбурге, Бремене и Магдебурге; Австрия не желала терпеть их в Лайбахе и в Триесте. Эти пожелания были удовлетворены. Так неужели Англия останется единственной державой, чьи пожелания не будут исполнены? Разве не вправе она требовать продолжения войны, если еще некоторое усилие может избавить ее от присутствия французов в Антверпене?

Инструкции, на которые опирался лорд Абердин, давая согласие на франкфуртские предложения, устарели. Британский кабинет изменил их и рекомендовал своему послу не считать себя связанным франкфуртскими предложениями. Теперь Англия категорически требовала продолжения войны, возврата Франции к границам 1790 года и абсолютного молчания на будущих мирных переговорах о морском праве.

Дабы приманить континентальные державы деньгами, в которых они испытывали большую нужду, лорду Абердину поручили купить для них флот Антверпена, что соответствовало полугодовой субсидии. Чтобы привлечь Австрию, ревность которой в отношении России стала заметна, лорду Абердину поручили сказать Меттерниху, что если Англия и церемонится с Россией в отношении некоторых деталей, в целом она поддерживает Австрию, потому что почти по всем пунктам с ней согласна и предпочитает ее здравые советы экстравагантным мнениям некоторых экзальтированных придворных; но взамен Австрия должна поддержать учреждение могущественного королевства Нидерланды, простиравшегося от Текселя до Антверпена.

Таковы были инструкции, отправленные британской миссии. Нет необходимости говорить, что по прибытии во Франкфурт они нашли полностью подготовленные к переменам умы. Те, кто хотел двигаться без остановок, пока не одолеют Наполеона, одержали верх и требовали никоим образом не считаться с предложениями, сделанными через Сент-Эньяна. Император Александр был весьма склонен разделить эти взгляды из обиды на Наполеона и в возбуждении гордости. Пруссаки, по-прежнему руководимые ненавистью, хотели двигаться вперед во что бы то ни стало. Даже австрийцы, хоть и боялись ожидавших их за Рейном опасностей, всё же признавали значительные выгоды, которые могли там обрести. В то время как Англия должна была выиграть Антверпен для Оранского дома, они могли выиграть Италию для себя и своих эрцгерцогов. Решающим доводом в этом вопросе для них, как и для всех, стало пожелание Англии, которая платила коалиции, приобрела значительную роль на континенте победами в Испании, обладала могуществом на морях и могла, стремясь уравновесить противоположные амбиции, склонить чашу весов в пользу той из них, которая будет благоприятна для нее самой. Соответственно, решили продолжать войну без передышки.

Десятого декабря Меттерних ответил на ноту Коленкура, которой тот давал согласие на предложения Сент-Эньяна, в том смысле, что Франция слишком поздно приняла франкфуртские предложения, но он сообщит о ее запоздалом согласии всем союзникам. Он не сказал, будут ли приостановлены военные действия вследствие этих сообщений, и, поскольку после роспуска Пражского конгресса не договаривались, что военные действия будут приостанавливаться в случае возобновления переговоров, можно было выдвигаться вперед, не нарушив никаких обязательств.

Но в ожидании возобновления операций надлежало принять план, который поднимал многочисленные вопросы и мог породить серьезные расхождения в коалиции, в которой интересы и самолюбия уже достаточно разделились и где только самая настоятельная нужда в самосохранении поддерживала согласие, зачастую видимое, а не действительное. Помимо того, что вследствие ожесточенной борьбы силы союзников значительно сократились, союзники еще и были разбросаны вследствие многообразия целей, которые перед собой ставили. Пришлось удержать в тылах для блокирования крепостей Эльбы корпуса Клейста, Кленау, Тауенцина и Беннигсена, участвовавшие в Лейпцигской битве. Бернадотт со шведами, пруссаками Бюлова и русскими Винцингероде, под предлогом противостояния маршалу Даву отклонился от главной цели, дабы отобрать у датчан Норвегию, что приводило в отчаяние австрийцев, покровительствовавших датчанам, и ставило под сомнение добросовестность Александра, которого обвиняли в том, что он скрытно поощряет Бернадотта, порицая его публично. С трудом добились от шведского принца отправки для содействия восстановлению Оранского дома хотя бы одного подразделения. Так, на Рейне находились только армия князя Шварценберга, расквартированная от Франкфурта до Базеля, и армия маршала Блюхера, расквартированная от Франкфурта до Кобленца. После понесенных в кампании потерь численность обеих армий оценивалась в 220–230 тысяч солдат. Переход через Рейн с подобными силами на глазах Наполеона был дерзким предприятием;

но, согласно донесениям разведки, Наполеон располагал максимум 80 тысячами человек, а потому уже нельзя было счесть неосторожностью наступление силами 220 тысяч. Решимость союзников значительно укрепилась бы, если бы они знали, что для противостояния внезапному вторжению у Наполеона осталось не более 60 тысяч человек.

У каждого из членов коалиции имелся собственный план вторжения во Францию: у пруссаков и русских один, у австрийцев – другой. И каждым владело, как обычно бывает на войне, желание привлечь к исполнению своего плана наибольшую часть сил. Пруссаки хотели объединить на своей стороне 180 тысяч человек и перейти через Рейн между Кобленцем и Майнцем, в то время как другой корпус перейдет через него между Майнцем и Страсбургом; смело выдвинуться вперед между крепостями, прикрывавшими эту часть Франции, такими как Кобленц, Майнц, Ландау и Страсбург на первой линии и Мезьер, Монмеди, Люксембург, Тьонвиль и Мец на второй; внезапно захватить их, если французы оставили в них только небольшие гарнизоны, или, наоборот, если ради их усиления ослабили действующую армию, то воспользоваться ее ослаблением и наброситься на нее, сокрушить и отбросить на Париж, игнорируя крепости, которые еще успеют осадить позднее корпуса, подошедшие с Эльбы. Прусский генштаб считал такую манеру ведения войны методичной и смелой одновременно, ибо в одном случае можно было захватить крепости и создать опорные пункты движения, а в другом – за несколько дней дойти, может быть, до Парижа.

У австрийцев был другой план, гораздо более благоразумный, по крайней мере если судить по результату. Они считали неосмотрительным углубляться в лабиринт крепостей между Страсбургом и Кобленцем, Мецем и Мезьером и предлагали радикально отличную систему операций. Слабая сторона Франции, по их мнению, находилась не на северо-востоке от Страсбурга до Кобленца и от Меца до Мезьера, где ее защищали многочисленные фортификации, а на востоке, у Юрских гор, где Франция никогда не думала возводить оборонительные укрепления, полагаясь на швейцарский нейтралитет. И поэтому следовало передвинуться в Базель; перейти через незамерзающий в этом месте Рейн; пересечь Швейцарию, во весь голос взывавшую об освобождении, и зайти во Францию с тыла. Такой план мог доставить массу преимуществ: отделить Францию от Италии, лишить помощи, которую она может получить от принца Евгения, и в то же время полностью изолировать от Франции его самого.

Пруссаки и русские считали, что этот план удаляет коалицию с прямой дороги в Париж, обрекает ее на долгий обходной путь через Базель и влечет за собой слишком сильное разделение действующих войск, ибо невозможно было обойтись без армии в Нидерландах и у Кобленца и Майнца. Вследствие чего получалось три армии, что могло позволить Наполеону совершить его излюбленный маневр и разбить все три по очереди. Разногласия по этому вопросу были столь серьезными, что внушили членам коалиции опасения за сохранение союза. Англичане высказались за план Австрии, и он получил перевес.

С 10 по 20 декабря были согласованы все детали движения за Рейн. Прежде всего, решили, что военные операции продолжатся, что Блюхер с корпусами Йорка, Сакена и Ланжерона, вюртембержцами и баденцами, включавшими 60 тысяч человек, подготовится к переходу через Рейн между Кобленцем и Майнцем и затем выдвинется вперед между французскими крепостями; что в то же время армия Шварценберга, состоявшая из австрийцев, баварцев и русских, а также прусской и русской гвардии, включавшая около 160 тысяч человек, выдвинется к Базелю, перейдет через Рейн в его окрестностях или в самом Базеле, если Швейцария, отбросив всякую щепетильность, сама откроет ворота; что оборонительные рубежи Франции будут обойдены через Гюнинген, Бельфор и Лангр.

В соответствии с принятым планом действий начали выдвижение. Блюхер сконцентрировался между Майнцем и Кобленцем; Шварценберг направился к Швейцарии, повернув от Страсбурга к Базелю. Государи и дипломаты выехали из Страсбурга в Фрайбург. Шварценберг 21 декабря подошел к Базельскому мосту, и командующий швейцарскими войсками, сочтя невозможным противостоять вооруженной Европе и заявив формальный протест, без единого выстрела освободил проход. Союзники выступили с заявлением, что будут неизменно уважать швейцарский нейтралитет в будущем, то есть тогда, когда не будут испытывать нужды в его нарушении, а наоборот, будут нуждаться в его соблюдении. Армии союзников двинулись вперед и вскоре заполонили Швейцарию и Франш-Конте. Баварцы направились на Бельфор, а австрийцы – на Берн и Женеву, чтобы передвинуться, перейдя через Юрские горы, на Безансон и Доль. Блюхер у Майнца ожидал, когда австрийцы завершат свой длинный обход, чтобы самому перейти через Рейн. Так, 21 декабря 1813 года, в навеки памятный роковой день, после двадцати лет невиданных триумфов, Империя подверглась вторжению.

Известие о переходе союзников через Рейн у Базеля не потрясло и не поколебало Наполеона, но весьма его огорчило, ибо он тотчас разгадал замысел врагов. Он понял, что с ним более не хотят вести переговоры; что из-за промедления с ответом франкфуртские предложения стали тем, чем поначалу не были, то есть отвлекавшим маневром; что союзники решили воевать зимой и пытаться закончить войну теми силами, какие остались у них после сражений в Дрездене, Лейпциге и Ганау. Теперь Наполеону оставалось только обороняться с помощью сил, которые еще оставались в его распоряжении, добавив к ним тех, кого он успеет собрать за один-два месяца.

Он должен был срочно использовать людей, которых префекты успели набрать в опустошенных краях в ноябре и декабре, но количество их, к сожалению, было весьма незначительно. Обращение к наборам 1811, 1812 и 1813 годов, которое должно было доставить 140 тысяч человек, доставило только 80 тысяч конскриптов, правда, хорошего качества, а обращение к более давним годам – не более 30 тысяч. Наполеон распорядился тотчас зачислить их в сборные пункты бывшего корпуса Даву, расположенные в Бельгии, и в корпуса Макдональда, Мармона и Виктора, расположенные вдоль Рейна. Мармону он предписал не оставаться взаперти в Майнце, выйти из него, перейти через Вогезы и подобрать по пути конскриптов, которые поначалу должны были присоединиться к нему в Майнце. Виктору он приказал покинуть Страсбург, оставив в нем, помимо национальных гвардейцев, некоторое количество батальонных кадров и часть конскриптов, и зачислить остальных в ряды 2-го корпуса, которым он командовал. Конскрипты, предназначавшиеся Италии, были остановлены в Гренобле и в Шамбери и собраны в Лионе, где Наполеон хотел с помощью сборных пунктов Дофине, Прованса и Оверни составить армию, которая преградит неприятелю выходы из Швейцарии и Савойи. Наконец, конскрипты Бургундии, Оверни, Бурбонне, Берри, Нормандии и ОрлеанJ[10]. были направлены на Париж, чтобы пополнить гвардию и сборные пункты, которые должны были отходить на столицу при приближении армий захватчиков. Конскриптам Юга предписывалось продолжить движение на Бордо, Тулузу, Монпелье и Ним, где формировались резервы двух испанских армий.

Первое направление движения, заданное 110 тысячам солдат, которых успели призвать, указывало, каким способом намеревался использовать их Наполеон. Корпуса Макдональда, Мармона и Виктора должны были принять как можно больше конскриптов, вооружить, обмундировать и обучить их во время медленного отступления на Париж. Однако эти войска могли сдержать продвижение вторгшихся армий лишь на несколько дней. Наполеон занялся созданием резервных войск под Парижем, которые должны были присоединяться к основным силам постепенно, по мере формирования. Они формировались из новых батальонов гвардии, часть которых организовывалась в Париже, и сборных пунктов, которые сдвигались к столице, заполняясь конскриптами из центральных провинций. Не ограничившись объединением в Париже сборных пунктов с берегов Рейна, перенесли в Париж и внутренние сборные пункты, в которых не было нужды на восточной и южной границе. Старый герцог Вальми, долгое время занимавшийся надзором за сборными пунктами Рейна, продолжал выполнять эту миссию и между Рейном и Сеной. Так Наполеон надеялся сформировать две резервных дивизии, предназначенных для знаменитого генерала Жерара, столь отличившегося в последних кампаниях. Тотчас после прибытия, зачисления, вооружения и обмундирования конскриптов эти две дивизии должны были выдвинуться на соединение с действующей армией, организуя и обучая новобранцев по дороге.

Как бы ни ускорялось формирование этих войск, они не отвечали масштабу опасности. Двенадцать – пятнадцать тысяч конскриптов, поспешно зачисленных в кадры гвардии, и двадцать – двадцать пять тысяч в сборных пунктах, сосредоточенных в Париже, представляли собой слабую помощь маршалам, которым предстояло отступать на Шампань и Бургундию с войсками, оставшимися у них после Лейпцига и Ганау. Наполеон решился, хотя поначалу ему это претило, воспользоваться Национальной гвардией. Он поручил префектам Бургундии, Пикардии, Нормандии, Турени и Бретани обратиться к коммунам, где недовольство не заглушило патриотизм, и затребовать у них элитные роты Национальной гвардии. Местами сбора гвардейцев Наполеон назначил Париж, Мо, Монтро и Труа. Эльзас и Франш-Конте также должны были предоставить Национальную гвардию, чтобы занять проходы Вогезов.

К несчастью, недоставало ружей, ибо, несмотря на создание мастерских в Париже и Версале, огнестрельное оружие не поступало в достаточном количестве, и у нас было больше солдат, чем ружей.

Оставался ресурс, к которому Наполеон был готов обратиться, не беспокоясь о жертвах, которые он повлечет. Этим ресурсом являлись две испанские армии, объединение которых перед Парижем доставило бы Наполеону 80—100 тысяч великолепных солдат. С одним только этим ресурсом он получил бы средство раздавить коалицию и сбросить ее в Рейн. Но было весьма сомнительно, что он сможет располагать этими армиями в нужное время. Герцог Сан-Карлос, отбывший к границе Каталонии, пересек ее, углубился в Испанию и не подавал о себе известий. Несчастный Фердинанд, столь же спешивший перебраться из Валансе в Эскуриал, как Наполеон – перевести своих солдат с Адура на Сену, умирал от нетерпения. Но ничего не происходило. Жозеф воспользовался случаем, чтобы выйти из своего ложного положения, и написал Наполеону, что перед лицом вторжения на территорию Франции он более не ставит никаких условий и не просит никакого возмещения, а, напротив, готов послужить государству в любом качестве и в любом месте. Наполеон принял брата в Париже, вернул ему достоинство французского принца, равно как и место в совете регентства, и решил, не возвращая ему титул короля Испании, что его будут называть королем Жозефом, а его жену – королевой Юлией.

Эта договоренность, восстановившая единство в императорской семье, была до сих пор единственным результатом переговоров в Валансе. Ожидая, пока сможет отозвать с испанской границы все силы, Наполеон захотел подтянуть хотя бы их часть. Он предписал маршалам Сюше и Сульту приготовиться к выступлению на север Франции, а тем временем отправить 12 тысяч лучших солдат Сюше в Лион и 14–15 тысяч лучших солдат Сульта в Париж. Разумеется, Сюше и Сульт оказались весьма ослаблены после такой отправки войск, но поскольку от маршалов требовалось только сдерживать продвижение неприятеля на юг, Наполеон надеялся, что у них хватит на это средств.

Позаботившись о создании войск, Наполеон занялся их дислокацией. После перехода союзников через Рейн в Базеле сомнений в направлении их движения не оставалось. Наполеон видел, что, продолжая выдвигать корпус Блюхера от Майнца на Мец по северо-восточной дороге, коалиция хотела тем временем выдвинуть более сильную колонну с востока, в обход оборонительных укреплений, и двигаться через Бельфор, Лангр и Труа на Париж. А потому он стремительно произвел соответствующие диспозиции.

Он приказал Мармону и Виктору следовать вдоль хребта Вогезов от Страсбурга к Бельфору, отстаивать как можно дольше проходы в горах, а затем отступать на Эпиналь, чтобы противостоять колонне, подходившей с востока. Вся Молодая гвардия, формировавшаяся в Меце под началом Нея, должна была сойтись к Эпиналю. Старая гвардия, направленная поначалу на Бельгию, получила приказ повернуть обратно на Шалон-сюр-Марн и занять позицию в Лангре.

В соответствии с полученными приказами корпуса Мармона, Виктора, Нея и Мортье, насчитывавшие 60 тысяч человек, должны были преграждать вход в долины Марны, Оба и Сены, расположившись от Эпиналя до Лангра на высотах, отделяющих Франш-Конте от Бургундии. Наполеон намеревался поддерживать маршалов войсками, подготовленными в Париже и прибывавшими из Испании.

Так, в положении внешне безнадежном Наполеон не терял надежды. Наряду с организацией войск он намеревался принять и политические меры, чтобы заставить моральные средства содействовать средствам материальным. Оставив членов Законодательного корпуса в праздности в Париже, он решил, наконец, собрать их и хотел воспользоваться их голосами, чтобы пробудить и вернуть на свою сторону общественное мнение или хотя бы привлечь его внимание к опасностям, нависшим над Францией, которой грозила в ту минуту ужасная катастрофа.

Члены Законодательного корпуса прибыли в Париж, переполненные чувствами своих провинций, опустошенных конскрипцией, реквизициями и произволом префектов, которые устанавливали подати по своей воле, высылали богатых отцов семейств, не желавших отдавать сыновей в почетную гвардию, и разоряли бедных земледельцев, прятавших сыновей в лесах. К реальным невзгодам добавлялись преувеличенные слухи о том, что творится в армиях, слухи, собранные со всех сторон и порой исходившие даже от членов правительства. Всюду рассказывали, не смягчая красок, о бедствиях последней кампании, страданиях солдат, оставленных умирать на дорогах Саксонии и Франконии, ужасных опустошениях, причиненных тифом на Рейне, и не менее ужасных бедствиях Испанской войны. Страдание от этих бед усилилось, когда стало известно, насколько легко можно было их избежать. Хотя общество не узнало, что в Праге была возможность добиться прекраснейшего мира, но из-за преступного упрямства случай был упущен, все были убеждены, что мир не был заключен только по вине Наполеона, что союзники всегда хотели мира, а он никогда его не хотел. И теперь, когда правдой стало обратное, когда осмелевшая от побед Европа больше не хотела мира, а желавший его Наполеон был не в состоянии такового добиться, общественное мнение обвиняло его в том, в чем он был виноват прежде, но не теперь, обвиняло тогда, когда требовалось его поддержать. Печальный и роковой пример слишком долгого сокрытия правды!

Месяц, проведенный в Париже в праздности, пересудах и досадном раздражении, никак не мог успокоить членов Законодательного корпуса. Все в правительстве могли заметить их настроения и были ими обеспокоены. Но переменить эти настроения было непросто. Влияние на членов Законодательного корпуса или на духовенство (как мы видели при созыве собора) всегда считалось делом полиции и предоставлялось министру Савари. Выяснение семейных нужд и нужд чиновников, а также их удовлетворение, более или менее благовидными средствами, было заботой, с которой герцог Ровиго справлялся с легкостью, без щепетильности и с солдафонским добродушием. Но такие меры годились в отношении только немногих чиновников, а с большим количеством людей требовались, к счастью, средства более благородные, тем более что и причина волнения умов была серьезнее. Поэтому просвещенные члены правительства говорили, что нужно обязательно помешать Савари вмешиваться в дела Законодательного корпуса, хорошо понимая, что небольшие личные сатисфакции в данных обстоятельствах неуместны. И Наполеон приказал ему отказаться от вмешательства в происходящее.

Итак, члены Законодательного корпуса собрались в Париже, удрученные печалями, тревогами и горьким чувством, которому требовалось пробиться наружу и которое не имело такой возможности. Наполеон лично открыл заседание 19 декабря. Среди ледяного молчания он зачитал следующую речь, написанную просто и благородно, как и всё, что исходило непосредственно от него.

«Сенаторы, государственные советники и депутаты Законодательного корпуса.

Блестящие победы прославили французское оружие в последней кампании, но беспримерные поражения сделали наши победы бесполезными: всё обернулось против нас. Без энергии и единства французов Франция окажется в опасности.

В этих великих обстоятельствах моей первой мыслью было созвать вас. Мое сердце нуждается в присутствии и привязанности моих подданных.

Я много раз давал мир народам, когда они теряли всё. Из части моих завоеваний я возвел троны для королей, которые теперь меня покинули.

Я исполнил великие замыслы ради процветания и благополучия мира! Я монарх и отец, и я знаю, что значит мир для безопасности тронов и семей. Я начал переговоры с державами коалиции и принял предварительные основы мира, ими представленные. Я надеялся, что еще до открытия этой сессии в Мангейме соберется конгресс; но новые отсрочки, не по вине Франции, задержали эту желанную для всех минуту.

Я распорядился, чтобы вам передали все подлинные документы, которые находятся в портфеле моего департамента иностранных дел. Вы ознакомитесь с ними, составив специальную комиссию.

К сожалению, я требую от своего щедрого народа новых жертв; их требуют его самые благородные и дорогие интересы. Мне пришлось усилить мои армии посредством многочисленных наборов: народы ведут переговоры с уверенностью, лишь развернув все свои силы. Стало необходимо увеличение налоговых сборов. То, что предложит вам мой министр финансов, соответствует установленной мной финансовой системе. Мы справимся со всем, не прибегая к займам, которые пожирают будущее, и без бумажных денег, которые являются величайшим врагом общественного порядка.

Я удовлетворен чувствами, которые выказали мне в этих обстоятельствах народы Италии.

Дания и Неаполь остались верны союзу со мной.

Соединенные Штаты Америки успешно продолжают войну против Англии.

Я признал нейтралитет девятнадцати швейцарских кантонов.

Сенаторы, Государственные советники, Депутаты департаментов, Вы являетесь естественным продолжением моего трона:

вам надлежит подать пример энергии, которая прославит наше поколение в глазах потомков. Пусть не скажут о нас: они пожертвовали главными интересами страны и признали законы, которые Англия тщетно пыталась навязать Франции в течение четырех веков.

Мои народы могут не опасаться, что политика их императора предаст национальную славу. Я верю, что французы будут всегда достойны себя и меня!»

В своей речи Наполеон объявил о предоставлении документов, относившихся к франкфуртским переговорам, которые были полностью прерваны по неизвестным причинам. Он надеялся, что ознакомление с документами приведет к единственному полезному результату, которого он в ту минуту ожидал от Законодательного корпуса: докажет, что он хочет мира, что он официально принял поставленные ему во Франкфурте условия, и если мир еще не подписан, то виноваты в этом только державы коалиции, а не он. Заявление Законодательного корпуса на этот счет могло исправить если не бедственное состояние страны, то по крайней мере ее глубокое недоверие, и сообщить жителям некоторое усердие, убедив их, что они вновь принесут себя в жертву не ради честолюбия императора, а чтобы защитить и спасти самих себя.

Что до формы представления документов, было условлено, что Законодательный корпус назначит комиссию из пяти членов и эта комиссия явится к Камбасересу для ознакомления с документами. Затем она представит Законодательному корпусу доклад, в котором сообщит обо всем, что узнала, а после будет составлено обращение к императору. Составление доклада было поручено Ленэ. После ознакомления с документами он констатировал, что во Франкфурте Франции сделали предложение, основанное на утверждении природных границ, что 16 ноября Франция приняла его, предложив собрать конгресс в Мангейме, и что по новому запросу Меттерниха, который нашел согласие слишком неявным, Франция официально приняла предложение повторно 2 декабря.

В докладе говорилось, что союзнические державы были обязаны придерживаться того, что сами предложили, и что Франция, со своей стороны, должна была пожертвовать всей своей кровью ради соблюдения поставленных таким образом условий. Докладчик добавлял, что для страны могут быть два великих блага – целостность земли и соблюдение законов, и, в уважительных по отношению к императору выражениях и с всецелым доверием к его справедливости, описывал некоторые действия государственных властей, на которые имелись причины жаловаться.

Двадцать восьмого февраля проект доклада представили на рассмотрение Камбасересу. Хотя великий канцлер и нашел замечания комиссии весьма обоснованными, он был встревожен впечатлением, которое доклад мог произвести на Европу и на Наполеона. В глазах Европы доклад мог выглядеть как акт глухой враждебности в обстоятельствах, когда было так необходимо полное единство между властями; что касается Наполеона, доклад мог его оскорбить и спровоцировать какие-нибудь достойные сожаления насильственные меры. Камбасерес добился, чтобы все претензии к внутреннему управлению были сведены к нескольким чрезвычайно умеренным фразам. После слов о необходимости предложить державам декларацию и принять меры к обороне на случай, если декларация не будет выслушана, доклад добавлял: «Правительству надлежит предложить средства, которые оно сочтет наиболее скорыми и надежными, чтобы дать отпор неприятелю и заложить мир на долговременных основах. Эти меры будут действенны, если французы будут убеждены, что правительство стремится только к славному миру; они будут действенны, если французы будут убеждены, что их кровь прольется только для обороны родины и закона… Комиссии представляется необходимым, чтобы, в то время как правительство будет предлагать меры для безопасности государства, Его Величество поддержало всецелое и постоянное выполнение законов, которые гарантируют французам право на свободу, безопасность и собственность, а нации – свободное осуществление ее политических прав. Такая гарантия представляется комиссии наиболее действенным средством вернуть французам энергию, необходимую для обороны, и так далее».

Несмотря на чрезвычайную умеренность этих пассажей, великий канцлер предпринял новые усилия, чтобы добиться и их удаления. Коленкур присоединил к этой попытке и свои усилия, но оказалось, что невозможно убедить людей, негодовавших на порядки внутри страны, воздержаться от столь умеренной манифестации, поскольку случай, который для нее представлялся, стал, возможно, единственным, на который они имели основания надеяться, ибо было маловероятно, что правительство, которое сегодня обращалось к ним, потому что было побеждено, вновь подумает советоваться с ними, когда станет победителем. Это законным образом извиняло их за манифестацию, несвоевременность которой превращалась в вину тех, кто предоставил им только этот случай. Им, конечно же, говорили, что их выслушают в другой раз; они ничему не верили и имели на то все основания.

На следующий день, 29 декабря, когда Законодательный корпус собрался на закрытое заседание, Ленэ зачитал доклад, который выслушали с большим вниманием и одобрили единодушно. Ленэ закончил доклад советом написать в том же духе обращение к императору. Большинством в 223 голоса из 254 было решено напечатать доклад комиссии для членов Законодательного корпуса, дабы они могли обдумать его и проголосовать за проект обращения со знанием дела. С этой минуты огласка докладу Ленэ была обеспечена, особенно заграницей, где он должен был остаться неизвестен.

Доклад незамедлительно предложили вниманию Наполеона, который глубоко разгневался при его чтении и заявил, что его оскорбляют в ту самую минуту, когда он нуждается в энергичной поддержке. Он тотчас собрал совет правительства, пригласив на него министров и великих сановников. Тоном человека, который принял решение заранее, он поставил перед ними вопрос, нужно ли продолжать заседания Законодательного корпуса. Он указал на опасность обнародования доклада Ленэ и на еще б\льшую опасность наличия под боком ассамблеи, которая в чрезвычайных обстоятельствах, при приближении врага, может позволить себе мятежную, неосторожную или пагубную манифестацию. То было печальное и глубокое предвидение, в котором Наполеон, казалось, заглянул в будущее и прочел собственную историю в Книге судеб, но предвидение запоздалое и уже непоправимое. Как бы то ни было, Наполеон спросил у присутствующих, не следует ли тотчас отложить собрание, во-первых, чтобы не дать хода докладу Ленэ, во-вторых, чтобы предотвратить заседания во время войны, театр которой может переместиться к самым стенам столицы.

Камбасерес с присущим ему благоразумием отверг предложение Наполеона. Он сказал, что доклад, конечно, несвоевременен и даже досаден, но уже написан, и ничто не сможет предотвратить его обнародование. Даже если удастся запретить обнародование во Франции, не удастся предотвратить его за границей. Приостановление заседаний Законодательного корпуса еще более опасно, чем сам доклад, ибо все поспешат приписать этому органу намерения бесконечно более враждебные, нежели те, что им руководят. Что до неуместности его заседаний во время ближайшей кампании, нельзя, конечно, утверждать, что депутаты не совершат какой-нибудь неосторожности, но с этим неудобством можно будет справиться, когда придет время. Ведь отослать Законодательный корпус – значит самому объявить о разобщенности властей и провозгласить своего рода разрыв между Францией и императором.

Все согласились с мнением великого канцлера и сочли приостановление заседаний Законодательного корпуса крайне нежелательным. Но никто не мог ничего утверждать относительно неуместности собраний Законодательного корпуса во время кампании. Заметив, что все начинают запинаться, доходя до этой части своих речей, Наполеон прервал обсуждение, завершив его резкими и решительными словами. «Вот видите, – сказал он, – вы все готовы советовать мне умеренность, но никто не решается заверить меня, что в один несчастный день, каких бывает много на войне, законодатели не предпримут сами или по подстрекательству каких-нибудь интриганов попытку мятежа. А я не могу не считаться с подобным подозрением. Всё менее опасно, чем подобная возможность». Никого более не слушая, он подписал декрет, который приостанавливал заседания Законодательного корпуса со следующего дня, 31 декабря, и приказал Савари изъять из типографии копии доклада Ленэ, что не помешало докладу стать с той поры столь известным.

Декрет, доставленный в Законодательный корпус, произвел там глубокое впечатление. В одну минуту он превратил во врагов 250 человек, подавляющее большинство которых были совершенно покорны и хотели только обнародовать подлинные факты касательно того, что местная администрация, сообразуя свое поведение с поведением главы империи, позволяла себе акты произвола, переходившие в тиранию.

Впечатление, произведенное на общество, оказалось еще хуже. Предположили, что в Законодательном корпусе были сказаны вещи самые серьезные и произошли откровения самые важные. Враги, желавшие падения имперского правительства, спешили всюду разгласить, что Наполеон пребывает в полном разладе с общественными властями, что ему предлагали мир, но он от него отказался, а поэтому потоки крови, которым предстоит пролиться, будут проливаться только ради его самого. Эта повсеместно распространившаяся пагубная мысль была правдой в прошлом, но в настоящую минуту она являлась клеветой!

Однако Наполеону всё равно нужно было обратиться к Франции и возбудить ее патриотизм, даже если общественные власти и не спешили служить ему так, как ему хотелось. Поэтому он задумал выбрать в Сенате чрезвычайных комиссаров из числа военных и гражданских деятелей страны и отправить их на места, дабы использовать их авторитет для облегчения набора в армию, сбора налогов и довольствия, обучения и организации корпусов и отправки национальных гвардейцев. Чтобы комиссары могли справиться с этой задачей, он наделил их чрезвычайными и неограниченными полномочиями.

Перед отъездом Наполеон пожелал встретиться и поговорить с ними. Он был взволнован и искренен и нашел для обращения к ним пронзительные слова. «Я не боюсь признаться, – сказал он, – что слишком много воевал; я строил громадные планы и хотел обеспечить Франции владычество над миром! Я ошибался, мои планы были несоразмерны численности нашего населения. Мне пришлось призвать к оружию всё население, и я признаю, что прогресс общественного мнения и смягчение нравов не позволяют превращать всю нацию в нацию солдат. Я должен искупить вину за то, что слишком полагался на фортуну, и я ее искуплю. Я добьюсь такого мира, какого потребуют обстоятельства, и этот мир будет унизителен только для меня. Мне, совершившему ошибку, надлежит страдать, мне, а не Франции. Она не совершала ошибок, она проливала ради меня свою кровь и не отказывала мне ни в каких жертвах! Пусть же она получит славу за мои дела и обладает ею всецело. Себе же я оставлю только честь мужественно отказаться от великих притязаний и ради счастья моего народа пожертвовать планами, осуществление которых потребовало бы таких усилий, каких я не хочу более требовать. Отправляйтесь, господа, и объявите в ваших департаментах, что я намерен заключить мир, что я требую крови французов не ради своих планов и себя, как угодно говорить некоторым, а только ради Франции и целостности ее границ; что я прошу у них только средств отбросить врага с нашей территории, что враг вторгся в Эльзас, Франш-Конте, Наварру и Беарн, и я зову французов на помощь французам; что я хочу вести переговоры на границе, а не в центре наших провинций, разоренных полчищами варваров. Я буду вместе с ними, как генерал и солдат. Отправляйтесь и донесите до Франции подлинное выражение моих чувств».

Заслышав благородные извинения гения, признававшего свои ошибки, старцы, отправлявшиеся в провинции, были охвачены энтузиазмом. Они окружили Наполеона, пожимали ему руки, выказывая охватившее их глубокое волнение, и большинство из них, расставшись с ним, тотчас пустились в путь. Увы! Почему он не обратился с этими прекрасными словами к Законодательному корпусу? Он узнал бы, что правда – самое мощное средство воздействия на людей, и, быть может, ему не пришлось бы распускать этот орган, быть может, Законодательный корпус весь поднялся бы, чтобы рукоплескать императору и призвать Францию последовать за ним на поля сражений.

Положение с каждой минутой становилось всё более угрожающим, и важно было срочно отправить последние силы нации навстречу врагу. Армии коалиции со всех сторон пересекали границы. Генерал Бубна, который выдвинулся первым, пройдя вдоль склонов Юрских гор, подошел к Женеве и вступил в этот город без единого выстрела. Коллоредо и Мориц Лихтенштейн с легкими дивизиями и австрийскими резервами, пройдя за Берн, направились к Понтарлье с намерением двигаться на Оксон. Корпус Алоиза Лихтенштейна, также проходивший через Понтарлье, должен был направиться на Безансон, чтобы заслонить эту крепость, в то время как Дьюлаи собирался передвинуться через Монбельяр на Везуль. Маршал Вреде с баварцами и вюртембержцами бомбардировал Гюнинген, атаковал Бельфор и выдвинул кавалерийскую разведку к Кольмару. Князь Витгенштейн блокировал Страсбург и Киль; русская и прусская гвардии остались в Базеле при государях коалиции.

Таковы были расположения армии Шварценберга после перехода через Рейн. Перейдя через Юру и обойдя наши оборонительные укрепления, он намеревался выдвинуть 160 тысяч человек из бывшей Богемской армии через Франш-Конте и расположиться на холмах Бургундии и Шампани, откуда текут к Парижу Сена, Об и Марна. Бывшая Силезская армия под командованием Блюхера, составлявшая 60 тысяч человек, переходила в ту минуту через Рейн в Майнце и намеревалась выдвинуться между нашими крепостями, предоставляя заботу блокировать их войскам, оставшимся в тылах. Обе армии вторжения должны были объединиться в верховьях Марны, между Шомоном и Лангром, и затем передвинуться единой массой в угол, образуемый Марной и Сеной.

Первого января 1814 года Блюхер перешел через Рейн в Мангейме, Майнце и Кобленце, встретив не больше сопротивления, чем армия Шварценберга в Юре, и неприкосновенность французской территории была нарушена сразу во всех пунктах.

В действительности, при имевшемся состоянии сил, Франции было весьма трудно оказать какое-либо сопротивление такой массе вторгшихся врагов. У границы в Юре, где вторжение стало неожиданным, не было никаких войсковых соединений; Мортье со Старой гвардией, поначалу направленный в Бельгию, только возвращался форсированными маршами с севера на восток через Реймс, Шомон и Лангр. На границе Эльзаса маршал Виктор со 2-м пехотным и 5-м кавалерийским корпусами находился в Страсбурге, где едва успел предоставить недолгий отдых войскам и зачислить в них небольшое количество новобранцев. Его корпус насчитывал не более 8–9 тысяч полувооруженных и полуодетых пехотинцев. Перемещение сборных пунктов к Парижу во многом усилило трудности набора войск. Однако в 5-м кавалерийском корпусе Виктор располагал 4 тысячами старых испанских драгун, несравненных конников, настроенных против врага самым решительным образом. При виде неприятеля, дебушировавшего через Базель, Бельфор и Безансон, маршал поостерегся выдвигаться ему навстречу от Кольмара к Базелю, а напротив, отошел и занял позицию на Вогезском хребте, оставив в Страсбурге с запасом провианта 8 тысяч конскриптов и национальных гвардейцев под началом генерала Брусье. Храбрый маршал был очевидным образом растерян, однако его прекрасная кавалерия обрушивалась на русские и баварские эскадроны, опрокидывала и рубила их саблями.

При известии о переходе неприятеля через Рейн у Майнца, произошедшем 1 января, Мармон с 6-м пехотным и 1-м кавалерийским корпусами отступил, оставив в Майнце 4-й корпус под началом Морана, сократившийся из-за тифа с 24 до 11 тысяч человек. По дороге он подобрал дивизию Дюрютта, отправлявшуюся на Кобленц и отделенную от Майнца, куда она не смогла вернуться. Первой мыслью Мармона было двигаться в Эльзас на помощь Виктору. Но когда он увидел, что Эльзас захвачен неприятелем и почти оставлен нашими войсками, уже достигшими вершин Вогезов, он расположился на обратных склонах этих гор, то есть на Сааре и Мозеле, дабы осуществить соединение с Виктором в Меце, Нанси или Люневиле. Он также столкнулся с большими трудностями в пополнении своего корпуса из-за недостатка времени и перемещения сборных пунктов. Его войско насчитывало около 10 тысяч пехотинцев и 3 тысячи конников, составлявших 1-й кавалерийский корпус, и ему пришлось еще больше ослабить себя, оставив несколько подразделений в Меце и Тьонвиле.

Ней располагал двумя дивизиями Молодой гвардии, которые концентрировал в Эпинале.

Итак, неприятель вторгся в Эльзас, Лотарингию и Франш-Конте. Союзники всюду обещали щадить население и поначалу держали слово из страха вызвать волнения. В деревнях царил ужас. Крестьяне Лотарингии, Эльзаса и Франш-Конте, весьма воинственные по характеру и по традиции, охотно подняли бы мятеж против врага, если бы имели оружие и какие-нибудь войсковые корпуса для поддержки. Но ружей им недоставало так же, как и всем жителям Франции, а быстрое отступление маршалов обескураживало их. Они покорялись неприятелю с отчаянием в душе.

Отступление войск сопровождалось достойным не меньшего сожаления уходом главных чиновников. После долгих обсуждений правительство приказало префектам, супрефектам и прочим представителям властей отступать вместе с войсками, дабы обременить неприятеля созданием администрации в захваченных провинциях. Решение было вызвано воспоминанием о том, какие трудности испытывали сами французы в завоеванных странах в случае исчезновения местных властей. Возможно, так и имело бы смысл действовать в стране, где нет партий, враждебных правительству, готовых поднять мятеж при приближении вражеских войск. К несчастью, во Франции, где после двадцати пяти лет революции осталось множество партий, которых не мог более сдерживать побежденный Наполеон, отсутствие властей имело весьма неприятные последствия. Оставшись без надзора префектов и полиции, его противники помогали неприятелю учреждать враждебные режиму администрации и даже готовились к провозглашению Бурбонов. Подобная картина редко встречалась в деревнях, наиболее сильно страдавших от вторжения, однако в городах, где общественное мнение было более переменчивым, а невзгоды вторжения почти не ощущались, разражались порой самые опасные манифестации, в которые вносили вклад не только роялисты, но и население, уставшее от деспотизма и войны. Так, в довершение всех бед, Франция не смогла повторить благородный пример патриотизма, который подала в 1792 году, и не самой малой виной императорского режима стало то, что она явилась перед вторгшимися врагами обессилевшей и разделенной.

Наши армейские корпуса отступали, оставляя за спиной беззащитных и разоренных крестьян и отчаявшихся городских жителей, чутко прислушивавшихся к посулам коалиции, которая представляла себя не завоевательницей, а освободительницей. Прискорбная картина дополнялась тем обстоятельством, что речам городского населения нередко вторили и славные солдаты, уставшие от невзгод и униженные непрерывным отступлением. Старые солдаты не дезертировали, но конскрипты без зазрения совести покидали ряды, и маршалы Виктор и Мармон уже потеряли таким образом несколько тысяч человек.

Положение становилось крайне опасным, особенно если подумать, что после письма Меттерниха от 10 декабря, в котором он подтверждал получение ноты от 2 декабря и обещал сообщить о ней членам коалиции, французское правительство не получило более ни одного сообщения. Молчание союзников в соединении с наступлением их армий, по-видимому, указывало, что они уже не думают о переговорах и заняты только довершением нашего уничтожения.

Как ни был активен Наполеон, он успевал собрать силы для сопротивления только к тому времени, когда будет уже захвачена значительная часть территории, и ему приходилось мириться с оккупацией наиболее богатых провинций, терпеть мятежные демонстрации в оккупированных городах и публичное провозглашение имени Бурбонов. Перемирие, даже на самых жестких условиях, стало бы для него в подобном положении счастьем среди великого несчастья, ибо остановило бы армии вторжения, и даже если бы ему не удалось договориться с державами коалиции, он мог бы выиграть еще два месяца, столь необходимых для создания средств обороны. Наполеон был слишком проницателен, чтобы верить, что враги, которых не остановили ни усталость, ни суровая зима, приостановят движение ради простых переговоров. Он даже был убежден, что они отказались от мысли о переговорах и хотят заключить мир только в Париже. Однако попытка ничего не стоила, ибо в случае неудачи положение просто осталось бы прежним. И Наполеон решился на последнюю попытку переговоров, как ни слаба была надежда на успех.

Он решил послать в лагерь союзников Коленкура и доверил ему две миссии: вести переговоры о мире и попытаться добиться перемирия, если это будет возможно сделать, не выказав чрезмерного испуга. Условия мира остались почти прежними. Наполеон притязал на большую линию Рейна, захватывавшую у Голландии северный Брабант, однако отказывался от возражений против Оранского дома и от притязания создать в Вестфалии государство для короля Жерома. Уступая часть территории Италии Австрии, Наполеон ничего не требовал для себя, но желал получить удел для принца Евгения, для принцессы Элизы и, если возможно, для братьев, Жерома и Жозефа. Как мы видим, отличие этих условий от плана мира, задуманного Наполеоном после получения франкфуртских предложений, было не очень существенным.

Дабы добиться перемирия, Коленкур должен был тайно предложить Австрии немедленную сдачу крепостей Венеции и Пальмановы, что повлекло бы за собой уступку линии Эча, а Пруссии – крепостей Гамбурга и Магдебурга. Естественным следствием оставления четырех крепостей в Италии и Германии должно было стать скорейшее возвращение их гарнизонов, что доставило бы не менее 10 тысяч человек Итальянской армии и 40 тысяч – Рейнской. Договорились, что Коленкур тотчас отправится к французским аванпостам и оттуда напишет Меттерниху о том, что в ответ на мирные предложения, доставленные от его имени Сент-Эньяном, и официальное приглашение начать переговоры, он, Коленкур, прибыл к аванпостам и готов отправиться для переговоров в Мангейм или любое иное место, какое будет угодно выбрать монархам-союзникам.

Если Коленкур, прибыв к аванпостам, так и останется там в унизительном положении, что было возможно, наградой за его унижение станет свидетельство того, что Наполеон хочет мира и трудности происходят не от его упрямства. Когда Франция увидит, какому обращению подвергается ее переговорщик, общественное мнение переметнется на его сторону.

Наполеон и сам готовился к отъезду, дабы поддержать попытку возобновления переговоров своим мечом. Коленкур отбыл к французским аванпостам 5 января. Он направился в Люневиль, место, прославленное договором, заключенным во времена более счастливые, и, подъезжая к Вогезам, встретил стремительно отступавшие французские армии, впереди которых спасались бегством чиновники. Он слышал речи солдат и населения, видел обнищание офицеров, дезертирство новобранцев и осмелевших роялистов, говоривших о мире, законности и даже свободе. Превосходный гражданин и храбрый военный, Коленкур с сокрушенным сердцем смотрел на захваченные провинции и обращенных в бегство солдат. С гражданской скорбью соединялась в нем скорбь отцовская, ибо с фортуной Наполеона была связана и его собственная фортуна, то есть фортуна его детей, и он был глубоко опечален нависшей над императорским троном опасностью. Он поспешил написать Наполеону, описав всё, что видел, в особенности подавленность некоторых военачальников, сохранявших верность, но совершенно обескураженных, и умолял императора прислать более приемлемые условия мира. В то же время он написал Меттерниху, что удивлен его молчанием, трудно объяснимым в связи с сообщением Сент-Эньяна, что надеется получить от него ответ и ожидает его на аванпостах, в готовности отправиться туда, где будет угодно вести переговоры.

Дойдя через Вреде до Меттерниха, запрос Коленкура поставил министра в весьма затруднительное положение, ибо отказ от переговоров после проявленных им мирных инициатив стал бы проявлением непоследовательности, шокирующей и даже опасной: ведь обе стороны стремились завоевать общественное мнение в Европе и в самой Франции. Меттерних и император Франц по-прежнему склонялись к переговорам, правда, с чуть б\льшими притязаниями относительно Италии, но воображение остальных союзников, после того как по желанию Англии и под давлением германских страстей военные действия решили продолжать, снова воспламенилось. Неожиданная легкость, с которой удалось проникнуть в Швейцарию и во Францию, убедила их, что остается только двигаться вперед, чтобы завершить войну сообразно самым смелым пожеланиям, и если послушать их, можно было решить, что им не следует опасаться иного врага, кроме собственных разногласий. Правда, разногласия эти были велики. Австрия не хотела, чтобы датчан приносили в жертву Бернадотту, а короля Саксонии – Пруссии, Александр желал в точности обратного. Тирольцы хотели тотчас перейти под скипетр Австрии, а Бавария требовала предварительного возмещения. Англия думала только об основании монархии Оранского дома, чтобы закрыть Франции дорогу к Шельде, а Австрия, прежде чем согласиться с ее притязаниями, желала, чтобы Англия обещала ей свое влияние против России. Среди этих споров трудно было принять решение о чем бы то ни было, тем более решение о приостановлении военных операций.

Между тем стало известно об обстоятельстве, весьма счастливом для коалиции: о скором прибытии самого лорда Каслри, не побоявшегося покинуть министерство иностранных дел, чтобы представлять Англию при монархах-союзниках. До сих пор Англию в коалиции представляли лорд Каткарт, храбрый военный и слабый дипломат, и лорд Абердин, мудрый человек, которому ставили в упрек чрезмерное миролюбие. Однако недостаточно было иметь простых послов, каковы бы ни были их заслуги, в совете государей, где все державы были представлены императорами, королями или премьер-министрами. И Сент-Джеймский кабинет решил послать на передвижной конгресс коалиции самого выдающегося из своих членов, лорда Каслри, дабы умерить страсти, поддержать согласие, выдвинуть на первый план пожелания Англии и, добившись их удовлетворения, по всем другим вопросам выступать за умеренные решения. Отбыв из Лондона в конце декабря и остановившись на некоторое время в Голландии для совета с принцем Оранским, он собирался появиться во Фрайбурге во второй половине января. Никто не захотел бы принимать решения или давать ответы без него.

Ожидание лорда Каслри и доставило Меттерниху средство ответить французскому переговорщику. Он передал Коленкуру, что, поскольку Англия решила прислать в лагерь союзников министра иностранных дел, необходимо дождаться его прибытия, прежде чем установить место, цель и направление новых переговоров.

Коленкур передал его ответ Наполеону и стал ждать на аванпостах, остерегаясь привлекать публичное внимание к своей особе, дабы не усугублять унизительность своего положения.

Наполеон питал слишком мало иллюзий, чтобы удивиться приему, который нашел Коленкур. С каждым днем его войска отступали всё дальше вглубь страны, и он не мог больше откладывать отъезд в армию. Маршал Виктор в конечном счете полностью отошел за Вогезы, оставив все проходы. Его героическая кавалерия, не разделявшая подавленности своего начальника, по-прежнему атаковала неприятельские эскадроны и рубила их саблями, но Виктор отошел на Эпиналь, а затем на Шомон и занял позицию в верховьях Марны у Сен-Дизье, потеряв 2–3 тысячи человек из-за переутомления и дезертирства. У него оставалось не более 7 тысяч пехотинцев и 3500 конников.

Мармон, попытавшись оказать сопротивление Блюхеру на Сааре, отступил на Мец, оставил там в качестве гарнизона дивизию Дюрютта и отошел на Витри. В его распоряжении имелось 6 тысяч пехотинцев и 2500 конников. В верховьях Марны к Виктору и Мармону присоединился Ней с двумя дивизиями Молодой гвардии, в то время как Мортье, выдвигавшийся со Старой гвардией к Лангру, отступал к Бар-сюр-Обу, теснимый Дьюлаи и принцем Вюртембергским.

Наполеон льстил себя надеждой, что при продолжении отступления можно будет быстро пополнить корпуса Мармона, Виктора и Макдональда и довести каждый из них до 15 тысяч солдат. Их уже немного пополнили, но дезертирство и необходимость оставлять гарнизоны в крепостях сократили их до тех малых размеров, которые мы только что привели. Гвардия, которую Наполеон надеялся довести до 80 тысяч пехотинцев, не составляла и 30 тысяч, 7–8 тысяч из которых находились в Бельгии под началом генералов Роге и Барруа, 6 тысяч – под началом Нея в Сен-Дизье, 12 тысяч – под началом Мортье в Бар-сюр-Обе. Правда, в Париже завершалась организация еще примерно 10 тысяч. Конная гвардия из 10 тысяч человек, годных к службе, насчитывала 6 тысяч снаряженных всадников, половиной которых располагал Мортье, а другой – Лефевр-Денуэтт. Последний поспешно возвращался с Шельды на Марну. Одна из резервных дивизий, которые формировали в Париже, составлявшая не более 6 тысяч человек и вверенная генералу Жерару, отбыла на Об еще до укомплектования, чтобы подкрепить маршала Мортье; другая, насчитывавшая 4 тысячи совершенно не обученных солдат, отправилась в Труа под началом генерала Амелине. Кавалерийский резерв, формировавшийся в Версале, уже предоставил 3 тысячи всадников, которых генерал Пажоль повел в Осер. Таковы были ресурсы, собранные к январю. К ним следует добавить национальных гвардейцев, прибывавших из Пикардии в Суассон, из Нормандии в Мо, из Бретани и ОрлеанJ в Монтро и из Бургундии в Труа.

Весьма ценным ресурсом в ту минуту были бы испанские войска, если бы их можно было подтянуть. Но известий о приеме, оказанном герцогу Сан-Карлосу и договору, заключенному в Валансе, по-прежнему не поступало. Фердинанд VII, с нараставшим нетерпением ожидавший, когда откроются двери его тюрьмы, имел не больше новостей, чем французы. Молчание было дурным знаком и в любом случае не позволяло оголять границу прежде, чем станет известно, уйдут ли за Пиренеи испанцы и англичане. Тем не менее Наполеон приказал маршалу Сюше направить 12 тысяч человек на Лион, а маршалу Сульту – 15 тысяч человек на Париж, и тех и других – на почтовых. Он присоединил к ним две из четырех резервных дивизий, формировавшихся в Бордо, Тулузе, Монпелье и Ниме. В Париж Наполеон отправил также дивизию из Бордо численностью 4 тысячи человек, а в Лион – дивизию из Нима численностью 3 тысячи. Положение Наполеона было таково, что подобные ресурсы приобретали огромное значение. Войска, отправленные в Лион, должны были войти в состав армии Ожеро; отправленные в Париж – усилить разнородное соединение войск, в которых Наполеон рассчитывал черпать по мере их готовности, чтобы поддерживать ужасающую борьбу, ожидавшуюся между Сеной и Марной. Наконец, Наполеон занялся обороной столицы.

Не раз, даже во времена процветания, испытывая своего рода предчувствие, открывавшее ему последствия его ошибок, но не заставлявшее их избегать, Наполеон представлял себе европейские армии у подножия Монмартра, и при каждом из зловещих видений задумывался об укреплении Парижа. Затем, подхваченный потоком замыслов и страстей, он расточал миллионы в Алессандрии, Мантуе, Венеции, Пальманове, Флиссингене, Текселе, Гамбурге и Данциге и ничего не уделял столице. Если бы он занялся ее обороной во времена расцвета, то вызвал бы у парижан лишь улыбку, и зло было бы невелико. Но в январе 1814 года Наполеон заставил бы их содрогнуться и усилил недобросовестность одних и растерянность других. Однако, по его мнению, неприступность Парижа почти гарантировала успех будущей кампании, ибо могла доставить ему свободу движений между Марной, Обом и Сеной. При его превосходном знании мест и обладании всеми переправами Наполеон мог получить огромное преимущество перед неприятелем, настичь его на какой-нибудь ошибочной позиции и одолеть. Поэтому он непрестанно думал о вооружении Парижа, но опасался морального воздействия подобных мер предосторожности. В конечном счете он удовольствовался тем, что заранее и без шума выбрал места, где можно будет возвести редуты, подготовил мощные частоколы для укрепления оград и сооружения тамбуров перед воротами, собрал значительное количество артиллерии и боеприпасов, решив организовать оборону в последний момент, с помощью сборных пунктов и населения города, в котором содержались его ресурсы, его семья, его правительство и ключ ко всему военному театру.

Наполеон распорядился также и о некоторых мерах относительно Бельгии, Италии, Мюрата и папы. Будучи недоволен генералом Деканом из-за оставления им Виллемштадта, он заменил его отличившимся в последние годы генералом Мезоном, предписав последнему расположиться с тремя бригадами Молодой гвардии и батальонами 1-го корпуса в укрепленном лагере перед Антверпеном и постараться сдержать врагов на Шельде, грозя напасть на их тылы, если они двинутся на Брюссель. Макдональду с 5-м и 11-м корпусами и 3-м кавалерийским корпусом Наполеон предписал отступить на Аргоны, а оттуда на Марну. Принца Евгения он просил прислать ему, если это возможно, не поставив под угрозу линию Эча, сильную дивизию, которой назначалось пройти через Турин и Шамбери и усилить Ожеро. Наполеон продолжил хранить молчание в отношении Мюрата, который с каждым днем становился всё настойчивее и грозил присоединиться к коалиции, если ему не уступят Италию справа от По. Наконец, не зная, что делать с папой в Фонтенбло, откуда его могли похитить неприятельские летучие отряды, и не желая возвращать его в Италию из опасения усложнить итальянские дела, Наполеон приказал отправить Пия VII в Савону. Поскольку австрийцы до сих пор не смогли ни форсировать Эч, ни приблизиться к Генуе, Савона оставалась безопасным местом.

Покончив с распоряжениями, Наполеон решился на отъезд. Императрица в его отсутствие должна была осуществлять регентство, как она делала во время предыдущей кампании, имея тайным советником Камбасереса. Жозефу было поручено содействовать ей и даже подменить ее, если она покинет Париж, ибо, предполагая защищать Париж до последнего, Наполеон не решался оставить в нем жену и сына. В случае отъезда Марии Луизы Жозеф и другие братья Наполеона, собравшиеся теперь в Париже, должны были подать Национальной гвардии пример мужества и умереть, если придется, защищая трон, более важный для них, чем троны Испании, Голландии или Вестфалии, ибо он был не только величайшим, но и единственным оставшимся.

Накануне отъезда Наполеон принял офицеров Национальной гвардии, которой намеревался вверить внутреннюю и внешнюю безопасность Парижа. Национальную гвардию набирали не из тех храбрых и крепких горожан, которые способны доблестно защитить то, что им вверили, но могут и неловко всё испортить, а из людей зажиточных, враждебных революциям, не забывших, что Наполеон спас Францию от анархии, хотя и винивших его в пагубной войне. Заботу охранять жену и сына от посягательств анархистов или роялистов Наполеон предполагал предоставить Национальной гвардии. Он принял офицеров гвардии в Тюильри, бок о бок с женой и сыном, затем, встав среди гвардейцев и показав им ребенка, призванного некогда к столь высоким целям, а ныне обреченного, быть может, на изгнание и гибель, он сказал им, что намерен удалиться, дабы защитить их семьи и выкинуть из Франции неприятеля, но, отбывая, передает на сохранение в их руки самое дорогое, что у него есть после Франции, и отбывает спокойным, полагаясь на их честь. Вид великого человека, доведенного после стольких чудес до подобных крайностей, державшего на руках сына и полагавшегося на их преданность, произвел на гвардейцев самое горячее впечатление, и они совершенно искренне обещали не отдавать никому славный трон Франции. Увы! Они в это верили! Кто из них мог предвидеть в ту минуту, какие сцены произойдут вскоре в Тюильри и расстроят предусмотрительные меры не только тех, кто его занимал, но и их преемников, и преемников их преемников!

На следующий день Наполеон отбыл в Шалон и перед отъездом крепко сжал в объятиях жену и сына, не зная, что обнимает их в последний раз. Мария Луиза плакала, боясь, что больше не увидит мужа. Ей и в самом деле не суждено было увидеть его вновь, хотя похитить его у нее должны были вовсе не неприятельские ядра! Ее весьма удивили бы, наверное, если бы сказали, что ее муж умрет на далеком острове в океане, пленником Европы и забытый ею! Что до Наполеона, его бы не удивили никакие предсказания, ибо он ожидал всего – и беспримерного предательства и беспримерной преданности от людей, которых глубоко знал и с которыми, тем не менее, вел себя так, будто не знал их совсем.

LII

Бриенн и Монмирай

Отбыв из Парижа утром 25 января, Наполеон прибыл в Шалон-сюр-Марн уже к вечеру. Бертье приехал прежде него. Старый маршал Келлерман, по-прежнему занимавшийся управлением сборными пунктами, также отправился туда. Примчались в Шалон-сюр-Марн и Мармон с Неем. Они были весьма встревожены, хотя обыкновенно опасность не внушала им робости. Располагая лишь остатками войск, маршалы настоятельно требовали подкреплений и надеялись, что Наполеон приведет их. К сожалению, Наполеон привез им только самого себя; это было немало, но недостаточно, чтобы противостоять массе обрушившихся на Францию врагов. Наполеон долго говорил со своими соратниками и описал им положение следующим образом.

Все его силы сводились к войскам, приведенным маршалами: 7 тысячам пехотинцев и 3500 конникам Виктора; 6 тысячам пехотинцев и 2500 конникам Мармона; 6 тысячам пехотинцев Нея. Кроме того, три маршала обладали 120 орудиями в неплохих упряжках. В двенадцати лье, в Арси-сюр-Обе, генерал Жерар располагал резервной дивизией в 6 тысяч человек; в восемнадцати лье, в Труа, Мортье располагал 15 тысячами солдат Старой гвардии, пеших и конных, что доводило численность всех соединений в целом до 46–47 тысяч человек. Лефевр-Денуэтт прибывал с легкой конницей гвардии, насчитывавшей 3 тысячи всадников, и с несколькими тысячами пехотинцев, что давало 50 с лишним тысяч человек в наиболее угрожаемой части территории. Это не считая второй резервной дивизии (которую организовывал в это же время генерал Амелине в Труа), кавалерии, формировавшейся на Сене под началом Пажоля, и соединений Национальной гвардии. Разумеется, этих сил было мало против 220–230 тысяч испытанных солдат, двигавшихся к столице. В Париже формировались еще две дивизии Молодой гвардии и несколько линейных батальонов; из Бордо подъезжали несколько испанских дивизий, и, наконец, Макдональд подходил через Арденны с 12 тысячами человек. Все эти подкрепления были куда менее значительны, чем подкрепления, ожидаемые неприятелем; на первое же время, для первого столкновения, имелось 50 тысяч человек против 230 тысяч. Тем не менее не следовало отчаиваться. Войска неприятеля – многочисленные – но раздробленные, должны были неизбежно ошибиться.

Союзники выдвигались к Парижу двумя дорогами – с востока от Базеля и с северо-востока из Майнца – и не могли двигаться иначе, ибо им приходилось связывать свое движение с войсками, действовавшими в Нидерландах. Помимо вынужденного разделения на армию Блюхера (бывшую Силезскую) и армию Шварценберга, неприятель дробил свои силы и по второстепенным причинам. Блюхер оставил часть войск для блокады Майнца и Меца; колонны Шварценберга двигались в большом удалении друг от друга: колонна Бубны следовала через Женеву, колонна Коллоредо – через Оксон и Бургундию, колонна Дьюлаи и принца Вюртембергского – через Лангр и Шампань, колонна Вреде – через Эльзас. Наконец, колонна Витгенштейна находилась в окрестностях Страсбурга. Имелись еще кое-какие подразделения у Безансона, Бельфора и Гюнингена. Невозможно было одинаково верно направить такое множество разрозненных корпусов, чтобы вовремя сконцентрировать их для сражения. К тому же сама конфигурация мест должна была подтолкнуть неприятеля к ошибкам, которыми и следовало воспользоваться.

При движении к столице Франции с северо-востока и с востока, после перехода через Маас и Сону, открывается котловина, в центре которой лежит Париж и куда стекают под углом Марна и Сена, соединяясь близ Парижа. Блюхер двигался к Сен-Дизье на Марне; Шварценберг следовал за Мортье вдоль Сены. Это предоставляло возможность атаковать любого из них теми силами, какие удалось собрать. К 25 тысячам солдат Нея, Виктора и Мармона Наполеон намерен был добавить подразделение Лефевра-Денуэтта с многочисленной артиллерией. Поднявшись вверх по Марне до Сен-Дизье, можно было быстро повернуть вправо, подтянуть Жерара и Мортье и обрушиться с 50 тысячами человек на колонну Шварценберга. Имелась вероятность добиться успеха. Первое же достигнутое нами преимущество остановило бы уверенное движение войск коалиции.

Если война продолжится, можно будет, маневрируя между Сеной и Марной, добиться и других преимуществ, и быть может, значительных. Между линиями Марны и Сены имеется промежуточная линия, линия Оба, умножавшая трудности для нападавшего и средства обороны для атакуемого. Произвольно или вынужденно разделяя войска между несколькими реками, не владея переправами, которые займем исключительно мы, неприятель предоставит тысячи возможностей разбить его, которые нужно будет тотчас использовать, а в этом можно было положиться на Наполеона. Тем временем подойдут войска из Испании, из глубины страны, ободрится население, воодушевленное нашими успехами. От Лиона к Безансону подойдет Ожеро и будет беспокоить неприятеля в его тылах; коменданты крепостей будут совершать частые вылазки против слабых корпусов, оставленных для блокады, и если фортуна не совсем от нас отвернется, случится какое-нибудь славное сражение, и Коленкур подпишет почетный мир.

Наполеон выказывал спокойствие и, казалось, верил в то, что говорил, – его гений всё еще различал множество скрытых возможностей. В конце концов ему удалось сообщить часть своей уверенности маршалам, и он оставил их менее подавленными, чем они были до встречи с ним. Самым воодушевленным в ту минуту казался Мармон. Ней был печален: герой Москворецкой битвы, казалось, еще не оправился от поражения в Денневице.

Той же ночью Наполеон приказал маршалу Келлерману собирать в Шалоне отступавшие подразделения, за исключением сборных пунктов, которым надлежало продолжать движение на Париж, набирать отовсюду национальных гвардейцев и баррикадировать города и местечки, в которых имелись мосты через Марну. Он предписал Макдональду, завершавшему попятное движение, остановиться в Шалоне и охранять Марну. Мортье он предписал покинуть Труа, присоединиться к Жерару на Обе и держаться наготове; Пажолю следовало наблюдать за мостами через Сену и Йонну в Ножане, Монтро, Сансе, Жуаньи и Осере и, заходя правее, перехватывать части, которые попытаются проникнуть к Луаре.

Утром 26-го Наполеон передвинулся на Витри. К нему присоединился Лефевр-Денуэтт. Вместе с ним, Мармоном, Неем и Виктором Наполеон располагал 33–34 тысячами человек. Неприятель занимал Сен-Дизье. Наполеон приказал Виктору выбить союзников с их позиции, что и было исполнено с редкой энергией. Присутствие Наполеона вдохнуло во всех мужество. В Сен-Дизье вернулись, захватив пленных из русского корпуса Ланского. Вот что происходило тем временем у союзников.

Александр отправился в Лангр, куда за ним последовали и государи, и послы союзников. Значительная часть армии князя Шварценберга была разбросана в верховьях Марны и Оба, между Шомоном и Бар-сюр-Обом, и пребывала в ожидании Блюхера, подходившего через Сен-Дизье. В Лангре принялись обсуждать положение, что было необходимо, дабы сообразоваться с разделением войны на периоды, установленные Меттернихом. В самом деле, первый период, состоявший в выдвижении к Рейну, а затем и второй, состоявший в выдвижении за Вогезы и Арденны, завершились. Оставалось осуществить третий, самый трудный, – выдвижение на Париж. Мнения относительно третьего периода сильно разделились, и в решении этого вопроса все рассчитывали на прибывшего, наконец, лорда Каслри. Дабы не продлевать неприличное молчание в отношении Коленкура, ему временно назначили в качестве места будущих переговоров Шатийон-сюр-Сен. Этой уступки с большим трудом добились от Александра, который уже склонялся к тому, чтобы вести переговоры только в Париже.

Армии тем временем старались сблизиться. В то время как армия Шварценберга была разбросана вокруг Лангра, Блюхер покинул Нанси, прошел через Сен-Дизье, оставив в нем подразделение Ланского, дабы создать впечатление, будто спускается на Шалон вдоль Марны, а сам, напротив, двинулся от Марны к Обу на соединение с Шварценбергом, дабы воодушевить своим присутствием армию, пресечь ее колебания и решиться на смелый марш на Париж. Оставив у Кобленца корпус Сен-При, часть корпуса Ланжерона перед Майнцем и корпус Йорка – перед Мецем, Блюхер подходил с корпусом Сакена и остатком корпуса Ланжерона. Подобрав оказавшийся на его пути авангард Витгенштейна под командованием Палена, он вел с собой тридцать с лишним тысяч человек. Он прошел в поперечном направлении от Марны к Обу в ту самую минуту, когда Наполеон подходил в Сен-Дизье. В верхней части течения, то есть у Сен-Дизье, Марна отдалена от Оба только на десять – пятнадцать лье.

Таково было положение союзников к вечеру 27 января, когда Наполеон вступил в Сен-Дизье. Там он узнал, что Блюхер прошел перед ним, чтобы воссоединиться, вероятно, с колонной, преследовавшей Мортье на Обе. Не колеблясь ни минуты, Наполеон решил двигаться за ним по пятам, преследовать его неустанно, догнать и разгромить. Перерезав его коммуникации, перехватывая помощь, которую могли доставить ему оставленные позади корпуса, обладая возможностью догнать Блюхера до присоединения к Шварценбергу, Наполеон имел все шансы застать его на плохой позиции и извлечь из этого большую выгоду.

Поднявшись вдоль Марны до Жуанвиля, Наполеон мог двинуться по дороге, которая ведет к Обу в Бриенне, но это влекло за собой потерю целого дня. Он предпочел тотчас свернуть вправо на поперечную дорогу, ведущую прямо к Бриенну. Путь лежал через леса и долины, которые можно было пересечь за два марша. Он рекомендовал Мортье и Жерару оставаться на Обе и держаться там, пока он к ним не присоединится. По дороге из Жуанвиля в Дульван, по которой не захотел идти сам, он направил подошедшую часть корпуса Мармона с дивизией Дюэма из корпуса Виктора и добавил к ним драгун Бриша, чтобы они разведывали местность и перерезали дорогу из Нанси, по которой могли подойти войска Блюхера, оставшиеся позади; сам же Наполеон с 17–18 тысячами человек Виктора, Нея и кавалерией двинулся на Бриенн поперечной дорогой.

Двадцать девятого января отбыли из Монтье-ан-Дера в Бриенн. Около 3–4 часов полудни Груши, командовавший армейской кавалерией, и Лефевр-Денуэтт, командовавший кавалерией гвардейской, дебушировав из Ажуйского леса, обнаружили на равнине кавалерию графа Палена, поддержанную несколькими легкими батальонами Щербатова. Поодаль виднелся городок Бриенн с его замком, построенным на возвышенности и окруженным лесом. За замком протекал Об. Многочисленные войска виднелись у Оба, и казалось, что они поворачивают обратно. Вот что означали их движения.

Добравшись до Бар-сюр-Оба, городка, расположенного на реке Об выше Бриенна, Блюхер вообразил, что Мортье будет пытаться перейти через реку, чтобы соединиться с Наполеоном у Марны, и решил ему помешать. Соответственно, он передвинулся на Бриенн, Лемон и Арси с намерением перерезать мосты через реку. Однако, узнав о появлении Наполеона, Блюхер спешно повернул обратно и теперь проходил с корпусом Сакена через Бриенн, возвращаясь к Бар-сюр-Обу. Прикрывая его движение, граф Пален с кавалерией и несколькими легкими батальонами Щербатова наблюдал за равниной и краем леса, из которого должна была дебушировать французская армия. Генерал Олсуфьев охранял подступы к Бриенну, который в то же время пересекал, отходя на Бар, большой артиллерийский парк пруссаков.

Узнав эскадроны графа Палена, Лефевр-Денуэтт ринулся на них со своей легкой кавалерией и оттеснил на батальоны Щербатова, вставшие в каре. Русская конница укрылась за пехотой и разместилась на правом фланге неприятельской линии, перед нашим левым флангом. Тем временем Олсуфьев развернулся перед городом, а корпус Сакена, остановленный в попятном движении, занял позицию рядом с Олсуфьевым, дабы прикрыть Бриенн: тогда через него мог бы безопасно пройти прусский артиллерийский парк.

Поскольку французская пехота еще не вышла из лесов, Наполеон был вынужден ограничиться артиллерийским обстрелом русской линии, и бой в течение двух часов сводился к обмену ядрами. Наконец начали дебушировать Ней и Виктор, и Наполеон приказал тотчас приступать к атаке. Виктор оставил дивизию Дюэма Мармону, а у Нея были только две слабых гвардейских дивизии;

то есть мы располагали от силы 10–11 тысячами пехотинцев и 6 тысячами конников. У Блюхера было не менее 30 тысяч человек. Наполеон, однако, не колебался, ибо считал не врагов, а часы. Он выдвинул Нея двумя колоннами прямо на Бриенн, справа направил на замок Бриенна бригаду из корпуса Виктора, а остальную часть корпуса передвинул на левый фланг, чтобы угрожать дороге из Бриенна в Бар и предрешить отступление Блюхера.

Поначалу такие диспозиции привели к желанному успеху. Молодая гвардия, ведомая Неем, не поколебалась под жестоким огнем и вынудила русскую пехоту отступить на Бриенн, хотя та и превосходила ее численно в три раза. К сожалению, происшествие на нашем левом фланге замедлило успех. На этом крыле слабая колонна Виктора, которую Наполеон направил на дорогу в Бар, очутилась перед русской конницей, целиком отведенной в ту сторону, тогда как наша конница находилась на другом крыле. Будучи атакована многими тысячами всадников, пехота Виктора отступила. Попятное движение левого крыла остановило напор Нея. Но тут бригада Виктора на правом фланге обошла Бриенн, пробралась через замковый парк, атаковала и захватила замок. Она едва не захватила и Блюхера с его штабом и взяла в плен сына канцлера Гарденберга. Французы, в свою очередь, потеряли доблестного контр-адмирала Баста. Захват доминирующей позиции сильно поколебал русских. Ней энергично потеснил их и вступил в Бриенн в ту самую минуту, когда артиллерия неприятеля завершила прохождение через город.

Наутро стало ясно, что мы имели дело более чем с 30 тысячами человек и теперь Блюхер отступил на просторную равнину, простиравшуюся за Бриенном, на дорогу в Бар-сюр-Об. Его преследовали с сотней орудий и осыпали ядрами до деревни Ла-Ротьер, где он остановился.

Неприятель оставил в руках французской армии около 4 тысяч человек убитыми и ранеными. Наши потери составили около 3 тысяч человек, но поскольку поле боя осталось за нами, наши раненые не входили в число потерь. Моральный эффект имел большее значение, чем материальный результат. Наши солдаты, павшие духом, когда Наполеон соединился с ними в Шалоне, начинали вновь обретать мужество.

Хотя Наполеон не приобрел всех ожидаемых выгод от внезапного появления среди разбросанных корпусов коалиции, тем не менее он дал ей ощутить свое присутствие и вынудил понять, что ей не удастся добраться до Парижа без боя, как она надеялась вследствие легкости первых движений. Позиция Бриенна превосходно подходила для этой цели.

Река Об, на которой остановился Наполеон после захвата Бриенна, делит надвое пространство, заключенное между Сеной и Марной. Разместившись на Обе, Наполеон оказался почти на одинаковом расстоянии от Марны и от Сены, имея возможность за два коротких перехода передвинуться к той или другой реке, дабы остановить неприятеля, который захочет двигаться к Парижу по дороге из Шалона или по дороге из Труа. Было маловероятно, что неприятель захочет выйти из этого треугольника, чтобы перенести военный театр за Марну или за Сену. Блюхеру ведь приходилось сохранять связь с войсками, которые действовали в Бельгии, а Шварценбергу – с войсками, действовавшими в Швейцарии. Кроме того, поскольку они были вынуждены не слишком удаляться и друг от друга, Блюхеру неизбежно приходилось двигаться вдоль Марны, а Шварценбергу – вдоль Сены, если только они не захотят объединиться и выдвигаться на Париж одной колонной.

В ту минуту обе неприятельские колонны, казалось, соединились в одну, естественным направлением движения которой стали Труа и берега Сены. Поэтому Наполеон занялся формированием своего основного соединения войск в Труа. По этой причине он и отправил Мортье со Старой гвардией из Арси на Труа. Он поместил Жерара с дивизией Дюфура, 1-й резервной, в Пине, на полпути из Бриенна в Труа. В самом Труа формировалась 2-я резервная дивизия под началом генерала Амелине, в ней числилось не более 4 тысяч человек. Наполеон распорядился доукомплектовать ее до 8 тысяч и усилить всеми национальными гвардейцами Бургундии. С Амелине и Жераром, насчитывавшими 12 тысяч человек, со Старой гвардией, насчитывавшей 15 тысяч, маршал Мортье мог располагать 27 тысячами человек. В ближайшие дни Наполеон надеялся присоединить к нему 15 тысяч солдат, прибывавших на почтовых из Испании, что должно было сформировать силы примерно в 40 тысяч человек. Присоединившись к Мортье с 25 тысячами, которыми он располагал сам, Наполеон мог выставить против армии Шварценберга 65 тысяч человек.

В то же время он вновь позаботился об обороне Сены и Йонны и повторил приказ отправить Пажолю, помимо небольшого резерва из Бордо, подходившего через Орлеан, всю кавалерию, имевшуюся в Версале. Пажолю с этими средствами предстояло охранять Монтро, Санс, Жуаньи и Осер и выдвигать кавалерийские части через Луэн к Луаре, дабы наблюдать за возможными движениями Шварценберга вне предположительного круга его операций.

На противоположной стороне, у Марны, Наполеон повторил приказ Макдональду передвинуться в Шалон со всеми, кого он вел из рейнских провинций, маршалу Келлерману – собрать в Ферте-су-Жуаре, Мо и Шато-Тьерри национальных гвардейцев, забаррикадировать мосты и свезти в эти пункты продовольствие. Силы там были меньшими; но показаться там мог только Блюхер, отделившись от Шварценберга, и в этом случае Наполеон, пристально следивший за движениями австрийского генерала, был готов погнаться за ним, чтобы захватить с тыла или с фланга.

Наполеон постарался также наметить путь армии от Парижа до берегов Оба и проложил его через Ферте-су-Жуар, Сезанн, Арси и Бриенн. В предвидении многократного маневрирования между Обом и Марной он предписал окружить Сезанн частоколом и сформировать в городке обширный склад продовольствия и боеприпасов. В Бриенне, где он расположился, Наполеон предписал всем командующим корпусами, в частности Мармону, окружить войска полевыми укреплениями, чтобы компенсировать наше численное меньшинство на случай атаки. Так, расположившись на Обе, почти на равном расстоянии от двух дорог, которыми могла следовать коалиция, он ждал двух вещей: когда окончательно сформируются войска и когда неприятель совершит ошибку.

Тем временем в лагере коалиции обсуждались важнейшие военные и политические вопросы. Союзники решали, вести ли переговоры с Наполеоном и нужно ли делать остановку в Лангре, или следует сразу же переходить к третьему этапу войны, не прибегая к переговорам лишь для того, чтобы убедиться в невозможности мира. Естественно, партия непримиримых во главе с Александром и пруссаками не хотела ни переговоров, ни остановок. Умеренная партия, возглавляемая австрийцами, хотела обратного. Решить вопрос предстояло лорду Каслри.

Лорд Каслри заявил, что после официального предложения Наполеону начать переговоры отказ от отправки полномочных представителей не только в указанный Францией Мангейм, но и в указанный союзниками Шатийон будет выглядеть в глазах Европы крайней непоследовательностью и весьма не понравится Англии;

что для поддержания достоинства держав продолжение переговоров абсолютно необходимо. Спешившему двигаться на Париж императору Александру и жаждавшим мести пруссакам он сказал, что в результате переговоров не придется брать на себя серьезных обязательств, ибо Наполеон наверняка откажется от границ 1790 года, а если согласится, то будет так унижен и ослаблен, что одни будут отомщены, а другие ободрены. Таким образом, без поспешности можно будет довести положение дел до желаемого состояния, избежав упреков в непоследовательности и не обидев венский двор, чье содействие в настоящей войне совершенно необходимо. Поддержав мнение тех, кто хотел переговоров в Шатийоне, лорд Каслри полностью удовлетворил Австрию.

Двадцать девятого января, в тот день, когда был дан бой в Бриенне, державы коалиции приняли решение послать в Шатийон полномочных представителей. Ими стали Штадион от Австрии, Разумовский от России, Гумбольдт от Пруссии и лорд Абердин от Англии. К последнему присоединились лорд Каткарт, посол Англии в России, и сэр Чарльз Стюарт, посол Англии в Пруссии. Лорд Каслри также решил отправиться в Шатийон, чтобы следить за ходом переговоров, при необходимости руководить ими и самому судить о том, чего от них можно ожидать.

Энгельберт фон Флорет был послан Меттернихом вперед под предлогом подготовки жилья для многочисленных дипломатов конгресса, но в действительности для того, что дать уже прибывшему туда Коленкуру откровенные и, мы бы сказали, мудрые советы, если бы они были совместимы для Наполеона с его славой. Меттерних еще не отвечал на запрос Коленкура о перемирии и теперь хотел объясниться с ним и по этому предмету. Он передавал Коленкуру, что не говорил о перемирии, поскольку подобное предложение не имеет шансов быть принятым, что сохранил и сохранит предложение в тайне, чтобы помешать им злоупотребить. Союзники хотят мира или ничего, хотят заключить его быстро и на условиях, которые будут сообщены отдельно. Франции следует доверять англичанам, ибо они из числа союзников самые умеренные; им следует выказать доверие, особенно лорду Абердину. Нужно ловить случай для переговоров, поскольку такового может более не представиться, а в случае отказа союзники предадутся разрушительным идеям, которым Австрия, при всем ее сожалении, противостоять не сможет. Император Франц будет этим огорчен из-за дочери, но всё равно останется верен союзникам, с которыми его связывают интересы австрийской монархии и обязательства, взятые во время последней войны. А потому он умоляет зятя хорошенько это обдумать и покориться жертвам, которых требуют обстоятельства;

ведь ему самому, императору Австрии, пришлось приносить немало жертв, он их принес и всё же вернулся позднее к положению, приличествующему его империи. Нужно уметь покоряться необходимости, передавал в заключение Меттерних, чтобы избежать величайших и непоправимых несчастий.

Энгельберту фон Флорету было запрещено сообщать что-либо заранее об условиях мира и даже намекать на них. Но советы, которые он передавал, достаточно ясно указывали, что речь пойдет уже не о франкфуртских условиях.

Оставалось решить вопрос военный. Князь Шварценберг, игравший в военных делах такую же роль, какую играл Меттерних в делах политических, возглавлял, естественно, тех, кто хотел остановиться в Лангре, дождаться результата переговоров и избавить себя от опасностей выдвижения на Париж. Предстояло столкнуться с Наполеоном, а ведь он настолько же усиливался при приближении к своим ресурсам, насколько союзники ослаблялись при удалении от своих. Впереди было решающее сражение, всегда опасное с таким генералом, как он, и с такими отчаянными солдатами, как его солдаты, а ведь в случае поражения были бы разом утеряны плоды последних побед. К этим соображениям присоединялись и другие, о трудностях обеспечения средствами. Из-за оставленных у крепостей войск приходилось двигаться ближе к Марне, чем к Сене, и при дальнейшем выдвижении войска должны были вступить в бесплодную Шампань, где имелось вино, но не было хлеба, оставив при этом Наполеону плодородную Бургундию. Это была еще одна причина дождаться результата переговоров и прибытия подкреплений, прежде чем снова выдвигаться вперед.

Пока продолжалось обсуждение, внезапно пришло известие, что Блюхер, хоть и оставил больше половины войск вокруг Майнца и Меца, обогнал армию Шварценберга и готов броситься навстречу Наполеону с наименьшей частью своих сил. После такого известия обсуждать уже было нечего, следовало двигаться на помощь дерзкому прусскому генералу и уже только после этого обдумывать дальнейшие действия. Поэтому 30 января, на следующий день после боя в Бриенне, князь Шварценберг привел в движение все свои корпуса на обоих берегах Оба. Блюхер отошел за Ла-Ротьер, на лесистые высоты Трана. Шварценберг построил позади него корпуса генерала Дьюлаи и принца Вюртембергского, которые в погоне за Мортье остановились в Бар-сюр-Обе. Левый фланг, состоявший из австрийских резервов под командованием Коллоредо, Шварценберг направил на Вандёвр на левом берегу Оба, дабы угрожать правому флангу Наполеона и сдерживать маршала Мортье. Баварцев на правом фланге он передвинул на Экланс за Траном и послал приказ Витгенштейну, уже добравшемуся до Сен-Дизье, выдвигаться к Сулену. Корпус Йорка, оставленный перед Мецем, получил приказ двигаться к Сен-Дизье. В центр, где Блюхера уже поддерживали принц Вюртембергский и Дьюлаи, Шварценберг подтянул русскую и прусскую гвардии.

Это было огромное сосредоточение сил, ибо Блюхер после боя в Бриенне сохранил 28 тысяч человек, считая войска Сакена, Олсуфьева и Палена; Дьюлаи и принц Вюртембергский подвели не менее 25 тысяч человек;

столько же солдат оставалось у маршала Вреде, и еще столько же – у князя Коллоредо; русская и прусская гвардии насчитывали 30 тысяч человек, корпус Витгенштейна – 18 тысяч, корпус Йорка – 15 тысяч. В целом войска союзников составляли 170 тысяч человек, 100 тысяч из которых были сосредоточены вокруг Ла-Ротьера. Наполеон располагался прямо перед ними, опершись одним крылом на Об, а другим – на лесистую высоту Ажу, прикрывшись в центре только самой деревней Ла-Ротьер. Сколько же войск могло быть у него на таких позициях? Тридцать тысяч человек, если судить по бою 29 января, а возможно, 40–45 тысяч, если к нему успел присоединиться Мортье, находившийся, как известно, в Труа. Представлялась небывалая возможность наброситься на Наполеона прежде, чем он получит подкрепления, и одолеть его силами 170 тысяч человек, из которых 100 тысяч уже собрались на равнине Ла-Ротьер.

Этот решающий довод положил конец дискуссиям предыдущих дней, и было решено дать сражение. К тому же жить между Шомоном и Бар-сюр-Обом было невозможно, следовало либо выдвигаться вперед, либо отступать, а поскольку отступать никто не хотел, сражение сделалось неизбежным.

Тридцать первого января Наполеон всё еще оставался на позиции, и было решено атаковать его 1 февраля на равнине Ла-Ротьер. Вот каким был план сражения. Сакен, Олсуфьев, Щербатов и Пален атакуют и захватят Ла-Ротьер. Тем временем генерал Дьюлаи передвинется на Дьенвиль и захватит мост через Об, на который Наполеон опирался правым флангом, а принц Вюртембергский, выдвинувшись с противоположной стороны через лес Экланса, захватит деревушки Ла-Жибри и Шомениль, примыкавшие к Ажуйскому лесу, на которые Наполеон опирался левым флангом. Вреде атакует левый фланг, где расположился Мармон. Вслед за этими 70 тысячами человек будут двигаться в резерве русская и прусская гвардии, что доведет количество солдат до 100 тысяч. Наконец, Коллоредо на левом берегу Оба, и Витгенштейн с Йорком, двигаясь через Суленский лес, исполнят двойное обходное движение и окружат Наполеона.

Наполеон мог выставить не более 32 тысяч человек против 170 тысяч союзников. Правда, он обладал тщательно выбранной позицией, своим гением и преданными солдатами. Мы увидим, как он использовал эти ресурсы.

С утра Наполеон заметил движение в войсках Блюхера и, зная, что на другом берегу Оба у Вандёвра показался Коллоредо, подумывал покинуть берега реки и отступить на Труа, чтобы соединиться с Мортье и противостоять войскам коалиции. Однако днем он узнал от нескольких перебежчиков и понял из явных диспозиций неприятеля, что его намереваются атаковать с фронта в Ла-Ротьере. Отступать теперь было бы бессмысленно и не в его характере. Наполеон решил отразить ожидаемую атаку и, только после того как окажет достаточно сильное сопротивление, чтобы не показаться ни деморализованным, ни побежденным, отступить.

Правый фланг французской армии опирался на Об в Дьенвиле, где под началом генерала Жерара располагались дивизия Дюфура (1-я резервная) и дивизия Рикара из корпуса Мармона. Центр, сформированный войсками Виктора в Ла-Ротьере, перерезал большую дорогу и тянулся до Ла-Жибри. Левый фланг располагался перед Ажуйским лесом, защищенный ручьем и деревней Морвилье. Состоявший из корпуса Мармона, сократившегося до одной дивизии Лагранжа, левый фланг насчитывал не более 4 тысяч человек, обладая, правда, множеством пушек, которые Мармон искусно расположил, чтобы сдерживать баварцев, когда они атакуют ручей и Морвилье. Наконец, сам Наполеон с двумя дивизиями Молодой гвардии, всей кавалерией и многочисленной артиллерией держался позади Ла-Ротьера и чуть слева в резерве, чтобы иметь возможность оказать помощь либо Мармону, либо Виктору.

Огонь был открыт только около двух часов полудни. Блюхер выдвинулся на Ла-Ротьер двумя сильными колоннами, одна из которых состояла из войск Сакена, а другая – из войск Олсуфьева и Щербатова. Бурная канонада развязалась с обеих сторон. Вскоре Блюхер захотел перейти к более серьезным действиям и двинул свои пехотные полки на первые дома Ла-Ротьера. Деревню занимала дивизия Дюэма из корпуса Виктора. Наши молодые солдаты, засевшие в домах и садах и забаррикадировавшие все выходы, встретили солдат Блюхера ожесточенным огнем и остановили их.

Тогда как в центре Блюхер столкнулся с этой преградой, Дьюлаи прошел позади него, передвинулся на Дьенвиль и столкнулся там с нашим правым крылом, расположившимся перед городком и на берегах Оба. Жерар расставил часть своих войск внутри городка, а другую часть – на равнине, под прикрытием большого количества орудий. Дьюлаи, поначалу встреченный, как и Блюхер, мощной канонадой, был не более удачлив и тщетно пытался подступиться к городку. Он потерял много людей, но не смог в него прорваться. Дабы обеспечить себе больше шансов на успех, он решил атаковать Дьенвиль с обоих берегов Оба и передвинул бригаду Френеля на левый берег по мосту Юньенвиля, расположенного чуть выше по течению. Перейдя через Об и подойдя к Дьенвилю, бригада Френеля обнаружила, что мост забаррикадирован, и попала под ружейный огонь множества тиральеров, засевших на берегу реки. Ей пришлось занять позицию на вершине холма напротив Дьенвиля и обстреливать его из пушек через Об. Дивизия Дюфура на другом берегу переносила обстрел с редкостной выдержкой и отвечала на него не менее смертоносным огнем.

На нашем правом фланге, как и в центре, союзники также столкнулись с упорным сопротивлением. На левом фланге принц Вюртембергский, пройдя через леса Экланса, попытался захватить деревню Ла-Жибри, фланкировавшую Ла-Ротьер и примыкавшую к Ажуйскому лесу, занятому Мармоном. Там находилось подразделение Виктора, которому пришлось отступить и оставить селение. Но Виктор, встав во главе одной из своих бригад, отбил Ла-Жибри и далеко оттеснил вюртембержцев.

На оконечности поля битвы, там, где линия союзников огибала наш левый фланг, баварцы дебушировали из Суленского леса и развернулись вдоль ручья Морвилье, но были остановлены Мармоном, превосходно расположившим свою артиллерию и использовавшим ее самым устрашающим образом.

Так, после двух часов бурного артиллерийского и ружейного огня, неприятель нигде не выиграл участка. В четыре часа полудни он предпринял решающее усилие. Блюхер, позади которого разместились русская и прусская гвардии, двинулся на Ла-Ротьер, а император Александр послал бригаду своих гвардейцев на подмогу принцу Вюртембергскому, чтобы содействовать его атаке на Ла-Жибри. Бой сделался ожесточенным. Колонны Сакена вступили в Ла-Ротьер, были оттуда вытеснены, затем прорвались в деревню снова, сражаясь только с дивизией Дюэма, состоявшей не более чем из 5 тысяч человек. Тем временем, заполняя пространство между Ла-Ротьером и Ла-Жибри, кавалерия гвардии, сопровождаемая конной артиллерией, ринулась на кавалерию Палена и Васильчикова и опрокинула ее на пехоту Щербатова. Но была остановлена русской пехотой, атакована с фланга драгунским корпусом и потеряла в этой стычке часть своих пушек. Принц Вюртембергский при поддержке русской гвардии прорвался в Ла-Жибри, а баварцы, устыдившись того, что их останавливает горстка солдат, перешли, наконец, через ручей, захватили деревню Морвилье и дебушировали на равнину перед Ажуйским лесом, дабы избавиться от нашей артиллерии, причинявшей им огромный ущерб.

Минута была критической, и, хотя уже стемнело, Наполеон решил не оставлять за неприятелем столько преимуществ. Понимая, что отступление с честью возможно только после устрашения противника, он внезапно бросил две дивизии Молодой гвардии, бывшие его последним ресурсом, на два основных пункта. Он направил на Ла-Ротьер дивизию Роттембурга под началом Удино с приказом опрокидывать всех на своем пути, а сам повел дивизию Менье на левый фланг, к Мармону, отступившему на деревню Шомениль, и Виктору, потерявшему Ла-Жибри. Дивизии под предводительством Наполеона и Удино двинулись вперед с решимостью отчаяния. Дивизия Менье остановила баварцев и вюртембержцев между Шоменилем и Ла-Жибри. Возглавивший пехоту Роттембурга Удино потеснил солдат неприятеля и даже сумел отбить у них Ла-Ротьер.

Спустилась темнота, в деревне завязался яростный рукопашный бой, и только в десять часов вечера, когда неприятель уже не мог помешать нашему отступлению, героический Удино отошел от Ла-Ротьера на Бриенн. Наше попятное движение исполнилось в правильном порядке, прикрываемое дивизиями Молодой гвардии и драгунами Мило. В то время как отступал центр, состоявший из гвардии, кавалерии и остатков корпуса Виктора, левый фланг под началом Мармона благополучно отошел через Ажуйский лес, а правый фланг под началом Жерара, выказавший себя непоколебимым в Дьенвиле, отступил, не потерпев поражения, вдоль Оба, убив и ранив значительное количество солдат неприятеля.

Так закончился ужасный бой, в котором 32 тысячи человек героически сопротивлялись 100 тысячам. Он оказался возможным благодаря искусству и энергии Жерара, правильному применению Мармоном его артиллерии, героической преданности маршалов Удино и Виктора и, превыше всего, неукротимой стойкости Наполеона. Он потерял около 5 тысяч человек убитыми и ранеными и вывел из строя 8–9 тысяч солдат союзников. Подобная разница в боевых потерях доставляла, конечно, удовлетворение, но была слабым военным успехом, ибо малейшие потери оказывались для нас гораздо более чувствительны, чем самые значительные потери для коалиции.

Перейдя без происшествий через Об, Наполеон 2 февраля остановился в Пине, а 3-го передвинулся в Труа. После сражения со столь превосходящими силами коалиции нам не переставала грозить огромная опасность. Союзники, казалось, собрали между Бар-сюр-Обом и Труа все свои войска, и если бы они продолжили совместное движение на Париж, их вряд ли удалось бы остановить. После боев 29 января и 1 февраля у Наполеона оставалось не больше 25–26 тысяч солдат. Мортье, с которым он соединился в Труа, располагал примерно 15 тысячами, а генерал Амелине – 4 тысячами, что доводило общую численность сил до 45 тысяч человек. А ведь Шварценберг с Витгенштейном и Блюхером располагали 160 тысячами, за вычетом потерь двух последних боев;

и это было не всё, ибо Блюхер собирался получить подкрепление не только корпусом Йорка, подходившим из Меца, но и корпусом Ланжерона, готовым подойти из Майнца, и корпусом Клейста, оставившим блокаду Эрфурта. Через несколько дней войска коалиции могли дойти до 200 тысяч солдат; как же противостоять им силами 40–50 тысяч? Солдаты по-прежнему верили в Наполеона, хотя некоторое количество молодых солдат и дезертировали, а вот командиры, которые на поле боя показывали солдатам пример величайшей преданности, обладали достаточным опытом, чтобы видеть всю опасность почти безнадежного положения, и вне поля боя падали духом. Они были исполнены великого уныния, которое не давали себе труда скрывать, и мало-помалу уныние начинало охватывать и нижние чины.

Наполеон, однако, не был подавлен. Он обнаруживал новые ресурсы там, где никто не подозревал об их существовании, старался, чтобы их заметили и другие, и выказывал не безмятежность и веселость, что было бы неприличным притворством в подобных обстоятельствах, но выдержку и решимость, приводившие в отчаяние тех, кто хотел бы видеть его более покорным событиям. На французскую армию надвигалась масса, превосходившая ее по меньшей мере в четыре раза, и, подобно туче, она затмевала все взоры и ужасала сердца. Все представляли, как придется давать генеральное сражение под стенами Парижа с силами, настолько несоразмерными, что победа будет невозможна, и всем хотелось любой ценой предотвратить опасность, и предотвратить ее посредством заключения мира, каким бы он ни оказался. Прибыв 3 февраля в Труа, Наполеон был засыпан представлениями благоразумного Бертье и Маре, ставшего благоразумным во времена последних бедствий. Оба самым настоятельным образом выражали твердое желание любой ценой договориться в Шатийоне о мире.

Мир был и в самом деле возможен, ибо в Шатийон как раз прибыли полномочные представители держав коалиции, расположенные подписать мир, но на условиях границ 1790 года и исключения Франции из будущих европейских договоренностей. Коленкура приняли вежливо и холодно, и он догадался, что ему подготовили жестокие предложения, весьма далеко ушедшие от франкфуртских условий. Секретарь австрийской миссии Энгельберт фон Флорет, которому было поручено тайно передать французскому переговорщику благожелательные советы, сказал ему: «Договаривайтесь любой ценой, ибо если вы пренебрежете этой возможностью, как в Праге и во Франкфурте, другой возможности уже не представится».

Напуганный этими советами и желавший узнать, какие жертвы станут навязывать Франции, Коленкур не смог добиться от фон Флорета объяснений, но вынес из беседы уверенность, что ради спасения Парижа, а вместе с Парижем и императорского трона, придется покориться жертвам куда более значительным, чем франкфуртские. Он написал Наполеону и умолял его предоставить ему б\льшую свободу действий для переговоров, ибо инструкции, которые предписывали ему требовать не только Шельду, но и Ваал, не только законного влияния на судьбу уступленных провинций, но и обладания частью их для братьев Наполеона, звучали полнейшей бессмыслицей в таком положении. Не доверяя Маре, он написал Бертье, просил его прислать ему точную информацию о военном положении и заклинал его, как благородного и верного спутника императора, употребить всё свое влияние на то, чтобы тот уступил.

Наполеону пришлось терпеть не только письмо Коленкура с требованием новых инструкций, но и настоятельные просьбы Бертье и даже Маре. Поступавшие со всех сторон известия только подогревали пыл тех, кто окружал Наполеона. Австрийские корпуса двигались на нашем правом фланге за Йонной. Четыре-пять тысяч казаков обнаружились за Сансом и угрожали Фонтенбло. На левом фланге у Марны положение было не менее тревожным. Маршал Макдональд, отступивший на Шалон, был выбит оттуда неприятелем и отступил на Шато-Тьерри. Доходили слухи, что он отброшен к Мо. Пехотные (11-й и 5-й) и кавалерийские (2-й и 3-й) корпуса, которые он вел с собой и которые Наполеон оценивал не менее чем в 12 тысяч человек, сократились до 6–7 тысяч. Толпы разбежавшихся солдат рассеялись между Мо и Парижем, сея ужас на своем пути.

Неприятель надвигался на парижан тремя дорогами: от Осера, Труа и Шалона – и только на одной из них имелась сила, способная прикрыть Париж. Сила, которой командовал сам Наполеон и которая добилась, как говорили, преимущества в бою 29 января, но была поставлена в самое невыгодное положение после сражения 1 февраля. Кроме того, поговаривали о волнениях в Вандее, и казалось, что в этом краю, некогда столь спокойном и столь признательном Наполеону, вновь был готов вспыхнуть мятеж. Наконец, сообщали, будто Мюрат, зять императора, возведенный им на трон, только что предал и альянс, и родину, и родственные узы, и выдвинулся в тыл принцу Евгению.

Все эти обстоятельства вызвали только гнев Наполеона, но не поколебали его. Там, где другие видели повод для страха, он усматривал повод для надежды. Он подозревал, что к нему приближается какой-то австрийский корпус, и подумывал броситься на него и сокрушить. Опасность, нависшая над Макдональдом, и манера его преследования наводили на мысль, что армия союзников разделилась и передвинула одно из своих крыльев на Марну. Именно этого Наполеон желал и на это надеялся. Поэтому он и передвинул Мармона к Арси-сюр-Обу и предписал маршалу провести разведку в направлении Сезанна и Фер-Шампенуаза, чтобы быть в курсе движений неприятеля и быть готовым воспользоваться первой же его ошибкой.

Ему нужно было всё же ответить на мольбы Бертье, Маре и Коленкура, а главное, на сигналы тревоги из Парижа. У него требуют свободы действий для переговоров?.. Что подразумевают под этим выражением?.. Если подразумеваются жертвы в Голландии, Германии и Италии, он готов их принести. Но согласиться на меньшее, чем Франция, подлинная Франция, чьи пределы закрепила Революция, – значит обесчестить себя без надежды на спасение. На самом деле, говорил Наполеон, с ним больше не хотят вести переговоров; хотят уничтожить и его самого, и его династию, а главное, Французскую революцию, и все предложения о переговорах – только ловушка. Если новое предложение о переговорах искренне, вероятно, ему готовят настолько унизительные условия, что они его обесчестят. Согласиться на подобное – невозможно! Для него, простого солдата, сойти с трона и даже умереть за него – ничто в сравнении с бесчестием. От него требуют невозможного, ибо требуют его собственной чести.

Не переставая на протяжении нашего долгого рассказа порицать политику Наполеона, находя ее бессмысленной и безрассудной, а всякие притязания за пределами Рейна и Альп – пагубными, осмелимся сказать, что на сей раз Наполеон видел дальше своих советников; но, как часто случается, его уже не слушали и ему не верили, потому что он слишком долго был неправ. Лишившиеся иллюзий дипломаты и доведенные до изнеможения генералы заклинали Наполеона остаться императором, и им было уже безразлично, какой станет его империя. Если он по-прежнему будет императором, они тоже сохранят то, что у них еще есть. А потому одни из любви, другие от усталости, некоторые из желания самосохранения говорили ему: «Спасите, сир, ваш трон – и вы спасете всё».

Наконец, поскольку тревога нарастала с часу на час, Наполеон, не желая уточнять жертвы и рассчитывая на гордость и патриотизм Коленкура, дал ему карт-бланш. Он не без основания надеялся, что Коленкур не сочтет это разрешением пойти на последние жертвы, и, вместе с тем, если придется пойти на уступки, чтобы вырвать столицу из рук неприятеля, будет свободен в выборе и сможет спасти ее. То была своеобразная уловка по отношению к самому себе, Коленкуру и чести, как он ее понимал, ибо так Наполеон и не уступал ничего, и уступал природные границы. Добавим, что это оказалась единственная слабость великого характера, вырванная у него настойчивыми просьбами соратников и министров, которая, впрочем, как мы вскоре увидим, была мимолетной.

Отправив Коленкуру разрешение действовать, Наполеон отдал несколько приказов применительно к крайним обстоятельствам, в которых оказался. Его упорное молчание в отношении Мюрата склонило того, наконец, к переговорам с Австрией. Условия его отступничества были следующими. Мюрат сохранит Неаполь и откажется от Сицилии, в возмещение за которую получит провинцию на материковой части Италии. Взамен он обещает выдвинуть против принца Евгения тридцать тысяч человек. Мюрат сдержал слово и выдвинулся к Риму, затем послал одну дивизию на Флоренцию, а другую – на Болонью. Он не объявлял о своих намерениях войскам, ибо у него осталось достаточно добрых чувств, чтобы краснеть за свое поведение, и достаточно хитрости, чтобы не говорить французским офицерам, в которых он нуждался, что намерен использовать их против Франции. Он потребовал, чтобы генерал Миоллис сдал ему замок Святого Ангела, а принцесса Элиза – цитадель Ливорно, заявив, что их оккупация необходима для исполнения замыслов императора. Миоллис и принцесса Элиза ответили отказом.

Наполеон приказал Фуше вновь отправиться в штаб-квартиру Мюрата и договориться о сдаче укрепленных постов, которой требовал король Неаполитанский, при условии сохранения личной свободы и собственности французов. Но в душе он поклялся отомстить Мюрату за столь черную неблагодарность и тотчас задумал причинить ему весьма серьезное неудобство. Туманное указание в договоре с Австрией на провинцию в материковой части Италии позволяло Мюрату надеяться на получение всей центральной части полуострова. Однако возвращение в Италию папы стало бы для притязаний Мюрата почти непреодолимым препятствием. Как мы знаем, Наполеон отправил Пия VII в Савону. Теперь он приказал отвезти его к аванпостам и объявить, что он волен вернуться в Рим. Так закончилась еще одна драма, столь похожая на испанскую: отправкой восвояси государя, земли которого Наполеон хотел забрать себе, изолировав его самого, и которого теперь был счастлив отпустить в надежде найти спасение в отказе от прежнего решения!

Гораздо важнее, чем Мюрат и папа, была возможность предоставить Италию самой себе, что стало еще одним запоздалым отказом от прежних решений. Наполеон предписал принцу Евгению спешно отступать на Турин, Сузу, Гренобль и Лион, чтобы двигаться на помощь Франции, сохранить которую было куда важнее, чем Италию.

Наполеон отдал последние приказы и в отношении Фердинанда VII, который по-прежнему сгорал от нетерпения вновь обрести свободу. Пришли, наконец, известия от герцога Сан-Карлоса. Он встретился в дороге с членами регентства, которые после долгих колебаний покинули Кадис и решились вернуться в Мадрид. Герцог увиделся в Аранхуэсе с ними и с главными деятелями Кортесов. Ответ не удивил никого. Прежде всего, они не желали отделяться от англичан, с которыми надеялись вскоре вторгнуться на юг Франции; не спешили они и возвращать Фердинанду VII власть, которой он мог вскоре воспользоваться досадным для них образом. По этим двум причинам они отказались примкнуть к договору, заключенному в плену, и с выражениями бесконечного сожаления, повиновения и преданности объявили, что признают подпись короля только тогда, когда он окажется на испанской территории и обретет полную свободу. К тому же они ссылались на весьма благовидный предлог: на статью Кадисской конституции, которая недвусмысленно заявляла, что всякая договоренность короля, подписанная им в плену, считается недействительной. Герцога Сан-Карлоса отправили обратно в Валансе, и несчастный Фердинанд впал в отчаяние.

На колебания уже не оставалось времени. Лучше было подвергнуться риску обмана со стороны Фердинанда VII, нежели удерживать его в плену, ибо это неизбежно возвращало нас в состояние войны с испанцами и вынуждало оставлять на Адуре войска, столь необходимые на Марне и Сене. Соответственно, Наполеон распорядился освободить Фердинанда и остальных испанских принцев, тотчас отправить их к маршалу Сюше, потребовать от них слова чести в отношении исполнения Валансейского договора и попытаться таким образом вернуть хотя бы гарнизоны Сагунто, Мекиненсы, Лериды, Тортосы и Барселоны. Если Сульта, удерживаемого в Байонне присутствием англичан, невозможно было отвести на Париж, то Сюше, имевшего дело с армией куда менее грозной, можно было отвести на Лион. Наполеон вновь предписал ему направить в Лион все войска, без которых он мог обойтись в Руссильоне, и приготовиться выдвинуть туда же остальную армию. Если бы Сюше привел в Лион 20 тысяч человек, а принц Евгений – 30 тысяч, исход войны, очевидно, мог бы оказаться другим.

Отправляя приказы 4, 5, 6 и 7 февраля, Наполеон использовал эти дни для наблюдения за движениями неприятеля и отдал еще несколько приказов, относившихся к обороне Парижа. Тревога в столице нарастала с каждым попятным шагом Макдональда на Марне. Жозеф требовал инструкций в отношении Марии Луизы и короля Римского и спрашивал, нужно ли в случае опасности оставлять их в Париже. Речь шла не об оставлении Парижа. Жозеф хотел знать, должен ли один из принцев при появлении неприятеля остаться в Париже с чрезвычайными полномочиями и сопротивляться до конца, а затем отправить за Луару императорскую семью, министров и главных сановников. Не желая ничего брать на себя в подобном предмете, Жозеф настоятельно просил Наполеона выразить свою окончательную волю по всем этим пунктам.

Наполеон имел совершенно определенное мнение по поводу того, что нужно делать с императрицей и королем Римским, если неприятель покажется перед Парижем. Он хотел, чтобы столица оборонялась, ибо хорошо понимал, что если она откроет ворота неприятелю, то в ней тотчас учредят правительство, которое будет уже не его правительством; но он не хотел оставлять в Париже жену и сына в то время, как будет энергично отбиваться от армий коалиции. Наполеон надеялся сохранить с Австрией связь, которая не позволит презреть человеческое уважение. Он не хотел, чтобы Мария Луиза попала в руки союзников, ибо полагал, что они не преминут воспользоваться ее слабостью, составят регентство и удалят его с трона. Или же отправят ее и короля Римского в Вену и окружат там заботами, как поступают в отношении честной женщины, скомпрометированной неудачным браком, а с ним обойдутся как с недостойным ее авантюристом и сошлют в какую-нибудь отдаленную тюрьму. И тогда его сына воспитают в Вене как австрийского принца! Такая перспектива глубоко его потрясала. Конечно, Наполеон был прав, ибо у него и в самом деле заберут жену и сына. Но не меньшей правдой было и то, что если Париж опустеет, союзники воспользуются этим, чтобы вернуть Бурбонов.

Озабоченный более всего тем, чтобы его семья не попала в руки австрийцев, Наполеон предписал Жозефу письмом от 8 февраля действовать сообразно воле, выраженной им при отъезде. Другими словами, он повторил Жозефу приказ оставить в Париже при появлении неприятеля брата Луи с чрезвычайными полномочиями, в случае нужды остаться и самому и оборонять столицу до последнего, а императрицу, короля Римского, принцесс, министров, великих сановников и императорскую казну отправить на Луару.

Затем Наполеон указал, как следует оборонять Париж. Отказавшись от возведения каменных укреплений из страха встревожить население, он ограничился подготовкой частокола и артиллерии. Теперь, когда тревога достигла пика и осторожничать уже не имело смысла, Наполеон предписал и построить тамбуры перед воротами, установить редуты в ранее намеченных местах, прикрыть их артиллерией и поместить за ними национальных гвардейцев, вооружив их, в случае нехватки боевых ружей, охотничьими.

С 3 по 8 февраля Наполеон пребывал в Труа, а затем переместился в Ножан в ожидании, что неприятель допустит ошибку, которая послужит спасению. И вскоре ему показалось, что он заметил ее первые признаки.

После сражения в Ла-Ротьере союзники собрались в Бриенне на большой совет, чтобы обсудить, как лучше воспользоваться положением Наполеона, которое казалось им безнадежным, и после продолжительных дискуссий наметили следующие операции.

Какого бы превосходства над Наполеоном они ни добились, союзники по-прежнему боялись столкнуться к ним лицом к лицу и решить исход войны в сражении. Поэтому они решили маневрировать, прижимать его к Парижу, постепенно подводя к столице все армии коалиции, и одолеть сокрушительной массой, как сделали в Лейпциге. На правом фланге союзники оставили значительные силы для блокады крепостей. Перед Мецем оставался корпус Йорка, перед Майнцем – корпус Ланжерона, перед Эрфуртом – корпус Клейста. Теперь эти войска, включавшие около 36 тысяч человек, подмененные у крепостей другими войсками, были готовы прибыть на Марну. Однако невозможно было оставить их в изоляции на Марне, подставляя под удар Наполеона и не приобщая к достижению общей цели. Поэтому договорились, что Блюхер с 20 с лишним тысячами человек отправится присоединить их и этим доведет бывшую Силезскую армию до 60 тысяч человек, обеспечив ей независимое положение.

Блюхеру назначалось маневрировать со своей армией на Марне, теснить Макдональда на Шалон, Мо и Париж, заходя в тыл Наполеону, которому в результате придется отступать. Тогда князь Шварценберг, у которого после отделения Блюхера останется не менее 130 тысяч человек, начнет преследовать отступавшего Наполеона. Если же тот обратится против Шварценберга, Блюхер воспользуется этим, чтобы сделать еще шаг вперед. Так, поочередно продвигаясь вдоль Сены и Марны, союзники встретятся, как и эти реки, у Парижа и одолеют Наполеона объединившимися силами всей Европы.

Теперь же, даже разделенные, они столь сильны, что сумеют дать отпор Наполеону, если он попытается атаковать одну из армий. Блюхер с 60 тысячами человек считал, что ему нечего опасаться. Шварценберг, куда менее самонадеянный, полагал, что сможет противостоять Наполеону со 130 тысячами. К тому же, на том расстоянии от Парижа, на каком они находились, Сена и Марна протекали достаточно близко друг от друга, и оба военачальника, располагая многочисленной кавалерией, могли оказать друг другу помощь. Договорились, что Витгенштейн будет выдвигаться вдоль Оба и с помощью 6 тысяч казаков Сеславина держать связь с Блюхером, который двинется вдоль Марны, и со Шварценбергом, который двинется вдоль Сены.

В соответствии с этими диспозициями Блюхер 3 февраля передвинулся из Росне на Сент-Уан, а 4-го – из Сент-Уана на Фер-Шампенуаз, и, обнаружив корпус Йорка уже схватившимся с Макдональдом у Шалона, обошел маршала, вынудив его отступить на Эперне и Шато-Тьерри. После долгого отступления из Кельна на Шалон Макдональд располагал только 5 тысячами пехотинцев и 2 тысячами конников. В Шато-Тьерри он прибыл 8 февраля, преследуемый корпусом Йорка и угрожаемый с фланга Блюхером, который надеялся опередить его в Мо. Париж оказывался, таким образом, оголенным, и опасность, ставшая очевидной, вызывала у населения самую горячую тревогу.

Шварценберг, со своей стороны, нерешительно двинулся на Наполеона, опасаясь его малейших движений, и медленно шел на Труа, ведя со своим грозным противником арьергардные бои, с каждым днем всё более ожесточенные. Внезапно он начал сомневаться и тревожиться. Он узнал, что далеко на его левом фланге, то есть на Йонне, в Сансе, Жуаньи и Осере показались французские войска (то были войска Пажоля). Донесения из самых отдаленных пунктов сообщали, что французские корпуса, сформированные в Лионе под началом маршала Ожеро, начали наступление на Бубну, что быстро приближаются испанские войска, и что головы колонн замечены уже близ Орлеана. Шварценберг задумался, не замышляет ли Наполеон движение на его левом фланге, за Сеной и Йонной, и не являются ли Лионская армия, войска, замеченные на Йонне, и войска, прибывавшие из Испании, частью этого опасного движения. Поглощенный тревогой, он несколько забрал влево, тогда как Блюхер забрал вправо, что значительно увеличило разделявшее их расстояние. Шварценберг отвел Витгенштейна с правого берега Оба на левый, то есть из Арси в Труа, оставил Вреде перед Труа и выдвинул Дьюлаи на Вильнёв-л’Аршевек, а Коллоредо – на Санс, надеясь таким образом обезопасить свой левой фланг. Немногочисленные казачьи войска продолжали служить связующим звеном между двумя армиями, но пространство, их разделявшее, значительно увеличилось.

Наполеон, как тигр в засаде, готовый броситься на добычу, следил за своими противниками 6 и 7 февраля с нараставшей радостью, единственной радостью, которую ему еще дано было испытать, и колебался между двумя целями. То он хотел броситься на Коллоредо и Дьюлаи, неосмотрительно выдвинувшихся между Сеной и Йонной, то на Блюхера, двигавшегося у Марны. Седьмого февраля Наполеон отбросил колебания. Значительность результатов, которых можно было добиться, встав между Шварценбергом и Блюхером, и необходимость как можно скорее оказать помощь Макдональду и Парижу побудили его выдвигаться на Марну, и он с несказанным удовлетворением двинулся на Блюхера. Тем временем из Парижа прибыли несколько батальонов, набранных на сборных пунктах. С помощью этого ресурса Наполеон обеспечил небольшие пополнения корпусам Мармона и Виктора и дивизиям Жерара и Амелине, а с помощью подразделений, прибывших из Версаля, сумел несколько пополнить кавалерию. Наконец, он направил на Провен первую дивизию, прибывшую из Испании. Пятого февраля он передвинул Мармона из Арси на Ножан и сам передвинулся туда из Труа, прикрываясь сильными арьергардами, дабы скрыть свое движение от неприятеля.

Прибыв в Ножан, Наполеон начал свою великую операцию. Он приказал Мармону отбыть из Ножана с кавалерийским и пехотным авангардом на Сезанн, снабженный по его приказу обильными запасами. Разведав дорогу, Мармон должен был подтянуть и весь свой корпус. Восьмого февраля Наполеон направил на ту же дорогу на Сезанн Нея с дивизией Молодой гвардии и кавалерией Лефевра-Денуэтта. На следующий день он приготовился отбыть и сам, с Мортье и Старой гвардией. Три его корпуса включали около 30 тысяч человек.

Однако, направляясь на Марну, нельзя было оголять Париж со стороны Сены. Наполеон оставил на Сене маршала Виктора со 2-м корпусом, генералов Жерара, Амелине с резервными дивизиями, а за ними, в Провене, Удино с дивизией Молодой гвардии Роттембурга и войсками, подтянутыми из Испании. Виктору приказали оборонять Сену от Ножана до Бре; Удино назначалось подойти к нему на выручку при первых же пушечных выстрелах. Пажоль со своей кавалерией, батальонами, прибывшими из Бордо, и национальными гвардейцами должен был наблюдать за Монтро и мостами через Йонну до Осера. Наконец, между Провеном и Фонтенбло получили приказ расположиться две дивизии Молодой гвардии, организация которых завершалась в Париже. Все эти войска включали не менее 50 тысяч человек. Располагаясь за Сеной, в изгибе, который река описывает от Ножана до Фонтенбло, они должны были дать Наполеону время вернуться и предпринять против Шварценберга тот же маневр, что он намеревался предпринять против Блюхера.

Девятого февраля Наполеон выдвинулся с Сены на Марну, приказав всем держать его отсутствие в тайне. Исполненный надежд, он написал несколько ободряющих слов Коленкуру, обязав его не использовать слишком свободно данный ему карт-бланш, однако не отобрал его полностью. Так, отбывая на Марну, Наполеон думал решить судьбы Франции и собственную судьбу.

В то время как Наполеон двигался к Марне, наш несчастный полномочный представитель в Шатийоне претерпевал самые жестокие страдания, какие только может ощущать честный человек и добрый гражданин.

Дипломаты коалиции прибыли в Шатийон 3 и 4 февраля и поспешили нанести Коленкуру визит, выказав ему почтение, видимым образом относившееся только к его личности. На следующий день обменялись полномочиями, объявив, что представители четырех основных держав – России, Пруссии, Австрии и Англии – будут вести переговоры от имени всех дворов Европы, больших и малых, с которыми Франция пребывает в состоянии войны, что является наиболее удобным способом переговоров, но обнаруживает, как сильно на всех членов коалиции давит общее иго. В то же время устами представителя Англии было заявлено, что вопрос морского права из переговоров изымается и Великобритания не намерена согласовывать его даже со своими союзниками, ибо это вопрос вечного права, не зависящий от преходящих решений.

Возражения были неуместны, ибо в ту минуту Франции надлежало отстаивать вовсе не морское право. Однако Коленкур представил некоторые замечания, которые были выслушаны в ледяном молчании и оставлены без ответа. Коленкур не стал настаивать, и с ними не стали считаться. Договорились, что все предложения в ходе конгресса будут подаваться в виде нот, отвечать на них будут также нотами, а в случае необходимости устных замечаний все они будут в точности запротоколированы, что было новой мерой предосторожности во избежание возникновения недоверия между союзниками. Не чиня никаких препятствий по формальным вопросам, Коленкур попросил, чтобы скорее переходили к существу дела и объявляли условия мира. Однако ни в тот день, ни на следующий к существу дела не приступили. Наконец, 7 февраля, один из полномочных представителей, взяв слово от имени всех, торжественным и безапелляционным тоном зачитал следующую декларацию.

Франция должна вернуться к границам 1790 года, не претендовать более ни на какую власть на территориях, расположенных за этими пределами, и никоим образом не вмешиваться в разделы, которыми будут с ними произведены. У нее не только отнимали Голландию, Вестфалию и Италию (что было вполне естественно), но и не хотели, чтобы она имела мнение относительно того, что станется с этими обширными территориями. И такого рода условие распространялось как на территории за Рейном и Альпами, так и на территории перед ними. Прежде всякого продолжения переговоров на эти условия надлежало ответить «да» или «нет».

Никогда еще переговоры с побежденными не велись с подобной заносчивостью, да ведь мы еще и не были побеждены! В Бриенне мы вышли победителями, а в Ла-Ротьере 32 тысячи французов целый день оказывали сопротивление 170 тысячам солдат коалиции, которые так и не сумели ни окружить, ни разгромить их!

Присутствующие настолько ясно сами ощущали чудовищность предложений, что никто не взялся их комментировать, ибо наиболее враждебно настроенные опасались ослабить их комментарием, а умеренные не хотели их оправдывать. Едва сдерживая свои чувства, Коленкур заявил, что обязан представить свои замечания и требует, чтобы их выслушали. После некоторых колебаний решили продолжить заседание и выслушать Коленкура вечером того же дня.

Вечером Коленкур со сдержанным негодованием попытался представить убедительные и неопровержимые замечания. Он был солдатом и предпочел бы погибнуть последним из французов, сражаясь с врагами, нежели предаваться пустым дебатам на переговорах, где его не слушали и не отвечали ему. Но следовало всё снести, чтобы не упустить возможности мира, если таковая представится. И Коленкур с бесконечной сдержанностью, через которую всё же прорывалась горечь, напомнил о франкфуртских условиях, официально предложенных и официально принятых; возразил против сокращения Франции до ее старых пределов при том, что все державы уже приобрели или намеревались приобрести в Польше, Германии, Италии и на морях; спросил, что станется с провинциями, которые забирают у Франции, и, наконец, какова будет цена жертв, на которые согласится Франция, и будет ли, к примеру, немедленным следствием ее согласия приостановление военных действий.

Первое его замечание, которое относилось к франкфуртским предложениям, вызвало видимое замешательство послов союзнических держав. Возразить и в самом деле было нечего, и если бы нации признавали иного судию, кроме силы, переговорщики были бы тотчас осуждены. Надменный Разумовский, представлявший императора Александра, отвечал, что не понимает, о чем идет речь. Штадион, представлявший Венский кабинет и бывший главным и непосредственным автором франкфуртских предложений, заявил, что в его инструкциях о них ничего не сказано. Однако, как мог отрицать их лорд Абердин, самый искренний и прямой из всех представителей, присутствовавший при вручении предложений Сент-Эньяну? Он только пробормотал какие-то слова, свидетельствовавшие о замешательстве честного человека. А затем все дипломаты хором заявили, что речь уже не идет о подобных вопросах и сейчас надлежит думать не о франкфуртских предложениях, а о шатийонских; что на них надо дать немедленный ответ на этом же заседании и им поручено не обсуждать эти условия, а представить и получить точный и ясный ответ. Коленкур потребовал переноса заседания, что было принято, после чего все разошлись.

Коленкура охватывали то горечь, то возмущение, ибо предложения, которые осмелились ему сделать, были столь же оскорбительны по форме, сколь отвратительны по содержанию. Наполеону, конечно, случалось злоупотреблять победой, но никогда – до такой степени. Нередко он многого требовал от врагов, но никогда их не унижал. В любом случае, Наполеон не был Францией, вина одного человека не являлась виной всей страны, и люди, так демонстративно старавшиеся отделить Наполеона от Франции, не должны были наказывать последнюю за ошибки первого.

Как бы то ни было, Коленкур отчетливо понимал, что придется произнести безоговорочное «да», чтобы остановить союзников; а чтобы закрыть им путь в Париж, он готов был воспользоваться полученными от Наполеона неограниченными полномочиями. Превосходный гражданин, преданный Франции и императорской династии, он был в ту минуту неправ, ибо более заботился о троне Наполеона, нежели о его славе. Он был готов уступить, но всё же при одном условии: если неприятель тотчас остановится. Уступка без уверенности в том, что он спасет Париж и императорский трон, означала для Коленкура прискорбное унижение без всякого вознаграждения. В отчаянии, обратившись к тому из полномочных представителей, в ком он обнаружил человека под оболочкой дипломата, Коленкур попытался узнать, приостановит ли его жестокая жертва военные действия. Лорд Абердин, тщательно уклонявшийся, согласно принятому правилу, от частного общения с представителем Франции, всё же дал ему понять, что приостановление военных действий возможно лишь ценой немедленного и безоговорочного принятия представленных условий, и только после их ратификаций. Это было почти равнозначно требованию безоговорочной капитуляции при отсутствии уверенности в спасении, ибо за время ратификации могло случиться решающее сражение и участь Франции решилась бы силой оружия. Тем самым, не стоило труда прибегать к политическим мерам, коль скоро они не позволяли избежать силового решения. Поэтому Коленкур, хоть и имел карт-бланш, не осмелился дать согласие, которое хотели у него вырвать, и написал в штаб-квартиру, чтобы поделиться с Наполеоном своими тревогами.

Но уже на следующий день он получил от русского полномочного представителя странное заявление, что заседания конгресса приостановлены. Говорили, будто император Александр хочет снова посовещаться с союзниками, прежде чем дать дальнейший ход заседаниям. Последнее сообщение окончательно ввергло несчастного посланника в отчаяние. Он усмотрел в этой новости бесповоротную решимость низложить Наполеона и в глубоком страдании написал Меттерниху, чтобы тайно спросить у него, будут ли приостановлены военные действия, если он воспользуется полномочиями и примет выдвинутые условия. Поступок выдавал его отчаяние. Правда, признание было сделано единственному из дипломатов, который не хотел войны до победного конца. Но бывают минуты, когда следует скрывать даже самые благородные чувства. Теперь Коленкуру оставалось только дождаться ответа Меттерниха, с одной стороны, и ответа Наполеона – с другой.

Наполеон был на марше; при отбытии он приказал Коленкуру не торопиться. Собираясь играть ва-банк, он действовал теперь с уверенностью законченного игрока, почти не сомневающегося в успехе новой комбинации.

Благодаря счастливому обстоятельству, последней милости фортуны, Шампобер, через который Наполеон, отбывая из Ножана, намеревался выйти на дорогу на Монмирай, охранялся лишь 6 тысячами русских Олсуфьева. То есть он нашел почти оголенный пункт, через который мог вклиниться между корпусами неприятеля и сказать, что нашел брешь в его броне. Седьмого февраля Наполеон приказал Мармону передвинуться с частью кавалерии и пехоты из Ножана на Сезанн, предупредив, что последует за ним и сам. Восьмого числа он выдвинул в том же направлении Нея с дивизией Молодой гвардии и частью кавалерии гвардии. Наконец, 9-го он отбыл сам со Старой гвардией Мортье и заночевал в Сезанне.

Проселочная дорога из Ножана в Шампобер была разбита и за Сезанном стала почти непроходимой для тяжелых повозок. В двух лье от Сезанна к Сен-При подступают болота Сен-Гон, и среди них петляет речка Пти-Морен, текущая по направлению к возвышенным участкам, по которым проходит дорога из Монмирая в Мо. Днем 9-го артиллерия с большим трудом добралась только до Сезанна. Вдобавок там нашли Мармона, продвинувшегося до Шаптона, но вдруг возвратившегося и заявлявшего, что болота Сен-Гон непроходимы, высоты заняты неприятелем, а план сорвался. Наполеон вовсе не обеспокоился заявлениями Мармона, приказал выдвигаться на деревню Сен-При, через которую протекала Пти-Морен, и любой ценой преодолевать все преграды.

Он получил донесения из нескольких мест, которые сообщали, что в Монмирае русские, что позади в Этоже тоже русские, а пруссаки – на Марне. Зная, с каким неприятелем имеет дело, Наполеон был уверен, что сможет прорваться. Располагая вместе с Мармоном, Неем и Мортье 30 тысячами лучших солдат, он был убежден, что окажется между неприятельских корпусов, как только пересечет трудный участок – заболоченную местность между Сезанном и Сен-При.

Десятого февраля на рассвете начали движение. Мармон с кавалерией 1-го корпуса и дивизиями Рикара и Лагранжа, составлявшими 6-й пехотный корпус, двигался впереди. При приближении к речке Пти-Морен артиллерия начала увязать, но местные крестьяне подвели лошадей и помогли протащить пушки по топкому участку до моста в Сен-При. Берега реки обороняли немногочисленные тиральеры Олсуфьева; их разогнали и совершили переход. Кавалерия 1-го корпуса крупной рысью двинулась вперед. После перехода через Пти-Морен дорога спускается в лощину, где расположена деревня Бе, а затем идет на подъем и выходит на плато, посреди которого и находится Шампобер. Олсуфьев, располагавший многочисленной артиллерией, разместил на краю плато двадцать четыре пушки для обстрела лощины, в которую мы намеревались углубиться. Кавалерия 1-го корпуса устремилась вперед, попала под ядра Олсуфьева и ринулась на деревню Бе, сопровождаемая пехотой Рикара. Конники вперемешку с пехотинцами вступили в деревню и вслед за русскими взобрались на высоты. Слева находилась деревня Банне, занятая русскими. Гвардия двинулась вперед и выбила их из деревни.

Когда развернулись на плато, представлявшее собой довольно ровный участок, кое-где поросший деревьями, стало видно дорогу на Монмирай, которой и требовалось завладеть. Дорога шла с нашего правого фланга на левый, от Шалона к Мо, проходя прямо перед нами через деревню Шампобер. Нужно было преодолеть почти лье, чтобы добраться до этого важного пункта.

В эту минуту стал виден русский пехотный корпус приблизительно в 6 тысяч человек, обладавший многочисленной артиллерией, но немногочисленной конницей, и стремительно, хотя и весьма упорядоченно, отступавший. Командовавший им генерал Олсуфьев узнал о приближении Наполеона во главе значительных сил, почувствовал себя в опасном положении и был крайне встревожен.

Наполеон помчался к Мармону, пехота которого двигалась впереди, фланкированная 1-м кавалерийским корпусом. Следовало как можно раньше добраться до дороги из Монмирая и прорваться через неприятельский корпус, ее занимавший. Маневр в любом случае должен был иметь большие последствия. Если Блюхер уже выдвинулся в направлении Мо на нашем левом фланге, мы отрезали его от Шалона и линии отступления; если он оставался позади на нашем правом фланге, мы отрезали его от опередивших его соратников и оказывались среди разрозненных корпусов Силезской армии, имея возможность уничтожить их один за другим. Когда появился Наполеон, Мармон как раз направлял 1-й конный корпус вперед вправо; Наполеон бросил в том же направлении генерала Жирардена с двумя эскадронами, чтобы рассеять несколько групп, отступавших на Шалонскую дорогу. Неприятель ускорил отступление. Пехота Мармона энергично потеснила его на Шампобер, а кирасиры Думерка атаковали на равнине справа. Обратившись в бегство, русские в беспорядке кинулись в Шампобер. Пехота Рикара вступила в город со штыками наперевес, в то время как кирасиры Думерка, зайдя справа, перерезали сообщение с Шалоном. Выбитый из Шампобера пехотой и отброшенный на левый фланг кирасирами, Олсуфьев оказался одновременно отрезан от Блюхера, оставшегося позади в Этоже, и оттеснен на Монмирай.

В растерянности он отошел к пруду Дезер, где на него обрушились Рикар, дебушировавший из Шампобера, и Думерк, повернувший справа налево. В один миг пехота была прорвана и частично порублена кирасирами, а частично захвачена. Полторы тысячи убитых и раненых, почти три тысячи взятых в плен, два десятка орудий и генерал Олсуфьев с его штабом стали нашими трофеями. Это была первая милость фортуны с начала кампании, и она была велика не столько полученным результатом, сколько последствиями, на которые позволяла надеяться. Из сообщений пленных, которых Наполеон допросил лично, стало известно, что Блюхер находится позади в Этоже, Сакен – впереди у Монмирая, а Йорк – у Марны; что мы вклинились между корпусами Силезской армии, в последующие дни можем собрать богатую добычу и, возможно, переменить ход событий.

Движение, которое надлежало совершить на следующий день, могло вызвать сомнения у любого другого, только не у Наполеона. Вникнув в положение с присущей ему прозорливостью, утром 11-го он без колебаний двинулся влево дорогой на Монмирай, оставив справа перед Шампобером Мармона с дивизией Лагранжа и 1-м кавалерийским корпусом, чтобы они сдерживали Блюхера, в то время как он будет сражаться с Сакеном и Йорком. Дабы располагать против них как можно б\льшими силами, Наполеон забрал с собой дивизию Рикара из корпуса Мармона.

В десять часов утра он прибыл в Монмирай во главе колонны, насчитывавшей 24 тысяч человек вместе с войсками Нея и Мортье, кавалерией гвардии и дивизией Рикара. Пройдя через Монмирай, Наполеон дебушировал на большую дорогу, где встал на позицию перед быстро надвигавшимися на него русскими войсками. Это был Сакен, с присущей ему горячностью возвратившийся обратно. При известии о внезапном появлении Наполеона Сакен не отступил за Марну, а развернулся, чтобы иметь честь разбить Императора Французов. Он обязал и генерала Йорка перейти через Марну в Шато-Тьерри и передвинуться на дорогу в Монмирай, дабы содействовать его триумфу или хотя бы при нем присутствовать. Йорк откликнулся на приглашение с большей сдержанностью и лишь немного выдвинулся к Монмираю, продолжая, однако, тылами крепко опираться на Шато-Тьерри.

Дебушировав на дорогу из Монмирая, Наполеон увидел Сакена, возвращавшегося от Ферте-су-Жуара, а вдалеке на его правом фланге заметил войска, которые подходили из Шато-Тьерри, но, казалось, не очень спешили принять участие в опасном бою. То были войска Йорка. Прежде всего следовало преградить путь Сакену и разделаться с ним, а затем двигаться на Йорка. Французы по-прежнему находились на плато, на которое взошли накануне при захвате Шампобера, слева склоны этого плато омывались речкой Пти-Морен. На середине склона находилась деревня Марше, в которой Наполеон расположил дивизию Рикара, чтобы преградить пути Сакену, а на большой дороге он развернул артиллерию и построил конницу. В таком положении он уже мог дождаться присоединения отставших Нея и Мортье.

Подведя 20 тысяч человек и увидев, что дорога занята и не так-то просто, как он думал поначалу, будет опрокинуть Наполеона и присоединиться к Блюхеру, Сакен теперь думал только о том, как прорваться к союзникам. Большую дорогу перекрывала плотная масса кавалерии. Возможный выход оставался на правом фланге на лесистых склонах, спускавшихся к Пти-Морен, где Сакен мог прорваться, завладев деревней Марше. Он двинул на деревню сильную пехотную колонну, пытаясь в то же время занять дома и фермы сбоку от большой дороги – места, называемые Л’Эпин-о-Буа и От-Эпин. Самый горячий бой завязался в Марше, между колонной пехоты, посланной Сакеном, и дивизией Рикара. Рикар с силой сопротивлялся, потерял и вновь отбил деревню и в конце концов остался в ней, в то время как наша кавалерия, расположившись на дороге, прикрывала многочисленную артиллерию и сама ею прикрывалась.

Так дотянули до двух часов пополудни. Дороги были ужасны, и гвардия пробиралась по ним с величайшим трудом. Когда первая дивизия Старой гвардии под началом Фриана прибыла, наконец, на линию, Наполеон распределил диспозиции, чтобы нанести неприятелю смертельный удар. Сакен прочно занял Л’Эпин-о-Буа, расположенную, как и деревня Марше, сбоку от большой дороги, но чуть ближе к нам. Эту позицию трудно было захватить без больших потерь, но ее захват решал исход боя, ибо в случае разгрома войск, выдвинувшихся вперед на нашем левом фланге между Марше и речкой Пти-Морен, Сакену осталось бы только пожертвовать ими и убегать с остатками своего корпуса на Марну к генералу Йорку. Чтобы сделать атаку на Л’Эпин-о-Буа менее кровопролитной, Наполеон притворился, будто уступает участок в Марше, дабы завлечь туда Сакена и вынудить его оголить Л’Эпин-о-Буа. В то же время он приказал выдвигаться кавалерии, до сих пор остававшейся неподвижной на большой дороге. Его приказы были с точностью исполнены.

По сигналу Наполеона Рикар сделал вид, что отступает и оставляет Марше, а тем временем Нансути выдвинул вперед кавалерию гвардии. При виде движения Рикара Сакен поспешил воспользоваться преимуществом, которого, как он думал, добился, и выдвинул часть своего центра из Л’Эпин-о-Буа на Марше, оставив на большой дороге лишь одно подразделение для поддержания сообщения с Йорком. Не теряя ни минуты, Наполеон бросил Старую гвардию Фриана на Л’Эпин-о-Буа. Старые солдаты невозмутимо выдвинулись вперед без единого выстрела, пересекли овражек, отделявший их от деревни, бросились на нее со штыками наперевес, в мгновение ока завладели позицией и уничтожили всех ее защитников. Тем временем Нансути, выдвигавшийся по большой дороге, внезапно повернул влево на войска Сакена, обошедшие Л’Эпин-о-Буа, мощно атаковал их и одних опрокинул в Пти-Морен, других оттеснил. Последние, вынужденные отступать с боем, оставили в великой опасности войска, оказавшиеся на нашем левом фланге между Марше и речкой. Тогда Наполеон выдвинул Бертрана с двумя батальонами Молодой гвардии на деревню Марше, чтобы помочь Рикару вновь завладеть ею. Присоединившись к пехоте Рикара, батальоны вступили в Марше со штыками наперевес, а кавалерия гвардии под началом генерала Гюйо преследовала и рубила беглецов саблями. В результате этих единовременно совершенных движений, все, кто оказался между большой дорогой и рекой Пти-Морен, были захвачены или уничтожены прямо на склоне плато. За несколько мгновений мы собрали 4–5 тысяч пленных и тридцать орудий, а наши всадники уложили 2–3 тысячи человек. Сакен мог спастись, только стремительно отступив, перейдя под покровом темноты с левой на правую сторону дороги и присоединившись к Йорку, который выдвигался с осторожностью, сдерживаемый у деревни Фонтенель второй дивизией Старой гвардии.

Бой 11 февраля, названный сражением при Монмирае, оказался еще более блестящим, чем предыдущий. Сакен потерял 8 тысяч убитыми, ранеными и захваченными в плен, и такой прекрасный триумф стоил нам не более 700–800 человек.

Всё указывало на то, что Сакен, спасаясь бегством к Марне, намерен присоединиться в Шато-Тьерри к прусскому генералу Йорку, и потому теперь следовало двигаться туда. Так, и третьему из корпусов Силезской армии, корпусу Йорка, предстояло сразиться один на один с Наполеоном. На следующий день, 12 февраля, Наполеон выдвинулся на Йорка со второй дивизией Старой гвардии Мортье, дивизией Молодой гвардии Нея и всей кавалерией, полагая, что этих сил будет достаточно, чтобы обратить неприятеля в беспорядочное бегство. Позади у Монмирая он оставил первую дивизию Старой гвардии под началом Фриана и дивизию Молодой гвардии под началом Кюриаля – для оказания при необходимости помощи Мармону, сдерживавшему Блюхера, и чтобы располагать силами близ Сены, если придется к ней возвращаться, чтобы остановить Шварценберга.

Итак, Наполеон отбыл 12 февраля, сойдя с параллельной Марне дороги в Монмирай, и направился перпендикулярно к Марне. Там на дороге в Шато-Тьерри он и нашел генерала Йорка с 18 тысячами пруссаков и 12 тысячами русских, оставшихся от корпуса Сакена. Наибольшая часть неприятельской пехоты сгруппировалась за ручьем перед деревней Какере. Гвардейские роты тиральеров, посланные к деревне, рассеяли неприятельских тиральеров и перешли через ручей, после чего пруссаки решили отступить. Они прошли через деревню и выдвинулись на равнину, развернув две пехотных дивизии гвардии. Наполеон выдвинул конницу, приказал ей обойти неприятельскую колонну справа и опередить ее в Шато-Тьерри. Его приказ был без промедления исполнен. Йорк послал свою кавалерию, чтобы противостоять нашей, но Нансути обрушился на пруссаков, опрокинул их на Шато-Тьерри, частью порубил и захватил всю легкую артиллерию.

Стремительным броском кавалерии французской армии удалось отделить от основных сил неприятеля арьергард из трех прусских и четырех русских батальонов. Генерал Летор, командующий драгунами гвардии, атаковал эти семь батальонов силами 500–600 всадников, прорвал их, уничтожил множество неприятельских солдат и захватил 3000 пленных и большое количество артиллерии. Затем кавалерия и пехота, объединившись, двинулись на Шато-Тьерри. В то же время принц Вильгельм Прусский выдвинул против нас свою дивизию, но был опрокинут, потеряв 500 человек. Вперемешку с неприятелем французы вступили в Шато-Тьерри и захватили множество пленных. Однако неприятель уничтожил мост, и дальнейшее преследование стало невозможно.

Маневр Наполеона принес прекрасные плоды. Потеряв не более тысячи человек, Наполеон разбил три корпуса армии Блюхера, и оставалось нанести удар по корпусу самого Блюхера, чтобы довершить разгром Силезской армии, одной из двух армий, угрожавших Империи. Наполеон уже захватил 11–12 тысяч человек в плен и вывел из строя 6–7 тысяч. Если бы к числу разгромленных присоединился и Блюхер, в отношении Силезской армии не оставалось бы желать лучшего.

Неутомимый, как в прекрасные дни своей молодости, Наполеон решил не терять ни минуты и извлечь из этой серии операций все преимущества, на которые еще можно было надеяться. Остаток дня 12-го и наибольшую часть 13-го он потратил на починку моста через Марну, дабы отправить Мортье в погоню за Сакеном и Йорком на Суассон, но, занимаясь мостом, не спускал глаз с Монмирая, где Мармон наблюдал за Блюхером, и с Сены, где Виктор и Удино сдерживали Шварценберга.

Но Блюхер в Монмирае не подавал признаков жизни, и Мармон в Этоже не подвергался ничьим атакам. На Сене же положение было не столь безоблачным. Предоставив войскам недолгий отдых в Труа, Шварценберг затем передвинул их на Сену, заняв излучину реки от Мери до Монтро и пытаясь форсировать переходы через нее в Ножан-сюр-Сене, Бре и Монтро. Виктор и Удино оказывали ему всё возможное сопротивление, но настоятельно просили Наполеона вернуться. Каждый день он подавал им известия о себе, и притом наилучшие, и подбадривал их, чтобы они держались твердо, обещая вернуться на помощь, как только покончит с Блюхером.

Наполеон находился в Шато-Тьерри уже тридцать шесть часов, когда в ночь на 14 февраля получил от Мармона весьма важное и удовлетворительное известие: Блюхер, сохранявший полную неподвижность 10, 11 и 12 февраля, возобновил, наконец, наступление и во главе значительных сил выдвинулся на Монмирай. Наполеон тотчас пустился в путь. Как мы знаем, в Монмирае он оставил Фриана с самой сильной дивизией Cтарой гвардии и Кюриаля с дивизией Молодой гвардии, а также направил на Монмирай прибывшую из Испании дивизию Леваля. В Монмирай также прибыла новая кавалерийская дивизия, собранная на объединенных сборных пунктах в Версале. Всем этим войскам Наполеон предписал выдвигаться из Монмирая на Шампобер на поддержку Мармона. Из Шато-Тьерри Наполеон направил туда пехотную дивизию Молодой гвардии генерала Мюнье и всю кавалерию гвардии под началом Нея. В то же время он направил на Суассон Мортье со второй дивизией гвардии, уланами Кольбера и почетной гвардией генерала Дефранса, предписав им беспощадно преследовать разгромленные корпуса Йорка и Сакена, и затем отбыл галопом, дабы опередить войска, которые вел с собой. Он прибыл в Монмирай в девять часов утра и нашел положение именно таким, каким желал найти.

Прождав известий от Сакена и Йорка 11 и 12 февраля и льстя себя надеждой, что им удалось целыми и невредимыми отступить на Марну, Блюхер решил, наконец, прийти к ним на помощь и передвинулся на Монмирай с корпусом Капцевича, прусским корпусом Клейста и остатками корпуса Олсуфьева. Его войска составляли в целом 18–20 тысяч человек. Вдобавок Блюхер потребовал, чтобы Шварценберг прислал ему проселочной дорогой через Сезанн подразделение Витгенштейна, и надеялся с этими силами осуществить в тылах Наполеона достаточно мощный маневр, чтобы окончательно высвободить Сакена и Йорка, с которыми намеревался воссоединиться выше на Марне.

Утром 13 февраля Блюхер вышел из Вертю, взошел на плато, на котором расположены Шампобер и Монмирай, и стал теснить Мармона, располагавшего только 5–6 тысячами человек и постепенно отступавшего на Шампобер, Фромантьер и Вошан. Оттуда он и написал Наполеону вечером 13 февраля. Ожидая прибытия Наполеона, он 14-го оставил Вошан и занял позицию за ним на дороге в Монмирай.

Едва Наполеон присоединился к Мармону в девять утра, как тотчас возобновилось наступление. Покинув Вошан, Мармон расположился на лесистой высоте, на вершине ее установив артиллерию. Блюхер, двигавшийся с присущей ему уверенностью, послал в Монмирай прусскую дивизию Цитена. Едва выйдя из Вошана, она натолкнулась на ожесточенный артиллерийский огонь, причинивший ей большие потери и вынудивший вернуться в деревню. Тотчас после этого Мармон направил на Вошан дивизию Рикара, дабы отбить деревню, и под покровом окружавших лесов пустил в обход неприятеля слева кавалерию генерала Груши, а справа – пехотную дивизию Лагранжа.

Исполнение этих диспозиций столкнулось, между тем, с большими трудностями. Дивизия Рикара прорвалась в деревню, встретила решительное сопротивление дивизии Цитена и была вынуждена отступить. Она возобновила атаку, второй раз прорвалась в деревню и едва удержалась в ней благодаря движениям на флангах. Груши через леса обошел деревню слева, а пехотная дивизия Лагранжа – справа.

Догадавшись о присутствии Наполеона по решительности и связности производившихся вокруг него движений, Блюхер решил отступать. Но он уже не мог сделать этого безнаказанно. С одной стороны, пехота Рикара, предприняв последнее усилие, выбила из Вошана дивизию Цитена, с другой, Груши, внезапно дебушировав из леса, угрожал отрезать ей путь к отступлению. Встав в каре, дивизия пыталась удержаться против нашей кавалерии, но была прорвана эскадронами Груши и частично сложила оружие. Остатки ее обратились в бегство, пытаясь присоединиться к основной части прусских войск. Наши конники собрали две тысячи пленных, дюжину орудий и множество знамен. Боевые потери Блюхера составили тысячу человек убитыми и ранеными.

Но Наполеон надеялся заполучить львиную долю корпуса Блюхера. Он приказал преследовать его неустанно и сам направлял погоню в течение половины дня. Мармон, располагавший пехотными дивизиями Рикара и Лагранжа, поддержанный к тому же испанской дивизией Леваля и пехотой гвардии, выдвинулся по большой дороге, которая из Монмирая ведет в Шалон. Мармон располагал на своем фронте артиллерией гвардии под командованием Друо, а на крыльях – кавалерией Груши и кавалерией гвардии и генерала Сен-Жермена. В таком порядке он и преследовал Блюхера, который отступал двумя компактными массами, под командованием Клейста слева от дороги, под командованием Капцевича справа и с артиллерийскими упряжками на самой дороге.

С одиннадцати часов утра до трех часов пополудни продолжалось преследование неприятеля, которого осыпали ядрами и нередко картечью. Так мы отвели Блюхера к Жанвилье, Фромантьеру и Шампоберу. По дороге заметили, что два его батальона, располагавшиеся в лесу, отстали. Их окружили и вынудили сдаться. Видя, что для полного и частичного захвата обеих неприятельских масс, двигавшихся по сторонам от дороги, нужно опередить их на подступах к окружающим Этож лесам, Груши задумал броситься наперерез. Он пустился к лесам, приказав легкой артиллерии присоединиться к нему как можно скорее. Пока он осуществлял это движение, обе колонны Блюхера обстреливались из пушек при каждой остановке. Так их вели до конца дня, когда они внезапно остановились и ощетинились штыками. Груши с частью своих эскадронов в самом деле удалось их обогнать, и он атаковал их слева, в то время как Сен-Жермен атаковал справа силами всадников, прибывших из Версаля.

Блюхер, встав среди своей пехоты, делал всё, что было в его силах, чтобы сообщить пехоте свою энергию, и таким образом ему удалось отвести пехотинцев в довольно правильном порядке на Этож, понеся, однако, большие потери. Генерал Груши, хотя и лишенный артиллерии, которая не успела его догнать, неоднократно атаковал пехоту Блюхера и прорывал ее с саблями наголо, в то время как Сен-Жермен делал то же самое со своей стороны. Так уложили наземь, одним только холодным оружием, несколько сотен человек и захватили более двух тысяч, не считая множества артиллерии и знамен. Дойдя до края леса, окружавшего Этож, пришлось остановиться.

У маршала Блюхера захватили и вывели из строя около семи тысяч человек. Но Мармону хотелось большего. Он заподозрил, что прусский генерал захочет переночевать в Этоже и его изнуренные войска расположатся в беспорядке вокруг деревни и в окружавшем лесу. Он решил, что при внезапном нападении ночью они будут ввергнуты в величайшее смятение и их удастся оттеснить за Этож к подножию плато, на котором сражались в течение нескольких дней. Мармон стремился закрепиться в Этоже, откуда мог контролировать дорогу в Вертю, поскольку после ухода Наполеона ему, скорее всего, пришлось бы вновь охранять эту позицию. Поэтому он и решил предпринять на Блюхера ночную атаку.

Однако он имел в своем распоряжении не много сил, поскольку его солдаты уже начали расходиться в поисках продовольствия. С ним была дивизия Леваля, которую Ней считал своей. После довольно бурного препирательства с Неем Мармон взял одно подразделение этой дивизии и с одним из своих морских полков углубился под покровом темноты в леса, а затем внезапно обрушился на Этож в ту минуту, когда измученный усталостью неприятель начал предаваться недолгому отдыху. Неожиданная атака имела полный успех. Пруссаки и русские, застигнутые врасплох, были вытеснены из Этожа и вынуждены среди ночи спасаться бегством в Берже и Вертю. Мармон захватил б\льшую часть войск русского генерала Урусова и самого генерала с его штабом. Последняя часть боя стоила корпусу Блюхера еще 2 тысяч человек и множества артиллерии.

Так, бой 14-го, названный боем в Вошане, привел к потере Блюхером 9-10 тысяч человек убитыми, ранеными и взятыми в плен. Невозможно было более достойно закончить эту череду выдающихся операций. Почти без сражений, за четыре боя, данных один за другим, Наполеон полностью дезорганизовал Силезскую армию, захватил в плен около 28 тысяч человек из 60 тысяч, а также огромное количество артиллерии и знамен и жестоко наказал самого самонадеянного, самого храброго и самого ожесточенного из своих противников. Было из-за чего гордиться и армией, и собой, и последней вспышкой своей чудесной звезды, чудесной даже в бедствиях!

Наполеон тотчас направил 18 тысяч захваченных пленных в Париж, дабы столица собственными глазами увидела его трофеи, достойные Итальянских войн, и снова поверила в гений и фортуну своего императора!

До Парижа постепенно дошли известия о нежданных победах Наполеона, и парижане, за исключением некоторых людей, сбитых с толку партийным духом или ненавистью к императорскому деспотизму, сердечно им обрадовались. Известие о приближении колонн пленных возбудило горячие ожидания в парижанах, надеявшихся посмотреть на шествие по бульварам уже через два-три дня. Но они едва посмели предаваться радости, ибо в то самое время, как пришла весть о разгроме Блюхера и его генералов в Шампобере, Монмирае, Шато-Тьерри и Вошане, они получили известие и о том, что Шварценберг готов форсировать Сену от Ножана до Монтро, а в лесу Фонтенбло показались казаки Платова. Наполеона горячо призывали вернуться на Сену. По этой причине он покинул Мармона до окончания боя в Вошане и вернулся в Монмирай, чтобы отдать новые приказы и подготовить новые бои.

Вот что на самом деле произошло в армии Шварценберга. В то время как Наполеон передвинулся с Оба и Сены на Марну, государи-союзники отбыли в Труа, а их армии, опережая их, заняли Сену от Ножана до Монтро и даже пытались дотянуться до Йонны, дабы предотвратить опасность быть обойденными слева. Богемская армия намеревалась двигаться на Париж обоими берегами Сены через Фонтенбло и Мелен, в то время как Силезская армия будет подходить к нему вдоль Марны через Мо. Надежда вступить в Париж воспламеняла воображение Александра.

Действиями императора Александра в ту минуту руководили оскорбленная гордость и желание отомстить. Поэтому он приказал приостановить заседания конгресса на том основании, что Коленкур медлил с принятием шатийонских предложений. В этом отношении Александр выказывал упорную решимость и не желал более никаких переговоров. Царской воле всеми силами сопротивлялся Меттерних при поддержке лорда Каслри. Австрийский министр, сторонник умеренности в войне, которая по выходе за известный предел только способствовала усилению роли России, и английский министр, готовый остановиться, если ему оставят Антверпен и Геную, противостояли воле императора Александра. Для этого они воспользовались письмом, тайно отправленным Коленкуром Меттерниху, в котором тот спрашивал, возможно ли добиться хотя бы перемирия в случае его согласия с предложенными условиями. Опираясь на это письмо, они говорили, что нет более причин продолжать военные действия, поскольку Франция готова уступить пожеланиям союзников, что они подвергаются ненужному риску ради цели, которая не может быть признанной целью ни одной из держав коалиции. Поскольку без австрийских войск и английских денег обойтись было невозможно, а Меттерних и лорд Каслри проявили по этому случаю замечательную твердость, Александру пришлось дать согласие на возобновление заседаний.

Полномочным представителям, всё еще остававшимся в Шатийоне, послали план предварительного мирного договора, принятие которого позволяло в ту же минуту остановить военные действия, однако договор был столь унизителен по форме, что его можно было считать равноценным вступлению в Париж. Удовольствовавшись подобным утешением в надежде, что Наполеон не примет нового плана, император Александр вместе с тем торопил Шварценберга выдвигаться на Париж, дабы не оказаться застигнутым подписанием мира в минуту вступления в столицу.

Вследствие этих решений Шварценберг и выдвинулся параллельно Сене от Ножана в Монтро. Он направил корпуса Витгенштейна и Вреде на Ножан и Бре, вюртембержцев – на Монтро, а войска Коллоредо и Дьюлаи – на Йонну, с приказом перейти через реку и двигаться к Фонтенбло. Русско-прусские резервы под началом Барклая-де-Толли остались между Труа и Ножаном. В Ножане Витгенштейн и Вреде столкнулись с генералом Бурмоном, которому Виктор оставил только 1200 человек. Дав героический бой, генерал оттеснил неприятеля, выведя из строя 1500 человек. Но в Бре, обороняемом только национальными гвардейцами, союзники прорвались. Увидев, что Сена форсирована в Бре, маршал Виктор не решился остаться за Ножаном и отступил на Провен и Нанжи. Удино с дивизией Роттембурга, вовлеченный в попятное движение, последовал за Виктором, и оба заняли позицию на реке Йер, впадающей в Сену у Вильнёв-Сен-Жоржа, ожидая помощи от Наполеона. Доблестный генерал Пажоль, не сходивший с лошади, несмотря на вновь открывшиеся раны, не смог удержаться в Монтро после оставления Бре и Ножана; присоединив генерала Алликса, защищавшего Санс, он отступил с Йонны на Луэн, а с Луэна – на Фонтенбло.

Так, 14 февраля, в день, когда Наполеон в Вошане довершил разгром Силезской армии, Богемская армия выдвинулись к Парижу.

Витгенштейн разместился в Провене, Вреде в Нанжи, вюртембержцы в Монтро, Коллоредо в лесу Фонтенбло, Дьюлаи в Пон-сюр-Йонне, казаки в окрестностях Орлеана, Мориц Лихтенштейн с австрийскими резервами в Сансе, Барклай-де-Толли с русской и прусской гвардиями на второй линии между Ножаном и Бре. Слухи о неудачах Блюхера доходили до штаб-квартиры союзников, но никто не знал, насколько неудачи серьезны, и все надеялись добраться до Парижа через Фонтенбло или Мелён.

Узнав о таком печальном положении, Наполеон с невероятной быстротой, которую ограничивали только физические силы его солдат, передвинулся от Вошана на Монмирай в сопровождении гвардии и всей кавалерии. Он поручил Мармону держаться между Сеной и Марной, между Этожем и Монмираем, наблюдать за остатками войск Блюхера и держать связь с Мортье, отправленным в погоню за Сакеном и Йорком на Суассон. Затем Наполеон составил диспозиции, чтобы передвинуться на Сену и дать отпор Шварценбергу.

Сражаясь в течение пяти дней с Силезской армией, Наполеон не знал, что происходило с Богемской, и вел себя соответственно тому, что было наиболее вероятно. А наиболее вероятно было то, что Виктор и Удино отступили далеко назад и остановились только за Йером, а Шварценберг атаковал их силами не менее 80 тысяч человек и, возможно, разгромил. В этом случае, передвинувшись прямо на Ножан или Провен с 25 тысячами человек, Наполеон рисковал столкнуться с 80 тысячами Шварценберга и потерпеть серьезное поражение прежде, чем успеет присоединить обоих маршалов. Кроме того, все проселочные дороги из Монмирая в Ножан и в Провен были в ужасном состоянии, и на них можно было застрять надолго. По этой немаловажной причине, а также из осторожности, куда безопаснее было не прорываться прямо к Сене, а отойти на Йер, как это сделали и маршалы, присоединить их на мощеной дороге из Монмирая в Мо, Фонтене и Гинь и таким образом составить армию в 60 тысяч человек, которых хватит, чтобы отвести Шварценберга на Сену.

Именно такой план подсказывал здравый смысл, и Наполеон, всегда соединявший на войне отвагу с осторожностью, принял его без колебаний. Тем же вечером он приказал гвардии, пехоте, кавалерии, испанской дивизии Леваля и кавалерии Сен-Жермена исполнить на следующий день, 15-го, форсированный марш на Ферте-су-Жуар, а сам отбыл в Мо, дабы следить за движением войск.

Прибыв в Мо после полудня, Наполеон принял последние диспозиции. Именно в Мо отступил Макдональд, и именно в Мо он реорганизовал свой корпус. Из остатков своего войска, нескольких батальонов со сборных пунктов Парижа и национальных гвардейцев маршал собрал корпус в 12 тысяч человек всех родов войск и разделил его на три дивизии. Наполеон тотчас отправил его на Йер, за которым решил сосредоточить все силы. Виктору и Удино, уже туда отступившим, он приказал держаться и объявил о своем прибытии 16 февраля. Прекрасная кавалерия, подтянутая из Испании, в количестве 4 тысяч превосходных конников, уже миновала Париж. Наполеон собрал ее в Гине, где по его предположению, должно было состояться главное сражение кампании. Из Парижа только что вышли под началом генералов Шарпантье и Буайе две новых дивизии Молодой гвардии, которые должны были двигаться левым берегом Сены, перекрывая дорогу на Фонтенбло. Наполеон мог бы перевести их на правый берег, дабы объединить все ресурсы в окрестностях Гиня, но не хотел оставлять Париж без прикрытия на левом берегу, ибо союзники значительную часть сил направляли именно по левому берегу. Поэтому он отправил эти две дивизии на Эсон, приказав держать оборону до последнего и прикрывать Париж на левом берегу Сены, в то время как он попытается высвободить его на правом берегу посредством решающего сражения.

На следующий день он отбыл из Мо и через Фонтене прибыл в Гинь в ту самую минуту, когда Виктор и Удино, оттесненные на Йер, обороняли его берега от авангардов Витгенштейна и Вреде. Такое положение вещей оправдывало решение Наполеона, ибо в соединении с двумя маршалами он мог не опасаться Витгенштейна и Вреде и выставить 60 тысяч человек против их 50 тысяч, что обещало скорую и блестящую победу.

Наполеон понимал, что находившиеся перед ним внушительные силы не могут быть всей армией Шварценберга, ибо ему доносили о присутствии неприятеля в Монтро, Фонтенбло, Сансе и даже в окрестностях Орлеана. А потому он решил немедленно предпринять наступление. Хотя гвардия и дивизия Леваля еще не подтянулись, Наполеон располагал 35–36 тысячами человек, и этих сил с учетом его присутствия было совершенно достаточно, чтобы атаковать 50 тысяч солдат союзников. К тому же в течение нескольких часов к нему должны были присоединиться еще 25 тысяч человек, и Наполеон решил на рассвете начинать бой.

Ранним утром 17 февраля он уже был на коне и лично руководил движением войск. Маршал Виктор, формировавший при отступлении с Сены на Йер арьергард, стал авангардом. Он выдвигался, расположив в центре резервные дивизии Дюфура и Амелине, которые не щадил, ибо они принадлежали генералу Жерару, а на крыльях – дивизии Дюэма и Шато из 2-го корпуса, принадлежавшего ему самому, которые по этой причине берег больше. Справа и слева, развернувшись для выполнения мощных атак, выдвигались кавалерия 5-го корпуса под началом генерала Мило и испанская кавалерия генерала Трейяра. За Виктором следовали Удино и Макдональд. Позади, на расстоянии нескольких лье, выдвигалась гвардия, прикрывая дорогу на Гинь.

Едва выдвинувшись из Гиня на Морман, заметили войска Палена, формировавшие авангард Витгенштейна, в составе 2500 пехотинцев и примерно 1800 конников. Прекрасная добыча сама шла в руки уже в начале операций против Богемской армии. Генерал Жерар, превзошедший сам себя и других в этой тяжелой кампании, выдвинулся вперед во главе одного из батальонов 32-го полка. Он ворвался в Морман и выбил из него пехоту Палена, отошедшую туда в надежде на поддержку баварцев, расположившихся в Нанжи. Лишившейся убежища русской пехоте пришлось без прикрытия пересекать открытый участок между Морманом и Нанжи. Выйдя из Мормана с артиллерией, Друо накрыл пехоту картечью, а наша кавалерия атаковала ее с флангов. Каре были прорваны и полностью захвачены вместе с артиллерией. Кавалерию русских разгромили, по большей части, захватив или уничтожив. Русские потеряли 4 тысячи человек пленными, убитыми и ранеными и одиннадцать орудий.

Подобное начало обещало армии Шварценберга обхождение, весьма похожее на то, какое получила армия Блюхера. Однако, чтобы добиться результатов, на которые имелись основания надеяться, следовало преследовать ее без устали, и Наполеон ускорил движение своих корпусов. Быстро выдвинулись на Нанжи, тесня одновременно русские войска Витгенштейна, авангард которых только что уничтожили, и баварские войска, отступавшие к своему центру.

Успех новой серии операций зависел главным образом от возможности немедленного перехода через Сену, ибо если бы Наполеону удалось перейти через нее раньше всех неприятельских корпусов и особенно тех, которые выдвинулись к Фонтенбло, он мог быть уверен, что захватит по частям большинство задержавшихся. Поэтому он стремительно двинулся к мостам Ножана, Бре и Монтро. Удино с частью испанской кавалерии герцога Вальми он направил на Ножан, а Макдональда – на Бре. Сам же он взял правее и передвинулся с войсками Виктора через Вильнёв на Монтро. Не зная, какой из трех мостов будет легче отбить, он направил войска на все три моста.

Перед Вильнёвом маршал Виктор натолкнулся на баварскую дивизию Ламота, которая заняла позицию поперек большой дороги, опершись левым флангом на Вильнёв и развернув правый фланг на небольшой равнине, окруженной лесом. Лично участвовавший в боевых действиях Жерар выдвинулся на Вильнёв с батальоном 86-го, захватил деревню в штыковой атаке и лишил дивизию Ламота опоры на деревню. Дивизии пришлось отступать через небольшую равнину за деревней и искать убежища в лесу. Пришло время атаковать нашей коннице. Генерал Леритье, командовавший частью драгун Мило, находился поблизости, и если бы он воспользовался случаем, с дивизией Ламота было бы покончено, но он, то ли дожидаясь приказа маршала Виктора, то ли не заметив благоприятной возможности, остался неподвижен, и баварская пехота безнаказанно прошла через открытый участок. К счастью, Жерар, проведенный местным крестьянином, прошел по опушке леса и внезапно дебушировал со своей пехотой во фланг дивизии Ламота, которая отступила, встав в каре. Он атаковал неприятеля штыками, прорвал несколько каре и был вовремя поддержан генералом Бордесулем, который двинул на неприятеля, видя неподвижность остальной кавалерии, триста молодых кирасиров, прибывших из сборных пунктов Версаля. С пылом и жестокостью, весьма нередкими у молодых солдат, доблестные новички обрушились на баварцев и многих порубили саблями. Так мы лишили дивизию полутора тысяч человек, хотя могли захватить ее целиком.

После боя передвинулись на Сален, где Виктор остановился на ночлег, хотя и получил приказ спешить в Монтро. Он хотел отправить в Монтро генерала Жерара, но войска Жерара были изнурены долгим маршем и двумя боями; авангард надлежало сформировать самому Виктору, обе дивизии которого не участвовали в бою. Маршал этого не сделал: он устал, был болен, подавлен и недоволен Наполеоном, упрекнувшим его в плохой обороне Сены, словом, страдал физически и морально, хотя на поле боя по-прежнему оставался храбрым офицером. Он заночевал в Салене, не дойдя одного лье до моста Монтро, где нас ждали великие результаты, если бы мы успевали за событиями.

Сокрушенный усталостью Наполеон остановился для недолгого отдыха в Нанжи, с намерением подняться, по обыкновению, среди ночи и отправить приказы, которые приходилось отправлять ночью, чтобы они успели прибыть по назначению к рассвету. В час ночи он встал и узнал, что Виктор остался в Салене. Гнев Наполеона был велик, ибо все полученные вечером донесения сообщали, что при отступлении неприятель принял меры, чтобы отстоять мосты в Ножане и Бре. Оставался мост в Монтро, и он был тем более важен, что переходом по нему можно было отрезать выдвинувшийся к Фонтенбло корпус Коллоредо и захватить разом 15–20 тысяч человек. Наполеон предписал Виктору немедленно снимать войска с бивака и мчаться в Монтро. Он приготовился к выдвижению и сам, а прежде чем пуститься в путь, предписал Удино и Макдональду захватить, если это будет возможно, Ножан и Бре, а если не получится, отходить к нему, Наполеону, чтобы дебушировать всем вместе через Монтро. Гвардия прибыла в Нанжи, и Наполеон приказал ей следовать за Виктором на Монтро.

В тот день ему пришлось принять решение, свидетельствовавшее о значительности недавних побед. По его прибытии вечером в Нанжи неожиданно появился граф Парр, адъютант князя Шварценберга, с предложением перемирия – перемирия, которое несколькими днями ранее Коленкур напрасно предлагал купить ценой жесточайших жертв! Отчего же союзники так скоро растеряли самоуверенность, надменность и жесткость и перешли к благоразумию и умеренности? Это в достаточной мере объяснялось свершившимися событиями и подтверждало значительность последних побед Наполеона. Государи, собравшиеся в Ножане вокруг Шварценберга и поначалу получавшие о Блюхере лишь туманные известия, вскоре узнали о размахе поражения, которое потерпел неистовый генерал, и, догадавшись о присутствии Наполеона по мощным атакам, которым сами только что подверглись, пришли к решениям более умеренным.

Богемская армия находилась в весьма опасном положении, ибо выдвигалась фронтом на линии сражения более чем в двадцать лье, от Ножана до Фонтенбло, и две из четырех ее колонн рисковали быть окруженными и уничтоженными, если Наполеон опередит их на переходе через Сену. Остановить его было необходимо, и Шварценберг пренебрег доводами сторонников беспощадной войны и задумал отправить к Наполеону адъютанта с предложением перемирия. Он говорил, что Наполеон, очевидно, потому ведет столь активные боевые действия, что не знает о том, что происходит в Шатийоне, где временно приостановленные заседания возобновились на условиях, принятых самим Коленкуром, и через несколько часов, вероятно, уже станет известно о подписании предварительного мирного договора. Подобное утверждение было либо обманом, либо наивностью. Коленкур не принял оскорбительного предложения союзников, а только конфиденциально осведомился у Меттерниха, может ли его согласие повлечь приостановление военных действий. К тому же он задавал этот вопрос после сражения в Ла-Ротьере, в минуту отчаяния. Однако предположение о том, что после боев в Шампобере, Монмирае, Шато-Тьерри, Вошане, Мормане и Вильнёве Наполеон согласится на возврат Франции к старым границам, да еще откажется от участия в дальнейшей судьбе Италии, Германии, Голландии и Польши, означало необычайную самонадеянность, равную той, какую мы не раз ставили в упрек ему самому.

Однако именно такое предложение и доставил адъютант Шварценберга во французскую штаб-квартиру. Наполеону предлагали остановиться в победном шествии и принять собственное унижение и унижение Франции! Поэтому он с иронической улыбкой выслушал известие о прибытии посланца коалиции; не захотел допустить его до себя, но согласился принять письмо от Шварценберга, сказав, что ответит на него позже. А ведь Наполеон даже не знал, на какого рода предложения ссылается князь! С трудом поддерживая сообщение с Коленкуром, от которого его отделяла вся Богемская армия, он пребывал в полнейшем неведении относительно того, что произошло в Шатийоне. Не знал о конфиденциальном письме Коленкура Меттерниху; о том, что оно было выдано за официальное и разглашено, и союзники потребовали от Франции не только возврата к границам 1790 года, но и отказа от роли европейской державы. Все эти подробности были Наполеону неведомы, иначе он оказал бы австрийскому посланцу совсем иной прием. Он не подозревал об условиях мира, видя в предложениях союзников только желание остановить его победоносное шествие и, даже если бы ему предложили нечто более приемлемое, он не вложил бы победоносный меч в ножны в ту минуту, когда мог переменить ход событий решающей победой.

Наполеон решил повременить с ответом и продолжать движение. Опасаясь, однако, как бы Коленкур, чей разум находился во власти жестоких тревог и чье общество в Шатийоне состояло исключительно из врагов, скрывавших от него наши успехи, не уступил наваждению и не использовал слишком широко свои полномочия, Наполеон написал ему сначала следующее письмо:

«Нанжи, 18 февраля.

Я дал вам карт-бланш, чтобы спасти Париж и избежать сражения, которое могло стать последней надеждой нации. Сражение состоялось; Провидение благословило наше оружие. Я взял 30–40 тысяч пленных, захватил 200 орудий и множество генералов и почти без единого выстрела уничтожил несколько армий. Вчера я отрезал первый кусок от армии князя Шварценберга, которую надеюсь уничтожить прежде, чем она отойдет за наши границы. Ваше поведение должно быть таким же; вы должны делать всё ради мира, но не подписывать ничего без моего приказа, потому что я один знаю, каково положение. Я желаю только прочного и почетного мира, а он может быть таковым только на условиях, предложенных во Франкфурте. Если бы союзники приняли ваши предложения, 9-го не было бы сражения и мне не пришлось бы испытывать фортуну в минуту, когда малейшая неудача может привести к гибели Франции. Я хочу мира, но мир не должен навязывать Франции условия еще более унизительные, чем франкфуртские. Мое положение теперь более выгодно, нежели в то время, когда союзники были во Франкфурте; они могли бросать мне вызов, я не имел преимуществ перед ними, и они были далеко от моей территории. Теперь всё иначе. И я готов прекратить военные действия и позволить неприятелям уйти восвояси, если они подпишут предварительный мирный договор, основанный на Франкфуртских предложениях».

Если союзники строили иллюзии, то и Наполеон, как мы видим, строил иллюзии не меньшие и, вместо того чтобы просто отвергнуть неприемлемое, потребовал того, что в существующих обстоятельствах никак не мог получить!

В то время как он тратил подобным образом последние минуты утра 18 февраля, маршал Виктор выдвинулся, наконец, на Монтро, куда прибыл в весьма ранний час. Собрав войска в лесу Валанса, генерал Пажоль послал вперед конницу и несколько батальонов Национальной гвардии. Он вышел на опушку леса в ту самую минуту, когда маршал Виктор дебушировал перед холмом Сюрвиль, нависавшим над Сеной и Монтро. Холм Сюрвиль, обращенный к Валансу и Салену пологим склоном, круто обрывается перед Сеной. С его вершины виден город Монтро у подножия, обе реки, сливающиеся там, и мост через Сену, за который и предстояло яростно сражаться обеим армиям. Быстро захватив холм, следовало броситься к каменному мосту, который было не так легко разрушить, как деревянный, и завладеть им прежде, чем неприятель его уничтожит. Но произвести внезапную атаку холма было трудно, ибо на нем расположились войска кронпринца Вюртембергского. Умный и храбрый принц старался отличиться и искупить долгую преданность своего отца Французской империи услугами коалиции. От обладания мостом Монтро зависело спасение дерзко выдвинувшегося к Фонтенбло корпуса Коллоредо, отступление которого сделалось бы невозможным, если бы французы перешли через Сену прежде, чем он успеет отойти хотя бы к Море или Немуру. Поэтому кронпринц Вюртембергский был настроен на решительное сопротивление, несмотря на опасность положения и риск быть опрокинутым с холма Сюрвиль в Сену. Он построил свою пехоту между Виллароном и Сен-Мартеном, перед дорогой, по которой подходили французы, и оперся на холм Сюрвиль, прикрывшись многочисленной артиллерией.

Пажоль с кавалерией попытался зайти в тыл позиции вюртембержцев, дабы захватить большую дорогу, которая проходит за холмом Сюрвиль и спускается на Монтро. Но его конников остановил смертоносный артиллерийский огонь, и ему пришлось дожидаться атаки пехоты Виктора, чтобы исполнить свой план.

Прибывшая одной из первых дивизия под командованием генерала Шато, зятя маршала, выказывала крайнее нетерпение к исправлению ошибки, которую так сурово осудил Наполеон, и без промедления бросилась на холм Сюрвиль, правым флангом – на Вилларон, а левым – на Сен-Мартен. Солдаты попытались штурмом взять позицию, перекрытую изгородями, и поначалу атака была успешной, но затем их оттеснили; они возобновляли атаку несколько раз, но так и не преуспели, несмотря на то, что проявляли чудеса храбрости.

Генерал Шато не щадил себя, но в самом его нетерпении крылась опасность, ибо он изнурял свою доблестную дивизию прежде, чем она могла получить поддержку, и тем самым совершенно бесполезно проливал драгоценную кровь. Вскоре появилась дивизия Дюэма с маршалом, и он подменил дивизию Шато, которая передвинулась правее, чтобы атаковать холм с менее обрывистой стороны. Доблестный Шато, лично водивший своих солдат в атаку, был сражен пулей прямо на глазах тестя и пал, умирая, в его объятия. Это прискорбное происшествие расстроило атаку правого фланга, и дивизия Дюэма на левом фланге, приступив к позиции с ее самой неприступной стороны, была далека от успеха, когда появился генерал Жерар с дивизиями Дюфура и Амелине.

Будучи предупрежден об ожидавшихся трудностях и недоволен Виктором, Наполеон послал Жерару приказ взять верховное командование на себя, что генерал тотчас и исполнил. Видя, что артиллерия вюртембержцев доставляет большие неприятности, генерал собрал все свои батареи и батареи 2-го корпуса и направил на вюртембержцев 60 орудий, дабы поколебать их ужасающим огнем, прежде чем вступать в рукопашный бой. Желая избавиться от его смертоносного огня, они попытались захватить орудия. Жерар подпустил вюртембержцев, затем двинулся на них во главе одного батальона и штыками отвел к их позиции. В эту минуту прибыл Наполеон со Старой гвардией, а Пажоль, оттеснив неприятельскую конницу, грозил обойти холм Сюрвиль.

Вюртембержцы заколебались и решили отступать за мост Монтро, но не успели. Французы атаковали, взобрались на холм и выбили их с него силой. Пажоль во главе егерского полка пустился вскачь на большую дорогу, проходившую за холмом Сюрвиль, и атаковал вюртембержцев, столпившихся на спуске, в то время как артиллерия гвардии, нацеленная на холм, осыпала их ядрами. Храбрые жители Монтро, ожидавшие минуты, чтобы наброситься на неприятеля, принялись палить по нему из окон. Вскоре началась настоящая мясорубка. Принц Вюртембергский едва не был захвачен; ему удалось ускользнуть, только оставив 3 тысячи убитых и раненых, 4 тысячи пленных и большинство пушек. Самый ценный трофей, мост, остался за егерями Пажоля. Когда они мчались по мосту галопом, под ними взорвалась мина, но не повредила замка свода. Наполеон, разместившийся на холме Сюрвиль и оттуда направлявший артиллерию, ощутил при этом зрелище чрезвычайную радость, которую и не думал скрывать.

Завладев Монтро, он тотчас отправил за него свою конницу, чтобы разведать положение неприятеля и узнать, что сталось с австрийским корпусом Коллоредо. Но корпус Коллоредо успел вернуться на Йонну и сформировать арьергард князя Шварценберга. Догнать его теперь было невозможно. Оставалось перевести армию через отвоеванный мост Монтро и затем массово выдвигаться на Шварценберга, чтобы захватить и уничтожить различные подразделения, если они окажутся разбросанными, или же дать сражение, если армия окажется сконцентрированной.

Хотя мост Монтро был захвачен с опозданием на двенадцать часов, Наполеон всё же остался доволен последней неделей. Ведь неделей ранее он отступал от Бриенна на Труа, не зная, сможет ли защитить Париж, а теперь он разгромил армию Блюхера и обратил в бегство армию Шварценберга. Такая перемена положения могла удовлетворить даже гордого победителя Аустерлица, Йены и Фридланда. Если бы Наполеон не преувеличивал политического значения своих побед, он мог бы окончить войну на нескольких основных франкфуртских условиях, а главное, с договоренностями, ничуть не похожими на возмутительные шатийонские предложения.

На следующий день Наполеон хотел выступить на Ножан, продолжить преследование Шварценберга и дать ему генеральное сражение, но из-за того, что войскам пришлось переходить через Сену по единственному мосту в Монтро, он потерял целый день. Пока корпуса переходили через реку, Наполеон принял меры для того, чтобы как можно быстрее догнать неприятеля и даже, по возможности, оказаться на его флангах. Поскольку мосты в Бре и Ножане были разрушены, он приказал подготовить средства переправы для корпуса Удино у Ножана. После прохода через Монтро Наполеон планировал повернуть влево и двигаться вдоль Сены до селения Мери, расположенного невдалеке от места ее слияния с Обом. Затем он намеревался отправить следом за Шварценбергом по дороге в Труа только один корпус, а основные силы перевести через Сену в Мери и, двигаясь правым берегом, пока Шварценберг будет двигаться левым, обогнать его, вновь перейти через Сену выше Труа и дать сражение на линии его отступления и сообщения с Блюхером.

Поэтому основную часть своих сил Наполеон передвинул влево к Ножану. Но чтобы не оставаться без сообщения с Йонной и не перегружать большую дорогу на Труа, Макдональда он направил немного правее через Павийон, а генерала Жерара – еще правее, через Тренель и Авон. Храброму защитнику Санса генералу Алликсу с национальными гвардейцами и кавалерией Пажоля Наполеон поручил снова занять берега Йонны. У Пажоля открылись раны; Наполеон осыпал его наградами и отослал в Париж, заменив генералом Алликсом. Он произвел также некоторые пополнения Старой гвардии: дал ей два прекрасных батальона, набранных из бывших испанских войск, и присоединил несколько рот молодых солдат, которым назначалось служить тиральерами. Наполеон повторил приказ ни на минуту не прекращать формирования в Париже новых линейных батальонов, а в Версале – новых эскадронов, и предписал сформировать мостовой экипаж из лодок, которые можно было собрать на Сене, ибо за его отсутствием переход через французские реки делался почти столь же затруднителен, как переход через реки иностранные.

Наполеон использовал на эти меры дни 19 и 20 февраля, пока его войска переходили через Сену в Монтро и направлялись на Ножан. Он весьма нуждался в предоставленном времени, ибо в эти два дня ему пришлось заниматься не только войсками, помещенными под его непосредственное командование, но и войсками, защищавшими различные границы Франции и не меньше других требовавшими его внимания. Генерал Мезон, отправленный в Бельгию на смену генералу Декану, которого Наполеон обвинил в оставлении Виллемштадта и Бреды, пытался противостоять опасностям, которые окружали его со всех сторон. Воспользовавшись минутой, когда в его распоряжении оказались дивизии Молодой гвардии Роге и Барруа, Мезон ринулся на англичан Грэхема и на пруссаков Бюлова и вынудил их отойти от Антверпена. Но вскоре, лишившись дивизии Роге и оставшись с дивизией Барруа и несколькими батальонами, наспех сформированными в сборных пунктах бывшего 1-го корпуса, располагая от силы 7–8 тысячами человек действующих войск, Мезон оказался перед выбором: остаться запертым в Антверпене либо отказаться от этой крепости и попытаться прикрыть Бельгию. Он выбрал последнее (что было намного благоразумнее) и оставил в Антверпене гарнизон в 12 тысяч человек со знаменитым Карно во главе. Затем он передвинулся на Брюссель, Монс и Лилль, забрасывая в северные крепости продовольствие и полуодетых и плохо вооруженных новобранцев. В то время как Карно с невозмутимым хладнокровием переносил чудовищную бомбардировку, которая, впрочем, не повредила флот, генерал Мезон, маневрируя с горсткой солдат меж крепостями севера Франции, спасал, насколько позволяли обстоятельства, нашу границу и выказывал неизменную энергию, обрушиваясь на все неприятельские подразделения, какие попадались ему на пути.

Наполеон, которого трудно было удовлетворить в его тяжелейшем положении, беспрестанно побуждал Мезона не оставаться привязанным к крепостям и захватывать с тыла войска, выдвигавшиеся через Кельн на Шампань. Он мучил незаслуженными упреками генерала, которого не было нужды понукать, ибо тот выказывал в обороне границ ловкость, силу и неутомимость.

Наполеон был более справедлив, когда обращался с упреками к Ожеро, но и в этом случае он оказывался чрезмерно требователен, действуя из привычки требовать больше, чтобы получить меньше. Между тем постаревший, уставший и потерявший ко всему интерес Ожеро вновь начал проявлять некоторое усердие перед лицом опасности, которая грозила Франции и людям, участвовавшим, как он сам, в революции. Но он располагал в Лионе 3 тысячами новобранцев и не имел ни складов, ни продовольствия, ни артиллерии, ни лошадей. Он пытался прокормить и обмундировать своих новобранцев с помощью лионского муниципалитета, подвел из Валанса кое-какую артиллерию, подтянул из Гренобля слабую дивизию Маршана и послал адъютантов в Ним за резервной дивизией. Так, к началу февраля ему удалось добавить к своим 3 тысячам новобранцев 3 тысячи человек из Нима и, что еще лучше, 10 тысяч старых солдат, присланных из Каталонской армии, и с этими силами он готовился вступить в кампанию. Прежде чем выступать навстречу неприятелю, Ожеро хотел предоставить войскам несколько дней отдыха. Между тем было крайне важно, чтобы он показался как можно скорее, ибо его появление у Шалона и Безансона должно было возбудить чрезвычайную тревогу в тылах армий союзников и, быть может, окончательно склонить Шварценберга к отступлению, которое тот только начал.

Неподалеку от Ожеро находилась и Итальянская армия, которой Наполеон посылал приказ перейти через Альпы и двигаться на Лион; но он отправил приказ слишком поздно, когда принц Евгений уже вступил с австрийской армией в самые жестокие бои. Обойденный справа австрийскими подразделениями, высаженными английским флотом за Эчем, Евгений был вынужден оставить эту реку, от которой армия удалилась с величайшей печалью, и занял позицию за Минчио, расположив левый фланг в Гойто, а правый – в Мантуе. Когда австрийцы вознамерились перейти через Минчио на его левом фланге, Евгений оставил генерала Вердье с меньшей частью армии на позиции, а сам с основной ее частью перешел через Минчио по мостам в Гойто и Мантуе. Затем он быстро передвинулся обратно, захватил с фланга австрийскую армию, двигавшуюся к пункту переправы, и вывел из строя и захватил 6–7 тысяч человек и множество артиллерии. Ему эта операция обошлась в 3 тысячи человек. Потеря для нас была относительно велика, но наши войска выказали при этом величайшую мощь, а их молодой генерал – зрелый военный талант. Обращенные в беспорядочное бегство австрийцы отошли обратно к Эчу, отложив завоевательные планы до того дня, когда сдержит свои обещания Мюрат.

Таковы были новости, доставленные Наполеону адъютантом Евгения Ташером прямо во время боя в Монтро. Нужно ли было настаивать на оставлении Италии после блестящей победы на Минчио и еще более блестящих побед между Сеной и Марной? Решение требовало тщательного обдумывания. Наполеон приказывал оставить Италию не только из нужды сконцентрировать свои силы, но и в надежде, что войска, которые он привлечет, прибудут на Рону достаточно быстро, чтобы оказаться полезными. Нынешнее положение порождало новые размышления. Если бы Евгений вовремя подвел на Лион 30 тысяч только что победивших солдат, присоединил их к 20 тысячам солдат Сюше и с 50-тысячным войском двинулся через Дижон на тылы Шварценберга, вероятно, ни один из союзников не ушел бы целым обратно за Рейн. Такой результат, безусловно, стоил всех возможных жертв. Но Наполеон, слишком поздно узнав о планах союзников вести зимнюю кампанию, послал Евгению приказ возвращаться во Францию только в конце января, когда принц уже был вовлечен в труднейшие операции и мог отступить только после победы. При подтверждении приказа об отзыве он смог бы прибыть в Лион не раньше конца марта, а к тому времени Наполеон уже должен был либо победить, либо пасть. К тому же отвод войск означал добровольное оставление Италии, то есть потерю залога, который мог иметь большую цену в Шатийоне, ибо обладание Минчио и По могло стать средством добиться уступки линии Рейна. Тем самым, имея мало шансов вовремя подтянуть войска Евгения и много шансов сохранить Италию, что было важно для переговоров, Наполеон принял решение, последствия которого достойны вечного сожаления, – не оставлять Ломбардию.

Ему пришлось также уделить внимание армиям, оборонявшим Пиренеи. Маршал Сюше непрестанно спрашивал разрешения оставить Барселону и некоторые крепости Каталонии, притом что такие крепости, как Сагунто, Пеньискола, Тортоса, Мекиненса и Лерида, уже не могли быть оставлены вовремя. Подтянув 7–8 тысяч человек из Барселоны и столько же из нескольких мелких крепостей, присоединив эти 15 тысяч к 15 тысячам, оставшимся у него после отправки одной из дивизий в Лион, Сюше еще мог с подобной силой оказать решительное воздействие на судьбы Франции, если бы прибыл в Лион собственнолично. Прождав и не получив ответа от военного министра до 11 февраля, он вернулся к границе, оставив 8 тысяч человек в крепости Барселоны, которую не решился покинуть без официального приказа. Наполеон попытался исправить эту ошибку, отдав маршалу приказ оставить не только Барселону, но и все посты, которые он еще занимал, тем самым создать себе армейский корпус и выдвигаться с ним на Лион, оставив в Перпиньяне и в крепостях Руссильона только самые необходимые гарнизоны.

Маршал Сульт всё еще стоял на Адуре и Олероне по причине выжидательной тактики лорда Веллингтона. Он расположил четыре дивизии под началом Рейля в Байонне, две дивизии под началом Фуа на Адуре, и четыре дивизии под своим непосредственным командованием за Олероном. Его крайний левый фланг в Наварренсе формировал генерал Арисп; центр в Пейрораде, у слияния Олерона с Адуром, формировал он сам; правый фланг в Байонне формировал Рейль. Владея навигацией на Адуре, Сульт снабжал Байонну и доставлял продовольствие и боеприпасы во все части своей армии. Так, расположившись с 40 тысячами человек старых войск за двумя реками, маршал сдерживал противника, который не решался ни выдвигаться вперед без испанцев, ни вступать вместе с ними во Францию из опасения, что они вызовут грабежами мятежи среди французских крестьян. Чтобы начать наступление, английский генерал дожидался, во-первых, окончания сезона дождей, а во-вторых, чтобы его правительство прислало ему денег для испанцев: это было единственным средством сохранить среди них дисциплину.

Наполеон надеялся извлечь еще кое-какие ресурсы из доблестной армии Сульта и послал ему повторное предписание заполнить новобранцами опустевшие ряды и по первому сигналу отправить ему еще одну дивизию в 10 тысяч человек. Не желая, однако, оголять Бордо, он решил позаимствовать войска у Сульта только в самом крайнем случае. Последние победы позволяли надеяться, что до этого не дойдет.

Два дня, проведенные в Монтро, были, как мы видим, использованы с большой пользой. Перед отъездом Наполеон счел должным ответить на письмо, доставленное ему адъютантом князя Шварценберга.

Он узнал, наконец, что произошло в Шатийоне после возобновления заседаний. Шестнадцатого февраля Коленкуру вручили частное письмо Меттерниха, в котором министр признавался, что воспользовался его конфиденциальным письмом, дабы преодолеть неуступчивость союзнических дворов, и объявлял, что военные действия будут тотчас приостановлены, если он официально примет шатийонские предложения. В заключение Меттерних настойчиво убеждал Коленкура не упускать возможности заключить мир, ибо она будет, по его словам, последней.

На следующий день полномочные представители объявили, что готовы возобновить заседания, но только после официального подтверждения французского представителя, что он принимает условия, предложенные на последнем заседании. Затем они представили серию предварительных статей, еще более оскорбительных, чем протокол от 9 февраля.

Статьи были следующими: Франция обретет свои старые границы, за исключением некоторых мелких исправлений; она никоим образом не будет участвовать в определении участи оставленных территорий и в территориальном урегулировании европейских государств;

ее только уведомляют, что Германия сделается федеративным государством, Голландия, приращенная Бельгией, сделается королевством, Италия станет независимой от Франции, а Австрия будет иметь в Италии владения, протяженность которых союзнические дворы определят позднее; континентальная Испания будет возвращена Фердинанду VII; взамен Англия вернет Мартинику и вдобавок Гваделупу, если ее захочет переуступить Швеция, но сохранит за собой Иль-де-Франс и остров Бурбон. Что до Мыса, острова Мальта и Ионических островов, о них говорилось не более, чем обо всех владениях, оставляемых Францией в Италии, Германии и Польше.

Таковы были статьи, в менее оскорбительной форме уже содержавшиеся в протоколе от 9 февраля; на сей раз они предлагались как условие приостановления военных действий, которого Франция официально не просила и тем более не обещала оплатить подобной ценой.

Коленкур выслушал их со спокойствием и сказал, что мира, очевидно, не хотят, ибо содержание, и без того досадное, облекли в еще более оскорбительную форму;

что он, впрочем, принимает сообщение об этих статьях, передаст его своему государю и объяснится по их поводу, когда настанет время. Тогда у Коленкура потребовали встречный проект. Он отвечал, что представит его позднее. Дипломаты сочли, что он всё же примет условия, хоть и находит их прискорбными, и препятствие они могут встретить только в непримиримости Наполеона. Лучше бы Коленкур выказал возмущение, как поступил бы сам Наполеон. Такое поведение могло породить угрозу не миру, при подобных условиях обеспеченному, но императорскому трону, и следовало, как и Наполеон, трону предпочесть честь. Добавим, однако, что если подобным образом мог рассуждать Наполеон, его посланцу Коленкуру это не было равным образом дозволительно и трон его повелителя должен был занимать в его заботах второе место после Франции.

Как бы то ни было, Коленкур обратился к Наполеону с самыми благоразумными советами. Он признавал, что условия неприемлемы, но надеялся найти средство их исправить. Он писал, что мы никогда не добьемся франкфуртских условий, если только не сбросим союзников в Рейн. Однако, если воспользоваться нынешними победами для полюбовного соглашения, мы сможем, удовлетворив Англию, добиться лучшего, нежели границы 1790 года, хотя ни в коем случае не того, что подразумевается под природными границами. Ведь оставив Испанию, Италию, Германию, Голландию и Бельгию, можно получить Майнц, Кобленц и Кельн, словом, отказавшись от Шельды, получить Рейн. И, разумеется, стоило труда добиваться такого мира, если не для Наполеона, то по крайней мере для Франции. Не уточняя, какими природными границами пришлось бы пожертвовать, Коленкур умолял Наполеона не выказывать категоричности и говорил ему, что он ошибается, если думает, что победы вновь вознесли его на высоту франкфуртских условий, но можно всё же к ним приблизиться, представив умеренный встречный проект.

Когда Наполеон получил в Монтро эти сообщения, его охватил сильнейший гнев. Однако после того как первые эмоции схлынули, он, оценив благоразумные советы Коленкура, согласился продолжать переговоры, но на новых условиях, которые состояли в безусловном требовании границ, то есть Рейна до Дюссельдорфа, Мааса за Дюссельдорфом, возмещения для принца Евгения в Италии и, наконец, справедливого влияния Франции на урегулирование участи европейских государств. Наполеон не ограничился официальным сообщением. Зная, что существует более одной причины для разногласий между членами коалиции, что австрийцы, в частности, устали от войны и задеты показным главенством русских, он задумал обратиться от своего имени с письмом к императору Францу, а другое письмо послать от имени начальника штаба Бертье князю Шварценбергу. В этих двух письмах, составленных с великой тщательностью, Наполеон постарался говорить языком политики и разума. Он говорил, что апеллировали к победе и победа состоялась; что его армии хороши как никогда и вскоре будут многочисленны; что он уверен в победе, если борьба продолжится; что он движется на Труа, где французская армия даст сражение армии австрийской; что в случае победы коалиция будет уничтожена и он станет требовательным как никогда, а в случае поражения равновесие Европы будет снова нарушено, но уже в пользу России и в ущерб Австрии; что Австрия ничего не выиграет от сражения, которое в одном случае приведет к потере ею всех плодов Лейпцигского сражения, а в другом сделает ее еще более зависимой от России, чем прежде; что то, чего она может желать, к примеру, в Италии, Франция уступит ей немедленно, согласившись уйти за Альпы; что подлинный интерес Австрии состоит в заключении мира на условиях, которые она предлагала во Франкфурте.

К рассуждениям, перемешанным с мягкими и лестными для императора Франца словами, Наполеон добавлял в письме для Шварценберга не менее привлекательные слова, способные тронуть воспоминания князя, его военные таланты и его гордость, которую не переставали задевать прусские и русские генералы. Оба письма были отправлены в качестве ответа на последний демарш Шварценберга.

К сожалению, хоть они и были весьма искусно составлены, но не вполне отвечали моральному состоянию союзников, чего Наполеон из своего лагеря не мог оценить в должной мере. Надо было предвидеть, что Австрия, вместо того чтобы сохранить эти письма при себе, покажет их союзникам, дабы очистить себя от подозрений, а за этим последуют новые взаимные заверения в верности и союзники сплотятся еще теснее, чтобы противостоять врагу, который оборачивался то грозным львом, то хитрой лисицей. Поэтому подобный демарш в отношении австрийского двора сулил больше риска, нежели выгоды.

Как бы то ни было, утром 21 февраля, когда Наполеон справился со всеми делами, а его войска добрались туда, где он хотел их видеть, он отбыл из замка Сюрвиля, перешел через Сену в Монтро и направился к Ножану. Страна на его пути была настолько опустошена, что он настоятельно потребовал доставки продовольствия из Парижа, отчаявшись найти его на местах.

Двадцать второго февраля, продолжая двигаться вдоль Сены, Наполеон направился в Мери, где Сена поворачивает и от Мери до Труа описывает линию не с запада на восток, а с северо-запада на юго-восток. Он следовал большой дорогой в Труа, ведя с собой войска Удино (дивизию Молодой гвардии Роттембурга и испанскую дивизию Буайе), Старую гвардию, дивизии Молодой гвардии Нея и Виктора, кавалерийский и артиллерийский резервы. Справа проселочными дорогами выдвигался маршал Макдональд с 11-м корпусом, а еще правее – генерал Жерар со 2-м корпусом и парижским резервом. На другом берегу Сены, в окрестностях Сезанна, Груши с кавалерией и дивизией Леваля готовился присоединиться к Наполеону в Ножане, а Мармон с 6-м корпусом располагался между Сеной и Марной, наблюдая за Блюхером и служа сообщению с Мортье, отправленным на Суассон. Силы Наполеона без войск Мармона, но с войсками Груши и Леваля, насчитывали примерно 70 тысяч человек.

Он по-прежнему готовился дать сражение и желал его, ибо впервые после открытия кампании располагал 70 тысячами человек, не считая войск Мармона, которые мог подтянуть к себе за один день. Как мы уже писали, Наполеон задумал комбинацию, которая способна была сделать сражение решающим. Отказавшись от преследования Шварценберга по большой дороге в Труа, он задумал перейти через Сену в Мери, обогнать его, быстро двигаясь правым берегом, вновь перейти через реку выше Труа и предложить князю сражение между Труа и Вандёвром на его собственной линии отступления. Исполнение подобного плана, бесспорно, имело бы огромные последствия.

Утром 22-го наш авангард оттеснил арьергард Витгенштейна к Шартру и устремился к длинному мосту Мери, перекинутому через несколько рукавов реки и заболоченные участки. Мост был наполовину сожжен; тем не менее наши тиральеры, пробежав по верхушкам свай, завязали оживленный бой с тиральерами неприятеля и сумели завладеть Мери. Но пожар, разразившийся в городе, который подожгли русские, остановил наше продвижение. Жар стал настолько силен, что пришлось уступить участок (не неприятелю, а огню) и вернуться на берег Сены. В ту же минуту многочисленные войска показались у Мери, от продолжения движения пришлось отказаться. Замеченные войска не были ни русскими Витгенштейна, ни баварцами Вреде, которых было бы естественно встретить в этом направлении. То были пруссаки, которых преследовал за Марной маршал Мортье 15-го февраля и которые казались выведенными на некоторое время из дела. За неделю они воссоединились и вернулись. Но кто же их вел? Вот каким вопросом со справедливым удивлением задался Наполеон.

Вскоре ответ был получен – от пленных и из донесений, пришедших с берегов Марны. После того как Наполеон разбил по отдельности четыре корпуса Силезской армии, они пытались оправиться от поражения, и отчасти им это удалось. Чувствуя неотступное преследование на дороге в Суассон, генералы Йорк и Сакен повернули правее и через Ульши, Фим и Реймс добрались до Шалона, где им назначил встречу Блюхер. Соединившись с остатками войск Клейста и Ланжерона, они составили корпус в 32 тысячи человек. Гордость армии была жестоко унижена. Состоя из самых пылких русских и пруссаков, имея во главе отважного Блюхера, она не могла утешиться в том, что после стольких насмешек над робостью Богемской армии была разгромлена сама. Солдатами владело сильнейшее желание исправить неудачу. Случай, казалось, представился, и армия поспешила им воспользоваться.

После ужасного боя в Вошане Мармон остановился в Этоже. Подобное прекращение преследования со стороны французов ясно указывало на то, что Наполеон перекинулся на Шварценберга, решив повторить против Богемской армии такой же маневр, какой так хорошо ему удался против Силезской. Предположение перерастало в уверенность, если подумать, что Наполеон не мог стерпеть, когда узнал, что Шварценберг приблизился к Парижу, продвинувшись до Фонтенбло и Провена, и бросился к нему. Теперь Силезской армии оставалось только передвинуться от Марны к Сене, где она, вероятно, найдет оставленное в наблюдении подразделение Мармона, на котором и отыграется за четыре недавних жестоких поражения.

Приняв решение, Блюхер предоставил войскам только два дня отдыха и послал к Шварценбергу множество курьеров, дабы уведомить его о своей новой операции. Прибытие довольно значительных пополнений укрепило его решимость. До сих пор Блюхер располагал только половинами корпусов Клейста и Ланжерона. Теперь к нему присоединились остальные части корпусов, постепенно подмененные у крепостей другими войсками. Прибыл и корпус Сен-При, направленный поначалу к Кобленцу, и 18-го, выдвинувшись из Шалона на Арси, Блюхер получил 15–16 тысяч человек подкрепления в кавалерии и пехоте. В результате его армия, сократившаяся после ударов Наполеона с 60 до 32 тысяч, вернулась к составу в 48 тысяч солдат и была готова к серьезным действиям.

Узнав по дороге в Арси, что Шварценберг отступил и ожидает его в Труа, чтобы дать сражение, Блюхер двинулся напрямик на Мери, дабы как можно скорее прийти на место встречи и попасть во фланг французской армии, которая, по его предположению, преследовала армию Богемскую.

Встретив Блюхера в Мери на правом берегу Сены, Наполеон уже не думал бросаться на него. Не представляя, однако, чтобы прусский генерал мог так быстро организовать армию в 50 тысяч человек, он не тревожился из-за его появления и не терял надежды схватиться со дня на день со Шварценбергом и победить его. Французские солдаты снова поверили в свое превосходство, он сам – в свою фортуну, и все они с радостью двигались навстречу готовившемуся большому сражению. Наполеон решил передвинуться на Труа 23 февраля.

Но в то время как Наполеон искал сражения, его главный противник отказывался таковое давать. Князь Шварценберг имел все основания страшиться прямого столкновения с Наполеоном, который по его предположению располагал значительными силами, и ставить участь коалиции в зависимость от исхода одного сражения. Ему доставляли преувеличенные донесения о численности войск, прибывших из Испании, а что до их достоинств, он познакомился с ними сам в бою при Нанжи. Силы Наполеона Шварценберг оценивал не менее чем в 80–90 тысяч человек, возбужденных победой и чрезвычайной ситуацией. Будучи отделен от Блюхера и не зная, что тот находится поблизости, он оценивал собственную армию в 100 тысяч человек, и эти 100 тысяч не были так же хорошо сконцентрированы, как войска Наполеона, а потому ему казалось неблагоразумным рисковать. Ведь в случае поражения союзники были бы разом отведены к Рейну, за один день потеряли бы плоды двух кампаний последних двух лет и сделали бы своего общего притеснителя как никогда требовательным! Для австрийцев, которым победа сулила только усиление верховенства русских и которые рисковали за день потерять всё, что приобрели за год и что Наполеон предлагал им без боя, выгода от продолжения борьбы уже не стоила труда.

Хотя письма Наполеона слишком явно обнаружили намерение разделить его врагов, они всё же разделили их немного, наведя австрийцев на вполне естественные размышления. К тому же к доводам в пользу перемирия добавилось еще одно тревожное обстоятельство. В то же время как пришло известие о движении через Орлеан к Парижу мощного подразделения Испанской армии, прошел слух о прибытии из Перпиньяна в Лион еще более сильного подразделения под командованием самого Сюше. Граф Бубна, размещенный между Женевой и Лионом, опасался столкновения с более чем 50-тысячной армией, требовал немедленной помощи и предвещал великие несчастья, если не снизойдут к его мольбам. В самом деле, что станется с ними, если дать и проиграть сражение во Франш-Конте, в тылах союзнических армий?

Чтобы предупредить столь досадное происшествие, нужно было незамедлительно отправить Бубне хотя бы 20 тысяч человек, то есть сократиться до 80 тысяч и тем самым очутиться перед Наполеоном с силами, едва ли не равными его собственным, что было бы чудовищной неосторожностью. Оставался, правда, Блюхер, нынешняя сила которого не была известна, в отличие от его крутого нрава и непослушания, и потому бессмысленным казалось надеяться получить в свое распоряжение его 40–50 тысяч солдат.

В силу этих доводов Шварценберг предпочел уклониться от генерального сражения, отойти на Бриенн, Бар-сюр-Об и Лангр, дождаться обещанных подкреплений и послать 20 тысяч человек Бубне через Дижон. Наполеону же, дабы предохраниться на время от его нападения, он решил предложить перемирие, которое могло и привести к миру, а если не приведет, то позволит обеспечить победу.

В тот же день, 22 февраля, эти доводы в присутствии трех государей обсуждались генералами и послами коалиции на совете в штаб-квартире. Хотя партия непримиримых и лишилась Блюхера и его штаба, находившихся в Мери, у нее нашлись всё же приверженцы, и от ее имени было сказано, что отступление означает слабость, моральное воздействие которой окажется пагубным; что в создавшемся положении нужно победить или погибнуть;

что воссоединение с Силезской армией обеспечит почти двойное численное превосходство над Наполеоном и победу, ибо недостойно думать о возможности поражения при соотношении сил двух против одного; что попятное движение до основания разрушит положение коалиции;

что возвращение в Лангр означает перемещение в бедный и вдобавок разоренный недавним пребыванием армий край, где невозможно выжить; что за отступлением на Лангр последует отступление на Безансон; что отступать подобным образом – значит вернуть Наполеону весь его престиж и всех сторонников и побудить французских крестьян, уже истреблявших одиноких солдат, к массовому мятежу и истреблению всех неорганизованных в корпуса солдат; словом, что колебания и отступление означают гибель.

Никто не мог бы сказать с уверенностью, кто был прав в ту минуту, выжидавшие или нетерпеливые. Как бы то ни было, настойчивость проявила партия умеренных, и поскольку после последних событий ее влияние усилилось настолько же, насколько ослабело влияние Блюхера и его сторонников, мнение Шварценберга получило перевес, и решили предложить Наполеону перемирие. Предложение это не обязывало союзников ни к условиям мира, ни к условиям самого перемирия. Если оно и не будет принято, то займет Наполеона по крайней мере на несколько часов, замедлит его продвижение, быть может, на день, что уже было немало; если же, напротив, перемирие примут, оно позволит сконцентрироваться одним в Лангре, другим в Шалоне, получить значительные подкрепления и, согласно тайному пожеланию австрийцев, вновь завязать мирные переговоры с возросшими шансами на успех. Сторонники непримиримой позиции согласились на этот демарш в надежде, что он окажется безрезультатным и позволит выиграть несколько часов, что было бы бесспорным преимуществом. И Шварценберг отправил князя Лихтенштейна во французскую штаб-квартиру с предложением назначить комиссаров, которые договорятся на аванпостах обеих армий о приостановлении военных действий.

Двадцать третьего февраля Наполеон был на марше из Шартра в Труа, и князь Лихтенштейн прямо на ходу вручил ему послание Шварценберга. Видя, с какой настойчивостью союзники добиваются перемирия, Наполеон слишком быстро заключил, что они в трудном положении, и решил сделать вид, будто слушает их, но при этом не останавливаться, ибо вовсе не намеревался выводить их из затруднения. Когда князь Лихтенштейн поздравил его с прекрасно проведенными операциями, Наполеон выслушал его с видимым удовлетворением, много говорил об операциях, которые готовит, чрезвычайно преувеличил размеры своих сил, пожаловался на оскорбительные предложения, с которыми к нему обратились, и, перейдя на другой предмет, спросил, правда ли, что представители дома Бурбонов уже находятся в штаб-квартире союзников. Посланец князя Шварценберга поспешил дезавуировать всякое участие Австрии в происках против императорской династии и заявил (что и было правдой), что граф д’Артуа удален из штаб-квартиры. Его сообщение доставило Наполеону больше удовольствия, чем он выказал;

затем он сказал, что рассмотрит доставленное ему предложение и ответит на него из Труа, куда намеревается вступить незамедлительно.

У ворот Труа Наполеон обнаружил арьергард союзников, решивший держать оборону и грозивший даже поджечь город, если в него попытаются вступить немедленно. Не стоило сбрасывать со счетов подобную угрозу со стороны русских. Устно договорились, что на следующий день, 24-го, одни выйдут из Труа, а другие войдут, без единого выстрела или, по крайней мере, без насильственных действий и сопротивления, которые могут поставить город под угрозу. И действительно, на следующий день последние войска коалиции мирно покинули Труа, а наши войска таким же образом вступили в город.

Наполеон, двадцатью днями ранее проходивший через этот город почти побежденным и исполненным самых мрачных предчувствий, не знавший, сможет ли оборонять Париж, и вынужденный приказать, чтобы из столицы вывезли его жену, сына, правительство и казну, теперь вновь появился в Труа, обратив в бегство европейские армии с помощью горстки людей, а союзники, некогда столь высокомерные, теперь просили его если и не сложить оружие, то хотя бы на несколько дней убрать его в ножны!

Необычайная перемена фортуны, которая показывает, как великолепно может использовать неожиданные и счастливые возможности положения, внешне отчаянного, человек с характером и гением, умеющий проявлять упорство на войне! Была ли перемена фортуны решающей, можно ли было на нее положиться? Обратить сомнение в уверенность могла только осмотрительность в соединении с гением. В самом деле, в отношении союзников нужно было соединить победы с самой совершенной мерой, чтобы сокрушить бахвальство одних, не обескуражив при этом умеренность других, и поймать, так сказать, на лету, возможность непростого соглашения между франкфуртскими и шатийонскими предложениями.

К сожалению, Наполеон слишком уверился в решительном возвращении фортуны, чтобы сохранить благоразумие, хотя в ту минуту у него и были все основания для надежд. Почему бы и нам не понадеяться и хотя бы на время не отдаться иллюзиям в этом печальном рассказе о прошедших временах? Ведь в 1814 году речь шла не о человеке, и даже не о великом человеке, а о Франции, величие которой еще можно было спасти, и которой еще можно было сохранить Майнц, пожертвовав Антверпеном!

LIII Первое отречение

Желая успокоить встревоженный Париж, дать городу возможность порадоваться триумфу и подбодрить людей, что во многом помогло бы организации сил, Наполеон приказал устроить военно-религиозную церемонию принятия трофейных знамен и двадцати пяти тысяч пленных, захваченных у неприятеля. Он предписал провести пленных через все бульвары Парижа с востока на запад, дабы парижане воочию убедились в подвигах их императора.

И в самом деле, при известии о приближении пленных парижане стекались к бульварам, чтобы поглазеть на безоружных пруссаков, австрийцев и русских, шедших под водительством своих офицеров и генералов. На их лицах не было надменности, но не было и растерянности, и можно было заметить совсем иное чувство, нежели то, что выказывали некогда пленные Аустерлица и Йены, – уверенность и гордость за то, что их захватили так близко от нашей столицы.

Под властью минутного впечатления горожане не могли не радоваться победам Наполеона и не испытывать горячее удовлетворение при виде захваченных иностранных солдат, вступления которых в Париж в качестве победителей и опустошителей они так страшились. Впрочем, парижане, с присущей французам деликатностью, не оскорбляли пленных. Первое удовольствие уступало место жалости, и при виде крайней нужды большинства пленных многие добрые души бросали им милостыню, которую те принимали с подлинной признательностью.

При дворе дела приняли более безмятежный оборот. Многочисленные посетители вновь появились у императрицы и короля Римского. Высокопоставленные чиновники, прежде считавшие, что императорский трон в опасности, и спешившие удалиться, дабы не быть раздавленными его обломками, вновь появились изрядно повеселевшими, хотя некоторые и были озабочены тем, какой им окажут прием. Все они дружно восхваляли славную кампанию, о безрассудстве которой сожалели несколькими днями ранее, на все лады повторяя, что только безумец не согласится на границы 1790 года. Ныне же они возмущались столь оскорбительными предложениями государей-союзников, говоря, что только франкфуртские условия могут стать основой будущего мира.

Представители враждебных партий не выказывали никакой радости. Бывшие революционеры и роялисты не одинаково сожалели об успехах Наполеона. Революционеры почти радовались – из страха перед врагом и из ненависти к Бурбонам. Роялисты, понадеявшиеся было на возвращение нежно любимых принцев, с огорчением спрашивали себя, не придется ли теперь отказаться от этой надежды. Они искали извинений своим тайным желаниям в невзгодах, которые Наполеон навлек на Францию, и говорили себе, что всякая рука, даже иноземца, хороша, чтобы освободиться от столь гнусного деспотизма.

Эти люди, на протяжении последних двадцати пяти лет слишком чуждые делам Франции, чтобы оказывать на них какое-то влияние, не могли, очевидно, предпринять ничего серьезного. Чтобы сплести сколь-нибудь действенную интригу, роялистам требовалось содействие членов правительства, недовольных дурным обращением Наполеона и желавших обеспечить свое положение при новом режиме. Подобного содействия и искали в настоящее время, но в полнейшей тайне и дрожа от страха.

Самым ярким представителем недовольных, порожденных императорским режимом, о ком более всего задумывались как друзья Бурбонов, так и друзья Бонапартов, был Талейран. Он являлся предметом надежд одних и страхов других, и, хотя был готов вскоре сыграть важную роль и сыграл ее, все намного преувеличивали возможности Талейрана и его решимость. Если бы Наполеон был окончательно побежден, а неприятель находился в Париже, Талейран, бесспорно, мог бы содействовать учреждению нового правительства на обломках правительства поверженного, но он не стал бы проявлять инициативу, пока над дворцом Тюильри развевалось трехцветное знамя: то был ложный страх полиции и иллюзия роялистских салонов.

В своем доме на улице Сен-Флорантен, получившем вскоре известность, Талейран принимал, среди прочих, герцога Дальберга, аббата Прадта и барона Луи. Дальберг, потомок знаменитых германских Дальбергов, племянник принца-примаса, поначалу враг, а затем друг Империи, обогатившийся в эпоху секуляризаций, чуть позже поссорившийся с Наполеоном, потому что тот отдал наследство принца-примаса принцу Евгению, часто изливал свое недовольство у Талейрана. Аббат Прадт, сосланный в свою епархию после неудачного посольства в Варшаве, вернулся в Париж и присоединил к речам герцога Дальберга свои речи, столь громкие, что их расслышала бы и самая тугоухая полиция. Барон Луи[11], посвятивший себя исключительно экономическим наукам, одаренный подлинным финансовым гением, человек одновременно пылкий и твердый, друг свободы в той мере, в какой дозволяет осторожная политика, ненавидел императорский режим и охотно посещал кружок, где разделяли его чувства.

Эти люди постоянно встречались у Талейрана, который позволял всем вести самые смелые беседы, однако только Дальбергу признавался в желании сбросить невыносимое иго, вместе с ним искал к тому средства и не находил их. Любое предприятие казалось ему неосуществимым, пока иностранные армии находятся так далеко от Парижа. Одна мысль особенно поражала Дальберга и Талейрана. Они полагали, что члены коалиции оставляют Наполеону последний шанс на спасение, пока двигаются на ощупь между Сеной и Марной и ведут переговоры в Шатийоне. По их мнению, чтобы покончить с ним, нужно прекратить всякие переговоры, представить его Франции как единственное препятствие к миру и воспользоваться одним из его движений, чтобы прорваться в столицу. Едва союзники покажутся у Парижа, как оборона падет и Наполеона провозгласят низложенным, тем самым разбив в его руках меч, который почти невозможно у него вырвать.

Эту мысль Талейран и Дальберг и хотели донести до государей-союзников, но не могли найти посредника для этой миссии. Между тем жил в Париже некто Витроль, дворянин из Дофине, наделенный умом и храбростью, служивший ранее в армии Конде и сохранивший роялистские чувства. Сблизившись со своим земляком Монталиве, он с его помощью получил титул барона и должность инспектора императорских овчарен. Будучи довольно слабо привязан к Империи посредством подобных милостей, он чувствовал, как его сердце трепещет при одной надежде вновь увидеть во Франции Бурбонов. Витроль завязал отношения с герцогом Дальбергом, знакомым со всеми недовольными, и через Дальберга попал к Талейрану.

Подыскивая смелого посланца для отправки в штаб-квартиру коалиции, Дальберг подумал о Витроле, и тот с радостью согласился предпринять подобное путешествие. Труднее всего было внушить доверие к Витролю высочайшим особам, государям и послам, заседавшим то в Лангре, то в Бриенне, то в Труа. Только один человек мог заставить тотчас принять того, кто явится от его имени, и этим человеком был Талейран. Но он ни за что не хотел вверять кому бы то ни было неопровержимое доказательство своих действий против законного правительства и отказывался посылать что-либо еще, кроме устных здравых советов государям и послам коалиции.

Дальберг, который вовсе не щадил себя, когда можно было сделать хоть шаг к цели, восполнил то, на что не решился Талейран. Он часто посещал в Вене Штадиона и теперь вручил Витролю некоторые опознавательные знаки, способные удостоверить определенным образом, что их носитель явился от его имени. Витроля отправили в путь, поручив ему передать союзникам, что они должны прервать всякие переговоры с Наполеоном и двигаться прямо на Париж. После переговоров с иностранными государями и послами Витроль должен был отправиться к графу д’Артуа, который по слухам находился в Франш-Конте, чтобы дать полезные советы, в которых принц нуждался еще больше, чем министры коалиции.

Витроль выехал дорогой на Санс с подложными паспортами, и Савари ничего об этом не узнал, поскольку тайну сохранили между Талейраном, Дальбергом и Витролем. Поскольку Витролю предстояло двигаться через армии французов и союзников и преодолевать многочисленные трудности, быстро добраться до штаб-квартиры он не мог.

В то время как плелись тайные интриги, которые должны были способствовать (всё же гораздо меньше, чем его ошибки) падению Наполеона, он вступал в Труа и был занят предложением о перемирии. Перемирие как средство выиграть время для союзников и потерять самому Наполеона, разумеется, не устраивало, ибо он хотел, напротив, как можно скорее добраться до коалиции и дать решающее сражение. Но как средство повести более прямые переговоры под впечатлением от ударов, которые он наносил каждый день, перемирие ему подходило. Поэтому Наполеон согласился отправить к аванпостам адъютанта и поручил эту миссию графу Флао. Ему предписали не соглашаться на перемирие на время переговоров, не желая упускать Шварценберга ради обмена ничего не значащими речами; требовать франкфуртских условий и проведения такой разделительной линии между воюющими армиями, чтобы она подразумевала сохранение для Франции Майнца и Антверпена. В случае принятия этих условий Наполеон мог и в самом деле прекратить военные действия и ему не пришлось бы, вероятно, снова начинать их, ибо не имело смысла продолжать борьбу, если ему оставят линию Рейна и Альпы. Но без гарантии франкфуртских условий перемирие в его глазах означило потерю всех обретенных преимуществ.

Флао отбыл из Труа 24 февраля, в день вступления в город Наполеона, отправился в селение Люзиньи, расположенное тремя лье дальше, и нашел там Шувалова, Рауха и Лангенау – представителей от России, Пруссии и Австрии. Маршал Удино, теснивший неприятельский арьергард на Вандёвр, осыпал в это время пулями место, где предстояло собраться переговорщикам. По просьбе Флао он перенес бой в другое место, а деревня Люзиньи была объявлена нейтральной.

Посланцы союзнических держав, казалось, желали быстро решить дело, и Флао без промедления огласил доставленные им условия, предложив, во-первых, продолжать военные действия во время переговоров, а во-вторых, включить преамбулу, закреплявшую франкфуртские условия. Его предложения не могли понравиться неприятельским комиссарам, ибо первый пункт лишал перемирие его главной выгоды, а второй сообщал ему значение, противоположное замыслам коалиции. Явно недовольные, все три комиссара отвечали, что не имеют полномочий затрагивать дипломатические вопросы. Приостановление военных действий и объявление временной границы, разделявшей воюющие армии, – такова, говорили они, их единственная задача. Они хотели тотчас уехать, но Флао их удержал, обязав запросить новые инструкции и пообещав, что запросит их сам.

Хотя Наполеон твердо решил не отказываться от природных границ и потому не хотел прерывать хода своих побед, пока не будет уверен во франкфуртских условиях, он всё же был неравнодушен к заключению перемирия, равнозначного предварительному мирному договору, которое могло мгновенно успокоить поднявшееся против него возмущение. Поэтому он отказался от преамбулы и согласился продолжать переговоры, чтобы вернуться к цели обходным путем. Так, к примеру, если при установлении границ, разделявших армии, он добьется того, что союзники оставят ему Антверпен в Нидерландах и Шамбери в Савойе, их уступка станет сильнейшим аргументом для окончательного урегулирования границ. Поэтому Наполеон разрешил Флао продолжать начатые в Люзиньи переговоры без упоминания франкфуртских предложений, но при условии, что неприятельские армии отойдут в Нидерландах за Антверпен, а в Савойе будут держаться вне Шамбери, к которому подошли весьма близко. Если комиссары согласятся на такую демаркационную линию, она станет началом переговоров в пользу природных границ, что было хоть и не равноценно франкфуртским условиям, но стало бы их фактическим признанием.

В соответствии с полученными предписаниями Флао и должен был продолжить переговоры в Люзиньи. Заболевший генерал Лангенау был заменен генералом Дукой. На официальных заседаниях Шувалов, Раух и Дука заявили, что собрались для простой военной конвенции, что всякая договоренность, относящаяся к существу вещей, не в их компетенции, что они получили категорическую инструкцию от таких договоренностей воздерживаться, и потому затребованная преамбула неприемлема.

Поскольку их заявление не вызвало со стороны Флао отказа от заседаний, перешли к обсуждению демаркационной линии. Французский комиссар предложил линию, соответствующую вышеизложенным целям; союзнические комиссары предложили свою, соответствующую политическим видам их дворов. На севере они хотели продвинуться до Лилля, соглашались несколько отступить в Шампани и Бургундии, допуская обсуждение насчет Витри, Шомона и Лангра, но упорно держались за Шамбери и тем самым воспроизводили, по примеру Наполеона, фундаментальные притязания своих дворов. За обсуждением последовало очередное обращение за новыми инструкциями, что должно было продлить переговоры еще на несколько дней.

Можно было и прервать их по этому случаю, ибо становилось уже ясно, что договориться не получится, если только не случится новых и значительных военных событий. Но ни одной из сторон не хотелось немедленно прекращать переговоры, ибо таковые, не прерывая военных действий, никому не вредили, а Шварценберг при этом надеялся, что они, возможно, как-нибудь замедлят операции Наполеона. Наполеон же, хоть и намеревался продолжать борьбу, но чувствовал необходимость скорого мира и не хотел заканчивать переговоры. Он всегда мог завершить их одним своим словом, оставляя же открытыми, располагал ресурсом на крайний случай, имея средство остановить солдат в минуту крайней опасности. Поэтому он разрешил своему комиссару обсуждать с неприятельскими комиссарами очертания демаркационной линии, начинавшейся в Антверпене и заканчивавшейся в Шамбери.

В ту минуту неприятель совершил новые движения, и Наполеон тотчас задумал новые великолепные комбинации. Князь Шварценберг отступил на Шомон, оставив в Бар-сюр-Обе баварцев генерала Вреде и русских князя Витгенштейна, а у Оба – вюртембержцев и австрийский корпус Дьюлаи. В Шомоне расположились русская и прусская гвардии и корпус гренадеров и кирасиров из австрийских резервов. Часть корпуса Коллоредо была направлена через Дижон на Лион для оказания помощи Бубне. Таким образом, силы Шварценберга уменьшились до 90 тысяч солдат.

Блюхер с 48 тысячами человек, которых смог собрать, оставался между Сеной и Обом, между Мери и Арси, с нетерпением ожидая сигнала к сражению, в котором надеялся не только отомстить за свои недавние унижения, но и добыть ключи Парижа.

Однако пылкий прусский штаб не имел достаточной дерзости, чтобы двинуться на Париж с 48 тысячами человек. Тогда прибегли к привычному средству и обратились к императору Александру в убеждении, что увлекут его, польстив. К нему отправили гонцов, чтобы просить о двух вещах: о свободе движений Силезской армии и о значительном ее подкреплении. Подкреплением могли послужить прусский корпус Бюлова и русский корпус Винцингероде, которые приближались через Арденны, оставив в Нидерландах подразделения для блокады крепостей.

Александр выслушал посланцев Блюхера с великим удовлетворением и благосклонностью. После поражений в Нанжи и Монтро прошло несколько дней, и его воображение, оправившись от столь сильных впечатлений, вновь воспламенилось, как только ему показали перспективу вступления в Париж. Александр одобрил предложения Блюхера и созвал совет из членов коалиции для их обсуждения. Совет, на котором присутствовали, помимо трех государей, Меттерних, Нессельроде, Гарденберг, Каслри, Шварценберг и главные генералы коалиции, прошел весьма бурно. Александр критиковал перемирие и выжидательную систему, настаивал на необходимости активно продолжать войну и заявил, что готов продолжать ее лишь с верным союзником королем Пруссии, если другие союзники его оставят. В ответ император Франц поинтересовался, уж не перестали ли причислять к союзникам, на которых можно положиться, и его. На этом протянули друг другу руки и согласились, что необходимо действовать быстро и мощно, чтобы не давать общему врагу ни малейшей передышки.

Все стороны признали, что перемирие ничему не мешает, поскольку даже не влечет приостановления военных действий, и что всякая договоренность, прямо или косвенно отступавшая от шатийонских предложений, будет отклонена. Тем самым, в положении союзнических держав ничего не менялось. Они остановились, правда, в Шомоне, но из простой предосторожности, чтобы держаться на некотором расстоянии от Наполеона, пока оказались ослабленными в результате отправки в Дижон помощи для графа Бубны. К тому же формирование мощной армии, которая могла действовать на флангах Наполеона, было уместной мерой, и ею не следовало пренебрегать. Предоставление Блюхеру свободы движений и подкрепления, вплоть до удвоения армии, не вызвало возражений ни у кого. Трудность состояла только в том, чтобы забрать у завистливого и подозрительного Бернадотта два корпуса, составлявшие наилучшую часть его сил. По этой причине Александр и другие члены совета, несмотря на желание удовлетворить пылкого Блюхера, всё еще колебались, когда внезапно поднялся лорд Каслри и, действуя подобно Провидению, которое всем располагает, спросил у военных, действительно ли они считают необходимым присоединение корпусов Бюлова и Винцингероде к Силезской армии. Когда те отвечали утвердительно, он заявил, что возьмет на себя сглаживание всех трудностей с принцем Швеции. После его заявления колебаться перестали, и было решено, что Блюхер получит Винцингероде и Бюлова и будет двигаться между Сеной и Марной так, как сочтет нужным для общей выгоды операций. Александр отослал посланцев Блюхера обратно преисполненными великой радости.

Какими же средствами располагал лорд Каслри, чтобы всё устроить одной своей властью? Он обладал полномочиями распределять субсидии, а это была могучая сила в тех обстоятельствах, поскольку Швеция не могла платить своей армии. К тому же, будучи окружена со всех сторон английским флотом, Швеция не могла безнаказанно позволить себе неверный демарш. Наконец, лорд Каслри обладал средством утешить гордость Бернадотта. В Ганновере Англия набрала и взяла на содержание корпус германцев из различных герцогств, избавленных от ига Франции. Корпус насчитывал 25 тысяч человек и состоял под началом генерала Вальмодена. В Голландии имелось 7–8 тысяч англичан под началом генерала Грэхема. Принц Оранский восстанавливал голландскую армию и уже собрал 11–12 тысяч человек, которым также причиталась доля британских субсидий. Лорду Каслри достаточно было сказать лишь слово, чтобы все эти войска были приписаны к тому или иному военачальнику. И он решил поместить их под командование Бернадотта, который объединил бы тем самым под своим началом, помимо шведов и даже датчан, от которых добились, наконец, повиновения, германцев, англичан и голландцев, включая принца Оранского. Такое командование должно было наделить его видимостью власти короля королей на Севере, удовлетворить и вознаградить за отобранные войска.

Ему сообщили об этих диспозициях и послали корпусам Бюлова и Винцингероде приказ немедленно перейти под командование маршала Блюхера.

Лорд Каслри воспользовался случаем, чтобы оказать коалиции еще одну услугу, не менее выдающуюся, чем предыдущая. Союзники остро чувствовали необходимость в единстве и каждую минуту опасались, как бы нынешняя коалиция не распалась, подобно всем предыдущим, которые уже двадцать лет гибли от меча Наполеона. Одна эта мысль внушала трепет, ибо тиран Европы, как называли Императора Французов, вновь обретя могущество в случае разделения коалиции и сделавшись как никогда суровым, подчинил бы себе всех государей самым сокрушительным образом.

И поэтому лорд Каслри подумывал о каком-нибудь средстве для скрепления единства коалиции. Для этого представилась возможность и естественная, и своевременная: заключение новых финансовых соглашений, о которых три континентальных державы просили с тех пор, как война была перенесена за Рейн. При заключении этих соглашений можно было объединиться друг с другом еще теснее, чем в прошлом, оговорив, с какими целями, на какой срок и в каких соотношениях каждый будет содействовать общей борьбе и даже, по окончании борьбы, какой альянс будет сформирован для сохранения результатов. На этих основах лорд Каслри и составил новый договор, предложив его к подписанию союзническим дворам.

Он задумал торжественный альянс между Англией, Россией, Австрией и Пруссией, в силу которого каждая из держав обязывалась предоставлять постоянный контингент в 150 тысяч человек до тех пор, пока нынешняя война не будет закончена сообразно их желаниям. К 600 тысячам человек, которых предоставляли в распоряжение альянса главные члены коалиции, добавлялись войска второстепенных держав, доводя общую численность войск коалиции до 800 тысяч человек. Вместе с тем, не имея возможности предоставить 150 тысяч человек собственных войск, Англия обязывалась представить эти силы войсками, находившимися на ее содержании. Она уже содержала около 100 тысяч солдат в Испании, включая англичан, португальцев и испанцев, и было нетрудно собрать новый контингент в 50 тысяч человек из ганноверцев, голландцев и германцев различного происхождения.

Помимо главенства Англии на морях, ей надлежало получить и значительную роль на континенте, почти равную роли каждой из великих держав. Она могла их усилить влиянием, которым обладала она одна, – влиянием богатства, и лорд Каслри взялся предоставить годовую субсидию в шесть миллионов фунтов стерлингов (150 миллионов франков), чтобы разделить ее между Россией, Пруссией и Австрией. Со стороны Англии это было двоякое, и даже троякое, считая флот, содействие общему делу, призванное обеспечить ее главенство над остальными державами и внушить уверенность, что условия будущего мира будут полностью соответствовать ее желаниям.

Принимаемые договоренности обязывали союзников не вступать ни в какие сепаратные переговоры с общим врагом. Кроме того, желая позаботиться о будущем и привязать державы к общему делу, лорд Каслри задумал связать их еще на двадцать лет после заключения мира. Каждая из держав обязывалась по окончании войны содержать по 60 тысяч человек к услугам того из союзников, кого попытается атаковать Франция, если возобновит нападения на соседей после заключения мира. Это средство гарантировало сохранность двух королевств, создания которых пламенно желала Англия: королевства Нидерландов – ибо оно лишало Францию Антверпена, и королевства Пьемонта – ибо оно лишало Францию Генуи.

Накладывая на Англию огромные расходы, новый договор обеспечивал ей столь великие выгоды, что смелый министр без колебаний сделал его своей главной целью и представил его проект державам-союзницам.

Провозглашение на всё время продолжения войны нового альянса, действующего еще в течение двадцати лет по заключении мира, должно было устроить все договаривающиеся стороны. И поэтому предложение лорда Каслри было принято и подписано в Шомоне 1 марта. Это был знаменитый Шомонский трактат, позже послуживший основой для создания Священного союза, который на протяжении почти сорока лет контролировал европейскую политику, пока Европа, наконец, не обнаружила, что серьезные опасности для всеобщего равновесия исходят не только от Франции.

Договор был подписан при всеобщем ликовании членов коалиции, весьма довольных тем, что они теперь не только крепко связаны, но и обильно субсидированы. Не ограничив этим свои труды, лорд Каслри добился принятия резолюции о продолжении в течение ограниченного времени переговоров в Шатийоне. Наполеону предложили мир при условии возврата Франции к старым границам, и, чтобы быть последовательными, нужно было, в случае его согласия, вести с ним переговоры. К тому же Шомонский трактат, продлевая жизнь коалиции на двадцать лет, предотвращал возможные будущие попытки Наполеона отвоевать прежние владения. Однако на случай, если он продолжит переговоры только с намерением выиграть время, д\лжно наметить срок, после которого переговоры будут прерваны и объявлено окончательное решение не иметь больше с Наполеоном дела, что станет подлинным провозглашением его низложения.

Столь хорошо просчитанные, по мнению членов коалиции, меры получили скорое и всеобщее одобрение. Благодаря им лорд Каслри укрепил свое личное влияние и влияние своей страны в европейской коалиции. Он написал своему правительству, что принятые меры, несомненно, дорого обойдутся Англии, но он уверен в ее одобрении, ибо речь идет о том, чтобы захватить или упустить главную роль, и он поспешил ею завладеть, хоть она и недешево обойдется британским финансам.

Тотчас по принятии вышеописанных мер полномочным представителям четырех кабинетов был отправлен приказ уведомить Коленкура, что от Франции ждут ответа; что если предложенные прелиминарии ей не подходят, то она должна представить другие; что ее предложение будет изучено, если не будет слишком чувствительно отклоняться от предложенных условий; но что по истечении определенного срока Шатийонский конгресс объявят распущенным и все переговоры окончательно прекратятся.

Едва Блюхер и его соратники узнали о принятом решении предоставить им свободу движений и подкрепить 50 тысячами человек, как воспылали желанием, уже оказавшимся однажды для них губительным, – вступить в Париж первыми. Не дожидаясь присоединения предназначенных им войск, они приняли решение тотчас выдвигаться вперед, но отклоняясь немного вправо – к Марне, где они могли чуть быстрее присоединить Бюлова и Винцингероде, которые двигались к Суассону и Реймсу.

Двадцать четвертого февраля Блюхер, выдвинувшись к Мери, перешел через Об в Англюре и направился на Сезанн. Смутно чувствуя опасность, он велел передать Шварценбергу, что ради его высвобождения вскоре подвергнется многим испытаниям и потому настоятельно просит его выдвигаться вперед, как только он будет избавлен от присутствия Наполеона, и таким образом вернуть Силезской армии услугу, которую Богемская армия вскоре от нее получит.

Мы помним, какие позиции занимали маршалы Мортье и Мармон, когда Наполеон возвращался с Марны на Сену, чтобы дать бои при Нанжи и при Монтро. Мортье, посланный в погоню за Йорком и Сакеном на Суассон, не смог догнать генералов, которые скрылись через правый фланг и ушли на Шалон, но он отбил Суассон, на время попавший в руки союзников. Исполняя приказ Наполеона, призывавший его на Марну, Мортье вернулся к Шато-Тьерри в тот самый день, когда Блюхер приступил к исполнению своих новых планов. Мармон, располагавшийся между Этожем и Монмираем и связанный с одной стороны с Мортье на Марне, а с другой – с Наполеоном на Обе, последовательно занял Этож, Монмирай и Сезанн. Когда 24 февраля Блюхер перешел через Об в Англюре и направился на Сезанн, Мармон в правильном порядке отступил за реку Гран-Морен на Эстерне. Поскольку движение Блюхера отрезало его от Наполеона, ему оставалось только отойти на Марну, соединиться с Мортье и защищать каждую пядь участка, пока Наполеон не подоспеет на помощь. Мармон приказал Мортье, находившемуся в Шато-Тьерри, направляться к Ферте-су-Жуару и уведомил Наполеона о происходящем, прося подойти как можно скорее.

Утром 26-го Блюхер возобновил преследование, а Мармон продолжал попятное движение до Ферте-Гоше и затем, повернув к Марне, направился на Ферте-су-Жуар. Блюхер, следуя за ним как накануне, не мог догнать, а при виде его движения к Ферте-су-Жуару, а не к Мо, впал в великие сомнения. Он не понял, что Мармон должен иметь вескую причину, чтобы идти в Ферте-су-Жуар, а не в Мо, и этой причиной могло быть только желание поскорее соединиться с Мортье; что теперь, не имея возможности помешать воссоединению маршалов, надо подумать хотя бы о том, чтобы отрезать их от Парижа, и с этой целью двигаться в Мо. Он не сделал столь простого вывода и, хотя прибыл в Жуар весьма рано и мог занять Мо до наступления темноты, потерял вечер на разгадывание ребусов под предлогом предоставления войскам необходимой передышки, на что так часто ссылаются генералы, не знающие, что предпринять.

На следующий день, 27 февраля, поняв, наконец, что маршалы, воссоединившиеся в Ферте-су-Жуар, должны стремиться попасть в Мо, чтобы выйти на дорогу в Париж, Блюхер направил Сакена в Мо, а Клейста выдвинул на Саммерон, чтобы перейти через Марну с помощью мостового экипажа, который вез с собой. Он хотел не только перекрыть дорогу на Париж на обоих берегах Марны, но и перейти через реку с основной частью сил, дабы прикрыться ею, если Наполеон покинет Богемскую армию и погонится за Силезской.

Но французские маршалы были проворнее Блюхера, и, пока он только принимал решение утром 27-го, они уже двигались на Мо, дабы восстановить коммуникации с Парижем, пренебречь которыми их ненадолго вынудила необходимость воссоединения. После всех тягот и потерь они насчитывали вместе не более 15 тысяч человек. С такими силами трудно было бы прорваться через армию в 50 тысяч человек, которую они могли встретить на пути в Мо. К счастью, Мармон и Мортье взялись за дело умело и быстро.

Между Ферте-су-Жуаром и Мо Марна делает множество излучин, многие из которых подходят к дороге на Париж. В Трильпоре дорога встречается с одной из таких излучин, пересекает Марну и ведет в Мо. Задолго до рассвета маршалы выступили в путь, чтобы добраться до моста Трильпора, занять его, перейти через Марну и завладеть Мо. Кроме того, желая занять дорогу на Париж и на правом берегу Марны, они переправили на него по мосту в Ферте-су-Жуаре генерала Венсана и приказали ему расположиться за Урком, который в окрестностях Лизи близко подступает к Марне, образуя с ней почти непрерывную линию обороны. Заняв позиции за Марной и Урком, с правым флангом в Мо, а левым – в Лизи, они могли удерживать неприятеля три-четыре дня, получая подкрепления из Парижа, и дожидаться прибытия Наполеона.

Превосходные диспозиции, столь хорошо задуманные, были столь же хорошо и исполнены. Утром 27 февраля, прежде чем Блюхер обнаружил их движение, маршалы проскользнули между неприятелем и Марной дорогой на левом берегу, идущей по касательной к поворотам реки, пересекли ее по мосту в Трильпоре, оставили дивизию Рикара для обороны моста и передвинулись в Мо. В то время как Мармон, перейдя через Марну, подходил к Мо правым берегом, генерал Сакен приближался к Мо левым. В полдень, когда несколько русских подразделений проникли в город, Мармон обрушился на них во главе всего двухсот человек, оттеснил и закрыл перед ними ворота. В ту же минуту генерал Венсан перешел через Марну в Ферте-су-Жуаре и занял позицию за Урком в Лизи.

Так двум маршалам с 14 тысячами человек удалось избавиться от 50 тысяч, и Блюхер, который мог захватить их поочередно, был посрамлен, увидев их целыми и невредимыми за Марной и Урком. А их позиции, бывшие поначалу опасными для них, сделались теперь весьма опасными для Блюхера. Завершив движение 27 февраля, Мармон и Мортье вновь сообщили Наполеону о своих действиях и вновь обратились с просьбой прислать все возможные подкрепления из Парижа. Ведь речь шла о спасении столицы, и потому нельзя было использовать с большей пользой ее ресурсы, нежели без промедления направить их на Мо.

Будучи 25-го уведомлен о движении Блюхера на Марну и зная самонадеянный нрав маршала, Наполеон не сомневался, что тот будет действовать неосторожно, и приготовился заставить его за это дорого заплатить. Не теряя ни минуты, он приказал Виктору, который оставался между Труа и Мери, восстановить мост в Мери через Сену и передвинуться в Планси, чтобы там перейти через Об. Нею Наполеон предписал направляться из Труа на Обтер и перейти через Об в Арси. Сам же решил скрытно уйти из Труа с 34–35 тысячами человек, оставив примерно столько же перед городом, броситься в тылы Блюхера и прижать его к Марне, где его встретят штыки Мармона и Мортье.

Утром 26-го, получив подтверждение первых донесений, он отправил из Труа остатки гвардии, решив лично отбыть на следующий день, чтобы руководить новым движением, которое в случае успеха могло окончить войну.

Следовало оставить перед Труа силы, способные внушить почтение Шварценбергу. Наполеон доверил оборону Оба Удино, Макдональду и Жерару, предписав им как можно дольше скрывать его отсутствие. Помимо дивизии Роттембурга (Молодой гвардии) Удино располагал дивизией Леваля, половиной дивизии Буайе и кавалерией Келлермана. Макдональд располагал 11-м корпусом и кавалерией Мило; Жерар располагал 2-м корпусом, смешанным с парижским резервом, и кирасирами Сен-Жермена. В целом войска насчитывали около 30 тысяч человек. Наполеон приказал им отбросить за Об неприятельские посты и удерживать реку выше и ниже Бар-сюр-Оба. Он также рекомендовал им заставлять солдат кричать «Да здравствует Император!» после его отъезда, чтобы как можно дольше скрывать его отсутствие от неприятеля.

Наполеон уводил с собой маршала Виктора с дивизиями Молодой гвардии Буайе и Шарпантье, Нея с дивизиями Молодой гвардии Менье и Кюриаля и второй бригадой дивизии Буайе, Фриана со Старой гвардией, Друо с артиллерийским резервом и 9-10 тысяч конников гвардии и испанских драгун – в целом, около 35 тысяч человек. После воссоединения с Мортье и Мармоном его силы должны были составить почти 50 тысяч солдат.

Комиссары, с 24 февраля собравшиеся в Люзиньи для заключения перемирия, не переставали обсуждать границу, разделявшую воюющие армии. Отбывая, Наполеон предписал Флао продолжать переговоры и даже уступить в некоторых пунктах, лишь бы демаркационная линия включала Антверпен и Шамбери. Коленкур по-прежнему советовал Наполеону отказаться от части франкфуртских условий и просил выслать встречный проект, которого настоятельно требовали полномочные представители в Шатийоне. Наполеон продиктовал свой ответ. Коленкур должен был сказать, что в штаб-квартире работают над встречным проектом, но неудивительно, что при таком многообразии военных движений Император Французов, который является одновременно главой правительства и главнокомандующим, не успел еще завершить подобный труд. Тем временем Коленкуру следовало заявить, что представленный в Шатийоне проект никогда не будет принят, ибо является не мирным договором, а капитуляцией; что Франция во всеобщих интересах должна сохранить прежнее положение в Европе и для этого получить эквивалент территорий, приобретаемых Пруссией, Россией и Австрией – за счет Польши, Германией – за счет церковных земель, Австрией – за счет Венеции, Англией – за счет голландцев и Индии; что Франция должна простираться далеко за пределы 1790 года; что она никогда не согласится, чтобы судьба уступаемых ею государств решалась без ее участия. Так Наполеон указывал, на каких условиях предполагает вести переговоры, не объясняясь с определенностью относительно будущих границ, что намеревался сделать только после новых и решающих побед. Он рекомендовал Коленкуру дать понять, что император по-прежнему находится в Труа, собирает ресурсы и подготавливает встречный проект в ответ на шатийонский.

Покончив с делами, утром 27 февраля Наполеон скрытно отбыл из Труа, перешел через Об в Арси и, следуя по пятам за своими колоннами, прибыл на ночлег в Эрбис. На следующий день он продолжил движение через Сезанн на Ферте-Гоше и Ферте-су-Жуар. Как ни быстро он преодолевал расстояния, он не смог прибыть в Ферте-Гоше днем и провел ночь между Сезанном и Ферте-Гоше. Первого марта он заночевал в Жуаре, а ранним утром 2-го добрался до Ферте-су-Жуара.

Пока Наполеон двигался на Марну, Блюхер оценил, наконец, опасность своего положения, но не проявил, чтобы выйти из него, той быстроты, какую советовала простейшая осторожность. Прежде всего он захотел отделить себя от Наполеона Марной, перешел через нее в Ферте-су-Жуаре, которым владел после отступления Мармона и Мортье, разрушил мост и расположился перед Урком, дабы попытаться форсировать позицию маршалов, в то время как Наполеон, сдерживаемый Марной, будет вынужден смотреть на его действия. Это была величайшая неосмотрительность, ибо Марна могла остановить Наполеона не более чем на тридцать шесть часов, и если бы Блюхер задержался на берегах Урка в бесплодных атаках на маршалов, то подвергся бы опасности нападения с тыла и попал бы в настоящую западню между Марной и Эной. Так всё и произошло, и, в то время как Наполеон двигался на всей скорости, Блюхер терял время в напрасных атаках на линию Урка. Он попытался передвинуть за канал корпус Клейста, но Мармон и Мортье, бросившись на Клейста, вынудили его уйти обратно за реку, нанеся значительные потери. В то время как маршалы удерживали свою позицию, Жозеф все-таки отправил им подкрепления, состоявшие из 7 тысяч пехотинцев и 1500 конников. Маршалы присоединили эти войска 1 марта, а 2-го, увидев приближающегося Наполеона, приготовились действовать согласно его приказам.

Блюхер, разместившийся за Марной и перед Урком, который не мог форсировать, оказался зажатым между оборонявшими канал маршалами и готовившимся перейти через Марну Наполеоном. У него были все причины поспешить, ибо опасность с каждой минутой нарастала. Тем не менее он упорствовал и потерял целый день 2 марта на прощупывание линии Урка, пытаясь выяснить, не сумеет ли одолеть маршалов прямо на глазах Наполеона. Наконец, утром 3 марта, столкнувшись с доблестным сопротивлением во всех пунктах, Блюхер принял решение сняться с лагеря, приблизиться к Эне и соединиться с Бюловым, подходившим от Суассона, и с Винцингероде, подходившим от Реймса. Но ему предстояло оставаться между Марной, через которую вскоре должен был перейти Наполеон, и Эной, ибо ближайший мост через нее находился в Суассоне, которым владели мы. К тому же местность между Марной и Эной была заболочена и стала почти непроходимой из-за внезапной оттепели. Собственная неосторожность и глубокие расчеты противника сделали положение Блюхера крайне опасным.

Тем временем Наполеон добрался до берегов Марны и с помощью гвардейских моряков сумел в ночь на 3 марта восстановить переправу. Подгоняли его и известия, полученные из окрестностей Труа. Сообщали, что Шварценберг разгадал тайну его отъезда, возобновил наступление и вновь теснит маршалов, оставленных охранять Об, на Труа и Ножан. Это обстоятельство не очень встревожило Наполеона, хотя и вынуждало поспешить, ибо он был уверен, что, как только покончит с Силезской армией, сможет тотчас вернуться к Богемской и отвести ее назад быстрее, нежели она будет выдвигаться вперед. Но внезапно, при виде сложных движений противника, Наполеон задумал грандиозный военный план, последствия которого могли быть огромны.

Новое возвращение к Шварценбергу после разгрома Блюхера показалось ему тактикой утомительной и, главное, мало что решающей. Он задумал нечто другое. Прибытие на линию корпусов Бюлова и Винцингероде показывало, что союзники пренебрегают блокадой крепостей и оставляют для их осады ничтожные силы. Следовательно, можно было направить против них и гарнизоны, найдя выгодное применение тем, кого на своем чрезвычайно выразительном языке Наполеон называл мертвыми силами. Таким образом, он решил мобилизовать все доступные войска в крепостях и присоединить их к действующей армии. Из Лилля, Антверпена, Остенде, Горинхена и Берг-оп-Зума можно было присоединить не менее 15 тысяч человек. Вдвое больше людей можно было набрать из крепостей Люксембурга, Меца, Вердена, Тьонвиля, Майнца и Страсбурга. Передвинувшись после разгрома Блюхера с 50 тысячами человек на Суассон, Лаон, Ретель, Верден и Нанси и присоединив по дороге еще 50 тысяч, Наполеон должен был оказаться со 100 тысячами человек в тылах Шварценберга. Тот, несомненно, не станет дожидаться подобного положения, чтобы вернуться от Парижа к Безансону. При первом же подозрении о плане Наполеона главнокомандующий коалиции повернет обратно. Подвергаясь по дороге нападениям отчаявшихся крестьян Бургундии, Шампани и Лотарингии, кинувшихся с жаром защищать родную землю, он придет в Безансон наполовину разбитым и окончательно падет под ударами Наполеона.

Смелый план Наполеона был вполне осуществим, ибо все эти войска существовали, и маршрут для их присоединения не требовал ни чрезмерных тягот, ни излишнего времени. Ведь путь от Суассона до Ретеля, от Ретеля до Вердена, от Вердена до Туля немногим превышал путь, который проделывал Наполеон, гоняясь то за Шварценбергом, то за Блюхером. К тому же два-три лишних дня не имели значения, когда при первых же признаках его движения неприятелю придется повернуть обратно к границам и оставить столицу. Если фортуна поспособствует исполнению задуманного, война может закончиться одним ударом, ибо армия Шварценберга, сократившаяся до 90 тысяч человек, не в состоянии противостоять стотысячной армии под командованием самого императора.

В соответствии с задуманным Наполеон приказал генералу Мезону оставить в Антверпене только рабочих флота и национальных гвардейцев, словом, тех, кто нужен для сопротивления неприятелю, который и не думает о регулярной атаке, сделать то же самое в других крепостях Фландрии и приготовиться идти на Мезьер со всеми, кого он сможет собрать. Такой же приказ Наполеон отдал комендантам Майнца, Меца и Страсбурга. Приказы поручили доставить надежным людям, переодетым в гражданскую одежду.

Исполнившись обоснованных надежд на свой новый план, Наполеон в ночь на 3 марта перешел через Марну и поставил себе целью преследование Блюхера, которого нужно было разгромить или хотя бы оттеснить. Утренние донесения единогласно сообщали о затруднениях прусского генерала. Его теснили на Эну, через которую он мог перейти только по мосту в Суассоне, принадлежавшему нам. Правда, он мог ускользнуть движением вправо, передвинувшись к Реймсу, что позволило бы ему спастись, поднявшись вдоль Эны и перейдя через нее выше по течению, где мостов было предостаточно и где он мог встретить Бюлова и Винцингероде. Но Наполеон был не тем человеком, который оставляет противнику подобный ресурс. После перехода через Марну он сам взял правее и поднялся вдоль нее дорогой из Ферте-су-Жуара в Шато-Тьерри. Так он получал двойную выгоду: ускорил движение и вышел на прямую дорогу из Шато-Тьерри в Суассон. Он был уверен, что, обойдя на этой дороге Блюхера, отрежет ему единственный оставшийся путь к Реймсу.

Прибыв в Шато-Тьерри, Наполеон перестал уклоняться вправо и с силой потеснил Блюхера на Ульши, двинувшись прямо на Суассон. В ту же минуту Мортье и Мармон, перейдя на левом фланге через Урк, пустились в погоню за неприятелем со своей стороны. В Ульши Мармон дал ожесточенный бой арьергарду Блюхера, захватил и убил около трех тысяч человек и отбросил остатки за Урк, обеспечив на следующее утро переправу своих войск и войск Мортье. Было достигнуто и другое преимущество: наш крайний правый фланг занял Фер-ан-Тарденуа и перекрыл дорогу на Реймс. Теперь Блюхер мог перейти через Эну только в Суассоне, который был в наших руках. Так мы поймали, наконец, нашего непримиримого врага и вот-вот могли задушить его в своих объятиях!

Исполнившись самых прекрасных надежд, Наполеон выдвинул авангард к селению Рокур, тогда как войска Мармона оставались в Ульши, и заночевал в Безю-Сен-Жермене. Наутро 4 марта он пустился в путь, рассчитывая днем дать решающий бой. Дабы не позволить Блюхеру ускользнуть через правый фланг, он занял позицию в Фиме на единственной проходимой дороге в Реймс, в то время как Мармон и Мортье направились прямо на Суассон. Какое бы решение ни принял Блюхер, ему пришлось бы сражаться спиной к Эне с 45 тысячами против 55 тысяч. В этой кампании у нас почти никогда не было численного превосходства, и Блюхер неизбежно оказался бы сброшенным в Эну.

Но вдруг самое неожиданное и прискорбное известие дошло до Наполеона. Суассон, который был ключом к Эне и который император позаботился снабдить достаточными средствами обороны, открыл Блюхеру ворота и пропустил его к Эне! Кто же так внезапно переменил ход событий и сделал положение, несколькими часами ранее грозившее неприятелю смертельной опасностью, крайне опасным для нас самих? Ведь Блюхер не только ускользнул от нас и был теперь защищен Эной, он еще и присоединил Бюлова и Винцингероде и достиг численности в 100 тысяч человек! Кто же мог так переменить роли и судьбы?! Слабый человек, который не был ни предателем, ни трусом, ни даже плохим офицером, дрогнул от угроз неприятельских генералов и сдал Суассон. Вот как свершилось это событие, самое прискорбное в нашей истории после события, которому суждено было свершиться годом позднее между Вавром и Ватерлоо.

Суассон впервые попал в руки союзников после гибели генерала Рюска и был отбит маршалом Мортье, когда тот пустился в погоню за Сакеном и Йорком. По приказу Наполеона, понимавшего важность Суассона в нынешних обстоятельствах, Мортье позаботился о сохранении этой позиции. Его предписание, дополненное Наполеоном, требовало сжечь здания предместий, стеснявшие оборону, и заминировать мост через Эну, дабы взорвать его при приближении врага, что должно было, при невозможности сохранить город, отнять его и у неприятельских войск. В качестве гарнизона в Суассон отправили тысячу пехотинцев-поляков, которым должны были оказывать помощь две тысячи национальных гвардейцев, а комендантом назначили генерала Моро (однофамильца знаменитого Моро), вовсе не слывшего плохим офицером. К несчастью, именно в этом назначении и крылось слабое место обороны.

На берегах Эны 1 и 2 марта появились две неприятельских армии – одна на правом, другая на левом берегу. По правому берегу к Суассону подходил возвращавшийся из Бельгии Бюлов, по левому приближался Винцингероде, подходивший из Люксембурга. Оба понимали капитальную важность позиции, которую им предстояло захватить. Проведя 2 марта безрезультатный артиллерийский обстрел крепости, они выступили на следующий день с самыми жестокими угрозами, пообещав генералу Моро уничтожить весь его гарнизон.

Крепость могла продержаться не более двух-трех дней, ибо продолжительное сопротивление тысячного гарнизона пятидесятитысячной армии было невозможно. Две тысячи национальных гвардейцев так и не явились поддержать поляков; дома, мешавшие обороне в предместьях, не были снесены, а мост не заминирован – и всё это по вине коменданта. Все обстоятельства были против нас, но поляки, старые солдаты, предлагали обороняться до последнего; кроме того, с Марны доносился гром пушек, что указывало на скорое прибытие Наполеона и обнаруживало всю важность позиции (впрочем, о важности позиции можно было догадаться и по настойчивости неприятеля). Тем не менее Моро, поколебленный угрозами, согласился 3 марта сдать крепость, только день потратив на обсуждение условий. Он хотел выйти из крепости со своей артиллерией. Граф Воронцов, присутствовавший при переговорах, сказал по-русски одному из генералов: «Пусть забирает свои пушки и мои заодно, только даст нам перейти через Эну!» Поэтому при обсуждении условий неприятель выказал сговорчивость и уступил Моро самую почетную капитуляцию, вынудив его совершить поступок, едва не стоивший ему жизни, лишивший Наполеона империи, а Францию – ее величия.

Вечером 3 марта Бюлов и Винцингероде соединились на Эне, и днем 4-го Блюхер нашел открытыми ворота, которые должны были быть заперты, и подкрепление, которое довело его армию до ста тысяч человек. Он был в мгновение ока спасен от последствий собственных ошибок и от ужасной участи, какую готовил ему Наполеон.

Узнав, что Суассон открыл ворота, Наполеон был охвачен глубокой тревогой, ибо опасность, оставив Блюхера, внезапно нависла над ним. Ведь Блюхер получил в свое распоряжение 100 тысяч человек, а Эна, которая должна была послужить его гибели, стала его щитом. Нам же оставалось либо переходить через Эну с 50 тысячами на глазах 100 тысяч, что было бы величайшей дерзостью, либо удаляться от реки и возвращаться к Сене, да еще с непонятной целью, ибо невозможно было предстать перед Богемской армией, не разбив предварительно Силезскую.

Между тем Наполеон знал истину только отчасти, ибо ему еще не было известно, что Блюхер приобрел над ним двойное численное превосходство. Наполеон не отказался от преследования, ибо невозможно было возвращаться к Шварценбергу, не разбив Блюхера. Идти за Блюхером за Эну нужно было любой ценой, и идти немедленно, прежде чем неприятель уничтожит переправы через реку. И Наполеон, тотчас после получения сокрушительной новости утром 5 марта, отдал соответствующие приказы.

Ночью он отправил в Реймс генерала Корбино, дабы завладеть важной коммуникацией с Арденнами и захватить всех отставших солдат Винцингероде. Желая обеспечить переход через Эну, Наполеон направил Нансути с кавалерией гвардии к каменному мосту в Берри-о-Баке, по которому проходила большая дорога из Реймса в Лаон. Он также распорядился отправить кавалерийское подразделение в Мези на левом фланге для переброски моста на козлах, а Мортье предписал безотлагательно отправляться в Брен, чтобы подготовить другие средства переправы в Понт-Арси. Наполеон хотел располагать тремя мостами через Эну, дабы не пришлось дебушировать на виду у Блюхера по одному мосту, что могло сделать операцию невозможной. Зная из опыта, насколько бывают беспечны командующие, Наполеон не терял надежды найти Эну почти не охраняемой и осуществить переправу без единого выстрела.

Так и вышло. На правом фланге Корбино вступил в Реймс, захватив две тысячи человек Винцингероде и множество обозов, а Нансути с кавалерией гвардии и поляками генерала Пака столкнулся перед мостом в Берри-о-Баке с казаками Винцингероде, атаковал их, опрокинул и захватил мост, сломив сопротивление охранявшей его немногочисленной легкой пехоты. Столь быстрый захват каменного моста позволял обойтись без переправ в других пунктах, ибо основная часть неприятельских сил находилась в некотором отдалении. В ночь на 6 марта и днем 6-го Наполеон поспешил провести свои войска через Берри-о-Бак, дабы закрепиться на правом берегу реки, прежде чем Блюхер успеет помешать развертыванию его сил.

После перехода через Эну в Берри-о-Баке справа от дороги открываются волнистые широкие равнины, а слева появляются Краонские высоты; затем дорога проходит меж лесистых холмов и через Фестьё спускается на сырую равнину, среди которой возвышается город Лаон, построенный на отдельно стоящей скале и окруженный высокими древними стенами. Краонские высоты представляют собой оконечность удлиненного плато, одной стороной формирующего берег Эны, а другой – берег маленькой заболоченной речки Летте, протекавшей параллельно Эне и сообщавшейся с Лаонской равниной.

На этом-то Краонском плато длиной в несколько лье Блюхер и занял позицию со своей армией и полученным подкреплением. Части расположились соответственно своим отправным пунктам. Винцингероде, прибывший из Реймса, передвинулся на Краонские высоты через Берри-о-Бак, тогда как Бюлов, прибывший от Фера и Суассона, расставил войска между Суассоном и Лаоном. Блюхер с Сакеном, Йорком, Клейстом и Ланжероном, перейдя через Эну в Суассоне, поднялся по берегам Эны и расположился отчасти на Краонском плато, отчасти на берегах Летте, между Летте и Лаоном.

Утром 6 марта Наполеон, перейдя через Эну, захотел прощупать позицию неприятеля и приказал атаковать Краонские высоты. Поначалу французы без труда и без кровопролития захватили город Краон. Затем, углубившись в лощину между аббатством Воклер и замком де ла Бов, Ней и Виктор попытались захватить высоты, с которых стекает Летте, но после потери нескольких сотен человек признали, что для захвата нужна серьезная атака, и приняли решение остановиться, чтобы не проливать впустую драгоценную кровь, пока не будет решено дать сражение. Маршалы встали лагерем у подножия высот.

Первая дивизия Старой гвардии под началом Мортье расположилась в Корбени, а кавалерия Старой гвардии – в Краоне и его окрестностях. Вторая дивизия Старой гвардии заночевала позади Берри-о-Бака в Кормиси. Мармон также двигался к этому пункту, дабы сформировать арьергард армии и фланкировать ее во время предстоявших операций.

Сражение нужно было давать обязательно, каким бы сомнительным, вследствие численного превосходства и позиции противника, не казался его результат, ибо нельзя было, не победив Блюхера, ни двигаться на Шварценберга, ни отправляться за гарнизонами к границе. Но способ, каким следовало развязать сражение, порождал много вопросов. Приступить прямо к Краонскому плато, растянувшемуся на несколько лье между Эной и Летте, чтобы отбросить неприятеля на Летте и дальше на Лаонскую равнину, значило взяться за дело наиболее трудным способом. Был способ, казавшийся менее сложным. Не останавливаясь для сражения слева, нужно было пройти справа через Корбени и Фестьё на большую дорогу из Реймса в Лаон, спуститься в Лаонскую равнину и оттеснить неприятеля на Лаон. Но помимо того что на этой дороге таилось немало преград, так открывалась дорога на Париж, и неприятель, обладая Суассоном, был волен, победив или потерпев поражение, выйти к Марне и Сене, соединиться со Шварценбергом и двинуться на Париж с 200 тысячами человек. Поэтому важно было подступить к Блюхеру так, чтобы одну руку протянуть к Суассону, а другую – к Лаону (решающее соображение, которого не учитывают военные критики), а значит, оставался только один способ – любой ценой взойти на Краонское плато на левом фланге. На вершине плато имелась дорога, ведущая к Суассону. Двинувшись по ней и отбросив неприятеля на Летте усилием правого фланга, можно было вторым усилием оттеснить его на Лаонскую равнину, и если бы вслед за тем удалось захватить и Лаон, серия операций против Блюхера завершилась бы самым желательным и решающим образом.

Наполеон решился атаковать Краонское плато. На плато располагалась вся пехота Винцингероде, вверенная в ту минуту графу Воронцову, и весь корпус Сакена с Ланжероном в резерве, то есть 50 тысяч человек с многочисленной артиллерией. По предпринятым накануне атакам и направлению наших движений, превосходно различимых с высот, Блюхер догадался, что мы готовим атаку на Краонское плато. По совету генерал-квартирмейстера Силезской армии Мюффлинга он передвинул почти всю свою кавалерию в количестве 12–15 тысяч всадников на дорогу из Лаона в Реймс, чтобы бросить ее на наш правый фланг и в тыл. В случае успеха он мог отрезать нас от Берри-о-Бака и сбросить в Эну. Такая комбинация в самом деле могла иметь для нас опасные последствия, но для ее успеха требовалось два условия: чтобы мы не захватили плато и чтобы неприятельская конница прорвала вторую дивизию Старой гвардии и корпус Мармона, прикрывавшие наши фланги и тылы, что было маловероятно.

Задуманная кавалерийская экспедиция была поручена Винцингероде, считавшемуся среди союзников самым подвижным офицером авангарда, поэтому его пехота и артиллерия и были вверены Воронцову. Итак, почти вся кавалерия союзников была направлена на Летте, а после перехода через реку собиралась на большой дороге из Лаона в Реймс. Пехоте Клейста назначалось поддерживать Винцингероде; кавалерия Йорка должна была наблюдать за берегами Летте; Бюлову было поручено охранять Лаон, а Воронцову, Сакену и Ланжерону – защищать Краонское плато до последнего.

Утром 7 марта Наполеон принял план атаки. Краонское плато состояло из череды высот с плоскими вершинами, отделявших Эну от Летте и простиравшихся до окрестностей Суассона. Атаковать предстояло его переднюю часть, мысом вдающуюся в Краонскую равнину. Первая ступень плато, так называемое малое Краонское плато, возвышавшееся над Краонелем, уже было накануне занято нашими войсками и должно было послужить отправным пунктом атаки, облегчив подъем на вершину. Дабы сделать операцию менее кровопролитной, Наполеон решил сопроводить ее двумя фланговыми атаками. Две ложбины спускались с плато: слева к Эне выходила Ульшская ложбина, а Воклерская справа выходила в долину Летте, в которой и находится знаменитое аббатство Воклер. Обе ложбины от боковых склонов плато вели к ферме Юртебиз, предоставляя возможность зайти в тыл войскам, оборонявшим основную позицию. Ней с двумя дивизиями Молодой гвардии и частью кавалерии Нансути должен был пройти через Ульшскую ложбину; Виктор с другими двумя дивизиями Молодой гвардии должен был через Воклерскую ложбину дебушировать неподалеку от Нея, у фермы Юртебиз. В центре на малом Краонском плато расположился Наполеон со Старой гвардией, артиллерийским резервом и основной частью кавалерии, готовый атаковать большое плато, как только движение флангов даст ему такую возможность. Мармон подходил от Берри-о-Бака, готовясь прикрыть тылы. Поскольку нашим войскам пришлось проходить друг за другом по единственному мосту в Берри-о-Баке, б\льшая часть артиллерии отставала, что было весьма досадным обстоятельством, ибо неприятель собрал перед своей позицией значительное количество орудий.

В десять часов утра Наполеон дал сигнал к атаке. Виктор справа вступил в Воклерскую ложбину, Ней слева – в Ульшскую. Виктор с бригадой дивизии Буайе направился к парку аббатства Воклер, где столкнулся с пехотой Воронцова, занимавшей удобную позицию и прикрытой многочисленной артиллерией, стрелявшей с вершины плато. Понеся значительные потери, Виктор завладел парком Воклера. Над ним ярусами поднимались дома и сады, расположенные на склоне. Неприятель держал в них резерв, который решил бросить на дивизию Буайе, но слишком поздно. Дивизия прочно закрепилась в строениях и в парке аббатства и удержалась на захваченной позиции. Неприятель забросал дивизию снарядами и поджег строения, в которых она засела, но солдаты стойко держалась среди племени.

Тем временем с другой стороны плато, из Ульшской ложбины, послышались пушки Нея, схватившегося с Сакеном и пытавшегося захватить ферму Юртебиз. Поскольку плато в том месте сужалось, расстояние между оконечностями Ульшской и Воклерской ложбин было небольшим и оба маршала сражались вблизи друг от друга. Ней вошел в Ульшскую ложбину с двумя дивизиями и кавалерией Нансути. Построив пехоту двумя колоннами, он выдвигался вперед под ужасающим картечным огнем, ибо русские собрали артиллерию у обоих выходов. Молодые и пылкие солдаты Нея доблестно перенесли обстрел и добрались до края плато. Но там они столкнулись с несколькими линиями пехоты Сакена, стрелявшей в них в упор, и были оттеснены в глубину ложбины.

Между тем от результата сражения зависел исход войны, и Ней не хотел, чтобы к печальному исходу привело недостойное поведение войск, которыми командовал он. Не отчаиваясь, с напором, которому никогда не могли противостоять его солдаты, маршал воссоединил свои батальоны в глубине ложбины, обратился к ним, воодушевил их и решил, объединив в одну колонну, двинуть на неприятеля атакующим шагом, дабы тот не успел пустить в ход артиллерию. Колонна построилась, затем с решимостью победить или погибнуть ринулась по ложбине и, добравшись до ее оконечности, устремилась в атаку с маршалом во главе, под градом пуль. Она как молния бросилась на застигнутую врасплох пехоту Сакена, опрокинула ее и вынудила отступить. Под таким натиском русская пехота отошла до селения Песси, оставив дивизиям Нея необходимое для развертывания пространство. В то время как левый фланг Нея закреплялся на плато, его правый фланг атаковал ферму Юртебиз, захватил ее, несмотря на сопротивление неприятеля, и уничтожил всех ее защитников. Несколько минут спустя оправившаяся пехота Сакена попыталась отбить потерянный участок, но солдаты Нея, развернувшиеся на ровном участке, не уступили столь дорого доставшийся им край плато. Обе стороны вели перестрелку почти в упор.

Виктор, ободренный успехом Нея, не захотел от него отставать. Завладев аббатством Воклер, дивизия Буайе дебушировала на плато и расположила дивизию Шарпантье на опушке небольшого леса, тянувшегося от аббатства до деревни Ай. Когда фланговые атаки расчистили центр, Наполеон во главе Старой гвардии взошел на плато почти без единого выстрела и занял позицию перед фермой Юртебиз, сформировав линию, связавшую атаку Нея с атакой Виктора.

Артиллерия запаздывала, и мы не могли отвечать на огонь многочисленных пушек неприятеля; чтобы исправить положение, Наполеон приказал Друо развернуть четыре батареи между Неем и Виктором. Огневое превосходство неприятеля убавилось, но огонь оставался чудовищным; тем не менее дивизии Шарпантье и Буайе держались с героической твердостью.

Мы закрепились на плато и слева, и в центре, и справа, но этого было мало, требовалось на нем удержаться и выбить с него неприятеля. Пришло время кавалерии поддержать пехоту, ибо за фермой Юртебиз участок расширялся. Эскадроны Нансути, следовавшие за Неем по Ульшской ложбине и дебушировавшие вместе с ним на плато, прошли между его батальонами и ринулись на неприятеля во главе с польскими уланами и конными егерями, оставив в резерве гренадеров. Доблестные всадники, получив возможность развернуться, галопом устремились вперед, опрокинули несколько русских каре, прижали их к селению Песси, и им оставалось сделать лишь шаг, чтобы сбросить неприятеля в ложбину, параллельную Ульшской и выходившую к Эне. Но отступившая русская пехота оголила линию артиллерии, которая обстреляла наших конников картечью и остановила. Им пришлось вернуться, чтобы не оставаться под смертоносным огнем, а за ними следом двинулись двенадцать русских эскадронов. Они атаковали с таким напором, что обошли конных гренадеров гвардии, оставшихся на второй линии.

При виде такой кавалерийской атаки молодые солдаты Нея утратили выдержку и пустились в бегство, к Ульшской ложбине, из которой так храбро устремились на захват плато. Напрасно Ней, бросившись за ними, призывал их громким голосом и энергичными жестами: они бежали, охваченные невыразимым ужасом, что нередко случается с молодыми солдатами, от волнения скорыми как на атаку, так и на бегство. Наполеон, располагавшийся чуть сзади и следивший за ходом сражения, послал кавалерию Груши, чтобы заполнить зазор, образовавшийся в линии сражения, и тем самым натянуть завесу, которая спрячет сцену баталии от беглецов и позволит им вновь обрести присутствие духа. Груши занял назначенное ему место и собрался было идти в атаку, но был скинут с лошади пулей. Лишившись предводителя, его кавалерия осталась неподвижной, однако прикрыла пехоту Нея.

На правом фланге Виктор с дивизиями Буайе и Шарпантье продолжал держаться на опушке леса. Он получил тяжелое ранение, и его заменил генерал Шарпантье. Опасаясь, как бы солдаты, с трудом державшиеся на краю плато, в конце концов не уступили, Наполеон выдвинул вперед дивизию Старой гвардии, чтобы она развернулась между ними. Опытные солдаты решительным шагом двинулись в зазор между нашими крыльями, и в ту же минуту прибыли долгожданные восемьдесят артиллерийских орудий. Превосходству артиллерии противника пришел конец, и как раз вовремя, ибо почти все пушки Друо уже вышли из строя. Вскоре восемьдесят орудий, поставленные батареей между войсками Нея и Виктора, изрыгнули на русских потоки пламени и нанесли им жестокий урон. Пехота Сакена и Воронцова, продержавшись некоторое время, отступила под беспрерывными залпами картечи и оставила участок нам. Тогда наши войска, от фланга до фланга, двинулись за ней в погоню. Сделав последнее усилие, войска Виктора завладели селением Ай и прочно заняли место на правом фланге. Войска Нея не отставали, и вскоре вся наша линия двинулась вперед по вершине плато, то расширявшегося, то сужавшегося, тесня пехоту Сакена и Воронцова на пехоту Ланжерона. Напрасно пыталась атаковать русская кавалерия, чтобы прикрыть отступление пехоты: наши конные егеря и гренадеры оттеснили ее. Спасшись бегством за свою пехоту, кавалерия перестроилась и вновь попыталась атаковать, но французские драгуны вновь ее опрокинули.

Мы победоносно двигались по вершине плато, с левым флангом у Эны, а правым – у Летте, тесня пятьдесят тысяч солдат Сакена, Воронцова и Ланжерона. Так мы отводили их на протяжении двух лье до Филена, и когда в этом месте они захотели спуститься в долину Летте, наш левый фланг, произведя быстрый бросок, внезапно вытеснил их в долину. Французская артиллерия, вознаграждая себя за запоздалое прибытие, следовала за неприятелем по краю долины и осыпала его картечью, пока солдаты не укрылись в лесистой впадине русла Летте.

Близилась ночь, и ничто не предвещало, что нам следует опасаться атак неприятеля на фланги или тылы. Ведь набег 15 тысяч всадников Винцингероде, план которого был Наполеону неизвестен, но возможность которого он допускал и потому принял меры предосторожности, оставив у подножия Краонских высот дивизию Старой гвардии и корпус Мармона, до сих пор не состоялся. Несмотря на настояния Блюхера, придававшего этой операции большое значение, кавалерия Винцингероде, пробираясь через лесистую и заболоченную долину Летте, весьма стесняла пехоту Клейста и была стесняема ею, добралась до Фестьё слишком поздно и не решилась в столь поздний час начать операцию, которая могла оказаться как выгодной, так и опасной. Поэтому Блюхеру в тот день пришлось удовольствоваться потерей Краонского плато.

Такова была кровопролитная Краонская битва, состоявшая в покорении плато, обороняемого 50 тысячами человек и многочисленной артиллерией и атакованного 30 тысячами с малочисленной артиллерией. Русские потеряли 6–7 тысяч человек, наши же потери составили 7–8 тысяч, что не удивительно, поскольку нам пришлось дебушировать под ужасающим артиллерийским огнем.

Хотя Наполеона удовлетворил первый результат и тронула преданность войск, его весьма тревожил завтрашний день; тем не менее его решимость сражаться, по-прежнему обусловленная необходимостью разбить Блюхера, прежде чем двигаться на Шварценберга, оставалась неизменной. Теперь, завладев Краонским плато, он обдумывал только одно: с какой стороны лучше спуститься на Лаонскую равнину. Но и тут необходимость, почти столь же абсолютная, как необходимость сражаться, вынуждала его выдвигаться по дороге из Суассона в Лаон, ибо нужно было оказаться между этими двумя городами, дабы перерезать дорогу на Париж. К несчастью, спуск на Лаонскую равнину по этой дороге представлял куда больше трудностей, чем спуск по Реймской дороге. Дойдя до той части плато, что находится между Эзи и Филеном, нужно было повернуть вправо, спуститься в долину Летте и вступить в проход между лесистыми высотами и ручьем Ардон, текущим от Лаона и окаймленным болотистыми лугами. На пути располагались селения Этувель и Шиви, после которых Суассонская дорога выходила на Лаонскую равнину. Вступать со всей армией в узкий проход, где поле для маневра ограничивалось шириной дороги, было чрезвычайно опасно. Неприятель, заняв с крупными силами деревни Этувель и Шиви, мог нас остановить. Между тем действовать иначе было невозможно, и 8 марта Наполеон расположился между Анж-Гардьеном и Шавиньоном, у входа в ущелье, которое ведет на Лаонскую равнину. Он решил предоставить войскам день отдыха, дабы они могли перевести дух, а Мармон успел подойти на линию.

С его помощью Наполеон надеялся исправить неприятные стороны положения, в котором ему предстояло оказаться. Мармон только что присоединил новую резервную дивизию, состоявшую, как и дивизии, которыми командовал Жерар, из линейных батальонов, спешно сформированных в сборных пунктах. Она включала 4 тысячи новобранцев, помещенных под начало Арриги, и доводила численность корпуса Мармона до 12–13 тысяч человек, а силы Наполеона в целом – до 49–50 тысяч, за вычетом потерь, понесенных в Краонском сражении. Наполеон задумал направить корпус Мармона на дорогу из Реймса в Лаон, по которой не хотел двигаться сам. Пройдя через Фестьё, этот корпус должен был расположиться на нашем правом фланге на Лаонской равнине и, привлекая к себе внимание неприятеля, облегчить главной колонне движение через ущелье от Этувеля до Шиви. Несомненно, подобная предосторожность также таила в себе опасность, ибо Наполеона, дебуширующего из узкого ущелья на левом фланге, и Мармона, без прикрытия дебуширующего на Лаонскую равнину на правом фланге, неприятель мог атаковать и разбить по очереди, прежде чем они успеют воссоединиться. Но что делать? Очевидно, оставалось больше шансов форсировать ущелье, добавив к атаке слева отвлекающую атаку справа. К тому же выбирать приходилось только между той или иной опасностью, ибо наибольшая опасность таилась в колебаниях и бездействии.

Поскольку день 8 марта был отведен на отдых и присоединение войск, Наполеон решил выдвигаться на Лаонскую равнину утром 9-го. Неустрашимому Нею предстояло двигаться во главе колонны и форсировать ущелье Этувеля и Шиви. Чтобы облегчить ему задачу, Наполеон поручил полковнику Гурго с легкими войсками пробраться ночью в обход ущелья через лесистые холмы, возвышавшиеся над нашим левым флангом, и внезапно появиться на дороге между Этувелем и Шиви. Драгунская дивизия Русселя получила приказ тотчас по выходе из ущелья галопом ринуться на Лаон и попытаться войти в город вперемешку с неприятелем.

Для пущей уверенности в успехе Ней пустился в путь 9 марта задолго до рассвета, когда войска союзников еще были погружены в глубокий сон. Солдаты 2-го легкого полка, ведомые неустрашимым маршалом, плотной колонной обрушились на Этувель, застали врасплох и уничтожили авангард Чернышева, захватили селение и бросились на Шиви, которым также завладели. Случилось так, что пущенная в обход ущелья колонна Гурго столкнулась с б\льшими трудностями, нежели главная колонна, и появилась перед Шиви уже после Нея. Она присоединилась к маршалу в ту минуту, когда он выходил на Лаонскую равнину. Драгунская дивизия Русселя в то же время помчалась по дороге галопом, но была сдержана картечью батареи из двенадцати орудий. Пришлось остановиться и дождаться пехоты, прежде чем думать об атаке на Лаон.

Впрочем, ущелье, казавшееся таким грозным, было благополучно пройдено, и вся армия смогла развернуться на равнине. Ней расположился перед Шиви, напротив предместья Семийи. Шарпантье с двумя дивизиями Молодой гвардии маршала Виктора занял позицию слева, Мортье со второй дивизией Старой гвардии и дивизией Молодой гвардии Поре де Морвана – справа. Фриан с главной дивизией Старой гвардии расположился в центре позади. За ним следовала кавалерия и артиллерийский резерв, доводившие общую численность солдат до 36 тысяч. Тремя лье правее, отделенный от Наполеона лесистыми высотами, находился Мармон с 12–13 тысячами человек, ожидая, чтобы выйти на равнину, грохота наших пушек.

Густой туман окутывал котловину, среди которой возвышался Лаон, и с трудом можно было различить городские башни, поднимавшиеся над морем тумана. Под покровом густого тумана Ней бросился на предместье Семийи, расположенное у подножия скалы; Мортье с дивизией Поре де Морвана ринулся на предместье Ардон, также расположенное на подступах к городу справа. Стремительность атаки и туман способствовали успеху этого двойного усилия: мы завладели обоими предместьями в течение часа.

Но вскоре туман начал рассеиваться, и мы могли разглядеть необыкновенный участок, на котором предстояло сражаться, а неприятель мог приободриться, увидев, сколь немногочисленное войско явилось атаковать его стотысячную армию.

Лаон расположен на двухсотметровой треугольной скале, возвышающейся над окружающей его зеленой котловиной. Огороженный зубчатыми стенами с башнями старый город полностью занимает вершину скалы. К ее подножию с юга примыкают на равнине предместья Семийи и Ардон, уже занятые нами, с севера – предместья Невиль, Сен-Марсель и Во, которые мы не могли видеть, ибо их закрывал от нас город. Уступив нам Краонское плато, Блюхер был полон решимости отстоять Лаонскую равнину и прочно закрепился у скалы, увенчанной городскими стенами, и в окружавших ее предместьях. Он был слишком храбр, патриотично настроен и горд, чтобы оставить 48 тысячам человек позицию, удобную для обороны и обладавшую капитальной значимостью, которую занимал со 100 тысячами. После поражения ему осталось бы только бесконечно отступать, ибо Силезская армия была бы бесповоротно отрезана от Богемской. От исхода сражения при Лаоне зависел исход войны, и как одной, так и другой стороне оставалось либо победить, либо погибнуть.

Прусские войска, не сражавшиеся накануне, расположились частью на холме Лаона, частью на равнине перед Семийи и Ардоном. Они защищали главную позицию, сам Лаон. На склоне на нашем левом фланге, между Лаоном и Класи, напротив лесистых высот, через которые мы дебушировали, стоял Воронцов. Объединенный корпус Клейста и Йорка висел у нас на правом фланге, перед дорогой из Реймса, по которой должен был подойти Мармон. Сакен и Ланжерон размещались позади холма Лаона, скрытые от наших глаз и ударов и имевшие возможность свободно передвинуться и к Суассонской, и к Реймской дороге.

Едва туман рассеялся, Блюхер атаковал предместье Семийи, которым владел Ней, и Ардон, захваченный Мортье. Семийи атаковала пехота Воронцова, Ардон – пехота Бюлова. Как случается при контрнаступлениях, русские и пруссаки атаковали с необычайной силой, ворвались в оба предместья и выбили из них наших солдат. Колонна Воронцова, захватившая Семийи, даже выдвинулась на Суассонскую дорогу и могла отрезать путь к отступлению войскам Мортье, выбитым из Ардона и оставшимся без поддержки на правом фланге. Заметив это, Ней бросил несколько эскадронов гвардии на русскую пехоту, остановил ее, дав своей пехоте время воссоединиться, вновь повел ее на Семийи и победоносно его занял. На правом фланге генерал Бельяр, сменивший Груши в командовании кавалерией, возглавил драгунскую дивизию Русселя, атаковал пехоту Бюлова, опрокинул ее и вновь открыл корпусу Мортье дорогу на Ардон.

Неоднократно захватывая, теряя и вновь отбивая Семийи и Ардон, обе армии продолжали ожесточенно сражаться на подступах к скале Лаона. Наполеон в нетерпении слал адъютантов к Мармону, дабы ускорить его прибытие, ибо имел основания надеяться, что появление маршала морально поколеблет союзников, чем можно будет воспользоваться, чтобы выбить их с подножия высоты, за которую они так крепко держались. Но Мармону нужно было преодолеть три лье болот и лесистых холмов в окружении полчищ казаков, и надежда на его скорое прибытие была слаба.

Тем временем Наполеон решил, что если и есть средство выбить Блюхера с позиции у подножия роковой Лаонской скалы, то только обойдя его, и приказал доблестному Шарпантье с двумя дивизиями Молодой гвардии, покрывшими себя славой накануне, пробраться вдоль лесистых холмов, окружавших равнину, и захватить селение Класи на левом фланге, откуда можно было двинуться в обход Лаона через предместье Невиль.

Приказ был доблестно исполнен. Генерал Шарпантье, двигаясь вдоль холмов и держась выше заболоченных лугов равнины, отправил вперед в леса тиральеров, отвлекавших неприятеля, миновал Восель и Мон-ан-Ланнуа и подошел к селению Класи, занятому дивизией Воронцова. За Шарпантье следовал Фриан с дивизией Старой гвардии, чтобы оказать поддержку в случае необходимости. Шарпантье с силой атаковал Класи и прорвался в селение, несмотря на самое энергичное сопротивление русских. Наши молодые солдаты в горячке боя закололи штыками несколько сотен солдат неприятеля и захватили несколько сотен пленных.

Успех на левом фланге имел большое значение для продолжения сражения, ибо давал нам шанс обойти Блюхера. Между тем он был уравновешен потерей на правом фланге предместья Ардон, яростно отбитого Бюловым. Дивизия Поре де Морвана потеряла своего генерала, убитого в бою, и была вынуждена отступить. Но в центре Ней продолжал удерживать Семийи. Справа мы потеряли Ардон, но заняли Лейи; слева мы завладели Класи, откуда можно было обойти Лаон. Тем самым главная колонна, которую направлял сам Наполеон, достигла настоящего успеха, и, несмотря на наше численное меньшинство, мы еще могли надеяться покорить уже обильно орошенную кровью Лаонскую равнину, но только при условии успешной операции на крайнем правом фланге, то есть на Реймской дороге.

И вот, наконец, Мармон появился на Реймской дороге и вышел из Фестьё на Лаонскую равнину. Его пушки заговорили в два часа пополудни и исполнили Наполеона надежды, а Блюхера тревоги.

Мармон передвинулся по Реймской дороге на селение Атис, прикрываемое множеством неприятельской кавалерии. Он успешно оттеснил кавалерию и приблизился к селению. В нем занимали позицию войска Йорка и Клейста. Мармон тоже слышал пушки императора, чувствовал необходимость оказать ему поддержку и счел должным захватить Атис. Чтобы облегчить атаку на селение своим молодым войскам, он разместил по фронту сорок орудий и безжалостно обстрелял Атис, а затем атаковал с помощью пехоты Арриги и захватил. День клонился к вечеру, Мармон остановился и занял позицию на захваченном участке. Он спокойно ждал инструкций Наполеона и послал за ними полковника Фабье во главе пятисот человек, после чего все – и командир, и офицеры – доверились ночи, к которой должны были, напротив, испытывать глубокое недоверие.

Едва заслышав пушки Мармона, Блюхер решил, что настоящая атака начинается на Реймской дороге, что дневная атака на Суассонской дороге была чистым притворством, и поэтому нужно передвинуть основную часть сил на Реймскую. Он тотчас привел в движение Сакена и Ланжерона, остававшихся в резерве за Лаоном, послал их в обход города на поддержку Клейсту и Йорку и добавил к ним б\льшую часть кавалерии. Движение завершалось уже к ночи, но он не захотел ограничиться подготовительными диспозициями и решил воспользоваться темнотой для неожиданной кавалерийской атаки.

В полночь, когда солдаты Мармона менее всего ожидали нападения, туча всадников налетела на них с ужасными криками. Привычные к подобным ситуациям старые солдаты не растерялись бы и быстро собрались на позиции. Но молодых пехотинцев Мармона охватила паника, и они бросились бежать со всех ног. Артиллеристы разбежались, и не думая спасать свои орудия. Солдаты неприятеля в темноте смешались с нашими и усилили сумятицу, а конная артиллерия, обстреливая лагерь с флангов картечью, поражала и своих, и наших солдат. Среди несказанной неразберихи Мармон был подхвачен бегущей толпой и удалялся тем же шагом, что она. К счастью, 6-й корпус, составлявший основу войск Мармона, несколько оправился и остановился на высотах Фестьё, где можно было занять надежную позицию на ночь. Не решившись двигаться дальше, неприятель приостановил погоню, и наши солдаты в конце концов воссоединились и восстановили порядок.

Досадное, особенно по последствиям, происшествие стоило нам лишь нескольких орудий, двух-трех сотен человек, выведенных из строя, и тысячи взятых в плен, частично вернувшихся на следующий день, но оно погубило всю операцию, и без того сложную. Узнав ночью о прискорбной стычке, Наполеон страшно рассердился на Мармона, но гнев ничего не мог исправить, и Наполеон немедленно стал решать, что делать. Отказ от атаки и отступление могли привести к гибели Франции и к его собственному краху. Атака при невозможности маневра, порученного Мармону, была слишком рискованной. Любое решение почти верно вело к гибели. Наполеон всё же решил предпринять отчаянную атаку на Лаон – в надежде, что случай доставит ему то, чего не смогли обеспечить искусные комбинации.

Он намеревался атаковать Лаон, но Блюхер его опередил. Поначалу прусский генерал решил бросить половину своей армии на Мармона, но в штабе многие возражали против подобного плана и убедили его, что нужно прежде всего противостоять Наполеону перед Лаоном. Блюхер уступил мнению своих помощников, приостановил предписанное движение и решил направить свои усилия прямо вперед, на селение Класи, через которое Наполеон пытался его обойти.

В ту минуту, когда Наполеон привел войска в движение, возобновляя атаку, три пехотных дивизии Воронцова двинулись на наш левый фланг и развернулись вокруг деревни с намерением ее захватить. В Класи находился генерал Шарпантье с дивизией Молодой гвардии и дивизией генерала Буайе, весьма поредевшими в последних боях. Слева Шарпантье поддерживал Ней, расположив артиллерию чуть сзади на середине склона, дабы захватывать продольным огнем атаковавших русских. В девять утра возобновилась ожесточенная борьба за несчастное селение, положение которого, к счастью для нас, было слегка возвышенным. Шарпантье подпустил русскую пехоту на расстояние ружейного выстрела и встретил ее ужасающим шквалом огня. Первая русская дивизия подверглась обстрелу столь смертоносному, что была опрокинута у подножия позиции; на ее месте тотчас появилась другая, с которой мы обошлись ничуть не лучше. Помимо огня, ведущегося из Класи, атакующие войска обстреливала артиллерия Нея, занимавшая весьма выгодную позицию и причинявшая им ужасный ущерб.

Пять раз возобновлявшаяся русскими атака пять раз разбивалась о героизм генерала Шарпантье и его солдат. Обескураженные неприятели отошли на Лаон. Наполеон, слегка ободрившись и надеясь, что упорство Блюхера истощилось, двинул на Лаон, через предместье Семийи, две дивизии Нея. Наши молодые солдаты опрокинули всех на своем пути, взобрались по одной из сторон треугольной Лаонской скалы и добрались до городских стен. Но у подножия крепостной стены их остановила крепкая пехота Бюлова и, осыпав картечью, вынудила спуститься с роковой высоты. Между тем, не потеряв надежды выбить Блюхера с позиции, Наполеон отправил на левый фланг Друо с одним подразделением, чтобы разведать, нельзя ли атаковать неприятеля и вынудить его ослабить хватку, выдвинувшись по дороге из Ла-Фера. Когда Друо после смелой разведки с искренностью, не вызывавшей сомнений, объявил о невозможности подобной попытки, Наполеон смирился, наконец, с тем, что не сможет немедленно одолеть Блюхера. Нужно было возвращаться и отходить на Суассон. Каким бы мучительным ни было такое решение, Наполеон принял его без колебаний и уже на следующий день, утром 11 марта, начал отход на Суассон через ущелье Этувеля, тогда как Мармон, расположившись у моста в Берри-о-Баке, оборонял Эну. Неприятель поостерегся преследовать рассерженного льва, вызывавшего трепет даже у победившего противника, и Наполеон смог вернуться в Суассон без всяких происшествий.

Сражения 7 марта в Краоне и 9—10 марта в Лаоне стоили Наполеону 12 тысяч человек, и хотя неприятель потерял 15 тысяч, это было слабым утешением, потому что у коалиции оставалось 90 тысяч солдат, а у нас только 40 тысяч, даже с учетом дивизии Арриги, пополнившей войско Мармона. Хуже всего была не потеря в численности, а моральное поражение и военные последствия операций. Поскольку Наполеон не разбил Блюхера, хоть и сильно его потрепал, тот мог двинуться за ним следом, когда он будет возвращаться к Шварценбергу, и имелся риск, что они одолеют Наполеона объединенными силами. Опасность была велика, и ее нелегко было предотвратить.

Поэтому Наполеон вернулся в Суассон опечаленным, но не настолько, насколько была опечалена армия, которая начинала понимать положение и опасаться, что все ее усилия спасти Францию окажутся напрасны. Наполеон всё еще продолжал рассчитывать на ошибочные движения неприятеля и надеялся, что какой-нибудь промах самонадеянного Блюхера или осторожного Шварценберга вернет ему утраченную удачу. Вернувшись в Суассон, который его противникам не удалось сохранить, Наполеон с нетерпением ждал, кто из них совершит ошибку, которой он воспользуется.

Он находился там уже сутки, раздавая хлеб и башмаки, предоставляя недолгий отдых молодым солдатам и улучшая организацию частей, когда узнал, что один из многочисленных врагов, следовавших за ним, сам ставит себя под удар. Это был генерал Сен-При, возглавлявший новое подразделение, снятое с блокады крепостей. Из Арденн он пришел в Реймс и выбил из города подразделение Корбино. С ним были 15 тысяч русских и прусских солдат. Добыча казалась не слишком значительной, чтобы вознаградить Наполеона за последние неудачи, но он мог дать противнику почувствовать, что всё еще опасен, и вынудить его стать более осторожным. Пока не представился лучший случай, не следовало пренебрегать и этим.

В то время как Блюхер остановился на берегу Эны перед позицией, которую занял Мармон в Берри-о-Баке, Наполеон решил передвинуться из Суассона в Реймс и разгромить корпус Сен-При. Вечером 12-го он предписал Мармону оставить в Берри-о-Баке строго необходимые силы, а с остальными передвинуться на Реймс;

сам он намеревался двигаться туда же по дороге на Фим. Утром 13 марта они должны были воссоединиться в одном лье от Реймса.

Поставив в Суассоне батареей тридцать орудий за мешками с землей и бочками, уничтожив все препятствия, мешавшие обороне, оставив в качестве гарнизона части батальонов и хорошего коменданта, Наполеон ночью 12 марта отбыл в Реймс с чувством удовлетворения, которое внушала ему предстоящая победа. Соединившись на рассвете с Мармоном, он выдвинул на Реймс 30 тысяч человек.

Желая захватить корпус Сен-При целиком, Наполеон думал перевести через Вель конные войска, выдвинуть их за Реймс и отрезать неосторожному неприятелю путь к отступлению. Но союзники разрушили мост, восстановление которого требовало много времени, и войска Сен-При, вышедшие из города защищать высоты, пришлось просто теснить на Реймс. Их атаковали с величайшей силой и после короткого боя отбросили с высот на город. Тогда Наполеон бросил вперед полки гвардии. Генерал Филипп де Сегюр, командовавший одним из них, обошел крайний левый фланг неприятеля, опрокинул его конницу и захватил одиннадцать орудий. Русская пехота, подвергнувшаяся таким образом нападению с тыла, бросилась на Реймс. Она хотела защитить ворота города, но мы разбили их артиллерийским огнем, вступили вперемешку с русскими в город и захватили 4 тысячи пленных. Стремительная операция обошлась французским частям всего в несколько сотен человек, корпус же Сен-При, потеряв 6 тысяч человек, был отброшен далеко, а сам Сен-При погиб в бою.

Победа не вернула Наполеону превосходства, каким он обладал после Монмирая, но доставила некоторое утешение армии и сдержала неприятеля, который почувствовал необходимость обдумывать даже малейшие движения. Наполеон же остановился в Реймсе, вновь ожидая подсказки от обстоятельств.

За последние десять – двенадцать дней, которые Наполеон потратил на схватку с Блюхером, положение и в самом деле весьма переменилось и в военном, и в политическом отношении. Покидая Труа, император оставил Удино, Жерара и Макдональда с приказом оттеснить Шварценберга за Об в то время, как будут вестись притворные переговоры о перемирии в Люзиньи. Но той манеры, в какой производилось преследование Шварценберга после отъезда Наполеона, было достаточно, чтобы выдать его отсутствие, и князь, обещавший возобновить наступление, как только Наполеон отвернется от него и бросится на Блюхера, сдержал слово утром 27 февраля. Желая отвести на Об французские войска, которые перешли через реку вслед за ним, Шварценберг направил Вреде на Бар-сюр-Об, а Витгенштейна – к мосту городка Доланкур, придержав при себе Дьюлаи и австрийские резервы.

Удино и Жерар занимали позицию на Обе, а Макдональд – на Сене. Первые двое, заметив утром 27 февраля новое наступление неприятеля, передвинулись к Бар-сюр-Обу (Жерар) и Доланкуру (Удино), чтобы отстоять переправу. Удино, сочтя позицию в Доланкуре неудобной, ибо ее со всех сторон окружали высоты, и думая к тому же, что попятное движение слишком явно обнаружит отсутствие Наполеона, решил держаться перед Обом и до последнего оборонять высоты Арсонваля и Аррантьера. Оставив дивизию Пато прикрывать мост Доланкура, он передвинул на высоту за ним две бригады дивизии Леваля и оставшуюся бригаду дивизии Буайе. Эти три бригады, прибывшие из Испании и включавшие 7 тысяч пехотинцев, 2 тысячи конников и всего 30 орудий, с большим трудом держались против 100 орудий неприятеля. Бригады Монфора и Шассе, обстрелянные картечью, а затем атакованные австрийскими кирасирами, держались стойко и отражали все атаки, в то время как к ним на помощь двигался Келлерман, переходя через Об вброд. Две бригады, полностью окруженные и не поколебленные, получая помощь от бригады Пино и от испанских драгун, атаковавших грозную артиллерию австрийцев, сохраняли за собой поле боя весь день. Наконец к ночи, когда на них двинулась в атаку остальная часть Богемской армии, французы покинули высоты, вернулись на берег реки и в правильном порядке произвели отступление. Этот беспримерный бой 8–9 тысяч человек против 30, а затем и против 40 тысяч обошелся неприятелю в 3 тысячи человек, а нам – в 2 тысячи.

Тогда как Удино с испанскими войсками так удачно оборонял высоты перед Доланкуром, генерал Жерар, в свою очередь, остановил баварцев перед Бар-сюр-Обом и убил множество солдат, понеся весьма незначительные потери благодаря тому, что прикрылся баррикадами. Заслышав канонаду, с Сены примчался и Макдональд, чтобы содействовать обороне атакуемых позиций.

Хотя этот жестокий бой, в котором Витгенштейн получил тяжелое ранение, а Шварценберг – легкое, должен был сделать Богемскую армию еще более осторожной, по численности развернутых французами войск нетрудно было догадаться, что они представляют лишь завесу, а Наполеон находится в другом месте. Если Шварценберг и сохранял какие-либо сомнения на этот счет, он их утратил, увидев перед собой от силы 8–9 тысяч человек. Теперь можно было отказаться от плана отступления на Шомон. Он решил выдвигаться вперед и вновь захватить хотя бы Труа, пока Блюхер будет продолжать подвергать себя опасностям изолированного марша.

Шварценберг возобновил движение 28 февраля, и три французских генерала, с основанием рассудив, что Об не подлежит обороне, а позиция в Труа может быть обойдена с любой стороны, стали отступать на Сену между Ножаном и Монтро, давая на каждом шагу энергичные арьергардные бои. Шварценберг последовал за ними, вновь занял Труа и двинулся вдоль Сены от Ножана к Монтро. Он принял твердое решение не позволять Блюхеру наступать на Париж в одиночестве.

Тем самым, за десять – двенадцать дней, которые Наполеон потратил на сражения с Блюхером, положение в военном отношении весьма ухудшилось. В политическом же отношении оно ухудшилось чрезвычайно.

Совещания в Люзиньи были окончательно прекращены, потому что Шварценберг не нуждался в них более, чтобы избавиться от преследования Наполеона, и потому что Наполеон упорно сводил вопрос о перемирии к обсуждению границ. Вступив в Труа, князь отослал комиссаров, пытавшихся остановить кровопролитие посредством перемирия. Впрочем, он сделал это с сожалением и вынужденно, под давлением царившего в штабе коалиции воинственного настроя.

Переговоры в Шатийоне равным образом оказались накануне срыва. При подписании в Шомоне договора от 1 марта лорд Каслри добился, чтобы Коленкуру назначили крайний срок для представления запрошенного контрпроекта. Срок назначили и заявили Коленкуру, что после 10 марта конгресс будет распущен, всякие переговоры прекратятся, а война продолжится до полного уничтожения одного из противников. Князь Эстерхази, тайно присланный Меттернихом к Коленкуру, передал ему совет вести переговоры любой ценой, ибо, если этот последний случай будет упущен, договариваться с Наполеоном более не станут и постараются отнять у него не только Рейн, но и трон. Коленкур сообщил обо всем в штаб-квартиру, умоляя императора позволить ему отступить от франкфуртских условий в некоторых пунктах, ибо переговоры будут тотчас прерваны, если он продолжит настаивать на своих решениях.

То, о чем писал Коленкур, согласно тайным, но искренним советам князя Эстерхази, соответствовало истине. К нетерпению вступить в Париж, которое испытывал Александр, и к яростной ненависти пруссаков добавились подстрекательства роялистской партии. Витроль, явный посланец Дальберга и неявный Талейрана, преодолев множество преград, добрался до штаб-квартиры союзников и был принят благодаря опознавательным знакам, которые он доставил для Штадиона. Хотя он был совершенно не известен министрам коалиции, они поверили ему, услышав искренние и страстные речи, а в особенности перечисленные известные имена, на которые он ссылался. Это первое серьезное послание из Парижа не только доставило глубокое удовлетворение государям-союзникам, но и удвоило их храбрость. Надежда найти в Париже партию, способную открыть им ворота и помочь учредить правительство, с которым они поведут переговоры, вспыхнувшая при переходе через Рейн и с тех пор весьма ослабевшая, теперь вновь пробудилась и усилила их решимость двигаться вперед.

Между тем Наполеон составил ответ полномочным представителям в Шатийоне. Он уже приказывал Коленкуру использовать все средства, чтобы подпитывать переговоры и препятствовать их окончанию, не уступая предложенных условий. Речь по-прежнему шла о контрпроекте, который Наполеону очень не хотелось представлять. Он повторил свои инструкции в выражениях на сей раз сколь благоразумных, столь и достойных. «Спросите, – написал он Коленкуру, – являются ли предложенные предварительные условия последним словом союзников. Если это так, прерывайте переговоры немедленно, что бы из этого ни вышло, и мы расскажем Франции, что нам пытались навязать. Если же, напротив, вам ответят, что это не последнее слово, вы возразите, что и мы, ссылаясь беспрестанно на франкфуртские условия, еще не сказали последнего слова, но что нельзя требовать, чтобы мы сами предлагали в контрпроекте жертвы, которых хотят от нас добиться. Ибо, – добавлял он, – если нас хотят выпороть, не должны по меньшей мере ждать, что мы выпорем себя сами».

Наполеон хотел, чтобы Коленкур в подробной дискуссии выяснил, что неизбежно придется уступить и что еще можно сохранить, ибо неудобство контрпроекта состояло в том, что мы могли, пребывая в неведении относительно окончательных намерений союзников по каждому пункту, уступить то, что еще можно было удержать. Он позволил Коленкуру отказаться для начала от голландского Брабанта, то есть от той части Голландии, которую забрал у брата Луи в 1810 году. Уступка была ничтожной, ибо граница, перенесенная с Ваала на Маас, по-прежнему оставалась «природной», соответствовала франкфуртским условиям и сохраняла нам Шельду и Антверпен. Кроме того, Наполеон разрешил отказаться от различных частей территории, которыми мы владели на правом берегу Рейна в качестве придатков к левому берегу, таких как Везель, Кассель и Киль. Наполеон согласился также разрушить укрепления Майнца и превратить крепость в простой торговый город. Он согласился уступить все владения Франции за Альпами и все владения своих братьев в Германии и Италии, не прося взамен ничего, кроме удела для принца Евгения. Уступка Испании была сделана давно; Наполеон официально повторил ее. Что касается колоний, он разрешил Коленкуру заявить, что отказывается от них ради владений на континенте. Если Коленкур не сможет добиться обсуждения каждого пункта, ему следовало вручить контрпроект на этих условиях и ждать ответа, каким бы он ни был.

Эти инструкции, уже отправлявшиеся из Краона и повторенные из Реймса с дозволением чуть большей свободы в переговорах, но не дальше того, что мы только что изложили, по-прежнему воспроизводили франкфуртские условия и могли продлить переговоры лишь на несколько дней. Получив их, Коленкур весьма огорчился, но был вынужден, наконец, объясниться, ибо его связали категорическими приказами, а все предлоги для переноса крайнего срока были исчерпаны. И он объяснился, но когда начал зачитывать полномочным представителям развернутую ноту и попытался обсуждать предложенные 17 февраля предварительные условия, семь или восемь присутствовавших представителей хором принялись кричать, что прервут заседание и не станут слушать, если французский представитель продолжит развивать ту же тему. Коленкур попытался всё же всех успокоить и заставил принять ноту Франции. Ему пришлось выслушать самые горькие выговоры и пообещать представить контрпроект в течение суток.

Пятнадцатого марта Коленкур вручил контрпроект, соответствующий вышеуказанным условиям. После перечисления жертв, которые мы готовы были принести, перечисления, рассчитанного на то, чтобы подчеркнуть наши уступки, такие как оставление Вестфалии, Голландии, Иллирии, Италии и Испании, в представленном документе говорилось, что Франция согласна на возвращение Голландии принцу Оранского дома с приростом территории (приростом было не что иное, как возвращение голландского Брабанта); на устройство Германии согласно указаниям полномочных представителей, то есть на устройство независимое и федеративное. Франция соглашалась с тем, что Италия также будет независимой, Австрия получит в ней владения, а Франция вернется к Альпам, но при условии, что принц Евгений и принцесса Элиза сохранят свои уделы; папа вернется в Рим, а Фердинанд VII – в Мадрид. Франция допускала также, чтобы Англия сохранила Мальту и большинство своих приобретений. Точное перечисление уступок подразумевало, что Франция намерена сохранить Рейн и Альпы, то есть Антверпен, Кельн, Майнц, Шамбери и Ниццу, поскольку она не заявляла, что оставляет их.

На сей раз полномочные представители не прерывали Коленкура, ибо он выполнил условие и представил контрпроект, и выслушали его в ледяном молчании, но без удивления. Тотчас по окончании чтения представители встали, удостоверили акт вручения контрпроекта и объявили, что пошлют его в штаб-квартиру государей, а переговоры можно считать оконченными и теперь они покинут Шатийон в течение сорока восьми часов.

Ответ на врученный 15 марта контрпроект должен был прийти не позднее чем через два дня, то есть 17-го; конгресс распускался 18-го. Коленкур тотчас сообщил об этом Наполеону в Реймс.

Наполеон это предвидел и уже принял решение. Прибыв в Реймс вечером 13-го, он решил провести там 14, 15, 16 и даже 17 марта, дабы предоставить отдых войскам, переформировать наспех организованные в Париже корпуса и верно оценить направление движения союзников, прежде чем принимать решение о собственном движении. Хотя его второе движение против Силезской армии оказалось не столь успешно, как первое, а потеря Суассона и результаты сражений при Краоне и Лаоне обманули его надежды, тем не менее Блюхер был весьма потрепан, а Шварценберг, хоть и вернулся с Оба на Сену, не решился выдвинуться дальше Ножана. Прежде чем выдвигаться дальше, князь, казалось, ждал, что Наполеон выдаст свои намерения. Вдобавок, бой в Реймсе – слабая награда за жестокие разочарования – всё же произвел на союзников сильное впечатление. Ведь Наполеон всё еще не считал себя побежденным и по-прежнему ожидал от противников неверного движения, чтобы напасть на них со своей молниеносной стремительностью.

Всем иным планам он по-прежнему предпочитал план приближения к крепостям, присоединения их гарнизонов и расположения на коммуникациях неприятеля. К исполнению этого плана его побуждало и прибытие в Реймс генерала Жансана с 5–6 тысячами человек из крепостей Арденн. Собранные в компактный корпус солдаты гарнизонов благополучно пробрались через захваченные провинции. Как мы знаем, Наполеон уже приказывал генералу Мезону взять из Лилля, Валансьена и Монса, то есть из крепостей Бельгии, всех, кто не был нужен для непродолжительной обороны, сформировать небольшую армию и соединить ее с теми, кто придет из Антверпена. Он предписал Карно, героически сопротивлявшемуся англичанам в Антверпене, оставить в крепости только моряков и несколько недавно организованных батальонов и отправить 6 тысяч человек к Мезону. Он также предписывал Мерлю выйти из Маастрихта и крепостей Мааса, а Дюрютту и Морану – из Меца и Майнца (приказы дошли по назначению и должны были исполниться), рассчитывая таким образом привлечь из крепостей, от Антверпена до Майнца, около 50 тысяч человек. Наполеону не было нужды идти в Майнц или Мец, чтобы присоединить эти подразделения, которые могли довести численность армии до 120 тысяч человек. Присоединить их позволяло простое движение в верховья Марны через Шалон, Витри и Жуанвиль, не слишком отдалявшее армию от участка операций. К тому же задуманное движение помещало Наполеона на коммуникации противника и представляло, тем самым, надежное средство отвести союзников от Парижа.

Однако против подобного плана имелись два возражения: недостаток оборонительных укреплений вокруг Парижа и моральное состояние великого города. Как мы уже говорили, Наполеон откладывал возведение необходимых укреплений до последней минуты из опасения встревожить население. Столицу Франции даже не окружили земляными редутами, только установили нескольких защищенных частоколами батарей перед городскими воротами. Гарнизон составляли 12 тысяч национальных гвардейцев, набранных из миролюбивых и совсем не активных граждан, и 15–20 тысяч человек со сборных пунктов с многочисленной артиллерией. При энергичном командующем этих сил было бы достаточно, чтобы не пускать неприятеля в Париж в течение нескольких дней, особенно если раздать ружья населению предместий.

Но еще большее препятствие для обороны столицы представляло моральное состояние населения. Испытывая и страх перед захватчиками и ненависть к деспоту, который привел европейские армии к стенам Парижа, население при первом появлении неприятеля могло сдаться, и партия недовольных могла сделаться деятельным орудием возмущения. В этом была величайшая слабость Империи, куда более опасная, нежели слабость, порожденная истощением военных ресурсов. Будь Наполеон императором, принадлежавшим к старой династии, или благоразумным государем, сохранившим доверие страны, он мог бы впустить врага в Париж, как впустил его некогда Фридрих Великий в Берлин, и потерпеть поражение вполне исправимое. Для Наполеона же вступление врага в столицу, облегченное отсутствием оборонительных сооружений, означало не военную неудачу, но почти гарантированную революцию.

Таковы были возражения, несомненно, серьезные, против любого плана, приводившего к удалению от Парижа, но поскольку система поочередных сражений с Блюхером и Шварценбергом между Сеной и Марной стала почти неосуществимой, нужно было во что бы то ни стало переменить тактику, и не было лучшей тактики, чем та, которая вела к расположению в тылах неприятеля. Не имея выбора, Наполеон пытался убедить себя, что политическая опасность невелика, что стряхнуть иго его власти не хватит смелости, и что парижане, возглавляемые его братьями, сумеют защититься. Так, по необходимости и под действием последних иллюзий, он принял глубоко продуманный в военном отношении план движения к крепостям, для успеха которого требовалось только одно: чтобы Париж продержался пять-шесть дней.

Когда войска отдохнули и с диспозициями было покончено, Наполеон отбыл из Реймса и утром 17 марта передвинулся в Эперне, дабы иметь возможность лучше судить о том, что надлежит делать в сложившихся обстоятельствах. Париж был встревожен двумя известиями: о новом приближении князя Шварценберга, пославшего авангарды в самый Провен, и о событиях, случившихся в Испанской армии между Байонной и Бордо. Разместившись на берегу Марны в Эперне, Наполеон надеялся понять, нужно ли без промедления бросаться в тыл Шварценбергу чтобы остановить движение к столице, или можно исполнить план передвижения к крепостям. Диспозиции еще накануне были задуманы в виду обеих целей: направив основные силы на Эперне, Наполеон послал Нея с пехотой Молодой гвардии в Шалон. В случае движения к крепостям ему оставалось только передвинуть все корпуса в Шалон вслед за Неем; при необходимости броситься в тыл Шварценбергу, он мог отвести войска к Фер-Шампенуазу.

Отбыв из Реймса утром 17-го, он прибыл в Эперне к вечеру. В Реймсе он оставил Мортье – для содействия Мармону в обороне Берри-о-Бака – и приказал обоим сдерживать в течение нескольких дней Блюхера, защищая от него переправы через Эну и Марну. По прибытии в Эперне Наполеон узнал, что Шварценберг продвинулся за Сену весьма далеко. Он даже так далеко ушел в направлении Парижа, что успех нападения на его тылы казался гарантированным, ведущим к большим последствиям, как победа в Монмирае, и политически необходимым по причине крайней растерянности умов в столице. Оттуда во весь голос взывали к Наполеону, ибо не могли смотреть на приближение неприятельских штыков, не обращаясь тотчас к нему за помощью. Расстройство парижан усилили события в Байонне и Бордо. События эти, весьма опасные, как мы увидим, вдохнули во врагов правительства новые надежды, которые следовало немедленно развеять. Поэтому Наполеон без колебаний ступил на дорогу в Фер-Шампенуаз, дабы передвинуться с Марны на Сену. Утром 18 марта в этом направлении выдвинулась вся армия.

Прежде чем последовать за ним, мы должны коротко рассказать о событиях, случившихся на испанской границе и столь сильно взволновавших умы. Маршал Сульт продолжал занимать правым флангом Адур, а центром и левым флангом – приток Адура Гав д’Олерон, пока Веллингтон не решался выдвигаться вперед. Но когда английский полководец получил необходимые ресурсы для пропитания испанцев, он перешел в наступление с восемью английскими, двумя португальскими и четырьмя испанскими дивизиями. Двум английским и двум испанским дивизиям он приказал блокировать Байонну, а с остальными (около 60 тысяч человек) двинулся на Сульта, который уступил ему Гав д’Олерон и перешел на позицию на реке Гав-де-По в окрестностях Ортеза.

У маршала осталось еще одна кавалерийская и шесть пехотных дивизий, составлявших в целом 40 тысяч превосходных солдат. Если этих сил было недостаточно для победы, особенно над английскими войсками, то их было довольно для упорной обороны участка и прикрытия Бордо. Бордо в те времена был столицей Юга. Помимо недовольства, присущего приморским городам, лишенным торговли на протяжении двадцати лет, в нем царил религиозный и роялистский дух, свойственный южным провинциям, то есть бродили все самые противные императорскому режиму чувства. Герцог Ангулемский, сын графа д’Артуа и племянник Людовика XVIII, прибывший на границу Испании, не был принят Веллингтоном, поскольку англичане тщательно старались лишить эту войну всякой намека на династический вопрос. Но герцог держался в тылах штаб-квартиры, и его присутствие вызывало в стране чрезвычайное волнение. Многочисленные роялистские эмиссары уже появлялись в Бордо, и довольно было одного движения неприятеля, чтобы вспыхнул мятеж.

Двадцать шестого февраля Сульт занял позицию за Ортезом, на высотах, окружавших Гав-де-По, расположив на правом фланге Рейля, в центре д’Эрлона, слева, в самом Ортезе, Клозеля, каждого с двумя дивизиями. Клозель прикрывал дорогу из Со-де-Навай. Кавалерия наблюдала за берегами. Оба крыла построили в две линии, дабы вторая могла поддержать первую.

Утром 27 февраля Веллингтон перешел через реку и силами пяти английских дивизий атаковал правый фланг французов, вверенный генералу Рейлю, тогда как на другой оконечности линии генерал Хилл с одной английской дивизией, португальцами и испанцами атаковал Клозеля в Ортезе. Борьба была долгой и ожесточенной, и Рейль – справа, как и генерал Клозель – слева, достойно поддержали честь французского оружия. Клозель в Ортезе остался непоколебим, а Рейль, вынужденный отойти на вторую позицию, был уверен, что выстоит, если вторые линии возобновят бой с изнуренным, по всей видимости, неприятелем. Но Сульт, учитывая то, что на юге Империи осталась только одна его армия, рассудил, что благоразумнее отступить, и отошел на Со-де-Навай, убив и ранив около 6 тысяч солдат Веллингтона и оставив на поле сражения 3–4 тысячи французов. Войска отступали в превосходном порядке и внушали подлинное уважение неприятелю.

Однако вследствие сражения, не проигранного, но вскоре получившего всю видимость такового, – потому что врагу при выдвижении позволительно так считать и потому что именно таковым находило его недоброжелательное население Юга, – был оставлен весьма ценный участок. После сражения при Ортезе не осталось ни одного пункта до самой Гаронны, где мы могли остановиться. Бордо остался без прикрытия, и великий политический интерес, ради которого Наполеон отказался от 40 тысяч солдат, присутствие которых на Сене могло спасти Империю, оказался поставлен под угрозу. Имелся только один ресурс: перенести в Бордо линию операций и сделать его целью отступления.

Опасаясь столкновений с английской армией, почти всегда неудачных для нас, Сульт решил маневрировать и, вместо того чтобы прямо прикрыть Бордо, выдвинулся к Тулузе, полагая, что англичане не решатся направиться на Бордо, пока он будет оставаться у них на флангах и в тылах. Такой расчет, годившийся для Наполеона, которого боялись, был совсем не обоснован для его соратников, которых боялись гораздо меньше. События вскоре это доказали. Подтянув войска, оставленные у Байонны, Веллингтон получил в свое распоряжение более 70 тысяч человек и вполне мог отправить в Бордо 10–12 тысяч, которых хватило бы для возмущения города, а с остальными 60 тысячами последовать за Сультом на Тулузу. Что он и сделал. Пока маршал направлялся к Тарбу, Веллингтон отправил из Мон-де-Марсана маршала Бересфорда с колонной англо-португальских войск, и тот 12 марта вступил в Бордо. Генерал и префект, располагавшие от силы 1200 солдатами, отступили на Дордонь, и роялисты Бордо, при содействии коммерсантов, с нетерпением ожидавших открытия морей, во весь голос потребовали восстановления Бурбонов. Тотчас прибыл герцог Ангулемский, и было провозглашено восстановление старой династии. Эти события происходили в присутствии англичан, которые ничего не делали и ничему не мешали, повторяя только, что вопросы внутреннего управления их не касаются, а заботят их только обеспечение существования собственных войск и безопасность вверившегося их лояльности населения.

Как бы то ни было, неприятель, воспользовавшись ошибочным маневром Сульта, вступил в оставленный без прикрытия Бордо и доставил роялистам легкую возможность провозгласить Бурбонов на юге Франции. Пример был крайне опасен и мог найти себе подражателей. Нам, размышляющим над этим через пятьдесят лет после событий, кажется даже, что он должен был послужить предостережением для Наполеона и бесповоротно привязать его к Парижу. Но император не осознавал, до какой степени оттолкнул от себя людей непрерывной войной, им овладела мысль о невозможности отстоять Париж под самим Парижем и о необходимости идти за последними ресурсами к границе. Перед исполнением этого движения Наполеон решил нанести мощный удар во фланг Шварценбергу, дабы привлечь его к себе или хотя бы замедлить его движение на столицу. Потому он и направил войска на Фер-Шампенуаз, а сам прибыл туда к вечеру 18 марта. По дороге гвардейская конница, повстречав казаков Кайсарова, порубила их и отбросила на Сену. На бивак встали в Фер-Шампенуаз и его окрестностях.

На следующий день, поразмыслив, идти ли ему на Арси или на Планси, Наполеон направился к последнему пункту, ибо Шварценберг, согласно всем донесениям, уже прибыл в Провен, и Наполеон полагал, что у него больше шансов оказаться среди разбросанных колонн Богемской армии, если он передвинется ближе к Провену.

Рассуждая подобным образом, Наполеон был не полностью информирован о последних движениях неприятеля. Воодушевленный событиями при Краоне и Лаоне, Шварценберг поначалу выдвинул авангард к Провену, не осмеливаясь пока предпринять решительное движение. Но, узнав о бое в Реймсе, он испугался какой-нибудь новой операции Наполеона и поспешил вернуться к Ножану. К тому же император Александр, встревоженный известием о присутствии французских войск в Шалоне (туда направился корпус Нея), испугался, как бы Наполеон, повернув на Арси, не захватил всех с тыла, и поторопился донести свои опасения до Шварценберга, чья штаб-квартира располагалась между Ножаном и Мери. Австрийский главнокомандующий, обыкновенно менее храбрый в своих планах, нежели император Александр, был в то же время не столь скор на испуг и днем 18 марта подтянул разбросанные корпуса к Труа с намерением сосредоточить их в Бар-сюр-Обе, дабы предотвратить опасность флангового движения своего грозного противника.

Так, 19-го, когда Наполеон во главе кавалерии галопом двигался на Планси, маршал Вреде, оставленный охранять Об и Сену между Арси, Планси и Англюром, отходил на Арси. Корпус Витгенштейна (ставший корпусом Раевского), корпуса кронпринца Вюртембергского [Вильгельма] и генерала Дьюлаи отходили к Труа, а резервы Барклая-де-Толли сосредоточивались между Бриенном и Труа.

Тем самым, дебушируя через Планси, Наполеон слишком забрал вправо, то есть в сторону Парижа, и вскоре в этом убедился, увидев попятное движение различных колонн Богемской армии. Однако зная по опыту, что если смело вклиниться в отступающие войска, то больше шансов захватить хорошую добычу, нежели натолкнуться на серьезное сопротивление, он без колебаний перешел через Об с кавалерией гвардии и передвинулся на Сену. Оставив генерала Себастиани с дивизиями Кольбера и Экзельмана на левом фланге для наблюдения за Арси, Наполеон с конной гвардией Летора помчался прямо к мосту Мери через Сену. Поскольку Мери был занят неприятелем, Летор перешел через Сену вброд ниже по течению и вышел прямо на арьергард кронпринца Вюртембергского. Он порубил несколько сотен человек и захватил весьма ценную добычу – мостовой экипаж Богемской армии. После этой смелой разведки Наполеон предоставил Летору преследовать хвост неприятельских колонн, а сам вновь перешел через Сену и заночевал в Планси.

Бой превосходно прояснил положение. Шварценберг спешно отступал из одного только опасения, что французская армия может передвинуться на его правый фланг. И Наполеон решил воспользоваться тем, что Париж открыт, а Шварценберг выказал столь мало твердости, и вернулся к плану передвижения к крепостям: теперь можно было собрать их гарнизоны и занять позицию в тылах неприятеля с почти удвоившимися силами. Казалось очевидным, что Шварценберг, отступавший теперь, отступит тем более, когда Наполеон будет в Витри, Сен-Дизье, Туле и Нанси, а Блюхер не станет выдвигаться вперед, пока Шварценберг будет отступать.

Поэтому Наполеон отдал следующие диспозиции. Удино, Макдональду и Жерару, избавленным от присутствия неприятеля, он приказал подойти через Провен и Планси и соединиться с ним в Арси на правом берегу Оба. Ней, направленный на Арси тем же берегом, должен был подойти днем с Молодой гвардией, а Фриан – со Старой. Сам Наполеон с кавалерией гвардии решил выступить в Арси утром 20-го левым берегом Оба. Присоединив Нея, Фриана, Удино, Макдональда и Жерара, подобрав по пути остатки неприятельских войск, получив конвои, отбывшие из Парижа с Лефевром-Денуэттом, он собирался двигаться с Оба прямо на Марну, а дальше в Витри, Сен-Дизье и, может быть, даже в Бар-ле-Дюк. Мортье и Мармон, оставленные в Реймсе и Берри-о-Баке, могли легко присоединиться к нему через Шалон, и Наполеон послал им соответствующий приказ. Таким образом, всё было подготовлено, чтобы с 70 тысячами человек направиться к крепостям. После этих диспозиций Наполеон написал в Париж о том, что намерен делать, настоятельно рекомендовав всем сохранять хладнокровие и выказав уверенность в успехе.

На следующий день, 20 марта, день, который не раз делался памятным в его жизни, Наполеон покинул Планси и с частью своей кавалерии направился левым берегом вверх по течению Оба. Другую ее часть Летор оставил у Мери, дабы собрать обозы и пленных. Генерал Себастиани с дивизиями Кольбера и Экзельмана выдвинулся на Арси еще раньше. В своей крайней уверенности Наполеон не соблаговолил перейти через Об, чтобы двигаться под прикрытием, и направился на Арси дорогой, которую наметил подразделениям кавалерии.

Прибыв к середине дня в Арси (Арси-сюр-Об), он нашел там генерала Себастиани, весьма встревоженного тем, что он видел по пути. Ней, только что подошедший со своей пехотой правым берегом Оба, казался не менее встревоженным. И тот и другой, оттеснив баварские аванпосты, заметили, как им показалось, между Обом и Сеной, то есть между Арси и Труа, всю Богемскую армию. Если так оно и было, то следовало не теряя времени покидать Арси, который расположен на левом берегу Оба, и переходить на правый берег, дабы прикрыться от неприятеля рекой. Хотя вследствие приказа о воссоединении войск в Арси вскоре должны были собраться 70 тысяч человек, а после присоединения Мортье и Мармона в Витри – 85 тысяч, в настоящую минуту силы французов насчитывали только 20 тысяч. Ведь кавалерия гвардии располагала 5 тысячами человек, Ней подвел только 9-10 тысяч пехотинцев Молодой гвардии, а Фриан – 5–6 тысяч пехотинцев Старой. С подобными силами невозможно было противостоять 90 тысячам солдат Шварценберга, сосредоточенным между Арси и Труа.

Хотя князь не любил рисковать, он обладал твердостью старого солдата и после отвода главных корпусов от Ножана на Труа уже не мог отступать дальше с 90 тысячами человек перед 30–40 тысячами французов. К тому же ему надоели речи пруссаков, их постоянное бахвальство, и он хотел доказать, что тоже способен противостоять грозному Императору Французов. Поэтому он решил передвинуться на Арси, принять сражение, если его предложат, и в любом случае помешать французам снова захватить Труа. С этой целью Шварценберг приказал баварцам приблизиться к Арси через правый фланг, передвинул корпуса Раевского, Вюртемберга и Дьюлаи прямо на Арси и связал эти две силы гвардией и резервами. В два часа пополудни Шварценберг появился перед Арси.

Себастиани, задетый словами Наполеона, который не принял всерьез его опасений, с несколькими эскадронами кинулся на дорогу в Труа, чтобы лучше разглядеть то, что он, по его мнению, и так хорошо разглядел в первый раз. Сильно пересеченный участок за Арси в направлении Труа мог скрывать в складках местности значительные количества войск. Миновав первые неровности участка, Себастиани вскоре обнаружил надвигавшуюся баварско-австрийскую кавалерию и во весь опор вернулся рассказать об этом Наполеону. Спешно поднялись на коней дивизии Кольбера и Экзельмана, чтобы противостоять неприятелю. Генерал Кайсаров во главе многих тысяч всадников атаковал дивизию Кольбера, насчитывавшую от силы 700–800 человек, и отбросил ее на дивизию Экзельмана, которая была вынуждена уступить. Все вместе, преследователи и преследуемые, вперемешку подошли к Арси. Ней находился слева в Гранд-Торси[12] с пехотой Молодой гвардии. Между Гранд-Торси и Арси имелось не более трех-четырех батальонов, в том числе один польский. Этот батальон только и успел встать в каре и принять Наполеона, чтобы спасти его от неприятельской кавалерии. Поляки стойко держались под градом снарядов и повторявшимися атаками бесчисленных эскадронов. Но Наполеон недолго пользовался убежищем, которое нашел среди союзников. Когда первый натиск кавалерии ослабел, он вышел из каре, переместился в Арси, рискуя быть захваченным, остановил и воссоединил своих спасавшихся бегством всадников и сам повел их на неприятеля. Эскадроны, наэлектризованные его присутствием, атаковали с величайшей мощью и сумели сдержать, хоть и не оттеснили, слишком превосходящие силы баварских и австрийских конников. Тем временем Ней, расположившись в Гранд-Торси, готовился противостоять всем усилиям Богемской армии. Важно было продержаться до тех пор, пока Старая гвардия, голова колонн которой уже виднелась на другом берегу Оба, перейдет через реку и займет Арси. Когда 6 тысяч славных солдат, составлявших это элитное войско, окажутся перед Арси и соединятся с 10 тысячами молодых солдат Нея, можно больше не беспокоиться. Но нужно было, чтобы они подошли.

Тем временем Ней выдерживал в Торси яростные атаки. На линию подошел корпус Вреде и атаковал Гранд-Торси состоявшим из австрийцев правым флангом, стараясь левым флангом, состоявшим из баварцев, отрезать деревню от Арси. На поддержку этой атаки двигались все русские, прусские и австрийские резервы, включавшие гвардию, гренадеров и кирасиров, то есть 40 тысяч человек пехоты, не считая многочисленной кавалерии.

Ней оборонял Гранд-Торси с присущей ему энергией. Расположившись в домах и за баррикадами на улицах, он ужасающим огнем остановил австрийскую пехоту. Уступив ненадолго численному преимуществу противника, он был всё же выбит из Гранд-Торси, но, возглавив несколько батальонов и проведя отчаянную штыковую атаку, вернулся в деревню и удержался в ней.

Благодаря этим героическим действиям мы сохранили позицию. Наконец, Старая гвардия под водительством бесстрашного Фриана пересекла мост Арси. Наполеон сам построил ее перед Арси и послал два ее батальона в поддержку Нею. Помощь подошла вовремя, ибо в ту минуту русская гвардия, выйдя на линию, подкрепила силы Вреде. Последняя атака, еще более яростная, чем предыдущие, была предпринята против Гранд-Торси. Ней и ее выдержал с непоколебимой твердостью и победоносно отразил.

В то время как подоспело подкрепление старой пехотой, с моста Арси дебушировали две тысячи всадников Лефевра-Денуэтта. Располагая теперь четырьмя тысячами конников, генерал Себастиани развернулся на равнине Арси, слегка повышавшейся в сторону неприятеля, и приготовился взять реванш. Его эскадроны опрокинули эскадроны Кайсарова, оттеснили их на эскадроны Фримона и поквитались за утреннюю схватку. Но вскоре появились баварская и тяжелая русская кавалерии, и осторожность уже требовала отойти на Арси. Таким образом, Ней в Гранд-Торси, Старая гвардия в Арси и кавалерия между ними дотянули до конца дня и избежали разгрома, которому наверняка подверглись бы при менее энергичных действиях.

В самом деле, ведь вначале мы сражались с 14 тысячами против 40, затем с 20 тысячами против 60 тысяч, и наконец, с 22–23 тысячами против 90 тысяч человек, ибо на правом фланге из Нозе дебушировали и уже начинали вступать в бой корпуса Дьюлаи, Вюртемберга и Раевского, когда спустилась ночь и разделила обе армии.

Таким было сражение при Арси-сюр-Обе, последнее сражение кампании, в котором принял участие Наполеон и в котором и он, и армия показали чудеса энергии. Он искренне считал себя победителем, ибо 20 тысяч человек воистину чудом сумели противостоять силе, постепенно увеличившейся с 40 до 90 тысяч. Он гордился собой и солдатами, видя в возможности сражаться неравными силами гарантию успеха при продолжении войны. Его уверенность настолько возросла, что он хотел прямо на следующий день противостоять всей армии Шварценберга. Между тем днем к нему мог присоединиться только корпус Удино, а после прибытия Лефевра-Денуэтта его армия достигла бы силы не более чем в 32 тысячи человек. Поэтому рисковать столкновением с 90 тысячами солдат, в особенности имея за спиной реку, было неосторожно. Наполеон уступил доводам рассудка и маршалов, которые настаивали на необходимости прикрыться от неприятеля Обом. Держа войска развернутыми перед Арси, пока подготавливался второй мост, он внезапно отвел их через улицы городка, прошел по двум мостам и оставил Шварценберга в удивлении и разочаровании: от него ускользнула добыча, казавшаяся верной.

Мосты через Об были перерезаны, и Удино построил свой корпус на правом берегу, опершись на многочисленную артиллерию. Неприятель, не решавшийся отпустить французскую армию целой и невредимой, захотел переправиться через реку и оказался под смертоносным огнем. В этот день союзники потеряли безрезультатно еще более тысячи человек, ибо повсюду, где они появлялись, пытаясь перейти через Об, войска Удино встречали их плотным ружейным огнем и картечью. Не будет преувеличением сказать, что эти два дня обошлись Богемской армии в 8–9 тысяч человек, тогда как мы потеряли не более 3 тысяч благодаря нашей немногочисленности и тому, что сражались под прикрытием на оборонительных позициях.

Однако пришло время принять решение. Об и Марна между Арси и Шалоном отстоят друг от друга не более чем на 11–12 лье. Мармон и Мортье могли сдержать Блюхера, но не могли остановить. Богемская и Силезская армии неминуемо соединились бы и взяли нас в клещи. Не имея возможности разбить их по отдельности с оставшимися у него силами, Наполеон еще менее мог разбить их в случае воссоединения. Движение к крепостям, присоединение подкрепления в 50 тысяч человек и отвлечение внимания неприятеля от Парижа остались единственным его ресурсом.

И он решил выдвигаться в Витри на Марне 21 марта. Двигаясь через Сомпюи, Наполеон мог преодолеть расстояние от Арси до Витри за два дня. Из Витри нетрудно было передвинуться в Бар-ле-Дюк, а там к нему уже могли присоединиться 30 с лишним тысяч человек из гарнизонов Меца, Майнца, Люксембурга, Тьонвиля, Вердена и Страсбурга.

Наполеон сообщил в Париж о своих последних решениях, приказал прислать ему артиллерийское снаряжение и батальоны Молодой гвардии и со сборных пунктов, словом, всех, кто не нужен для обороны столицы; снова рекомендовал не тревожиться при приближении неприятеля, ибо союзники устремятся за ним, как только узнают, что он расположился на их коммуникациях. Он повторил Мармону и Мортье приказ присоединиться к нему на Марне и выступил в Витри.

Прежде Наполеон никогда не уходил с Сены, не оставив между Ножаном и Монтро значительные корпуса. Теперь он этого не сделал, поскольку был вынужден исполнить задуманное движение в тылы неприятеля и считал, что только так можно спасти Париж. Тем не менее, считая полезным сохранить мосты через Сену, он приказал генералу Суаму с национальными гвардейцами и несколькими наспех организованными батальонами отстаивать Ножан, Бре и Монтро. Генерал Алликс, столь хорошо оборонявший Санс с небольшими силами и всё еще там находившийся, был помещен под командование Суама.

На пути из Арси в Сомпюи не испытали особых затруднений. Встречались лишь небольшие отряды казаков, носившихся между Обом и Марной и грабивших и без того разоренный край. Корпуса Удино, Макдональда и Жерара, двигавшиеся от Провена на Арси вдоль Оба, поочередно обороняли реку у моста и так прошли ввиду неприятеля, не потерпев от него никакого ущерба.

Двадцать первого Наполеон с частью армии заночевал в Сомпюи, а на следующий день выдвинулся с авангардом на Витри. Витри был приведен Силезской армией в состояние обороны, его занимали 5–6 тысяч пруссаков и русских, защищенных полевыми укреплениями. Не желая рисковать ради незначительной позиции, Наполеон послал искать брод между Витри и Сен-Дизье. Брод нашелся в Фриньикуре, и Наполеон перешел через реку с кавалерией и дивизиями Молодой гвардии Нея. Он оставил подразделение для охраны брода и остановился на ночлег в замке Плесси близ Орконта. На Сен-Дизье Наполеон бросил легкую конницу генерала Пире, которой удалось вступить в город и захватить два прусских батальона.

Двадцать третьего марта Наполеон счел необходимым остановиться в Сен-Дизье, чтобы дождаться хвоста своих колонн, ибо Удино, Макдональд и Жерар отстали, а он хотел еще присоединить Мармона и Мортье.

Не теряя ни минуты, Наполеон выдвинул легкую конницу на Бар-ле-Дюк, дабы она завладела мостами в Сен-Мийеле на Маасе и в Понт-а-Муссон на Мозеле, и вновь отправил всем гарнизонам приказ присоединиться к нему. Он намеревался избавить их от половины пути, двигаясь еще день или два им навстречу, и таким образом увеличивать свои силы с каждым часом. Без маршалов Мортье и Мармона и за вычетом потерь при Арси и оставленных для охраны мостов через Сену войск Наполеон располагал приблизительно 55 тысячами человек. Вместе с маршалами он должен был получить 70 тысяч, со сборным пунктом в Сезанне – 80 тысяч и постепенно, если удастся присоединить гарнизоны, довести свои силы до 100 и более тысяч человек. Поэтому Наполеон не терял надежды на успех искусных маневров и 23 марта, в письме военному министру, дышавшем невозмутимым хладнокровием, разъяснил ему свои действия.

Он написал, почему не захотел атаковать Витри, рассказал о плане приближения к Мецу и присоединения значительных подкреплений из крепостей и выразил уверенность в том, что глубоко встревожит неприятеля, когда встанет на его коммуникации. Он заверил министра в унынии большинства союзников, так и не добившихся серьезных преимуществ над французскими войсками, совсем недавно понесших огромные потери при Арси-сюр-Обе и почти жалевших о том, что выдвинулись столь далеко. Он указал на возможность прибегнуть к конскрипции 1815 года, ибо шампанские и лотарингские крестьяне возмущались и необходимо было срочно использовать этот ресурс. Он подчеркнул, как важно Мармону и Мортье, отошедшим на Шато-Тьерри, передвинуться вперед и присоединиться к армии, и выразил уверенность в том, что, несмотря на всю тревожность положения, вскоре вызволит Францию из грозного кризиса. При чтении этого письма, ставшего последним письмом Наполеона военному министру, никто не заподозрил бы, что Император Французов стоит на пороге величайшей катастрофы.

В эту минуту прибыл в штаб-квартиру Коленкур, покинувший Шатийонский конгресс. Как мы знаем, этот достойный слуга государя и страны выдвинул контрпроект, подчинившись неоднократным требованиям полномочных представителей, и попытался, не удаляясь от инструкций Наполеона, зачитать его союзникам. Выслушав в ледяном молчании чтение французского контрпроекта, представители держав зачитали 18 марта торжественную ноту, в которой объявили, что заседания окончательно прерываются, поскольку Франция в точности воспроизвела условия, уже признанные Европой неприемлемыми, и теперь война будет продолжаться до победы, пока Франция безоговорочно не примет предварительные условия от 17 февраля. Коленкур расстался с полномочными представителями на следующий же день, 19 марта, а 20-го все миссии отбыли из Шатийона в штаб-квартиры воюющих армий.

Коленкур не без труда добрался до Наполеона в Сен-Дизье. Возвращение французской миссии произвело на армию тяжелое впечатление, ибо отнимало всякую надежду на переговоры, оставляя лишь уверенность в смертельном поединке с коалицией. А ведь если сражения при Монмирае, Шампобере и Монтро воодушевили людей, то сражения при Краоне, Лаоне и Арси-сюр-Обе быстро охладили их, и опасный маневр вдали от Парижа, маневр, достоинства которого были способны оценить немногие, удивлял и тревожил и без того поколебленных французов. Все задавались вопросом, позволят ли себе 200 тысяч почти победивших солдат союзников отвлечься от Парижа, великой добычи, которая была у них уже под рукой, ради того чтобы последовать за горсткой солдат, отважившихся зайти им в тыл. Все сомневались, и сомнение в столь опасных обстоятельствах перерастало в мучительную тревогу, ибо если неприятель не последует за ними, то через несколько дней окажется в Париже. Это чувство было всеобщим. Его сдерживали в присутствии Наполеона, но оно вспыхивало в самых отчаянных речах в других местах. С минуты на минуту ожидали ужасной развязки. И развязка приближалась, роковой час, увы, пробил.

Военные комбинации Наполеона были, безусловно, глубоки, но если и могло силой его гения восстановиться военное положение, то восстановить его политическое положение было уже невозможно. Париж, исполненный ужаса и ненависти к режиму славному, но кровавому, упорядоченному, но деспотическому, при первом соприкосновении с неприятелем, который представлялся освободителем, мог выскользнуть из рук Наполеона и сделаться театром революции. Достаточно было союзникам догадаться об этой печальной истине, чтобы они задумали, отбросив соображения осторожности, предпринять в Париже не военную, а политическую операцию, и тогда планы Наполеона были бы расстроены, а его трон, который он уже восстанавливал в течение месяца два или три раза, окончательно пал. Мы увидим, как близки были союзники к разгадке страшной правды, в которой и состояла вся наша слабость.

Шварценберг не понял смысла движения французской армии на Арси, и следует признать, что понять его, не будучи посвященным в его тайну, было трудно. Поначалу князь самым естественным образом предположил, что Наполеон собирается дать ему сражение, и решился принять его в Арси-сюр-Обе, как Блюхер принял сражения в Краоне и Лаоне. Предвидя многодневную кровопролитную борьбу, он вовсе не посчитал ее оконченной вечером 21-го, а 22 марта, увидев Наполеона удалявшимся, он пытался разгадать его планы, перешел вслед за ним через Об и занял позицию между Рамрюптом и Дампьером. Там он и стал ждать новых атак противника, не переставая опасаться какого-нибудь необычайного маневра.

Но Наполеон, как мы знаем, и не думал его атаковать и в самом деле готовил необычайный маневр, передвигаясь с Оба на Марну в направлении Меца. На следующий день, когда Наполеон остановился в Сен-Дизье, чтобы корпуса, формировавшие его хвост, успели присоединиться к нему через брод Фриньикура, легкая конница Шварценберга, следовавшая за ними по пятам, догадалась, что французская армия направляется на Витри. Намерение Наполеона теперь не оставляло сомнений: он хотел, очевидно, маневрировать на коммуникациях союзников. Что следовало предпринять в столь неожиданно возникшей ситуации? Двигаться за Наполеоном к Лотарингии или соединиться с Блюхером, находившимся неподалеку, и двигаться на Париж во главе двухсот тысяч человек? Вопрос был важным, важнейшим из всех, которые приходилось решать главам империй и полководцам.

С военной точки зрения, в самом узком смысле этого слова, не следовало сдавать свои коммуникации, напротив, следовало следить за ними с еще большей тщательностью, имея дело с самым грозным и дерзким противником. И поскольку он им в эту минуту угрожал, нужно было двигаться вместе с Блюхером за ним следом и покончить с ним, прежде чем идти на Париж и пожинать плоды победы в войне. Движение же на Париж, несомненно, давало некоторые преимущества, в частности, могло сократить сроки борьбы. Однако в случае остановки перед столицей на несколько дней, перед лицом не только военного, но и гражданского сопротивления, имелся риск подвергнуться с тыла атаке Наполеона, вернувшегося со стотысячной армией, и оказаться в гибельном положении.

Эти доводы были весомы и даже стали бы решающими, если бы положение было обычным и оставался риск встретить перед Парижем мощное сопротивление. Но положение было таково, что подобное сопротивление оказывалось крайне сомнительным. Хотя из города получили только одно сообщение, которое доставил Витроль и истинность которого до сих пор не подтвердилась, и напротив, в захваченных провинциях крестьяне начинали браться за оружие, можно было распознать, что если Витроль и преувеличивал, живописуя пламенное желание Франции вернуть Бурбонов, он был тем не менее прав, когда утверждал, что она более не хочет войны, конскрипций, императорских префектов и, как только ей доставят случай проявить подлинные чувства, выступит против правительства, которое довело войну до Москвы, а теперь привело ее к воротам Парижа.

Шварценберг, видя путь на Париж открытым, впервые склонялся к тому, чтобы двигаться на столицу Франции, хотя многие образованные офицеры продолжали противопоставлять такому дерзкому движению авторитет правил, которые рекомендовали заботиться о коммуникациях и не упускать цели вследствие излишнего нетерпения ее достичь. Однако днем случилось событие, крайне благоприятствовавшее самому смелому мнению. Конница Винцингероде, формировавшая авангард Блюхера, встретилась у Марны с конницей графа Палена, принадлежавшей Шварценбергу. Войска приветствовали друг друга и обрадовались соединению, которому, впрочем, следовало произойти раньше, ибо было странно, что после сражения при Лаоне Блюхер не последовал за Наполеоном или маршалами и 23-го всё еще блуждал между Эной и Марной. Но Блюхер действовал как генералы, больше обладающие решительностью характера, нежели умом. Он попытался взять Реймс, а затем Суассон, долго ждал отставших из корпуса Бюлова, наконец, решился потеснить Мортье и Мармона и вышел к Марне через Шалон. Как бы то ни было, он появился во главе 100 тысяч человек, и теперь для движения на Париж союзники располагали 200 тысячами солдат. Подобная сила снимала многие возражения, основанные на узко понимаемых военных правилах.

При таком положении дел в замок Дампьер, где ночевали Шварценберг и император Александр, вдруг доставили депеши, изъятые у парижского курьера, захваченного легкой конницей союзников. В замке находились князь Волконский, исполнявший при Александре обязанности начальника штаба, и граф Нессельроде, глава канцелярии. Позвали графа, который долго прожил в Париже и лучше всех мог понять истинный смысл перехваченных депеш. Они, в самом деле, были чрезвычайно важны и содержали письма императрицы и Савари к императору. И те и другие выражали самую горячую тревогу относительно внутреннего состояния Парижа, письма Марии Луизы, проникнутые своего рода ужасом, не имели, конечно, большого значения, ибо являлись только выражением женской слабости. Но письма Савари обладали огромной ценностью, ибо невозможно было заподозрить в робости министра полиции и солдата, весьма привычного к трудным положениям, а он заявлял, что в Париже немало влиятельных сообщников врага и при появлении армии союзников они, вероятно, последуют примеру жителей Бордо. Это откровение в ту минуту было чрезвычайно важным: оно окончательно раскрывало политическую ситуацию и прекращало всякую неуверенность относительно дальнейших действий. Невольное признание жены императора и его министра полиции не оставляло сомнений в том, что трон готов пасть и движение к Парижу есть верное средство вызвать его падение.

Разбудили Александра и Шварценберга и передали им содержание перехваченных писем. Оба были ими убеждены и тотчас приняли решение двигаться на Париж и приступить к исполнению задуманного с рассветом. Не все государи находились в ту минуту в замке. При главнокомандующем был лишь Александр, наиболее активный из них, желавший всегда находиться рядом с генералами. Самый скромный, благоразумный и наименее энергичный император Франц, который не был военным и не хотел стеснять своим присутствием генералов, находился в ту минуту довольно далеко, в Бар-сюр-Обе. Король Пруссии, более сдержанный, чем первый, но более активный, чем второй, поселился в окрестностях замка. Было решено немедленно за ним послать, с утра привести в движение армию, чтобы приблизиться к Марне, где располагался Блюхер, и после обсуждения положения, результат которого не оставлял сомнений из-за участия пруссаков, направиться на Париж. Утром 24 марта отбыли из Дампьера в Сомпюи.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы туда прибыть, ибо Сомпюи находился на расстоянии трех лье от Дампьера. Император Александр, Шварценберг, начальник Главного штаба Волконский и граф Нессельроде встретились в Сомпюи с королем Пруссии, Блюхером и его штабом. Говорят, что роковое решение, которое привело европейские армии в Париж, было принято на небольшом холме в окрестностях Сомпюи, где и состоялось обсуждение. Все были почти единодушны. На возражения, выдвигавшиеся методичными военными, не выходившими за рамки четко понимаемых военных правил, тотчас находились ответы.

Наполеон намерен разместиться на коммуникациях союзнических армий, но они тоже намерены разместиться на его коммуникациях. За ущерб, который он причинит, завладев складами союзников, их госпиталями, арьергардами и обозами со снаряжением, ему отплатят вдвойне и даже втройне, захватив всех, кто окажется между Парижем и французской армией на дороге из Нанси. Он захватит много, они захватят еще больше. И потом, куда идет Наполеон, и куда идут они? Наполеон – в Мец и Страсбург, где его присутствие ничего не решит, а союзники идут в Париж, где наверняка произведут революцию и отнимут у Наполеона власть, которая и делает его столь грозным. Последовать за ним – значит поддаться его замыслу, ибо именно этого он и хочет, исполняя столь странное и неожиданное движение на Лотарингию. Это значит позволить отвлечь себя от главной цели и подвергнуться новым военным опасностям, ибо Наполеон собирает подкрепления из гарнизонов и союзникам с изнуренными армиями придется вновь вступить в опасную игру, сражаясь против армий, недавно набранных. Они будут втянуты в бесконечные сложности и, что весьма вероятно, в конце концов попадут в какую-нибудь ловушку, которые он так хорошо умеет расставлять, и погибнут в ней. Идти в Париж и поразить Наполеона в самое сердце – значит действовать быстрее и надежнее, хотя с виду и опаснее. И в любом случае, даже если не удастся вступить в столицу Франции, союзникам будет обеспечена линия отступления, дорога из Парижа в Лилль, дорога в Бельгию, на которой они встретят Бернадотта со ста тысячами голландцев, англичан, ганноверцев и шведов.

Невозможно было убедительно опровергнуть подобные доводы. Им уступили все и таким образом расстроили расчеты Наполеона, ибо все руководствовались политическими мотивами, тогда как он, презирая политику, почти не слушал ее советов, учитывая только военные соображения. Будучи прав в военном отношении, он, как обычно, совершил ошибку политическую.

Итак, было решено тотчас остановить все армейские корпуса там, где они находились, и приказать им на следующее же утро начинать движение на Париж. Тем не менее нельзя было оставлять Наполеона без наблюдения, требовалось, чтобы таковой наблюдатель докучал ему, следовал за ним и уведомлял союзников о том, что он будет делать в случае, если переменит решение. Следовать за Наполеоном поручили генералу Винцингероде с десятью тысячами конников, несколькими тысячами легких пехотинцев и многочисленной конной артиллерией. Этих сил было довольно, чтобы чинить Наполеону тут и там мелкие неприятности, но главное, чтобы быть осведомленными о его решениях, как только они будут приняты.

Двадцать пятого марта, в печальный памяти день, объединившиеся армии коалиции начали движение на Париж, устремившись на Фер-Шампенуаз.

На этом направлении невозможно было не встретить множество корпусов, к несчастью, разрозненных, получивших приказ присоединиться к Наполеону. Главными среди них были корпуса Мортье и Мармона, оставленные в наблюдении перед Блюхером, и большой конвой с подкреплениями и снаряжением, отправленный на Сезанн, где его ожидал генерал Пакто. И вот что происходило с этими корпусами до утра 25 марта.

Уходя из Реймса, Наполеон оставил там Мортье для поддержки Мармона, который оборонял мост через Эну в Берри-о-Баке, тогда как генерал Шарпантье с остатками войск оборонял в Суассоне второй мост через Эну. Когда Блюхер, потерявший пять-шесть дней на напрасные размышления в Лаоне, решил двигаться на Эну, он обнаружил, что мост в Берри-о-Баке слишком хорошо охраняется, чтобы пытаться захватить его силой. Он отправил сильное подразделение в Нёшатель на несколько лье выше по течению, где переправиться было легко, а сам готовился к притворной переправе ниже по течению в Понтавере. Когда подразделение, переправившееся в Нёшателе, подошло 18 марта к Берри-о-Баку, Блюхер выдвинулся к мосту для атаки. Но Мармон заминировал мост, и тот взлетел на воздух на глазах прусской армии. Мармон отошел на Фим, и это стало ошибкой, явившейся причиной больших несчастий.

Наиболее естественным для Мармона было бы отойти на свой резерв, то есть на маршала Мортье, находившегося в Реймсе. Правда, Наполеон дал ему две инструкции: прикрывать Париж и поддерживать сообщение с ним самим. Но если Фим находился на пути в Париж, то и Реймс находился там же, и при движении на Реймс Мармон мог объединить свои силы и сохранить непосредственное сообщение с Наполеоном. Поэтому следовало двигаться на Реймс, а не на Фим, ибо при движении на Фим он мог оказаться отрезанным от Наполеона, что привело, как мы увидим, к пагубным последствиям.

Находясь, вероятно, под впечатлением от замеченных неприятельских корпусов, перешедших через Эну в Нёшателе и направившихся против его правого фланга, Мармон передвинулся влево и машинально отошел на Фим. Прибыв туда, он почувствовал себя изолированным и призвал к себе Мортье. Тот счел должным уступить призыву соратника, 19 марта отбыл из Реймса и присоединился к нему в Фиме, что доказывает, что оба маршала могли бы сначала идти в Реймс, не будучи при этом отрезанными от дороги на Париж. Вместе они располагали приблизительно 15 тысячами человек.

Они оставались на позиции на высоте Сен-Мартен до вечера 20 марта, ибо неприятель теснил их слабо, а значит, еще было возможно маневрировать между Парижем и Наполеоном. Вечером 20 марта они получили от Наполеона депеши, отправленные из Планси в ту минуту, когда он отбывал в Арси. Наполеон порицал движение на Фим, ибо оно отрезало от него маршалов, и предписывал присоединиться к нему самой короткой и надежной дорогой. Возвращение к Реймсу стало уже невозможно, ибо неприятель занял его, воспользовавшись нашим отступлением. Из Фима в Эперне, что было самым прямым путем к Наполеону, не было дорог, пригодных для артиллерии. Пришлось спускаться к Шато-Тьерри для переправы через Марну, а затем двигаться между Марной и Сеной дорогой на Монмирай, теряя два дня и подвергаясь опасности неприятных столкновений.

Поскольку выбора не было, маршалы отбыли вечером 20 и 21 марта прибыли в Шато-Тьерри. Они восстановили переправу через Марну и 22 марта передвинулись на Шампобер, куда прибыли вечером. На следующий день они двинулись на Бержер и начали замечать неприятельские части. Теперь они могли двигаться только наощупь. Маршалы узнали, что Наполеон дал в Арси кровопролитное сражение, ушел за Об и передвинулся на Марну в окрестности Витри. Они обязаны были двигаться на соединение с ним, как ни велика была опасность, и поэтому решили выдвигаться к Суде, в половине перехода от Витри, и прорываться через колонны армии союзников, дабы присоединиться к Наполеону. Если не удастся прорваться, следовало с осторожностью двигаться за союзниками и отступать, чтобы прикрыть Париж, если они направятся на столицу. Им только и оставалось придерживаться такого поведения, коль скоро они совершили ошибку, отступив на Фим, вместо того чтобы отступить на Реймс.

На следующий день, 24 марта, оба маршала выдвинулись в Суде; но Мортье, желая знать, что происходит у Шалона, задумал двигаться поперечной дорогой, удлинявшей путь, и Мармон, вечером прибыв в Суде, оказался один и был весьма встревожен. Огромная линия огней разворачивалась перед ним, и горизонт казался объятым пламенем. Он выбрал трех офицеров, говоривших по-немецки и по-польски, и отправил их в разведку. Один из них, поляк по происхождению, храбрый и умный, пробрался в неприятельские биваки, узнал всё, что хотел, и тотчас вернулся с донесением к Мармону. Согласно его сообщению, перед нами находилась вся армия коалиции, почти двести тысяч человек, и эта огромная сила отделяла маршалов от Наполеона, ушедшего в Сен-Дизье. Через подобную преграду пробиться к императорской армии было почти невозможно. Мармон послал офицера к Мортье, призывая его присоединиться к нему как можно скорее и занять позицию, которая уберегла бы их от только что обнаруженного опасного соседа.

Двадцать пятого марта Мортье прибыл к Мармону для совещания. Он потерял время, двигаясь обходной дорогой, и собрал те же сведения, что и его товарищ. При таком совпадении донесений разведки оба решили отходить на Фер-Шампенуаз. Поскольку колонны неприятеля двигались, казалось, прямо на них, подобное движение было неизбежным. Мармон приготовился отступать на Соммесу, потребовав, чтобы Мортье отступил туда же.

Таковы были операции маршалов Мармона и Мортье до утра 25 марта, когда армии союзников начали движение на Париж. Два других корпуса, корпуса Пакто и Компана, оказались почти в подобном положении. Генерал Пакто с дивизией Национальной гвардии ожидал в Сезанне прибытия подкреплений. Он постепенно принял несколько батальонов, линейных и Молодой гвардии, подведенных из Парижа Компаном, и многочисленную артиллерию. Все эти войска включали около десятка тысяч человек, на подкрепление которыми Наполеон рассчитывал и присматривать за которыми неоднократно призывал военного министра. Министр же почти ими не занимался, и эти батальоны блуждали наугад, ожидая инструкций, которых им не присылали. Пакто, зная из донесений разведчиков, что где-то неподалеку находятся Мармон и Мортье, написал последнему, но тот не ответил, не зная, что предпринять. Не получив ответа, Пакто направился из Сезанна в Фер-Шампенуаз, двигаясь наперерез линии движения маршалов, в надежде соединиться с ними. Наутро 25 марта он уже пересек линию их движения и находился поблизости от местечка Вильсене. Компан следовал за Пакто на значительном расстоянии.

Таковы были позиции французских корпусов, когда утром 25 марта армии союзников, предоставив Винцингероде преследовать Наполеона, двинулись к Парижу. Блюхер двигался справа, опираясь на Марну, Шварценберг – слева, опираясь на Об. Впереди обеих колонн двигались двадцать тысяч конников. Пехота следовала за ними на расстоянии получаса.

Увидев, что буря направляется в его сторону, Мармон понял, что неприятель отвернулся от Наполеона и двинулся на Париж, и повернул обратно к Соммесу дорогой на Фер-Шампенуаз. Будучи мастером маневра, маршал отошел в превосходном порядке, прикрыв свою немногочисленную кавалерию пехотными каре. На каждой пригодной для обороны позиции он останавливался, осыпал картечью напиравшего неприятеля, а затем возобновлял движение, неизменно прикрывая свою артиллерию и кавалерию с помощью каре, ничуть не колебавшихся.

В Соммесу он столкнулся с новой неприятностью. Мортье, хоть и торопился, не успел его догнать, и пришлось его дожидаться, дабы не оказаться от него отрезанным. Мармон стойко дожидался прибытия соратника, отражая набеги кавалерии. Наконец Мортье появился, и они вместе пустились в путь на Фер-Шампенуаз. Однако едва они прошли несколько тысяч метров, как были атакованы конными войсками, поддержанными пехотой. Маршалы немедленно укрылись на позиции, которая позволяла им оказывать сопротивление в течение некоторого времени. Два оврага, достаточно сближенные и параллельно направлявшиеся к Вассимону и Коннантре, оставляли между собой не очень протяженное открытое пространство, удобное для обороны. Мармон и Мортье расположились между оврагами, перегородив разделявшее их пространство, опершись левым флангом на овраг Вассимона, правым – на овраг Коннантре, и прикрыв тем самым дорогу на Фер-Шампенуаз, и продержались на этой позиции столько, сколько смогли. Французская кавалерия, оставшаяся на равнине, храбро защищалась, но была в конце концов оттеснена конницей Палена и вынуждена отойти за свою пехоту.

Между тем, поскольку погода совсем испортилась и обильный град, летевший в лица наших артиллеристов, почти лишал их зрения, русская конная гвардия бросилась на кирасиров Бордесуля на нашем левом фланге и оттеснила их на нашу пехоту. Молодая гвардия спешно встала в каре, но не могла стрелять из-за дождя, не смогла и остановить неприятеля, и два каре бригады Жамена были прорваны. Пришлось отступать и проходить через деревню Коннантре, на которую мы опирались правым флангом. Однако в то время как основная часть неприятельской конницы атаковала нас с фронта, другая часть перебралась через овраг Коннантре и галопом понеслась на наши тылы у Фер-Шампенуаза. Когда угроза тылам соединилась с атаками с фронта, французы сделали полный поворот и в некотором беспорядке отступили на Фер-Шампенуаз. Корпусу Мармона удалось пройти через Коннантре, потеряв только несколько пушек, но Мортье вышел из положения с б\льшим трудом и был бы разгромлен, если бы внезапно не появилась неожиданная подмога.

В составе войск генералов Пакто и Компана были и кавалерийские полки, наспех организованные в сборном пункте Версаля. Один из таких полков, следовавших за Пакто, и появился неожиданно между Вассимоном и Коннантре, атаковал неприятельскую кавалерию, вызволил нашу пехоту и спас корпус маршала Мортье.

Столкновение, в котором непогода сделалась союзницей неприятеля, десятикратно превосходившего нас численностью, и парализовала сопротивление наших солдат, стоило нам трех тысяч человек и множества артиллерии. Это была жестокая потеря – и сама по себе, и по отношению к небольшой численности войск обоих маршалов, и она, увы, была не последней из тех, что им пришлось понести.

Пребывание в Фер-Шампенуазе оказалось невозможным, и пришлось двигаться на Сезанн. К счастью, на Сезанн двигались вдоль высот, по которым проходила большая дорога из Шалона в Монмирай. Одна из этих высот, мысом выступавшая на равнину, находилась совсем близко справа. На ней и заняли позицию на ночь, укрывшись от непрерывных атак кавалерии союзников. Корпус генерала Компана, рано принявший решение отступить, двигался на Куломье и прибыл туда целым и невредимым, опередив неприятеля.

Наутро 26 марта оба маршала, насчитывавшие вместе около 12 тысяч человек, направились на Ферте-Гоше, чтобы выйти к Марне между Ланьи и Мо и оборонять Париж, поскольку Марна, как известно, впадая в Сену в Шарантоне, то есть выше Парижа, защищает столицу от неприятеля, подходящего с северо-востока. Они прошли через Сезанн ранним утром, обнаружили там только немногочисленных казаков, которых разогнали, и продолжили путь через Мер и Эстерне.

Во второй половине дня передовые части нашей кавалерии заметили неприятеля в Ферте-Гоше, это вызвало крайнее удивление и род ужаса. Поскольку генерал Компан успел пройти через Ферте несколькими часами ранее, а преследовавший нас неприятель находился позади нас, было непонятно, как ему удалось нас обогнать. Однако это было вполне естественно, хотя таковым и не казалось. Двинувшись на Шалон на соединение с Богемской армией, Блюхер оставил перед Суассоном Бюлова и пустил следом за маршалами Клейста и Йорка. Клейст и Йорк следовали за ними до Шато-Тьерри, а от Шато-Тьерри двинулись прямиком на Ферте-Гоше, дабы перерезать им путь на Париж.

Посовещавшись прямо на участке, Мортье и Мармон договорились, что первый форсирует переправу в Ферте-Гоше, а второй будет сдерживать неприятеля, обороняя позицию в Мутиле. Дивизия Старой гвардии Кристиани мощно атаковала Ферте-Гоше, но не смогла выбить неприятеля, закрепившегося на берегах реки Гран-Морен. Мармон храбро оборонялся в проходе Мутиля. Так прошел день. К ночи задумали повернуть влево и добираться до Провена проселочной дорогой в Куртакон. Пользуясь темнотой, двинулись влево через поля и добрались до Провена, откуда до Парижа можно было дойти только дорогой в Шарантон по правому берегу Сены. Теперь неприятель, получивший возможность передвинуться на Марну и перейти через нее в любом месте, мог опасаться только слабой дивизии Компана, отступившей на Мо. И потому следовало поспешить, чтобы вовремя успеть к стенам Парижа, соединиться с Компаном, если он сумеет спастись, собрать всех добрых граждан и оборонять вместе с ними столицу против жадной к мести Европы.

Понимая, что ничего другого не остается, маршалы предоставили войскам отдых, в котором те нуждались, ибо беспрерывно двигались трое суток, и вечером 27-го двинулись к Парижу. Через день, 29 марта, они перешли через Марну в Шарантоне и отправились к Жозефу и императрице за приказаниями относительно обороны столицы.

Компан, в свою очередь, подобрав по дороге отступавшие войска генерала Венсана, занимавшие Шато-Тьерри, и войска Шарпантье, занимавшие Суассон, остановился в Мо, разрушил мосты, утопил порох и также отошел на Париж.

Когда Силезская и Богемская армии вышли к берегам Марны, настало время подготовить диспозиции для наступления на Париж. Великая столица расположена ниже слияния Марны с Сеной, и перед неприятелем, подходящим с северо-востока, предстает наиболее значительная и населенная ее часть. Во времена, о которых мы рассказываем, с той стороны у Парижа не было иной защиты, кроме высот Роменвиля, Шомона и Монмартра. Поэтому, чтобы форсировать наши последние оборонительные рубежи, союзникам нужно было перейти через Марну. Они перешли через реку выше и ниже Мо и распределили свои силы следующим образом.

Прежде всего, они оставили в Мо корпуса Сакена и Вреде, чтобы прикрыть тылы от неожиданной атаки, что было весьма естественной мерой предосторожности, поскольку они оставили Наполеона в Сен-Дизье. Блюхер с объединенными корпусами Клейста и Йорка, корпусом Воронцова (бывшим Винцингероде) и корпусом Ланжерона, включавшими 90 тысяч человек, должен был двигаться справа, выйти на дорогу из Суассона и направиться по ней на Сен-Дени и Монмартр. Корпусу Бюлова поручили завладеть Суассоном. Шварценберг с корпусом Раевского (бывшим Витгенштейна) и резервами, доходившими до 50 тысяч человек, должен был подходить дорогой из Мо на Пантен, Ла-Виллет и высоты Роменвиля. Кронпринц Вюртембергский со своим корпусом и корпусом Дьюлаи, численностью около 30 тысяч человек, должен был двигаться через Ножан-сюр-Марн и Венсенн на Монтрёй и Шарон. Все три колонны имели приказ подойти к Парижу к вечеру 29-го, дабы быть в состоянии атаковать его 30 марта.

Легко догадаться о чувствах, волновавших население Парижа. Уже никто не сомневался, что объединенные армии коалиции приняли решение двигаться на Париж. Наполеон по необъяснимой причине находился в ту минуту далеко от столицы и не мог ей помочь. Основная часть жителей была охвачена страхом и желала защитника, какого угодно. Намерение избавиться от правительства Наполеона ничего не значило перед страхом штурма и ужасов, которые могли за ним последовать. Национальная гвардия, набранная исключительно из среднего класса и числившая 12 тысяч человек, располагала только тремя тысячами ружей. Часть ее была вооружена пиками, которые делали ее смешной. Народ, хоть и враждебный конскрипции и объединенным податям, трепетал при виде врага и охотно взялся бы за оружие, если бы его могли ему дать и захотели доверить. Снедаемые тревогой и недовольством, парижане в праздности бродили по предместьям и бульварам. У застав теснились толпы сельских жителей, пригнавших скот и везущих на тележках свое скромное имущество. Их даже не думали избавлять от городской пошлины, и некоторым приходилось продавать за бесценок часть того, что они везли с собой, чтобы купить право укрыть остальное в столице. Едва войдя в город, несчастные загромождали бульвары и площади. Сделав из своих повозок и скота род стойбища, они разбегались во все стороны, спрашивая новости, разнося их с преувеличениями и издавая стоны при звуках канонады, предвещавшей разграбление их домов.

Над столь пестрым, растерянным и встревоженным городом нависало в своеобразной безутешности самое странное в мире правительство. Императрица, горячо тревожившаяся за саму себя и сына, боявшаяся и солдат своего отца, и народа, которым правила, была ввергнута громом пушек в состояние крайнего расстройства. Жозефа пушки не пугали, но он видел, как один за другим рушатся семейные троны, и начинал терять надежду и относительно трона французского. Он ненадолго вмешался в организацию войск, но не обладал достаточными знаниями, энергией и властью, чтобы руководить всеми элементами сопротивления, еще существовавшими в Париже.

Военный министр Кларк, трудолюбивый, но бездарный, слабый и весьма расположенный к неверности, выполнял едва ли половину приказов императора, относившихся к тому же исключительно к действующей армии. Савари – умного, храброго, но считавшегося орудием гибнущей тирании, – никто не слушал. Другие министры не выходили за пределы своих обязанностей и в настоящих обстоятельствах только и могли, что разделять всеобщую растерянность. Наконец, Талейран – единственный человек, способный если не создавать ресурсы, ибо он никогда не занимался управлением, но давать верные советы, – только улыбался растерянности всех этих людей, насмехался над ними и платил им презрением за недоверие, которое им внушал. Вот каково было беспорядочное сборище принцев и министров, обязанных в ту минуту позаботиться о спасении Франции!

Когда 28 марта стало известно о приближении маршалов и не осталось сомнений в приближении неприятеля, Жозеф рассказал Марии Луизе, Камбасересу и Кларку о полученных им инструкциях Наполеона относительно императрицы и короля Римского в случае атаки на Париж. Никому из них не пришло в голову ослушаться воли императора, хотя возражения против предписанных мер имелись и у Жозефа, и у Камбасереса. Договорились тотчас созвать совет регентства, чтобы поставить вопрос на обсуждение и добиться решения, соответствовавшего намерениям Наполеона.

Совет под председательством Марии Луизы собрался в Тюильри вечером 28 марта и состоял из Жозефа, Камбасереса, Лебрена, Талейрана, министров и президентов Сената, Законодательного корпуса и Государственного совета.

Едва все собрались, как Кларк взял слово и рассказал о создавшемся положении. Он сказал, что все их ресурсы составляют весьма сократившиеся корпуса Мортье и Мармона; кое-какие войска, вернувшиеся с генералом Компаном; несколько батальонов, едва прибывших со сборных пунктов; 12 тысяч национальных гвардейцев, частично вооруженных ружьями; народ, склонный сражаться, но невооруженный; несколько частоколов перед городскими воротами при полном отсутствии оборонительных укреплений на высотах, словом, у них есть 25 тысяч человек, которым предстоит без опоры на фортификации противостоять 200 тысячам опытных солдат, располагавших огромным снаряжением. Сопроводив свой рассказ выражением абсолютной преданности императорской семье, Кларк сделал вывод о необходимости срочного отъезда императрицы и короля Римского на Луару, где они будут вне досягаемости неприятеля.

Буле де ла Мёрт[13], которому не терпелось изложить свое мнение во время выступления военного министра, пылко возразил против подобного предложения и с горячностью высказался о его неуместности, легко заметной на первый взгляд. Он заявил, что уехать – значит бросить и оставить без надежды столицу, которая видит в дочери и внуке императора Австрии своего рода защиту; что отъезд будет выглядеть как забота о собственном спасении и побудит других последовать этому примеру; что тогда оборона Парижа станет невозможна, а его ворота заранее распахнутся перед врагом; что правительство своим отъездом само породит пустоту, которую займет при поддержке неприятеля враждебная партия, чтобы провозгласить Бурбонов, как это случилось в Бордо. Мнение Буле де ла Мёрта поддержало большинство, в том числе министр полиции и старый герцог де Масса (Ренье), который красноречиво высказался против отъезда, несмотря на преклонный возраст и расстроенное здоровье. Даже благоразумный и холодный герцог Кадорский (Шампаньи) горячо поддержал мнение о необходимости остаться в Париже и энергично оборонять его. Жозеф, казалось, одобрял тех, кто возражал против отъезда, однако молчал, будто скованный неизвестной силой. Камбасерес, согбенный бременем своих печалей, также молчал. Взволнованная Мария Луиза взглядом испрашивала совета у присутствовавших.

Тогда слово взял Талейран и выразил мнение, воистину удивительное для тех, кто мог знать о его тайных связях. С медлительной важностью, одновременно вежливой и пренебрежительной, он высказал глубокие соображения, какие мог высказать при всецелой преданности Бонапартам. Он указал на опасность оставлять Париж незанятым. Оставление столицы означало, по его мнению, предоставление ее проискам враждебной партии при первом же появлении союзнических армий. Враждебной партией, известной всякому, является партия Бурбонов. Коалиция, все симпатии которой на ее стороне, приближается. Оставить Париж и удалить из него императрицу – значит избавить коалицию от всех затруднений, с какими она может столкнуться при осуществлении революции. Таково было, не дословно, но по смыслу, мнение Талейрана.

Собрали голоса, и первый подсчет обеспечил значительное большинство тем, кто порицал отъезд Марии Луизы и наследника.

Тогда Жозеф нарушил упорное молчание, и то, что казалось в его поведении необъяснимым, нашло объяснение. Он зачитал два письма Наполеона, одно из которых было написано в Труа после сражения в Ла-Ротьере, а другое – в Реймсе, после сражений при Краоне и Лаоне. В обоих письмах Наполеон говорил, что ни в коем случае нельзя допустить, чтобы его сын и жена попали в руки союзников. Мы давали знать о причинах, побудивших Наполеона написать эти письма. Помимо искренней привязанности к жене и сыну, им руководило желание сохранить в своих руках ценный залог; вдобавок, он опасался, что Мария Луиза станет послушным орудием во всём, что захотят предпринять против него, в частности, в создании регентства, которое превратится в его отлучение от трона. Он думал так после встревожившего его сражения в Ла-Ротьере и после безысходных сражений при Краоне и Лаоне.

Письма Наполеона стали для совета регентства сокрушительным ударом. Те, чье мнение было побеждено, тотчас вскричали, что их мнением интересовались совершенно впустую, коль скоро имеется приказ Наполеона, приказ, не допускавший обсуждений. Но вскоре, когда первые впечатления уступили место размышлениям, изучив процитированные письма, советники стали выступать против подобного их применения. Первое письмо было написано после сражения в Ла-Ротьере, когда уже невозможным казалось противостоять неприятелю. Последовавшие победы, перемежавшиеся, правда, событиями менее счастливыми, делали исход войны неопределенным. То есть обстоятельства переменились, и сегодня Наполеон, быть может, не отдал бы подобных приказов. Но такому истолкованию категорически противоречило второе письмо, отправленное из Реймса 16 марта, на следующий день после победного боя в Реймсе и перед началом движения к крепостям.

Пришлось сдаться и согласиться на отъезд императрицы, который назначили на утро 29 марта. Однако договорились, что Жозеф и министры останутся, дабы руководить обороной Парижа, и уедут только тогда, когда дальнейшая оборона будет невозможна. Сопровождать Марию Луизу поручили великому канцлеру Камбасересу, непригодному к делам военным и к тому же необходимому императрице в качестве советника.

После совещания, последствия которого были столь значительны, Жозеф, Камбасерес и Кларк, сопровождавшие Марию Луизу в ее покои, поведали друг другу свои мысли и признали меж собой, что решение, принятое из повиновения Наполеону, имеет весьма неприятные стороны. «Но скажите мне, – заговорила тогда Мария Луиза, – что я должна делать, и я это сделаю. Вы мои истинные советники, и вы должны научить меня, как мне следует истолковать волю моего супруга». Камбасерес, мудрость которого теперь была бессильна, и страшившийся ответственности Жозеф не осмелились советовать ей ослушаться Наполеона. В то же время решили, что прежде исполнения его воли следует убедиться, что опасность столь велика, как кажется, и настало время применить его приказы. Было решено, что наутро Жозеф и Кларк произведут военную разведку вокруг Парижа, и императрица уедет только в том случае, если опасность подтвердится.

На следующий день, 29 марта, площадь Карусель заполнилась придворными каретами. В них погрузили, помимо багажа императорской семьи, самые ценные бумаги Наполеона, остатки его частной казны, доходившие примерно до 18 миллионов, большей частью в золоте, и, наконец, бриллианты короны. Собралась встревоженная и недовольная толпа, ибо Мария Луиза казалась большинству гарантией безопасности против варварства врага, отъезд же ее казался дезертирством и своего рода предательством. Тем не менее толпа ничего не предпринимала и молчала. Несчастная женщина (она была искренне привязана тогда к делу сына и супруга) металась по своим покоям, ожидая Жозефа, который всё не появлялся, не зная, что сказать и что решить, и плакала. Наконец в полдень, когда несколько сообщений Кларка подтвердили, что легкая конница неприятеля уже заполоняет окрестности столицы, Мария Луиза отбыла и забрала с собой сына, который топал ногами от досады и спрашивал, куда его везут. Куда же везли несчастное дитя?.. В Вену, где ему суждено было умереть без отца, практически без матери и без родины!

Длинная процессия, печальный пример превратностей человеческой жизни, способный напугать всех, кто счастлив, проследовала к Рамбуйе среди недовольных, но молчаливых толп, предвидевших в ту минуту будущее, будто оно обнажилось пред ними полностью. Двенадцать тысяч солдат Старой гвардии сопровождали спасавшийся бегством двор.

Роковой день 29 марта, канун дня еще более рокового, был посвящен приготовлениям к обороне. Жозеф потратил утро на разведку в окрестностях Парижа в обществе нескольких офицеров, что и задержало его ответы императрице, и вынес из своей разведки убеждение, что с имевшимися средствами столица не продержится и суток. Конечно, против 200-тысячной армии неприятеля можно было выставить 22–23 тысячи человек, объединив войска двух маршалов со сборными пунктами Парижа. Конечно, чувство долга и ненависть к врагу превращали 12 тысяч национальных гвардейцев в преданных солдат, но только 3–4 тысячи из них располагали оружием. Нашлись бы желающие и среди населения, но не было ружей, чтобы им вручить. Оборонительные укрепления сводились к нескольким слабо вооруженным редутам и тамбурам без рвов перед городскими воротами.

Наполеон, между тем, посылал приказы, к сожалению, слишком общие, какие и было возможно посылать издалека и среди многочисленных движений действующей армии. К тому же, поскольку речь шла о нерегулярной обороне, ведущейся при помощи всего, что найдется под рукой, невозможно было что-либо предвидеть и предписать заранее. Чтобы извлечь пользу из всех ресурсов, которые предоставлял Париж, требовалось присутствие Наполеона, с его волей, активностью, изобретательным умом и неукротимой энергией, а нерешительный Жозеф с бездарным Кларком были не способны заменить его в подобных обстоятельствах. Они думали только о том, что располагают 20–25 тысячами солдат, а неприятель – 200 тысячами. Разумеется, мысль о сражении в подобных условиях могла внушать только отчаяние, но мысль о сражении под стенами Парижа была не менее нелепа, ибо неизбежное поражение в этом сражении означало не военную неудачу, а потерю Парижа, правительства и Франции. Париж следовало оборонять так, как генерал Бурмон несколькими днями ранее оборонял Ножан, как генерал Алликс оборонял Санс, как обороняли свои города испанцы, как сами парижане нередко обороняли Париж от своих правителей, – забаррикадировав предместья, разместив жителей за баррикадами и бросив линейную армию туда, где мог прорваться неприятель. А ведь для сопротивления такого рода ресурсов имелось достаточно. Армия, с теми, кого намеревались добавить к корпусам Мармона и Мортье, могла быть вполне доведена до 24–25 тысяч человек. Тут же находились 12 тысяч национальных гвардейцев, которым можно было раздать 5–6 тысяч исправных ружей из 30–40 тысяч, находившихся в ремонте (их Кларк упорно желал приберечь для действующих войск), что могло бы довести численность полностью вооруженных национальных гвардейцев до 8–9 тысяч человек. Народ Парижа мог бы предоставить 50–60 тысяч волонтеров, которых нетрудно было вооружить охотничьими ружьями, во множестве имевшимися в столице. Парижане охотно бы их предоставили, и в любом случае их можно было забрать посредством административных мер. В Венсенне имелись 200 орудий всех калибров и огромный запас боеприпасов. Ими можно было бы покрыть высоты Парижа, и наверняка никто не отказал бы в лошадях для их перевозки. Забаррикадировав улицы предместий, вооружив артиллерией некоторые важные позиции, направляя армию туда, где следовало опасаться прорыва неприятеля, или бросая ее с высот во фланг атаковавшим колоннам, наверняка можно было задержать вступление врага в Париж хотя бы на несколько дней.

География великой столицы хорошо известна. Неприятель, подходивший правым берегом Сены, неизбежно встречал на пути полукруг высот, окружающих Париж от Венсенна до Пасси и заключающий его наиболее населенную и богатую часть. От слияния Марны и Сены у Шарантона до Пасси и Отёя цепь более или менее возвышенных холмов, то переходящих в плато, как в Роменвиле, то обрывистых, как в Монмартре, опоясывает Париж и предоставляет драгоценные средства обороны. На юге и на востоке этого полукружия (на правом берегу Сены) находятся Венсенн, его лес, замок и склоны Шарона, Менильмонтана и Монтрёя. Неприятельская колонна, подходившая с этой стороны, была почти лишена сообщения с колонной, двигавшейся с северо-востока, то есть по равнине Сен-Дени, если только заранее не завладела плато Роменвиля. Если не принять такой меры предосторожности, то оборонявшиеся, закрепившись на плато Роменвиля, могли напасть на фланг неприятельской колонны, подходившей через Венсенн, или на фланг колонны, которая вознамерилась бы, пройдя через Сен-Дени, атаковать заставы Ла-Виллет, Сен-Дени и Монмартра. Колонна, подходившая с северо-востока через Сен-Дени, неизбежно наталкивалась на Шомон, высоты Монмартра, Этуаль и Пасси, а забрав в сторону Этуаля, рисковала быть прижатой к Булонскому лесу и сброшенной в Сену.

Вооружив Этуаль, Монмартр, Шомон и Роменвиль сильными редутами и артиллерией, забаррикадировав город и обороняя его с помощью населения, расставив армию на наиболее угрожаемых заставах и на плато Роменвиля, можно было оказывать коалиции сопротивление в течение нескольких дней. Тем самым Наполеон получал время на маневры в тылах неприятеля, на что он и рассчитывал, не представляя, что оборона Парижа может продлиться лишь двадцать четыре часа, то есть столько, сколько продержатся в чистом поле 25 тысяч человек против 200 тысяч.

Никто и не думал изучать участок или прибегать к помощи населения, потому что никто не умел ни думать, ни действовать в отсутствие Наполеона. У тех, кто его заменял, оставалась лишь солдатская храбрость, которая в нашей стране редко оказывается в недостатке. Под началом Жозефа и Кларка, которые должны были командовать и не командовали, состояли военный комендант Парижа генерал Гюлен и командующий Национальной гвардией маршал Монсей. Каждый из них, не согласовывая своих действий с другим, занимался тем, что касалось его лично. Гюлен спешно отправил несколько пушек на Монмартр и на Шомон. Не обладая необходимой властью, чтобы забрать у частных лиц лошадей для перевозки артиллерии из Венсенна, он с трудом сумел затащить на высоты несколько орудий на неисправных лафетах, снабдив их недостаточным количеством боеприпасов, не подходивших к тому же к калибру пушек. Монсей, всегда готовый исполнить свой долг, напрасно требовал предоставить Национальной гвардии ружья, и в последнюю минуту добился трех тысяч штук, раздал их и построил шесть тысяч национальных гвардейцев, которых ему удалось вооружить, за возведенным перед заставами частоколом, и в резерве, дабы посылать их в наиболее угрожаемые пункты.

Что до маршалов Мармона и Мортье, Кларк только назначил им в качестве боевого участка периметр Парижа, не исследовав, разумно ли давать сражение перед столицей. Мармону он вверил правую часть периметра, то есть юго-восток высот, авеню Венсенн, заставы Трона и Шарона, плато Роменвиля и участок к северу от плато до Ле Пре-Сен-Жерве. Левую часть он вверил Мортье, которому предстояло оборонять участок от канала Урк до Сены, то есть равнину Сен-Дени.

После всех боев при отступлении маршалы привели с собой не более 12 тысяч человек. К ним присоединили 6 тысяч штыков чудом спасшегося генерала Компана, располагавшего дивизией Молодой гвардии, недавно организованной в Париже, и дивизией Ледрю дез Эссара, набранной на сборных пунктах. Компана поместили под командование Мармона. Генерал д’Орнано, командующий сборными пунктами гвардии, набрал в них еще одну дивизию из 4 тысяч молодых людей, никогда не бывавших в бою и прибывших в Париж несколькими днями ранее. Эта дивизия, состоявшая под началом генерала Мишеля, была помещена под командование Мортье. Благодаря этому подкреплению действующие силы обоих маршалов дошли до 22 тысяч человек. Шесть тысяч национальных гвардейцев, несколько сотен ветеранов и молодых людей из военных школ, приданных артиллерийской службе, доводили численность защитников столицы до 28–29 тысяч, и эти храбрецы, как мы знаем, могли прикрыться лишь несколькими пушками, расставленными на высотах, и частоколом перед заставами.

Вечером 29 марта государи-союзники находились в замке Бонди. Подступив к Парижу с северо-востока, они решили атаковать его с правого берега Сены, ибо никто, не будучи принужден к тому чрезвычайными обстоятельствами, не захотел бы добавлять к естественным трудностям атаки трудность исполнения операции за Сеной, с необходимостью уходить за нее в случае неудачи. Поскольку действовать предстояло на правом берегу Сены, генералы коалиции распределили свои усилия сообразно природе местности. Они решили исполнить одновременно три атаки. Первую атаку, с востока, должен был исполнить Барклай-де-Толли с корпусом Раевского и всеми резервами (около 50 тысяч человек), захватив плато Роменвиля. Вторую атаку, с юга, в поддержку первой, должен был исполнить кронпринц Вюртембергский со своим корпусом и корпусом Дьюлаи (около 30 тысяч человек): он собирался прорваться через Булонский лес к заставам Шарона и Трона. Третью атаку, с севера, на равнине Сен-Дени, предстояло исполнить Блюхеру во главе 90 тысяч человек: захватить высоты Монмартра, Клиши и Этуаль.

Дальше всего продвинулась колонна Барклая-де-Толли. Колонна Блюхера, подходившая по дороге из Мо, вечером 29 марта была наименее близка к цели. Кронпринц Вюртембергский, которому приходилось двигаться вдоль Марны, также запаздывал. Договорились, что колонны будут вступать в дело по мере прибытия на линию.

С нашей стороны маршалы Мармон и Мортье, прибывшие в поздний час и заночевавшие между Шарантоном, Венсенном и Шароном, должны были занять высоты с юга. Мармон со своими войсками взобрался на обрывистые склоны Шарона и Монтрёя, чтобы расположиться на вершине плато Роменвиля и на его северных склонах до Ле Пре-Сен-Жерве. Мортье нужно было проделать более долгий путь. Поднявшись по внешнему бульвару Шарона в Бельвиль и затем спустившись на Ла-Виллет и Ла Шапель, он должен был добраться до равнины Сен-Дени и расположить правый фланг на канале Урк, а левый – в Клиньянкуре, у подножия Монмартра. Чтобы оказаться на линии, ему требовалось намного больше времени, чем Мармону. К счастью, ему предстояло иметь дело с Блюхером, который тоже запаздывал, и потому Мортье мог быть уверен, что противник не опередит его.

Легкомысленно полагаясь на единичное донесение, Мармон считал плато Роменвиля незанятым и по этой причине не особенно торопился прибыть на него. Когда он там появился, плато уже завладели войска Раевского. С 1200 солдатами дивизии Лагранжа он кинулся на неприятельские аванпосты, выбил их с плато и оттеснил на Пантен и Нуази, а тем временем дивизия Ледрю дез Эссара засела в лесу Роменвиля, прикрывавшем высоты со стороны Сен-Дени. Мармон расставил войска следующим образом. Он располагал одной из дивизий парижских сборных пунктов под началом Арриги, своими старыми дивизиями Лагранжа и Рикара, соединением генерала Компана и кое-какой кавалерией под началом Шастеля и Бордесуля. Кавалерию он оставил между Шароном и Венсенном, поручив ей оборонять подножие высот с южной стороны и прикрывать заставу Трона. Арриги Мармон разместил справа, на внешнем краю плато Роменвиля, в самых высоко расположенных домах Баньоле и Монтрёя, построенных амфитеатром на южном склоне. На вершине плато в центре он поставил дивизию Лагранжа, с опорой на дома Бельвиля, слева в лесу Роменвиля – дивизию Рикара. Наконец, на северном склоне Мармон разместил дивизию Ледрю дез Эссара из корпуса Компана, а на равнине, в Ле Пре-Сен-Жерве, – дивизию Буайе де Ребеваля.

Ружейная и пушечная пальба в ранний час разбудила Париж, который, впрочем, почти не спал, и Жозеф, в сопровождении военного министра, министра полиции, начальников инженерных частей и артиллерии, расположил свою штаб-квартиру на вершине холма Монмартра.

Барклай-де-Толли не захотел оставлять первую победу дня за защитниками Парижа, ибо был убежден, что, как только кронпринц Вюртембергский на юге и Блюхер на севере подойдут на линию, исход боя решится в пользу союзников. Поэтому он решил отбить плато Роменвиля, задействовав часть своих резервов, состоявших из пешей и конной гвардии и гренадеров. Генералу Паскевичу было приказано бросить на плато первую бригаду 2-й гренадерской дивизии, а также атаковать его с юга, передвинув на него вторую бригаду 2-й дивизии и кавалерию графа Палена. Атаковать Пантен и Ле Пре-Сен-Жерве на равнине было поручено 1-й гренадерской дивизии принца Вюртембергского.

Эта атака, исполненная с силой и напором, привела к первому успеху. Генерал Мезенцев, который был оттеснен утром, получил подкрепление гренадерами, вновь взошел на плато, несмотря на сопротивление дивизии Лагранжа, и сумел его занять. Справа 2-я гренадерская бригада, обойдя плато через Монтрёй и Баньоле, вынудила отступить дивизию Арриги. Мы потеряли участок, хотя наши солдаты сопротивлялись с отчаянной храбростью.

Между тем нам всё же удавалось сдерживать неприятеля. В самом деле, русские кирасиры попытались атаковать на плато нашу пехоту, но были осыпаны картечью и остановлены штыками. По мере отступления от Роменвиля на Бельвиль плато сужалось, и наши войска концентрировались. Справа мы опирались на дома Баньоле, а слева – на лес Роменвиля, где наши солдаты, рассеявшись в цепи, заставляли неприятеля нести многочисленные потери. Наша артиллерия, благоприятствуемая участком, потому что при отступлении к Бельвилю плато возвышалось, изрыгала картечь на русских гренадеров и поминутно опрокидывала целые линии. Тем временем молодые солдаты Ледрю дез Эссара отбивали, дерево за деревом, лес Роменвиля и обходили русские войска, занявшие широкую часть плато. У подножия плато с северной стороны дивизия Буайе де Ребеваля по-прежнему удерживала Пантен, а дивизия Мишеля продолжала удерживать Ле Пре-Сен-Жерве.

Маршал Мортье, закрепившись, наконец, на равнине Сен-Дени, разместил дивизии Молодой гвардии Кюриаля и Шарпантье в Ла-Виллете, дивизию Старой гвардии Кристиани – в Ла Шапели, а кавалерию – у подножия Монмартра.

Было десять часов утра. Поскольку Шварценберг дожидался подхода флангов, которые задерживались, а наши маршалы могли только обороняться, боевые действия с обеих сторон сводились к ружейной и артиллерийской перестрелке, а Жозеф тем временем держал совет на холме Монмартр. Многие офицеры, которых он посылал к маршалам, сообщали, что они готовы погибнуть до последнего человека, но почти уверены, что столицу придется сдать. Эти известия взволновали Жозефа, который не страшился опасности, но боялся унижений и ни за что не хотел делаться пленником коалиции. Однако развитие атаки внушало опасения и ему. С высоты Монмартра виднелись войска Блюхера, пересекавшие Сен-Дени, а офицеры, прибывшие из окрестностей Венсенна, утверждали, что на востоке и юге показалась еще одна армия, которая обходит Париж и пытается проникнуть в него через заставы Шарона и Трона. Так, всё, что видел глаз и исходило из уст сновавших туда-сюда офицеров, предвещало неминуемую катастрофу.

Жозеф обсудил положение с сопровождавшими его министрами, начальниками инженерных частей и артиллерии, и все пришли к единому мнению: через несколько часов Париж придется сдать. Поскольку оборона свелась к сражению на равнине в соотношении сил один против десяти, результат не оставлял сомнений, как бы храбры ни были наши солдаты и генералы. Придя к подобной уверенности, Жозеф решил удалиться. Узнав из донесений разведки, что казаки обнаружены уже на опушке Булонского леса, он спешно отбыл, приказав министрам следовать за ним, как и было условлено на случай невозможности продолжать оборону. Вместо инструкций он оставил маршалам разрешение вступать в переговоры с противником в случае невозможности дальнейшего сопротивления и обговаривать условия соглашения, которое гарантирует безопасность Парижа и обеспечит наилучшее обращение его жителям.

Тем временем атака неприятеля развивалась. На севере, то есть на равнине Сен-Дени, Блюхер преодолел, наконец, расстояние, отделявшее его от наших позиций. Ланжерон оттеснил наши слабые аванпосты от Обервилье и Сен-Дени и отправил к опушке Булонского леса свою легкую кавалерию и легкую пехоту. Основная часть его пехоты направлялась к подножию Монмартра, корпус генерала Йорка, беря левее, двигался на Ла Шапель, а корпуса Клейста и Воронцова, беря еще левее, двигались на Ла-Виллет. Появившись на линии Блюхера, Шварценберг запросил у него подкреплений, чтобы помочь кронпринцу Вюртембергскому захватить Пантен и Ле Пре-Сен-Жерве, словом, все деревни у подножия плато Роменвиля. Прусская и баварская гвардии были отправлены на помощь корпусу Раевского и перешли через канал Урк у фермы Рувре.

В то время как эти движения исполнялись на севере, на юге кронпринц Вюртембергский также преодолел расстояние, отделявшее его от линии атаки, и присоединил свои действия к действиям союзников. Перейдя через мост в Ланьи и оставив там корпус Дьюлаи для охраны тылов, он выдвинулся двумя колоннами: дорогой вдоль берега Марны и кратчайшим путем, через Венсенский лес. Первая колонна захватила мост в Сен-Мор, обогнула лес и атаковала Шарантон с правого берега. Местные национальные гвардейцы, храбро оборонявшие мост в Шарантоне, оказались захвачены с тыла. Им пришлось оставить позицию и броситься через поля на левый берег Сены.

Захватив все мосты через Марну, с тем чтобы никакой вспомогательный корпус не помешал атаке на Париж, первая неприятельская колонна вступила в перестрелку с национальными гвардейцами перед заставой Берси. Вторая колонна кронпринца напрямик пересекла Венсенский лес и поддержала атаку Палена, Раевского и Паскевича на Монтрёй, Баньоле и Шарон.

Когда все войска союзников вышли на линию, бой возобновился с удвоенной силой. На севере дивизия принца Евгения Вюртембергского, при поддержке русских гренадеров и недавно прибывших прусских войск, бросилась на Пантен и Ле Пре-Сен-Жерве, но столкнулась с горячим сопротивлением дивизий Молодой гвардии Буайе де Ребеваля и Мишеля, которыми командовал генерал Компан. Союзникам удалось ненадолго завладеть обоими пунктами, но наши молодые солдаты оперлись на подножие высот, откуда их поддерживала артиллерия, воспрянули духом и отбили селения. Неприятель потерпел неудачу, несмотря на всю мощь атаки.

Оборона плато Роменвиля была не менее энергичной, но менее успешной. Войска генералов Гельфрейха и Мезенцева при поддержке гренадеров Паскевича в конечном счете захватили участок. Завладев Монтрёем и Баньоле, они закрепились на южном склоне плато и при поддержке графа Палена и кронпринца Вюртембергского, действовавших между Венсенном и Шароном, захватили первые дома Менильмонтана. Резервная дивизия Арриги, формировавшая правый фланг Мармона, оказавшись обойденной, была вынуждена отступить и оставить без прикрытия дивизии Лагранжа и Рикара, занимавшие середину плато. На левом фланге Мармона дивизия Ледрю дез Эссара, с силой теснимая к лесу Роменвиля, также постепенно теряла плато.

Будучи тесним на флангах, Мармон решил предпринять атаку в центре против наступавшего плотными колоннами неприятеля, прикрытого многочисленной артиллерией с фронта и опиравшегося крыльями на сильные подразделения тяжелой кавалерии. Маршал лично возглавил атакующую колонну из четырех батальонов и обрушился на русских гренадеров, двигавшихся в первой линии. Двенадцать орудий обстреляли картечью наших солдат, которые выдержали огонь с героической твердостью и продолжали выдвигаться вперед. Но в ту же минуту их атаковали с фронта русские гренадеры, а с фланга – кавалергарды Милорадовича. Уступив численному превосходству, батальоны Мармона отступили после яростного рукопашного боя. Маршал отвел их на Бельвиль. В ту же минуту был окончательно оставлен и лес Роменвиля, и, поскольку плато полностью захватили, оборона переместилась в центре на Бельвиль, справа – в Менильмонтан, занятый дивизией Арриги, а слева – на склон Боргар, где нашла пристанище дивизия Ледрю дез Эссара. У его подножия упорно сражались дивизии Буайе де Ребеваля и Мишеля. Они потеряли Пантен, но с крайним упорством обороняли Ле Пре-Сен-Жерве.

Повсюду бой был ожесточенным, солдаты гибли тысячами, особенно у союзников, попадая под навесной огонь со всех сторон. На равнине Сен-Дени Клейст и Воронцов атаковали селение Ла-Виллет, обороняемое дивизией Кюриаля; Йорк атаковал селение Ла Шапель, обороняемое дивизией Кристиани. Перед Клиньянкуром эскадроны Блюхера сражались с кавалерией генерала Бельяра.

Так продолжался, с переменным успехом, бой от равнины Сен-Дени до заставы Трона. Наша линия отступала, но союзники потеряли уже десять тысяч человек, а мы только пять-шесть тысяч.

Ключевая позиция находилась в Бельвиле: пока оставался незахваченным этот наиболее возвышенный в цепи холмов пункт, неприятель, сражавшийся на севере перед Ла-Виллетом, Ла Шапелью и Монмартром, и на юге между Венсенном и Шароном, не мог продвинуться значительно. Изогнувшаяся линия союзников упиралась в центре в неподвижный пункт – Бельвиль. Стоявший здесь с остатками дивизий Лагранжа, Рикара, Арриги и Ледрю дез Эссара Мармон, располагавший многочисленной полевой артиллерией, мужественно держался под натиском нападавших и на послание Жозефа, разрешавшего маршалам вступать в переговоры, приказал ответить, что пока еще не собирается сдаваться. Посланец маршала, доставлявший его ответ Жозефу, обнаружил, что тот уехал, и вернулся, не выполнив поручения.

Между тем роковой час близился. Шварценберг решил захватить ключевой пункт до конца дня и приказал направить к нему две атакующие колонны. Первая колонна была направлена с юга; пройдя между Менильмонтаном и кладбищем Пер-Лашез, она должна была завладеть внешним бульваром и отрезать Бельвиль от ограды Парижа; другая колонна, двигавшаяся с севера, должна была любой ценой захватить Ле Пре-Сен-Жерве, Ла-Виллет и холм Шомон и соединиться с южной колонной.

Союзники решились победить или погибнуть; им нужно было преодолеть все преграды, не теряя времени, ибо в любую минуту мог появиться Наполеон, а если бы он нашел союзников оттесненными от Парижа, то жестоко наказал бы за то, что они осмелились появиться перед столицей. В три часа пополудни бой возобновился с новой силой. Командир артиллерийского батальона Пексан, показавший в тот день, на что способна тяжелая артиллерия на хорошей позиции, разместил восемь орудий большого калибра над Шароном, на склонах Менильмонтана, четыре орудия – на северном склоне Бельвиля и восемь – на холме Шомон. Зарядив орудия картечью, он оставался у них рядом с канонирами, ветеранами и молодыми солдатами из военных школ, и ждал, когда неприятель, завладевший равниной, попытается подступить к высотам.

Русские гренадеры приближались с юга через Шарон, по вершине плато перед Бельвилем и с севера через Ле Пре-Сен-Жерве. Внезапно их накрыла картечь, опрокинув целые линии, однако они выдержали огонь, взобрались по склонам Менильмонтана и с тыла по внешнему бульвару подошли к Бельвилю, где ожесточенно оборонялся Мармон. Другая гренадерская дивизия, захватившая Пантен, Ле Пре-Сен-Жерве и Ла-Виллет, взобралась на холм Шомон под навесным огнем батарей Пексана, захватила холм, за недостатком войск не оборонявшийся пехотой, и соединилась с южной колонной. Добравшись до внешнего бульвара, враги очутились между Бельвилем и заставой и готовились ее захватить.

Когда Мармон, продолжавший держаться в Бельвиле, узнал, что отрезан от ограды Парижа, он собрал всех своих оставшихся людей и бок о бок с ними ринулся с мечом в руках на русских гренадеров, начинавших проникать на главную улицу предместья Тампль. Он оттеснил гренадеров, закрыл перед ним заставу и восстановил оборону перед городской стеной.

Мортье в то же время героически сражался на равнине Сен-Дени, между Ла-Виллетом и Ла Шапелью. Селение Ла-Виллет, на правом фланге обороняемое от Клейста и Йорка дивизиями Кюриаля и Шарпантье, наконец захватили. Завидев это, Мортье, занимавший Ла Шапель с дивизией Старой гвардии Кристиани, забрал с собой часть этой дивизии и, повернув слева направо на Ла-Виллет, вступил в селение в штыковой атаке и выбил прусскую гвардию. Но вскоре, когда новые силы проникли с тыла через канал Урк между Ла-Виллетом и Ла Шапелью, он был вынужден оставить равнину и отступить к заставам. В ту же минуту Ланжерон выдвинулся к подножию Монмартра, взобрался на холм и захватил размещенную на нем слабую артиллерию. Затем он двинулся к заставе Клиши, которую доблестно обороняли национальные гвардейцы.

Поскольку ничто не было подготовлено для длительного сопротивления, вся оборона свелась к сражению горстки солдат с огромной армией. Сражение было проиграно, городская стена уже не могла остановить неприятеля. Поэтому следовало избавить Париж от бессмысленного разгрома. Не видя иного выхода, Мармон решил воспользоваться данным ему правом и вступить в переговоры. Он послал к князю Шварценбергу двух офицеров в качестве парламентеров с предложением перемирия, но горячка боя была столь сильна, что один из них так и не смог добраться по назначению, а другого ранили. Мармон отправил третьего.

В эту минуту во весь дух прибыл генерал Дежан. Он возвестил, что Наполеон переменил направление, как только узнал о движении союзников на столицу; что он спешно выдвигается к Парижу и довольно продержаться два дня, чтобы дождаться его появления; что нужно продолжать сопротивление любой ценой либо занять противника посредством переговоров.

Мортье принял Дежана под градом снарядов. Указав на остатки своих дивизий, сражавшихся между Ла-Виллетом и Ла Шапелью, он убедил генерала в невозможности дальнейшего сопротивления. Тем самым было признано, что осталось только обратиться к Шварценбергу, и маршал действительно написал ему несколько слов на пробитом пулями барабане. Он написал, что Наполеон вновь открыл переговоры на условиях, которые союзники не смогут отвергнуть, и тем временем желательно остановить кровопролитие.

Офицер с его письмом галопом промчался через ряды обеих армий и сумел встретиться со Шварценбергом. Тот отвечал, что ему ничего не известно о возобновлении переговоров и он не может прерывать бой по этой причине, но готов остановить бойню, если ему тотчас сдадут Париж. В эту минуту до главнокомандующего добрался, наконец, третий офицер, посланный Мармоном, и когда он возвестил, что маршал готов ради спасения Парижа подписать капитуляцию, начались более серьезные переговоры и маршалам была назначена встреча в Ла-Виллете. Прибыв в селение, маршалы нашли Нессельроде с несколькими полномочными представителями и без промедления начали договариваться о перемирии. Поначалу представители армии союзников выдвигали различные требования. Они захотели, чтобы войска, оборонявшие Париж, сложили оружие. Ответом маршалов было негодование. Затем неприятельские парламентеры потребовали, чтобы оба маршала удалились с войсками в Бретань: так они не смогли бы уже никоим образом повлиять на продолжение войны. Маршалы снова отказались и потребовали, чтобы им позволили удалиться, куда они захотят. Пришли к согласию, договорившись, что они оставят город ночью. Это условие было принято и решили вечером собрать офицеров, чтобы обговорить детали оставления столицы.

Такова была знаменитая капитуляция Парижа, в которой некого упрекнуть, ибо для маршалов она стала необходимостью. Разумеется, они сделали всё, чего можно было от них ожидать, ибо с 23–24 тысячами человек они в течение целого дня противостояли 170 тысячам и, потеряв 6 тысяч человек, вывели из строя вдвое больше неприятельских солдат.

В переговорах о своих армейских корпусах маршалы не смогли ничего оговорить относительно Парижа и правительства, ибо не обладали необходимыми полномочиями. К тому же все министры вслед за Жозефом покинули Париж. Савари отбыл, подчинившись общему решению и предоставив заботу о поддержании спокойствия двум префектам. Правительства больше не было, и образовалась пустота, на опасность которой столько раз указывали те, кто противился отъезду императрицы.

Человек, которому назначалось вскоре заполнить эту пустоту, пребывал тем временем в крайней растерянности. Будучи великим сановником, Талейран должен был последовать за Марией Луизой; однако, удалившись, он уклонился бы от уготованной ему роли, а оставшись, рисковал быть уличенным в измене, что могло стать опасным в случае внезапного возвращения Наполеона. Чтобы выйти из затруднения, он пошел к Савари за разрешением остаться в Париже, ибо, сказал он, в отсутствие правительства он сможет оказать немало важных услуг. Подозревая, что упомянутые услуги будут оказаны вовсе не Наполеону, Савари не дал ему разрешения, которого, впрочем, и не имел власти предоставить. Талейран отправился к префектам, вновь не получил желаемого и, не зная, каким правдоподобным предлогом прикрыть свое затянувшееся пребывание в Париже, принял решение сесть в карету и хотя бы притвориться добровольно отбывавшим следом за императрицей. К концу дня, когда бой уже заканчивался, Талейран в пышной дорожной карете появился у заставы, выходившей на Орлеанскую дорогу. Застава была занята национальными гвардейцами, весьма раздраженными из-за тех, кто уже два дня сбегал из столицы. Вокруг кареты образовалась некоторая сумятица, естественная – по мнению некоторых современников, а по мнению других – подстроенная. У Талейрана спросили паспорт, которого он не смог показать; возмутились несоблюдением этой существенной формальности, и тогда, с подчеркнутым почтением к запрету доблестных защитников Парижа, он повернул обратно и возвратился домой. Большинство тех, кто способствовал его удержанию и не желал революции, и не подозревали, что удержали именно того человека, который ее совершит.

Будучи не вполне успокоен относительно правильности своего поведения, Талейран отправился к Мармону, который после окончания сражения спешил вернуться в свое жилище, расположенное в предместье Пуассоньер. К нему стекались люди, искавшие хоть какой-то власти и пришедшие к человеку, который в ту минуту возглавлял единственную силу, существовавшую в столице. Мортье подчинялся соратнику во всех важных случаях.

К дому Мармона прибыли оба префекта, часть муниципального корпуса и многие видные лица. Завидев маршала, лицо которого почернело от пороха, а одежда была разодрана пулями, его стали благодарить за доблестную оборону Парижа, а затем принялись обсуждать с ним создавшееся положение. Выявилось единодушное порицание дезертирства всех, кого Наполеон оставил в столице для ее обороны, да и самого Наполеона, чья безрассудная политика привела солдат всей Европы к подножию Монмартра. Говорили у Мармона и о том, что нужно позаботиться не только об армии, но и о столице. Маршал отвечал, что у него нет права договариваться о столице, и предложил префектам отправить к государям-союзникам депутацию от муниципального совета и Национальной гвардии, чтобы потребовать от государей, которые после перехода через Рейн объявили себя не завоевателями, а освободителями Франции, обращения с Парижем, достойного их имени.

Среди всех этих разговоров и появился Талейран. Он побеседовал с маршалом Мармоном наедине и тотчас задумал обернуть свой визит в пользу развязке, которую начал считать неизбежной и которую намеревался ускорить собственными руками. Никто не был более чувствителен к лести, чем Мармон, и никто не умел так искусно ее применять, как Талейран. В тот день, 30 марта, маршал приобрел полное право на благодарность страны. Его лицо, руки, одежда несли на себе свидетельства того, что он сделал. Талейран похвалил его храбрость, таланты и особенно ум, намного превосходивший, по его утверждению, ум многих маршалов. Герцог Рагузский с глубоким удовлетворением слушал опасного соблазнителя, готовившего его гибель. Талейран постарался показать ему опасность всей ситуации и необходимость отобрать Францию у того, кто ее погубил, и дал ему понять, что военачальник, только что с блеском оборонявший Париж, еще имевший под своим началом солдат, во главе которых сражался, в нынешних обстоятельствах обладает средством спасти свою страну, которая не принадлежит никому. На этом Талейран остановился, ибо знал, что соблазнение не совершается за один раз. Но когда он удалился, несчастный Мармон был в упоении и уже мечтал о блестящей судьбе.

Время было позднее; выбранные маршалами офицеры пошли договариваться с представителями князя Шварценберга о деталях оставления Парижа, а два префекта с депутацией из членов муниципального совета и командиров Национальной гвардии отправились в замок Бонди взывать к добрым чувствам государей-победителей.

Тем временем к Парижу приближался Наполеон. Двадцать третьего марта его видели в окрестностях Сен-Дизье, где он предоставлял отдых войскам и подтягивал гарнизоны. В последующие дни он совершал движения между Сен-Дизье и Васси, по-прежнему надеясь увлечь в преследование за собой Шварценберга. Двадцать седьмого он узнал из захваченного солдатами бюллетеня о неудачном сражении в Фер-Шампенуазе. Из бюллетеня, хоть и неточно датированного, явствовало, что союзники движутся на Париж. После печального подтверждения этого факта пленными Наполеон передвинулся на Сен-Дизье, весьма задетый подобным известием и еще более задетый тем, какое впечатление оно произвело на его окружение. Люди, и без того обеспокоенные тем, что могло случиться после их ухода в Лотарингию, перестали сдерживаться при известии о движении союзников на Париж. С горячностью порицали они безрассудное упрямство Наполеона, которому после возвращения Коленкура приписывали разрыв переговоров. Принялись говорить, что он уже погубил часть армии в этой кампании, а теперь собирается погубить и столицу, и что пока он бессмысленно воюет в тылах коалиции, союзники, возможно, мстят за сгоревшую Москву, сжигая Париж.

Вскоре волнение стало таким сильным, что пришлось с ним считаться, и 28 марта Наполеон, возвратившись в Сен-Дизье, принялся обсуждать возможное решение с Бертье, Неем и Коленкуром. Если бы можно было знать заранее, что Париж спасти уже не удастся, лучше всего было бы продолжать исполнять план, хоть и опасный, но представлявший единственный шанс на спасение: разрешить неприятелю вершить в столице революцию и броситься ему в тыл со ста двадцатью тысячами человек. Однако если еще оставалась надежда спасти Париж, было бы естественным двинуться к нему со всей возможной быстротой и, коль скоро не удалось отвлечь от него союзнических генералов последним маневром, попытаться хотя бы нагнать их в ту минуту, когда они будут заняты, и напасть на них со стремительностью молнии. Такого мнения придерживались Бертье и Ней, и оба горячо его отстаивали. Все испытывали волнение, и все пламенно желали мчаться к Парижу.

Однако Наполеон, руководствовавшийся вовсе не волнением, думал иначе. Он двигался к крепостям, чтобы реорганизовать армию, довести ее до ста тысяч человек и устрашить союзников. Взятия Парижа или опасности взятия было недостаточно, чтобы отвлечь его от столь важной цели. Он был уверен, что союзники, едва узнав, какой грозной силой он располагает, почти наверняка спешно оставят Париж, либо жестоко заплатят за недолгое удовольствие своего пребывания в нем. Наполеон отметал мысль о возможности политической революции, ибо не представлял, несмотря на всю свою проницательность, насколько обесславилось его правление. Он рассматривал вещи только с военной точки зрения и считал, что собрать стотысячную армию важнее, нежели идти спасать Париж. Между тем, поскольку такого мнения придерживался он один, ему пришлось уступить и принять решение двинуться на спасение столицы. Но выдвигаться нужно было без промедления, нельзя было терять ни минуты. Наполеон принял решение внезапно и пустился в путь тотчас же, повернув прямо от Марны к Обу, а от Оба к Сене, чтобы вернуться к Парижу левым берегом Сены и избежать столкновения с армиями союзников.

Отбыв из Сен-Дизье 28-го, он заночевал с армией в Дулеване, вновь пустился в путь 29-го, перешел через Об в Доланкуре и заночевал в Труа, оставив позади армию, которая не могла преодолевать расстояния столь быстро, как он. В дороге он получил сообщение о неминуемой опасности, нависшей над столицей, о неприятелях, угрожавших ей извне, и интригах, угрожавших ей изнутри, и еще более ускорил движение. Утром 30 марта он продвинулся до Вильнёв-л’Аршевека, а оттуда, покинув армию и желая доставить Парижу помощь хотя бы своим присутствием, помчался к столице на почтовых вместе с Коленкуром и Бертье. Как мы знаем, он выслал вперед генерала Дежана, чтобы тот возвестил о его прибытии и убедил маршалов продолжать сопротивление.

К полуночи Наполеон прибыл, наконец, во Фроманто. Завидев группу конников, перед которой ехали несколько офицеров, Наполеон без колебаний подозвал их к себе. «Кто вы?» – спросил он. «Генерал Бельяр», – отвечал старший из офицеров. Это действительно был генерал Бельяр, который во исполнение капитуляции Парижа направлялся в Фонтенбло, дабы подыскать подходящие расположения для войск маршалов. Выскочив из кареты, Наполеон схватил генерала за руку, отвел в сторону и засыпал вопросами.

«Где же армия?» – спросил он. – «Сир, она следует за мной». – «Где неприятель?» – «У ворот Парижа». – «Кто же в Париже?» – «Никого; он оставлен». – «Как оставлен?! А где же мой сын, моя жена и мое правительство?» – «На Луаре». – «На Луаре! Кто мог принять подобное решение?» – «Но, сир, говорят, что таков был ваш приказ». – «Я не приказывал ничего подобного… Но что сталось с Жозефом, Кларком, Мармоном, Мортье? Что они сделали?» – «Сир, за весь день мы не видели ни Жозефа, ни Кларка. Что до Мармона и Мортье, они показали себя как храбрецы. Войска были великолепны, а Национальная гвардия соперничала с армией везде, где сражалась. Героически обороняли высоты Бельвиля и склон у Ла-Виллета. Ах, сир, если бы у нас был резерв в десять тысяч человек, если бы здесь были вы, мы сбросили бы союзников в Сену, спасли Париж и отомстили за честь оружия…» – «Конечно, если бы я был здесь… но я не могу быть повсюду! Где были Кларк и Жозеф? Что сделали с моими двумястами орудиями из Венсенна? Почему не использовали моих храбрых парижан?» – «Мы не знаем, сир. Мы были одни и сделали всё что смогли. Неприятель потерял не менее двенадцати тысяч человек». – «Я должен был этого ждать! – вскричал Наполеон. – Из-за Жозефа я потерял Испанию, а теперь и Францию… А Кларк! Я должен был верить бедняге Савари, он говорил мне, что Кларк трус и изменник и ни на что не способен. Но довольно жаловаться, нужно исправлять зло, еще есть время. Коленкур! Карету…» С этими словами Наполеон зашагал к Парижу пешком, приказав всем следовать за ним, будто таким образом можно было выиграть время. Но Бельяр и те, кто его окружали, поспешили его разубедить.

«Слишком поздно вам идти в Париж, – сказал Бельяр, – армия должна оставить его; туда вскоре войдет неприятель, если уже не вошел». «Но мы отведем армию обратно, – отвечал Наполеон, – а неприятеля выкинем из Парижа; мои храбрые парижане услышат мой голос и поднимутся как один, чтобы выгнать варваров из своих стен». «Ах, сир, слишком поздно, – повторил Бельяр. – Пехота уже следует за мной; мы подписали капитуляцию, которая не позволяет нам вернуться». – «Капитуляция! Кто же был так труслив, что подписал ее?» – «Ее подписали храбрецы, сир, которые не могли поступить иначе».

Во время беседы Наполеон не переставал идти, не желая ничего слышать и требуя карету, которую Коленкур никак не подводил. Вдруг перед ним появился пехотный офицер, это был Кюриаль. Наполеон расспросил его и узнал, что пехота уже в трех-четырех лье от Парижа и сейчас не время туда возвращаться. Побежденный фактами и объяснениями, он остановился у двух фонтанов на дороге из Жювизи, присел на край одного из них и погрузился, обхватив голову руками, в глубокие размышления.

Все молчали, смотрели и ждали. Наконец Наполеон встал и потребовал места, где мог бы найти приют на некоторое время. Он проделал тридцать лье в карете и тридцать лье верхом, был сокрушен усталостью, но не чувствовал ее. Он потребовал стол и свет, чтобы расстелить карты и отдать приказы.

Расстелили карты. Он изучал их, размышляя, а затем сказал: «Если бы у меня была армия, я мог бы все исправить. Если бы у меня была армия! Но она подойдет только через три-четыре дня. Ах, почему нельзя было продержаться еще несколько часов?..» И произнеся эти слова, Наполеон принялся ходить взад-вперед по маленькой комнате, едва вмещавшей немногочисленных очевидцев этой необыкновенной сцены. Чтобы успокоить его, Коленкур сказал: «Но, сир, армия придет, и через четыре дня ваше величество еще сможет сделать то, что хочет сделать сегодня».

Наполеон, до сих пор, казалось, не слышавший и не понимавший того, что ему говорили, вдруг поднял голову, подошел прямо к Коленкуру и воскликнул: «Ах, Коленкур! Вы не знаете людей! Три дня, два дня! Вы не знаете, как много можно сделать за столь короткое время. Вы не знаете, какие интриги разыграются против меня; вы не знаете, сколько людей покинет меня. Я назову вам всех, если хотите. Три-четыре дня – это слишком долго!.. Однако армия придет, и если мне помогут, Франция еще может быть спасена».

Затем Наполеон замолчал, подумал, сделал несколько быстрых шагов и вдруг воскликнул с интонацией вдохновения: «Коленкур, я поймал наших врагов! Бог отдает их мне! Я раздавлю их в Париже, но нужно выиграть время. И вы мне в этом поможете».

Жестом отослав присутствовавших, он остался с Коленкуром наедине и изложил ему следующий замысел. Коленкур должен отправиться в Париж, увидеться с Александром, который хорошо его примет, воззвать к воспоминаниям государя, постараться пробудить его прежние чувства, указать ему на опасности, грозившие ему в столице, особенно при приближении Наполеона с шестьюдесятью тысячами человек, желавшими во что бы то ни стало вернуть честь оружия. Такая перспектива и без того должна была тревожить воображение Александра, а обрисованная в красках, произвела бы на него сильнейшее впечатление. И если предложить ему, при таком его расположении духа, немедленно заключить мира на условиях, близких к шатийонским, он не захочет ставить под угрозу свой триумф, прислушается и отошлет Коленкура во французскую штаб-квартиру. Коленкур поедет и вернется. Тем временем пройдут три-четыре дня, и тогда, добавил Наполеон, «я получу армию и всё исправлю!».

«Но, сир, – отвечал Коленкур, – не настало ли время для серьезных переговоров? Не лучше ли покориться событиям и принять шатийонские условия, хотя бы основные?» – «Нет, – возразил Наполеон, – довольно того, что я уже поколебался однажды. Нет, нет, нужно покончить со всем с помощью меча. Перестаньте унижать меня! Мы еще можем спасти величие Франции. Шансы еще велики, если вы выиграете для меня три-четыре дня».

Решили, что Наполеон расположится в Фонтенбло, сосредоточит там армию и соберет все оставшиеся ресурсы, а в то время как он будет всё готовить для последней решающей схватки, Коленкур постарается если не остановить, то хотя бы замедлить политические действия, которые союзники намерены произвести в Париже при помощи недовольных. Он выиграет таким образом три-четыре дня, и тогда пробьет час спасения и Наполеон покажется у ворот столицы, чтобы, возможно, пасть в ней, но увлечь за собой и коалицию.

Коленкур принял эту миссию с присущей ему преданностью, однако не с намерением обманывать государей-союзников, ибо не хотел обманывать никого, даже врагов своей страны. Коленкур надеялся возродить какие-нибудь сношения между своим неуступчивым повелителем и победившей Европой. Итак, он отбыл в Париж, а Наполеон отбыл в Фонтенбло, приказав прибывавшим войскам занимать позиции на реке Эсон и на них закрепляться. За этой линией Наполеон и хотел сосредоточить свои силы.

Коленкур поехал в Париж и сразу направился в ратушу к муниципальным властям, единственным оставшимся в брошенной столице. Но эти власти уже переместились в замок Бонди, дабы представить и рекомендовать население Парижа государям-союзникам. Император Александр со всей любезностью принял двух префектов и сопровождавшую их депутацию. Завладев, наконец, Парижем, Александр чувствовал себя на вершине блаженства. И теперь, когда он удовлетворил свою гордость, в нем взяли верх лучшие чувства. Более всего ему хотелось нравиться, и никому он так не желал понравиться, как французам, которые столько раз побеждали его. Победив их, он страстно желал их рукоплесканий.

Поэтому российский император с необычайной любезностью принял префектов и парижскую депутацию и повторил им то, что уже столь часто говорил: что воюет вовсе не с Францией, а с безумным честолюбием одного-единственного человека; что не намерен навязывать Франции ни правительство, ни унизительный мир, но только хочет освободить ее от деспотизма, от которого она пострадала не меньше, чем Европа. Он гарантировал столице самое мягкое обращение при условии, что парижане проявят миролюбие и выкажут к своим новым хозяевам такое же дружелюбие, какое увидят сами. Он без труда согласился доверить охрану порядка в Париже Национальной гвардии и обещал не размещать солдат на постой у жителей. Александр попросил только продовольствия, которое имелось и было ему обещано.

По окончании общей беседы он обратился к каждому члену депутации по отдельности и вновь заверил, что, принеся Франции самый почетный мир, он оставит ей еще и всецелую свободу в выборе правительства. Ему, казалось, особенно не терпелось узнать, что сталось с Талейраном, что делает этот великий человек и где теперь находится. Присутствовавший при беседе Нессельроде попросил члена депутации Делаборда, с которым был знаком, отправиться к Талейрану, удержать его в Париже, если тот не уехал, и заверить от лица государей в их совершеннейшем почтении.

В то время как префекты находились у Александра, офицеры обеих армий договаривались об условиях оставления Парижа. Договорились, что в семь часов утра солдаты Мармона и Мортье сдадут заставы солдатам союзников, после чего государи войдут в Париж.

Тем временем Коленкур, не найдя никого в ратуше, и сам отправился в замок Бонди, встретил по дороге возвращавшуюся депутацию и с некоторым трудом добился приема у Александра. Александр встретил его с былой сердечностью, даже ласково обнял и объяснил, почему не принял его в Праге. Затем, вернувшись к великим событиям дня, сказал, что не помнит зла, желает только мира и пришел за ним в Париж, поскольку не нашел его в Шатийоне. Он хочет мира, почетного для Франции и надежного для Европы, а потому ни он, ни его союзники не согласятся более вести переговоры с Наполеоном. Они без труда найдут, с кем начать переговоры, ибо со всех сторон до них доходят известия о том, что Франция устала от Наполеона не меньше Европы и ничего так не желает, как избавиться от его деспотизма. Александр добавил также, что союзники не намерены ничего навязывать благородной Франции, а намерены, напротив, предоставить ей самой выбрать государя и готовы заключить мир с тем государем, которого она выберет.

Ошеломленный этой спокойной и мягкой, но решительной речью, Коленкур попытался оспорить какие-то ее пункты. Он постарался дать Александру почувствовать, что союзникам, как представителям монархического порядка в Европе, опасно выступать зачинщиками революции и низлагать давно признанного государя, восхваленного всеми дворами и принимавшегося ими в качестве союзника, а одним из них принятого даже в качестве зятя. Он указал, как опасно доверяться недовольным и ошибиться относительно подлинных чувств французов, которые сохраняют признательность Наполеону за славу и внутренний порядок, хотя и не одобряют его беспрерывных войн, и ныне не расположены менять его могущественную и славную руку на немощную и забытую руку Бурбонов. Коленкур заявил, наконец, что опасно толкать к отчаянию Наполеона и армию и подвергать новым и ужасным испытаниям нежданную победу, которую можно упрочить теперь же путем подписания справедливого и умеренного мира.

Александра, казалось, не тронули эти доводы. Он отвечал, что союзники будут слушать не недовольных, а здравомыслящих людей, непредубежденных и бескорыстных; что склонности опрокидывать троны у союзников нет и быть не может; что они учитывают опасность доведения Наполеона до отчаяния, но решили, зайдя так далеко, довести борьбу до конца, чтобы не пришлось ее возобновлять в условиях, возможно, менее благоприятных; что они готовы, разумеется, к необычайным ударам со стороны Наполеона, пока у него остается меч в руках, но даже если их оттеснят от Парижа, они будут возвращаться, пока не заключат надежный мир, а на надежный мир невозможно рассчитывать, имея дело с человеком, который опустошил Европу от Кадиса до Москвы.

К этому заявлению Александр присовокупил новые заверения в дружбе с Коленкуром, пригласил навестить его еще раз и обещал принимать во всякое время, но и с него взял обещание сохранять в Париже сдержанность парламентера. Затем Александр оставил Коленкура, ибо близился час триумфа, и он испытывал нешуточное нетерпение. Ему не хотелось сжигать Париж, он хотел триумфально вступить в него.

В четверг утром, 31 марта 1814 года, в день печальной и неизгладимой памяти, государи-союзники во главе с Александром, присвоившим себе главную роль, начали свое триумфальное вступление в Париж.

Александр ехал через предместье Сен-Мартен верхом, с королем Пруссии по правую руку и князем Шварценбергом по левую, в сопровождении блестящего Главного штаба и под эскортом пятидесяти тысяч отборных солдат с белыми повязками на рукавах, принятыми ими во избежание ошибок на поле боя. Прокламация двух префектов, возвестив о доброжелательных намерениях монархов, уведомила парижан о предстоявшем торжественном и горестном событии. Трудно передать волнение населения, находившегося во власти самых противоположных чувств. Народ Парижа, всегда столь чувствительный к чести французского оружия, разгневанный тем, что не получил ружей, которых требовал, даже подозревавший в измене тех, кто проявил только слабость, с плохо скрытым отвращением переносил присутствие иностранных солдат. Более просвещенная буржуазия, будучи не менее патриотична, всё же оценивала причины и следствия событий и колебалась между ужасом вторжения и удовлетворением от окончания деспотизма и войны.

Наконец, старая французская знать, из ненависти к революции забывшая о славе страны, славе, которая некогда была ей столь дорога, испытывала при виде падения Наполеона безумную радость, которая не позволяла ей в полной мере почувствовать катастрофу. Несколько знатных особ, желая, по-видимому, вызвать в Париже событие, подобное событию в Бордо, разгуливали по предместью Сен-Жермен, площади Согласия и бульварам, размахивая белым флагом и испуская крики «Да здравствует король!», остававшиеся безответными и даже нередко вызывавшие явное неодобрение. Спокойная и печальная гвардия несла повсюду службу, готовая поддерживать порядок, который никто, впрочем, и не думал нарушать.

Так выглядел Париж в этот день. Следуя по предместью Сен-Мартен мимо теснившихся молчаливых толп, государи-союзники видели поначалу только угрюмые и иногда враждебные лица. Впрочем, никаких оскорблений и выкриков во время их степенного и медленного движения тоже не прозвучало. При приближении к бульварам и богатым кварталам столицы лица и чувства жителей начали меняться. Послышались возгласы, указывавшие на то, что великодушие Александра оценено. Он отвечал на них с видимым чувством. Вскоре его беспрестанные приветствия и ободряющий порядок, соблюдаемый его солдатами, привели к более дружественному настроению. Наконец перед процессией появилась та самая группа роялистов, с утра ходившая по Парижу с белым знаменем. Ее воодушевленные крики «Да здравствует Людовик XVIII! Да здравствует Александр! Да здравствует Вильгельм!» внезапно долетели до слуха государей и доставили им видимое удовольствие. К неистовым крикам роялистов вскоре присоединились восклицания элегантных женщин, размахивавших белыми платочками и с живостью, присущей их полу, приветствовавших иностранных монархов: печальные сцены, о которых следует сожалеть без удивления, ибо любой народ, разделившийся во мнениях, во всяком месте и во всякое время являет собой подобное зрелище.

Проявления радости ободрили государей-союзников. Они без остановок проследовали на Елисейские Поля, дабы провести на них смотр войск и заполнить день грандиозным военным спектаклем, в то время как их послы будут заниматься более серьезными и неотложными делами. Ведь нужно было как можно скорее обратиться к Парижу, грозному даже в поражении, объявить ему, что они пришли не завоевывать, подавлять и унижать Францию, а дать ей мир, которого не захотел их несговорчивый властелин. Но чтобы эту речь согласовать и знать, к кому с нею обратиться, нужно было поговорить с доверенными лицами, и, пока на Елисейских Полях шел смотр, Нессельроде отправился к Талейрану.

Он нашел дипломата в знаменитом доме на улице Сен-Флорантен ожидавшим визита, который столь легко было предвидеть, и от имени монархов-союзников спросил у него, какое правительство следует ныне учредить. Талейран давно знал и ценил присланного к нему человека. Он принял Нессельроде с любезностью и сказал, что императорское правительство в глазах людей погибло; что режим беспрестанной войны внушает в 1814 году такую же ненависть, какую гильотина внушала в 1800-м;

и что нет ничего проще, чем совершить революцию, если отнестись к Франции с почтением, какого эта великая страна достойна. В таких общих словах договориться было нетрудно. Нессельроде повторил заверения, которые ему было поручено передать, и оба дипломата уже приступили к обсуждению важных предметов, предполагаемых обстоятельствами, когда посланец союзников получил от императора Александра странное сообщение, суть которого состояла в следующем. Из деликатной скромности Александр желал поселиться не в Тюильри, а в Елисейском дворце, но во время смотра ему передали записку, в которой утверждалось, что Елисейский дворец заминирован. Он отослал записку Нессельроде, дабы тот выяснил, может ли подобное утверждение иметь хоть малейшие основания. Нессельроде передал сообщение Талейрану. Тот посмеялся над столь ребяческим предупреждением и тотчас любезно предложил поселить императора Александра в своем собственном доме, где тот мог ничего не опасаться и где с давних пор был заведен воистину королевский обиход. Нессельроде принял предложение с готовностью, ибо присутствие Александра в этом доме свидетельствовало о почтении в отношении к лицу, в котором союзники имели столь большую нужду, и многие удобства для совершения предстоящего дела.

Спешившись на площади Согласия, император Александр подошел к дому великого сановника пешком. Он протянул Талейрану руку с той любезностью, которая соблазняла всех, кто не знал, сколько лукавства скрыто под очарованием его манер, прошел через переполненные угодливыми толпами покои, позволил представить себя новоявленным роялистам, число которых росло на глазах, и уединился с Талейраном, дабы держать с ним совет. Вскоре прибыли и король Пруссии с князем Шварценбергом, приглашенные на совещание, и Талейран спросил дозволения допустить на него герцога Дальберга, его подлинного и единственного сподвижника, осмелившегося послать гонца в лагерь союзников. Как только все собрались, началось это важнейшее совещание.

Для начала Александр повторил, что он и его союзники пришли во Францию не для совершения революций, а за миром и готовы заключить его с тем, кто искренне его захочет; что они не хотят никого навязывать в качестве правительства и не стали бы исключать даже Наполеона, если бы он сам не исключил себя категорическим отказом от условий, с которыми Европа связывает свою безопасность; что они готовы допустить всё, чего пожелает французская нация, – Марию Луизу в качестве регента, принца Бернадотта, республику или Бурбонов. Однако интересы Европы и Франции требуют выбрать такое правительство, которое сможет удержаться, в особенности в качестве преемника могущественного Наполеона, чтобы не пришлось вновь возвращаться к делу, которое предстоит теперь совершить.

Александр не стал скрывать, что монархи-союзники предпочитают Бурбонов, но опасаются, что эти принцы, незнакомые нынешней Франции и сами с нею незнакомые, будут неспособны управлять ею; и что в то же время союзники, в том числе и император Франц, не надеются составить серьезное правительство из женщины и ребенка. Александр сказал, что сам пребывает в поисках наилучшего правительства для Франции и подумывал о принце Бернадотте, но поостережется предлагать его, ибо не нашел поддержки при выдвижении этого кандидата. При такой неопределенности мнений тем легче склониться к пожеланиям Франции, единственной, к кому надлежит прислушаться, и союзники имеют только один интерес и одно право – получить надежный мир и предоставить мир почетный, какого заслуживает нация, покрывшая себя славой.

На мягкую, льстивую и вкрадчивую речь Александра был призван отвечать только один человек, Талейран. Именно к нему, как к самому доверенному лицу из всех, кому можно было их задать, были обращены вопросы. Не страшась уже императорской мести, Талейран медленно, но ясно высказал правду. Правление Наполеона, по его мнению, более невозможно. Франция, которой он оказал великие услуги, вынудив ее, к сожалению, за них дорого заплатить, видит в нем то же, что Европа, то есть войну, а она хочет мира. Поэтому Наполеон противен категорическому и абсолютному большинству нынешнего поколения. Не следует рассчитывать, что он согласится подписать мир. Ведь даже самый почетный мир, какой может принять Франция и какой должна предложить ей Европа, всегда окажется настолько ниже притязаний Наполеона, что будет означать для него потерю популярности, и он подпишет его лишь с намерением разорвать. Поэтому не следует более думать о нем, и скоро, когда будет позволено высказаться общественному мнению, еще подавленному, станет видно, что так же думают все остальные.

Власть Наполеона неприемлема также в лице жены и сына. Кто поверит всерьез, что из-за спины Марии Луизы и короля Римского и от их имени не будет править он? Следовательно, нужно отказаться от подобной комбинации, а поскольку августейший монарх, отдавший свою дочь Наполеону, идет на великодушную жертву ради Европы, д\лжно принять эту жертву, поблагодарив императора Австрии за то, что он столь верно понимает нужды создавшегося положения. Что до Бернадотта, ставшего наследником шведского трона, это предложение еще менее серьезно. После гениального солдата Франция не примет солдата посредственного, к тому же запятнанного французской кровью. Остаются Бурбоны. Несомненно, нынешняя Франция их не знает и даже испытывает в их отношении некоторую предубежденность. Но она возобновит знакомство с ними и охотно примет их, если они принесут с собой не отжившие предрассудки, а здравые идеи нынешнего века. Затем Талейран добавил, что Бурбонов следует связать разумными законами и примирить с армией, поместив при них ее самых заметных представителей. Действуя с тактом, заботливостью и старанием, всё это можно воплотить в жизнь.

Подобная речь не могла не понравиться государям-союзникам. Глядя на кивавших в знак согласия союзников, на Шварценберга, совершенно очевидно одобрявшего сказанное против регентства Марии Луизы, Александр выказал готовность принять Бурбонов, ибо, добавил он, представителям старых европейских монархий не пристало возражать против восстановления этой древней семьи. Приняв принцип, оставалось найти средство для низложения Наполеона и учреждения нового правительства, которое примирит Францию с Европой и с самой собой. Талейран и члены его импровизированного совета пришли к мнению, что смогут воспользоваться Сенатом и найдут его готовым ниспровергнуть властелина, перед которым он столь долго заискивал, ибо, заискивая, он всегда в глубине души его ненавидел. Но чтобы придать Сенату смелости высказаться, требовалось, чтобы Наполеон казался бесповоротно обреченным. Без такой уверенности боязливость Сената, что удерживала его в молчании при Наполеоне, заставит его промолчать и при его тени. Чтобы снять это затруднение, представлялось весьма простое средство, которое должно было, однако, предшествовать всякому иному демаршу: нужно было заявить, что монархи-союзники, собравшиеся в Париже и склонные уступить Франции самый почетный мир, приняли решение не вступать более в переговоры с Наполеоном, с которым сочтен невозможным всякий искренний и продолжительный мир. Поскольку только это средство могло вызвать оживление общественного мнения в отношении Наполеона, колебаться не следовало, и колебаться не стали. Был принят проект декларации. Однако, по воле тех, кто желал Бурбонов и намеревался получить удовлетворение как можно раньше, недостаточно было сказать, что с Наполеоном более не хотят вступать в переговоры, следовало сказать, что переговоров не будет и ни с одним из членов его семьи, ибо если оставить открытой возможность для его сына, этого будет достаточно, чтобы привести в оцепенение робких людей, на которых важно воздействовать.

После внесения, по предложению аббата Прадта, этого необходимого дополнения, на парижских стенах была развешана следующая декларация, подписанная Александром от имени всех союзников.

«Армии союзнических держав заняли столицу Франции. Государи-союзники принимают пожелание французской нации.

Они заявляют, что условия мира должны содержать самые прочные гарантии, если речь идет об обуздании притязаний Бонапарта, но они будут более благоприятны, если Франция сама предоставит гарантии покоя через возврат к разумному правительству.

Соответственно, государи-союзники провозглашают, что: не намерены более вести переговоры ни с Наполеоном Бонапартом, ни с членами его семьи;

уважают целостность старой Франции, какой она существовала при ее законных королях; и могут сделать даже больше, ибо исходят из того, что для благополучия Европы Франция должна оставаться великой и сильной;

признают и гарантируют Конституцию, которую примет французская нация.

Соответственно, предлагают Сенату назначить временное правительство, которое сможет позаботиться о нуждах управления и подготовить конституцию для французского народа.

Намерения, мною выраженные, разделяют со мной все союзнические державы.

Александр».

Условились, что Талейран и его сподвижники, опираясь на эту декларацию, побеседуют с членами Сената, уговорят их назначить временное правительство, а затем подумают о средствах прямого и окончательного низложения Наполеона.

После этого первого акта государи расстались. Александр остался у Талейрана, Фридрих-Вильгельм назначил своей резиденцией особняк принца Евгения, ставший теперь домом Прусской миссии. Войскам был отдан приказ не становиться на постой у жителей, а по получении продовольствия устраивать биваки на главных площадях столицы и на Елисейских Полях. Комендантом Парижа назначили генерала Сакена. Сменили некоторых редакторов газет, другим поручили писать в духе новой революции. Воспользовались телеграфом, чтобы возвестить о свершившихся в столице великих событиях и о великодушных намерениях держав.

Талейран легко добился успеха у сенаторов. Некоторые из них выказали притворное негодование, подавляющее большинство жаловались, но все старались угодить человеку, который располагал будущим, и, казалось, решились дать полное согласие на всё, что им предложат. Больше характера обнаружили те, кто формировал в Сенате бездеятельную, но суровую оппозицию. Эти ученики Сийеса выглядели готовыми на всё против Наполеона, и их достоинство не страдало, ибо они никогда не превозносили Императора Французов, но их готовность принять всё не равнялась готовности их коллег. Те спрашивали, приведут ли их к ногам Бурбонов в качестве побежденных и не стоит ли подумать о том, чтобы гарантировать принципы Французской революции, вновь призывая эту семью. Оппозицию постарались ободрить, сказав, что Талейран весьма заинтересован в том, чтобы принять меры предосторожности против Бурбонов и что после того, как Сенат проголосует за низложение, следует незамедлительно заняться составлением конституции, сообразной потребностям и просвещенности времени.

В качестве великого сановника и вице-президента Сената Талейран принял решение созвать заседание 1 апреля, на следующий день после вступления союзнических армий. Хоть и нанесли визиты многим сенаторам и постучались во множество дверей, но число тех, кто покинул столицу следом за Марией Луизой и кого обязанности удерживали при Наполеоне, особенно число напуганных, было столь велико, что с трудом сумели собрать семьдесят сенаторов из ста сорока. В три часа пополудни они явились на заседание. Зачитывая речь, весьма дурно написанную аббатом Прадтом, Талейран заявил, что сенаторы призваны прийти на помощь брошенному народу и удовлетворить первейшую потребность всякого общества – потребность в управлении; что тем самым их побуждают создать временное правительство, которое завладеет оставленными браздами правления. После речи, произнесенной с присущей Талейрану медлительностью и выслушанной в глубоком молчании, никто не выдвинул ни единого возражения. Члены либеральной оппозиции тотчас потребовали, чтобы временное правительство занялось не только управлением государством, никем в ту минуту не руководимым, но и составлением Конституции, освящавшей принципы Французской революции, и соблазнитель поспешил добавить, что Сенату и Законодательному корпусу надлежит занять в будущем государственном устройстве место главных политических органов.

После согласования всех предложений договорились, что правительство приступит к составлению Конституции тотчас после прихода к власти. Теперь следовало подумать о составе этого так называемого временного правительства. Нет смысла говорить, что и количество, и выбор кандидатов были заранее предрешены Талейраном. Решили составить правительство из пяти членов, и среди друзей Талейрана подыскали людей, всецело ему покорных и имевших полезные связи с различными партиями. Главой нового правительства назначили самого Талейрана и присоединили к нему еще четырех человек. Первым был герцог Дальберг, обладавший тесными связями с иностранными государями и послами, которые были необходимой опорой новой революции. Выбрав кандидата для связей с иностранными дипломатами, нужно было найти и другого, для связей с армией. Выбрали старика Бернонвиля, офицера первых лет Революции, сохранившего множество дружеских связей с большинством недовольных в армии. Следовало также по возможности, не выходя за пределы круга Талейрана, в основном умеренного, поддержать связи с партиями. Выбрали Жокура, бывшего члена Учредительного собрания, человека мягкого, просвещенного и либерального, принадлежавшего к меньшинству знати и представлявшего, к счастью, людей, мечтавших соединить Бурбонов со свободой. Наконец, дабы роялисты также получили свою долю, выбрали аббата Монтескью, одного из президентов Учредительного собрания, поддерживавшего тайную переписку с Людовиком XVIII во времена Империи, считавшегося персонажем почти бутафорским, но вскоре призванного сыграть главную роль.

Сенат утвердил кандидатов голосованием, даже не попытавшись отвергнуть кого-либо из представленных лиц. По принятии решений Талейран предоставил сенаторам заботу выразить эти решения в официальных документах и тотчас возвратился на улицу Сен-Флорантен.

Вновь назначенные лица могли учредить правительство номинальное, но не действующее, реально способное управлять делами. Чтобы обеспечить подобное правительство, нужно было назначить министров. Едва вернувшись домой, Талейран присоединился к коллегам и занялся поисками подходящих кандидатур. Важнее всех были двое – министр финансов и военный министр, ибо требовалось раздобыть деньги и отделить армию от Наполеона. Министром финансов выбрали человека, которому Франция обязана рукоплескать вечно, – барона Луи, пылкого и сильного человека, как никто другой в ту эпоху осознававшего могущество кредита, могущество плодотворное и единственно способное затянуть раны войны и заменить творческий гений Наполеона.

Выбор военного министра, к сожалению, нес на себе все черты реакции. В военный департамент назначили генерала Дюпона, неудачливую жертву Байлена[14]. Талейран, один из бывших судей Дюпона, послал за ним в Дрё, где тот находился в заключении.

Призвали также императорского управляющего, человека большого ума, еще недавно писавшего острые эпиграммы против Империи, и поручили ему министерство внутренних дел. Этим управляющим был Бёньо. Правосудие поручили почтенному и либеральному чиновнику Анриону де Пансе; морской флот – опальному государственному советнику, порядочному и трудолюбивому Малуэ; иностранные дела – Лафоре, образованному дипломату, чуждому партий и обладавшему умеренностью, присущей его профессии. Главное управление полиции было вверено служащему этого департамента д’Англе, тайному другу Бурбонов, а почтовый департамент отдали давнему врагу Наполеона Бурьенну, его бывшему секретарю, удаленному из кабинета по мотивам, от политики далеким[15].

Эти лица получили лишь временные должности (как и всё правительство) и наименование комиссаров, делегированных в управление правосудием, войной, внутренними делами и т. д. Так было учреждено правительство, к которому государи могли обратиться и которым намеревались воспользоваться, чтобы отнять у Наполеона оставшуюся военную и гражданскую власть.

Учреждение временного правительства означало официальное упразднение правительства Наполеона, и это был значительный шаг. Его не дерзнули бы совершить без поддержки двухсот тысяч иностранных штыков, оккупировавших Париж. Однако подобного результата было недостаточно для волновавшихся в столице роялистов, еще немногочисленных, но пылких. Они желали немедленного провозглашения Бурбонов и осаждали Талейрана и Монтескью, требуя принятия бесповоротного решения и немедленного объявления Людовика XVIII единственным законным государем Франции. Такая стремительность не подходила ни расчетам Талейрана, который не хотел Бурбонов без условий, ни его характеру, который никогда не был торопливым, ни его осторожности, предусматривавшей еще множество промежуточных ступеней. Всем нетерпеливым он отвечал своим обыкновенным оружием – медлительностью и пренебрежением, считая себя вправе говорить, что установит ход событий по своему усмотрению.

Впрочем, времени и не теряли. Тридцать первого марта встретили иностранных государей и добились от них решения о том, что они не будут более вести переговоров ни с Наполеоном, ни с кем-либо из его семьи;

1 апреля сформировали временное правительство. Второго апреля настал час перейти к основному и решающему действию – низложению Наполеона. Сенат, сделав первый шаг, не мог, разумеется, отказаться сделать и второй. Однако большинство сенаторов были растеряны, молчаливы и бездеятельны. Хотя они и были готовы провозгласить низложение Наполеона, но за них требовалось даже сформулировать постановление, дабы им осталось только его подписать. Однако оставались в Сенате несколько лиц, менее скованных и более склонных выдвинуться. То были прежние оппозиционеры, которые обыкновенно собирались в Пасси, где по наущению Сийеса изливали свое негодование, увы, слишком справедливое, по поводу действий императора. Талейран счел возможным дать выход их озлобленности и именно им предложить составить акт о низложении. Такое поручение и было дано Ламбрехту, человеку честному, простому и смелому, который только хотел быть полезным, не думая о том, что служит расчетам людей более коварных. Подготовке низложения посвятили вечер 2 апреля, пообещав тем, кто сделался его орудиями, тотчас заняться составлением Конституции – категорическим и признанным условием возврата к старой династии.

Тем же вечером Талейран представил Сенат императору Александру. Тот принял сенаторов с любезностью, повторил, что воевал не с Францией, а с одним человеком, и восхищен тем, как сражаются французы, и объявил, что в доказательство переполнявшего его удовлетворения и надежды только что приказал освободить всех французских пленных, заключенных в обширных пределах его империи. Очарованные всем, что извиняло их покорность, сенаторы выразили Александру горячую благодарность за великодушный поступок и обещали всеми силами содействовать тому, чтобы положить конец невзгодам Франции и всего мира.

В тот же день Сенат провозгласил бесповоротное низложение Наполеона. Резолюция, состоявшая из двух основных статей, гласила, что наследственная передача верховной власти от Наполеона к его потомкам упраздняется и все французы освобождаются от принесенной ему присяги. Будучи представленной, подобная резолюция могла быть принята только единогласно. Она и была принята без каких-либо возражений, в торжественном и печальном молчании, подобно приговору судьбы, уже произнесенному в другом месте, гораздо выше. Выказать удовлетворение осмелились только бывшие оппозиционеры. Им и было поручено представить мотивы подобного решения. Эту миссию взял на себя всё тот же Ламбрехт, предложив от имени Сената следующие мотивировки: Наполеон нарушил все законы, в силу которых был призван править; подавлял личную и общественную свободу; произвольно заключал граждан в тюрьмы;

лишил голоса прессу; набирал солдат и взимал налоги в нарушение принятых форм; проливал кровь Франции в безумных и бессмысленных войнах; покрыл трупами Европу; устлал дороги французскими ранеными; дошел до неуважения к принципу голосования за налоги, повысив последние в январе без участия Законодательного корпуса, и до неуважения к судебным постановлениям, отменяя их на свое усмотрение. По этим причинам Наполеона следовало объявить низложенным.

Мотивировки получили такое же молчаливое одобрение, как и акт, но роялисты настолько спешили провозгласить результат, что уже заранее развесили по Парижу декларацию о низложении без упоминания каких-либо мотивов.

С этой минуты главное дело можно было считать свершившимся, ибо провозглашение низложения освобождало французов от присяги Наполеону и его семье. Однако недостаточно было разбить законные связи, соединявшие Францию с императорской династией, требовалось отнять у Наполеона все средства вновь получить скипетр, вырванный из его рук. И хотя от императора прикрылись двумястами тысячами солдат, чувство страха охватывало время от времени творцов совершавшейся революции, особенно когда они думали о человеке, находившемся в Фонтенбло, о том, что он делает и способен сделать. У него оставалась армия, сражавшаяся под его командованием, подкрепленная собранными гарнизонами, и войска, сражавшиеся под Парижем. У него оставались превосходные армии маршалов Сульта и Сюше и Лионская армия Ожеро. Они были, разумеется, далеко, но ведь Наполеон с легкостью мог подтянуть их к себе или пойти к ним; наконец, у него оставалась Итальянская армия. Чего только не мог он предпринять с подобными средствами, при его отчаянии и всей силе его талантов, которые за последние два месяца получили столько ужасных доказательств?

Было средство предотвратить опасность, спровоцировав в армии движение, подобное происходившему в Сенате. Усталость, конечно, присутствовала не только у гражданских служителей Империи, она была по меньшей мере столь же сильна среди военных. Беспрестанно гоняя свои корпуса вслед за Наполеоном из Милана в Рим, из Вены в Мадрид, из Мадрида в Берлин и из Берлина в Москву, не видя окончания своим тяготам, редкие выжившие из числа двух миллионов солдат должны были испытывать усталость более сильную, нежели утомленные чужими тяготами сенаторы. Обладая славой и богатыми наградами за бесконечные опасности, они следовали, хотя и небезропотно, за своим удачливым полководцем. Но теперь, когда система наград и пожалований, простиравшаяся, как и колоссальное здание Империи, от Рима до Любека, рухнула, когда слава утратила блеск побед и сделалась горькой славой героически понесенных поражений, вполне можно было ловкими происками превратить ропот в протест, а протест – в военный мятеж. К тому же военным можно было привести весьма убедительные доводы. Ведь речь шла об оставлении Наполеона не ради врага и даже не ради Бурбонов, что вызвало бы в одних угрызения совести, а в других – глубокое отвращение, а ради присоединения к временному правительству, порожденному теми самыми невзгодами, которые Наполеон навлек на Францию. Да и правительством были не враги и не Бурбоны, хотя враги и были его опорой, а Бурбоны – целью; правительством стало собрание выдающихся деятелей Империи, объединившихся в Париже, оставленном женой и братьями Наполеона, оголенном его ошибочным маневром и захваченном неприятелем, людей, объединившихся ради спасения страны, примирения с Европой и прекращения гибельной и бессмысленной войны.

Столь разумные мысли были понятны и близки любому здравомыслящему человеку, и тем более им должны были внять военачальники, изнуренные войной и озабоченные своими выгодами. Большинство из них имели, помимо общих неудовольствий, неудовольствия частные, ибо во время последней кампании от Наполеона доставалось многим его соратникам, и он бранил их с грубостью необузданного и деспотичного характера. Однако следует к их чести сказать, что ни один не склонился перед неприятелем и самые уставшие и недовольные нередко становились и самыми храбрыми. Но бывает предел всему, даже преданности, особенно когда для нее более нет законной причины, и люди чувствуют себя принесенными в жертву страстям безрассудного повелителя. А ведь именно таким и должен был казаться Наполеон людям, убежденным в том, что он всегда мог заключить мир, но никогда этого не хотел.

В нижних чинах армии порой возникало сильнейшее чувство физической усталости, но чтобы прогнать его, довольно было появления солнца, сытной еды, часа отдыха и самого Наполеона. Самый опасный вид усталости, усталости моральной, проявлялся среди военачальников, и она была соразмерна званию. Огромная у генералов, она доходила до крайности у маршалов.

Среди маршалов был один, тот, которого менее всего можно было заподозрить, но на которого Талейран, с его способностью распознавать слабые души, заранее указал как на человека, быстрее всех способного поддаться годным и негодным доводам. Этим человеком был не кто иной, как маршал Мармон. Этот офицер, которого Наполеон сделал маршалом и герцогом скорее из снисходительности к бывшему соученику, нежели из уважения к его талантам, считал себя не оцененным императором по достоинству. Талейран превосходно распознал терзания неутоленного тщеславия в беседе с Мармоном 30 марта и назначил маршала будущей целью соблазнения. В минуту кризиса тщеславие и в самом деле есть цель, к которой с большой вероятностью успеха может направиться интрига.

В тех обстоятельствах Мармон занимал положение, которое должно было, как и его характер, привлечь к нему все усилия соблазнителей. Он только что с блеском оборонял Париж, приписал себе всю честь этой обороны, хотя половина ее по праву полагалась маршалу Мортье. Он расположился со своим армейским корпусом на Эсоне и прикрывал соединение, формировавшееся в Фонтенбло, и его переход на сторону временного правительства решил бы вопрос, остававшийся нерешенным из-за неукротимого характера и гения Наполеона. Стали искать посредника и нашли его в лице Монтессюи, старого друга и бывшего адъютанта Мармона. Монтессюи некогда оставил армию ради успешной карьеры в сфере финансов, разделял все здравые идеи буржуазии об императорском деспотизме и войне и имел на Мармона влияние, какое нередко имеют адъютанты на своих генералов, поскольку знают их слабости и умеют ими пользоваться. Монтессюи вручили письма от членов нового правительства, как для Мармона, так и для других военачальников, и отправили его на Эсон.

К этому средству добавили и другое, не менее действенное. С тех пор как Наполеон, удалившись в Фонтенбло, казалось, сосредоточивал там свои силы, часть армии союзников передвинули на левый берег Сены. В Париже и в окрестностях собрали резервы, подтянули корпус Бюлова, использовавшийся поначалу для блокады Шалона, и расположили между Жювизи, Шуази-ле-Руа, Лонжюмо и Монлери значительную часть войск коалиции. Штаб-квартиру князя Шварценберга расположили неподалеку от Эсона, чтобы главнокомандующий был готов воспользоваться первой же слабостью Мармона. Мармон стал не единственным предметом этих происков; к маршалу Удино отправили офицера из его родственников, маршалу Макдональду послали письмо от его друга Бернонвиля, наконец, в Фонтенбло отправили группу эмиссаров, в большинстве своем военных.

Во всех сообщениях, письменных и устных, говорилось о том, что люди принадлежат стране, а не одному человеку, что этот человек погубил Францию, что еще имело бы смысл сохранять ему преданность, если бы он имел средства спасти страну, но он более ничего не может сделать, разве только бессмысленно проливать благородную кровь, уже столь обильно пролитую. Европа решила не вести с ним более переговоров, и любому правительству, за исключением его правительства, она готова уступить почетные условия. А поэтому нужно немедля переходить на сторону временного правительства, с которым Европа склонна вести переговоры. К этим здравым и честным доводам добавлялись и менее возвышенные, хоть и благовидные: Бурбоны, возвращение которых уже близко, с распростертыми объятиями примут военных – особенно тех, кто придет первым.

Кроме того, творцы новой революции позаботились отослать из Парижа Коленкура, ибо этот человек, допущенный к Александру столь же близко, как в то время, когда он представлял в Санкт-Петербурге победителя Аустерлица и Фридланда, стеснял их своим присутствием так же, как стеснял некогда на Шатийонском конгрессе. Ведь пока оставалась видимость переговоров с низложенным императором, ничто не могло быть надежным в их глазах, и они дали понять царю, что не разумно и не великодушно вынуждать их компрометировать себя и дальше, если остается хоть малейший шанс на сближение с Наполеоном. Александр всё понял. Хотя ему было неприятно говорить Коленкуру правду, он сказал ему, что никто больше не хочет иметь дела с Наполеоном; что Франция устала от него не меньше, чем Европа; что нужно подчиниться необходимости и отказаться от мысли о возможности его правления; что те, кто любит Наполеона, могут оказать ему только одну услугу – убедить его покориться, и это единственное средство добиться для него менее суровой участи. Говоря о менее суровой участи, Александр дал понять, что речь может идти об уединенном пристанище для него и о троне под регентством Марии Луизы для его сына.

Коленкур, хоть и не склонный к иллюзиям, затаил некоторую надежду и подумал, что королю Римскому могут предложить трон Франции под опекой его матери. «Уезжайте, ибо меня всякую минуту просят отослать вас, – сказал ему Александр. – Мне твердят, что ваше присутствие пугает людей и внушает им страх к возвращению Наполеона. В результате мне придется вас удалить, ибо ни я, ни мои союзники не хотим позволять подобные предположения. Я вовсе не держу на него зла, поверьте. Но и Франция, и Европа нуждаются в покое, а с ним они никогда его не получат. Наше решение бесповоротно. Пусть он требует для себя чего угодно: нет такого пристанища, какое бы мы не расположены были ему предоставить. И если он захочет принять помощь от меня, пусть приезжает в мою страну, где получит великолепный и даже сердечный прием. Если я предложу, а он примет пристанище в моей стране, мы с ним подадим великий пример всему миру. Но для переговоров нет иного возможного основания, кроме его отречения. Езжайте же и возвращайтесь скорее с разрешением вести переговоры на этих единственных допустимых для нас условиях».

Коленкур попытался выведать, спасет ли Наполеон своим отречением трон сына. Александр отказался от объяснений и только сказал, что вопрос относительно Бурбонов решен не окончательно, хотя всё, похоже, ведет к ним, затем он выказал прежнюю холодность в их отношении и снова настоял, чтобы Коленкур как можно скорее занялся устройством личной участи Наполеона. Коленкур спросил еще, дадут ли Наполеону Тоскану взамен Франции. «Тоскану! – воскликнул пораженный Александр. – Хотя это и совсем немного в сравнении с Французской империей, неужели вы думаете, что державы оставят Наполеона на континенте, а Австрия потерпит его в Италии? Это невозможно». – «Но может быть Парма или Лукка?» – «Нет, нет, только не континент, – повторил Александр. – Возможно, остров Корсика…» – «Но Корсика принадлежит Франции, – возразил Коленкур, – и Наполеон не примет один из ее обломков». – «Что ж, тогда остров Эльба, – сказал Александр. – Поезжайте, склоните вашего повелителя к покорности, и тогда посмотрим. Мы сделаем всё, что будет уместно и почетно. Я не забыл, что положено столь великому и несчастному человеку».

После таких слов Коленкур уехал в убеждении, что Наполеону не на что надеяться для себя, кроме военного чуда, и почти не на что для сына, и что он обязан донести до своего императора правду. Он пустился в путь вечером 2 апреля, в ту минуту, когда ожидалось провозглашение низложения, и прибыл в Фонтенбло среди ночи.

Тогда как в Париже Коленкур напрасно старался удержать государей от крайних решений, Наполеон в Фонтенбло не терял времени. Сетования были столь же несвойственны его великому характеру, как иллюзии – его великому уму. Если временами он и предавался иллюзиям, то лишь в виде извинения или поощрения своих дерзких замыслов, не обманываясь ими до конца. В невзгодах он не страшился смотреть правде в глаза и умел принимать ее, не бледнея. Даже будучи вне Парижа, Наполеон почти угадывал, что там происходило; он предвидел, что государи постараются извлечь все последствия из своего триумфа, что Сенат от него отвернется и только великая военная победа сможет предотвратить эту двойную неудачу. Поэтому по возвращении в Фонтенбло Наполеон обложился картами и войсковыми списками и, верным глазом определив прекрасную, но ужасную возможность, решил не упускать ее.

Потеряв убитыми и ранеными около 12 тысяч человек под стенами Парижа и подтянув к себе корпус Бюлова, союзники насчитывали 180 тысяч солдат. Наполеон располагал, прибавив корпуса Мортье и Мармона и кое-какие войска с берегов Йонны и Сены к тем, кого уже привел, не менее чем 70 тысячами. Несоответствие было огромным, но чувства армии (мы говорим о чувствах, царивших в нижних чинах), гений Наполеона и местные обстоятельства могли компенсировать численное меньшинство, и всё позволяло предвидеть огромную катастрофу для коалиции.

Как бы то ни было, Наполеон задумал план, результат которого не вызывал у него сомнений, а успех которого, хотя бы вероятный, могут оценить потомки. С тех пор как он расположился в Фонтенбло и сосредоточивал там войска, союзники разделились на три части: первая, в 80 тысяч человек, находилась на левом берегу Сены между Эсоном и Парижем, вторая – в самом Париже, а третья располагалась вне Парижа на правом берегу Сены. Наполеон рассматривал положение, которое они заняли, как смертельное для них, если суметь им воспользоваться. Он хотел внезапно перейти со своей армией через Эсон, оттеснить 80 тысяч человек Шварценберга на парижские предместья, призвать парижан присоединяться к нему и, воспользовавшись вероятным замешательством захваченных врасплох союзников, разгромить их, вступив вслед за ними в город либо внезапно перейдя на правый берег Сены и бросившись на их линию отступления. И весьма вероятно, что с 70 тысячами человек Наполеон опрокинул бы 80 тысяч, непосредственно ему противостоявших; что те, будучи оттеснены на Париж, вошли бы в него в беспорядке; что малейшее содействие парижан превратило бы беспорядок в разгром; и что Наполеон, последовав за ними или передвинувшись на правый берег Сены на их линию отступления, поставил бы коалицию в положение, из которого ей было бы весьма трудно выйти, имей она даже во главе своих войск того, кого не имела, то есть величайшего из полководцев. Весьма вероятно и то, что после подобного события и при содействии бургундских, шампанских и лотарингских крестьян Наполеон вскоре отвел бы коалицию к Рейну. К тому же, не беспокоясь об опасностях для Парижа, он рассуждал в отношении столицы как русские в отношении Москвы и думал, что нельзя заплатить слишком дорого за уничтожение неприятеля, проникшего в самое сердце Франции.

Невозмутимый в самых тяжелых положениях и всегда тотчас переходивший от составления плана к деталям его исполнения, Наполеон отдал соответствующие приказы. Он построил Мармона и Мортье вдоль реки Эсон: Мармона – на Эсоне, Мортье – в Менси. Он усилил корпус Мармона дивизией Суама, в которой числилось не менее шести тысяч человек; заменил артиллерию Мармона и Мортье, оставшуюся большей частью под стенами Парижа, и предоставил обоим маршалам, благодаря ресурсам своего большого парка, шестьдесят превосходно снаряженных орудий. Он предписал окружить Корбей-Эсон полевыми укреплениями, дабы завладеть его мостом и иметь возможность свободно маневрировать на обоих берегах Сены; собрать в Корбей-Эсоне запасы зерна, в изобилии имевшиеся на правом берегу реки; изготовить на пороховом заводе в Эсоне как можно больше пороха. Он эшелонировал свою кавалерию в направлении Арпажона, дабы вступить в сообщение с Орлеаном, куда призвал жену, сына, братьев и министров. Он выдвинул Молодую гвардию между Шайи и Понтьерри, чтобы припасти место для корпусов Удино, Макдональда и Жерара, которые должны были вскоре прибыть. Наконец, Наполеон вызвал войска, оборонявшие Йонну под началом генерала Алликса, и тем самым принял все меры, чтобы вся его армия сосредоточилась за Эсоном к 4 мая, самому близкому сроку из возможных с учетом расстояния от Сен-Дизье до Фонтенбло.

Ежедневно он проводил смотры присоединявшихся корпусов и позволял им надеяться, не объясняясь открыто, на блестящий реванш за поражение, понесенное под стенами столицы. Гвардия при его появлении разражалась неистовыми криками. Пехотинцы и конники, потрясая ружьями и саблями, добавляли к обычному возгласу «Да здравствует Император!» весьма многозначительные слова «В Париж, в Париж!». Другие армейские корпуса, более молодые и чувствительные к невзгодам, прибывали порой уставшими и опечаленными. Но и они не могли противостоять присутствию Наполеона, виду его мрачного и вдохновенного лица и после недолгого отдыха подхватывали заразительные чувства, пламенным очагом которых оставалась Императорская гвардия. Военачальники, напротив, пребывали в растерянности, и присутствие Наполеона их стесняло и даже раздражало, ничуть не воодушевляя. Они не спорили с тем, что должны исполнить свой долг перед родиной, дав последнее и кровавое сражение, если можно таким образом спасти ее. Но они возмущались идеей давать его в Париже, если Наполеон захочет там сражаться. Их адъютанты и подхалимы вели такие же речи. Войсковые же офицеры говорили только об отмщении за честь оружия и сообщали свои чувства солдатам. И потому, как только показывался Наполеон, со всех сторон раздавались неистовые приветственные крики и проявлялось общее чувство, но не преданности ему лично, а ожесточения против неприятеля и изменников, которые, как говорили, сдали столицу.

Впрочем, повторим, вполне естественно, что перед лицом столь великих событий люди были глубоко взволнованы. Коленкур и застал их в большом волнении: когда в ночь со 2 апреля он появился у дверей Наполеона, бездельники из Главного штаба, охранявшие эти двери, засыпали его вопросами и умоляли сказать императору правду. Коленкура не было нужды умолять. Он просто, без обиняков и без замалчивания, рассказал обо всем, что видел и слышал за время пребывания в Париже. Он не скрыл, что Наполеон сделался предметом яростного общественного гнева, и сообщил о решениях государей в его отношении.

Наполеон принял Коленкура с большой мягкостью и видимой признательностью. Он не казался ни встревоженным, ни удивленным тем, что услышал. Из различных сообщений он уже знал о некоторых фактах, приведенных Коленкуром, и догадался об остальных. Он знал об учреждении временного правительства и даже о низложении, не зная, однако, о его мотивировках. Отправив Коленкура отдыхать, Наполеон погрузился в глубокий сон.

На следующий день, 3 апреля, он провел день в смотрах и приготовлениях, то погружаясь в размышления, то оживляясь, и казался поглощенным обширным планом, к исполнению которого ему не терпелось приступить. Войска переполняли гневом рассказы старых солдат гвардии о том, что недостойные изменники сдали Париж, и они выказывали только одно желание – вырвать столицу из рук предателей. Правда, эти чувства солдат и полковых офицеров не разделяли в штабах. Посланцы из Парижа, проникшие в штабы, заявляли, что Наполеон низложен законным образом и те, кто продолжают служить ему, служат мятежнику; что теперь и сам он не кто иной, как мятежник; что настало время оставить человека, который погубил Францию и погубит и их, и примкнуть к отеческому правительству Бурбонов, расположенному принять их в свои объятия; что только с этим правительством будет достигнут мир, ибо Европа решила покончить с Наполеоном и его сторонниками; что армия сохранит звания, пенсии и заслуги, покинув лагерь, ставший лагерем мятежников, и насладится, наконец, под сенью покровительствовавшего трона, обретенной ею славой; что в противном случае ее окружат четыреста тысяч неприятелей и уничтожат до последнего человека.

Подобные речи легко проникали в усталые и озабоченные души военачальников и вызывали странную ярость не только против политических ошибок Наполеона, слишком реальных и гибельных, но и против его мнимых военных ошибок. Послушать их, так он был простым авантюристом, которому улыбнулась фортуна, и он злоупотреблял ею, пока полностью не исчерпал. В 1813 и 1814 годах он, оказывается, совершал одни промахи и совсем недавно снова ошибся, отправившись в Сен-Дизье за неприятелем, которого следовало искать в Париже. Теперь же, сделавшись от неудач сумасбродным как никогда, он хочет дать последнее сражение и истребить несчастные остатки армии.

«Что ж, пусть будет последнее сражение, – говорили они, – если нужно вернуть честь оружия и спасти Францию! Но ведь Наполеон решил дать его прямо в Париже, видимо, чтобы поубивать столько же парижан, сколько австрийцев, пруссаков и русских!» Утверждение о сражении в Париже вероломно распространяли, чтобы вызвать ненависть к готовившейся последней попытке. С притворным, а порой и искренним ужасом вопрошали: разве не безумец или варвар готов сделать Париж полем битвы и доставить государям-союзникам законный предлог превратить столицу Франции в новую Москву?

На следующий день, то есть утром 4 апреля, Наполеон, казалось, решил действовать и откровенно объяснился на этот счет с Коленкуром. Корпуса Макдональда, Удино и Жерара должны были прибыть с минуты на минуту, и он рассчитывал, предоставив им день для отдыха, передвинуть их на линию 5-го или, самое позднее, 6 апреля и атаковать неприятеля с 70 тысячами солдат. В успехе Наполеон не сомневался. С раннего утра он отдал гвардии приказ передвинуться и расположиться за Мармоном и Мортье на Эсоне, дабы стать опорой движению и освободить место для постепенно прибывавших войск. Проведя смотр отбывавших корпусов, он собрал вокруг себя офицеров и младших офицеров и обратился к ним со следующими энергичными словами:

«Солдаты, неприятель, скрыв от нас три марша, завладел Парижем. Надо его выбить из города. Недостойные французы, эмигранты, которых мы имели слабость некогда простить, объединились с врагом и водрузили белое знамя. Трусы! Они получат свою награду за это новое посягательство! Поклянемся победить или погибнуть и отомстить за оскорбление нашей родины и нашего оружия!» – «Клянемся!» – раздался в ответ общий крик. Старые офицеры отвечали с жаром, вдохновленные горячим чувством, и затем разошлись, чтобы зажечь переполнявшим их огнем своих солдат.

По окончании этой сцены Наполеон поднялся по ступеням дворца в сопровождении толпы офицеров, одни из которых были воодушевлены только что вспыхнувшим энтузиазмом, а других переполняли совершенно противоположные чувства. Тотчас вокруг маршалов собралась группа, где в один голос кричали, что безумец принял решение поставить на кон их жизни и само существование Франции и настал час ему помешать и выступить против подобного безрассудства. В этот момент появился Макдональд, не покидавший своего корпуса. Он спускался с лошади, покрытой грязью больших дорог, когда ему вручили письмо от Бернонвиля, который заклинал его, во имя дружбы и любимой им семьи, рисковавшей погибнуть в пламени в столице, покинуть тирана, сделавшегося теперь только мятежником, и перейти на сторону законного правительства Бурбонов, намеренных вернуться во Францию с миром и свободой.

Макдональд сохранил в душе чувства Рейнской армии, он был раздражен тем, что повидал и выстрадал в двух последних кампаниях, и страстно любил своих детей. Ему передавали от них весточку и сообщали, что они в Париже. Это сокрушило его сердце. Маршала окружили, сказали, что он должен присоединиться к другим военачальникам и вместе с ними положить конец опостылевшему и безрассудному режиму. Тот обещал и только попросил дать ему время переодеться в более подходящий костюм.

Так дошли до дверей кабинета Наполеона, разгорячившись до того, что не захотели покидать приемную, дабы проследить за маршалами и защитить их, если вследствие готовившейся сцены император прикажет их арестовать. Некоторые офицеры даже заявляли, что при необходимости следует Наполеона убить. Словом, случился один тех из солдатских бунтов, столь отвратительные примеры которых доставляет нам Римская империя. Следует признать, что военный мятеж явился вполне достойным окончанием столь прискорбно воинственного режима.

Маршалы вошли: то были Лефевр, Удино и Ней. Макдональд должен был подойти с минуты на минуту. Они нашли рядом с Наполеоном Бертье, Маре, Лебрена и нескольких других приближенных. Наполеон только что снял шляпу и саблю и ходил по кабинету, говоря на ходу с необыкновенной горячностью. Маршалы были печальны, смущены и не осмеливались проронить и слова. Догадываясь, что скрывается за их молчанием, и желая заставить их нарушить его, Наполеон стал их расспрашивать. Он спросил, есть ли у них новости из Парижа, на что они отвечали, что получили новости, и весьма досадные. Тогда он спросил у них, что они думают. «Всё случившееся очень мучительно и прискорбно, – сказали они, – и самое печальное в том, что не видно конца этому жестокому положению».

«Конец, – возразил Наполеон, – зависит от нас. Посмотрите на доблестных солдат, которым не надо спасать ни звания, ни награды: они готовы погибнуть ради того, чтобы вырвать Францию из рук врага. Надо идти за ними. Союзники разделены на берегах Сены, главными мостами через которую владеем мы, и рассредоточены в огромном городе. Если с силой атаковать их в таком положении, они погибнут. Парижане готовы возмутиться и не дадут им уйти без преследования, а крестьяне их прикончат. Конечно, потом союзники могут вернуться. Но Евгений ведет из Италии тридцать шесть тысяч человек, у Ожеро есть еще тридцать тысяч, у Сюше – двадцать, у Сульта – сорок. Я подтяну наибольшую часть этих сил, и здесь у меня есть семьдесят тысяч человек. С такой армией я сброшу в Рейн всех, кто выйдет из Парижа и захочет в него вернуться. Мы спасем Францию и отомстим за нашу честь, и тогда я приму умеренный мир. Что для этого нужно? Последнее усилие, которое позволит вам затем насладиться покоем после двадцатипятилетних трудов».

Доводы Наполеона, хотя и убедительные, не пришлись, казалось, по вкусу присутствовавшим. Наполеону возразили, говоря, что желание дать последнее сражение законно, но нельзя давать его в Париже, превращая столицу в новую Москву. Наполеон отвечал, что на него клевещут, рассказывая о его жажде отомстить парижанам и желании превратить Париж в поле битвы, просто он захватит неприятеля там, где его застанет, а на занимаемых союзниками позициях они неизбежно будут разгромлены. Обратившись к Лефевру, Удино и Нею, он спросил, желают ли они жить при Бурбонах. В ответ они разразились пылкими возгласами. Лефевр с горячностью старого якобинца заявил, что ничуть этого не хочет. Ней выразился на этот счет с невероятным жаром и сказал, что его дети при Бурбонах не обретут ни благосостояния, ни даже безопасности, и единственным желанным для них государем является король Римский.

«Что ж, – отвечал Наполеон, – вы думаете, что отречением я обеспечу вам и вашим детям возможность жить при моем сыне? Разве вы не видите всей лживости и коварства мысли о регентстве при короле Римском, выдуманной лишь для того, чтобы оттолкнуть вас от меня и погубить нас, разделив? Мои жена и сын не продержатся и часа, и вы получите анархию, которая за две недели приведет к Бурбонам».

Но если маршалы разразились бурными возгласами протеста, когда Наполеон говорил им о жизни при Бурбонах, то они замолчали, когда он заговорил об отречении и его возможных последствиях, не осмеливаясь сказать, но позволяя догадываться, что именно отречения они и желают. Наполеон понял это, не подав виду.

В эту минуту появился взволнованный и встревоженный Макдональд с письмом Бернонвиля в руке. «Какие новости вы нам принесли?» – спросил Наполеон. «Весьма дурные, – отвечал маршал. – Говорят, что в Париже двести тысяч неприятелей и мы намерены сражаться в самом городе. Это ужасно… Не пора ли закончить?» «Речь не о сражении в Париже, – возразил Наполеон, – а о том, чтобы воспользоваться ошибками неприятеля».

Начался спор, и когда Наполеон спросил, что за письмо у маршала в руке, Макдональд отвечал: «Сир, мне нечего скрывать от вас, прочтите его». «Мне также нечего скрывать от всех вас, – возразил Наполеон, – пусть его прочтут вслух».

Маре взял письмо и со смущением и болью подданного, сохранившего почтение и верность своему повелителю, прочитал его вслух. Наполеон выслушал чтение с пренебрежительным спокойствием, затем, не жалуясь на откровенность Макдональда, повторил, что Бернонвиль и ему подобные – всего лишь интриганы, пытающиеся в сговоре с врагом осуществить контрреволюцию; что они оставят Францию разоренной и навсегда ослабленной, что Бурбоны вовсе не умиротворят Францию, но вскоре приведут ее к возмущению, тогда как было бы легко переменить это положение за два часа, проявив немного упорства.

«Да, – отвечал Макдональд, по-прежнему сокрушаясь при мысли о сражении в Париже, – наверное, это возможно, если дать сражение в горящей столице на трупах наших детей». Не решаясь сказать, что не подчинится сам, маршал объявил, что не уверен в повиновении солдат.

Ней, казалось, был согласен с его заявлением. Подойдя к пределу, отделявшему неуважение от бунта, маршалы перекладывали на солдат свой собственный отказ повиноваться. Наполеон почувствовал это и гордо сказал: «Если солдаты не послушаются вас, они послушаются меня и по одному моему слову пойдут туда, куда я их поведу». Затем он добавил надменным тоном, не допускавшим возражений: «Удалитесь, господа, я подумаю и дам вам знать о моих решениях».

Маршалы вышли, удивленные собственной смелостью, хотя выказали ее немного, и столь восхищенные своей храбростью, что принялись хвастаться перед адъютантами и тем сделали себя куда более виновными, чем были в действительности. Удалились они, пребывая в ожидании результатов этой и в самом деле необычайной сцены, ибо никто никогда не дерзал обратиться к всемогущему Наполеону и с мелким замечанием, когда хватило бы, быть может, слова, чтобы остановить его на краю пропасти.

Оставшись с Бертье, Коленкуром и Маре, Наполеон дал выход гневу, который до сих пор сдерживал. «Вы видели, – сказал он, – как они разгорячились, когда говорили, что не хотят жить при Бурбонах, и как притихли, когда я заговорил об отречении? Его-то они и желают, ибо их убедили, что без меня, при моем сыне они смогут наслаждаться богатствами, которыми я их осыпал. Бедняги не понимают, что между мной и Бурбонами нет никого, что мои жена и сын – лишь тени, которые испарятся за несколько дней или несколько месяцев!»

Но вскоре, вновь обретя бесстрастность, с какой великий ум возвышается над событиями, Наполеон признал, что его отречение в пользу короля Римского, возможно, удовлетворит мятущиеся души, и заявил, что готов к нему, чтобы доказать всем тщетность подобной комбинации. «Я согласен, чтобы вы вернулись в Париж, – сказал он Коленкуру, – и предложили переговоры на подобной основе; и заберите с собой самых пылких маршалов, увлеченных этим планом; вы избавите меня от них, от чего я только выиграю, ибо мне есть кем их заменить. Пока вы будете занимать союзников новым предложением, я выдвинусь и покончу со всем мечом. Вам даже следует поспешить с отъездом, ибо через сутки вы уже не сможете пересечь линию аванпостов».

Наполеон довольно быстро принял предложение отречься в пользу сына как новый способ выиграть два-три дня, усыпить бдительность неприятеля, удовлетворить маршалов и избавиться от двух-трех из них, ставших особенно неудобными. Между тем он сказал Коленкуру, что если согласятся на регентство его жены при сыне, на почетных и в то же время надежных для поддержания нового порядка условиях, он, возможно, и согласится. Однако шансов на успех переговоров, которые он предполагал прервать вскоре пушечной канонадой, было весьма мало.

Придав внезапно столь новый ход событиям, следовало теперь выбрать людей для сопровождения Коленкура в Париж. Прежде всего Наполеон подумал о Нее. «Это храбрейший из людей, – сказал он, – но у меня есть люди, которые теперь будут сражаться не хуже него, а от него вы меня избавьте. Однако присматривайте за ним, он сущее дитя. Он погибнет, если попадет в руки Талейрана или Александра, и вы ничего не сможете сделать. Возьмите и Мармона, он предан мне и постоит за права моего сына. – Затем, передумав, Наполеон воскликнул: – Нет, не берите Мармона, он слишком нужен мне на Эсоне!» Тогда предложили Макдональда, которому больше поверят, чем Мармону, потому что он никогда не слыл угодником и как честный человек будет защищать порученные ему интересы, словно свои собственные. Наполеон согласился и сам составил акт условного отречения с тем тактом и убедительностью, какие привносил во все документы, выходившие из-под его пера. Затем он приказал вновь позвать маршалов.

«Я подумал, – сказал он им, – о нашем положении, о том, к чему оно вас побуждает, и решил подвергнуть испытанию лояльность государей. Они заявляют, что я являюсь единственным препятствием для всеобщего мира и счастья. Что ж, я готов пожертвовать собой, чтобы снять это предубеждение, и покинуть трон, но при условии передачи его моему сыну, который до совершеннолетия будет помещен под регентство императрицы. Такое предложение вас устраивает?»

Маршалы, которых подобное решение выводило из затруднения и полностью устраивало, ибо они предпочитали жить при принадлежавших им ребенке и женщине, нежели при чуждых им Бурбонах, испустили возгласы признательности и восхищения и с горячим волнением стали пожимать Наполеону руки, восклицая, что никогда в жизни он не был так велик.

После этих свидетельств, которые Наполеон принял без особого удовлетворения, не показывая, однако, своих чувств, он сказал: «Но теперь, когда я снизошел к вашим желаниям, вы обязаны защищать права моего сына, которые являются и вашими правами, защищать их не только мечом, но и своим моральным авторитетом». Затем он объявил, что выбрал двух из них для сопровождения герцога Виченцы в Париж для переговоров о регентстве Марии Луизы. Он назначил Нея и Макдональда, упомянув, что сначала подумал о Мармоне, и объяснив, почему от него отказался. Ней был крайне польщен его выбором. Макдональд был тронут, ибо никогда не входил в круг личных друзей императора. «Маршал, – сказал ему Наполеон, – я долго имел против вас предубеждение, но вам известно, что такового больше нет. Я знаю вашу честность и уверен, что вы будете самым твердым защитником интересов моего сына». С этими словами он протянул ему руку, которую Макдональд горячо сжал в своих руках, обещая оправдать доверие, выказанное ему императором в данных обстоятельствах, каковое обещание вскоре благородно сдержал. Между тем, хотя Наполеон и отказался посылать Мармона в Париж, он позволил полномочным представителям забрать его с собой при проезде через Эсон, если они сочтут его присутствие полезным.

Покончив с объяснениями, Наполеон зачитал акт, только что им составленный: «Поскольку союзнические державы провозгласили, что Император Наполеон является единственным препятствием для установления мира в Европе, Император Наполеон, верный своей присяге, заявляет, что готов оставить трон, расстаться с Францией и даже с жизнью ради блага родины, неотделимого от прав его сына, прав регентства Императрицы и законов Империи. Писано в Фонтенбло, 4 апреля 1814 года».

Поскольку текст получил единодушное одобрение, Наполеон взял перо, подписал его, вручил Коленкуру и отослал троих послов, по-прежнему более склонный сражаться, нежели вести переговоры, и решивший прервать новые переговоры, которым предстояло завязаться в Париже, пушечными залпами, если подготовленные им средства не успеют выскользнуть из его рук.

Маршалы с Коленкуром без промедления покинули Фонтенбло и отправились к государям-союзникам. Они должны были проехать через Эсон, согласно намерениям Наполеона и чтобы спросить в штаб-квартире Шварценберга разрешения пересечь линию аванпостов. Прибыв в Эсон в пять часов пополудни, они нашли там Мармона, рассказали ему о порученной им миссии и о том, что ему разрешено разделить ее с ними. К их великому удивлению, маршал выказал холодность, смущение и несклонность сопровождать их. Несчастный, увы, попался во все ловушки, которые ему расставляли уже четыре дня.

С ним встретился посланный к нему накануне бывший адъютант Монтессюи, передал ему письма временного правительства и присовокупил к ним собственные увещевания, взявшись за дело так, чтобы проникнуть в душу, все закоулки которой ему были известны. Обратившись сначала к патриотизму Мармона, он затем обратился к его тщеславию и притязаниям. Он не преминул сказать, что в последней кампании Мармон покрыл себя славой; что из всех маршалов только он столь политически дальновиден и может понять требования обстоятельств; что обстоятельства требуют отречься от Наполеона и перейти на сторону временного правительства; что Мармон сыграет в армии такую же роль, какую Талейран играет в политике, если поможет свершению этого превосходного дела; что при Бурбонах ему останется только выбрать себе положение, ибо после оказанных им услуг он получит всё, что ему причитается; что он спасет страну и будет за это великолепно вознагражден.

Конечно, в сказанном Мармону было немало правды, и говоривший был совершенно искренен. Простым гражданам, свободным от личных обязательств, не понимавшим военной ситуации и не знавшим, остались ли шансы разбить коалицию и вырвать из ее рук побежденную Францию, действительно лучше всего было примкнуть к Бурбонам и пытаться добиться с ними менее жестких условий мира и менее деспотического правительства. Но подобные соображения не могли касаться офицера и солдата, осыпанного милостями Наполеона и связанного приказом, священным для всякого воина, пока он не будет от него освобожден. Мармон имел приказ охранять Эсон; и это было нужно не только Наполеону, но и Франции, ибо пока у Наполеона оставалась внушительная военная сила, путем переговоров можно было добиться значительного улучшения не только его участи, но и участи Франции.

Конечно, солдат не перестает быть гражданином, и, будучи солдатом и проливая кровь за родину, он не теряет права интересоваться ее судьбами и содействовать ее процветанию. Мармон мог бы помчаться в Фонтенбло к Наполеону, достучаться до его сердца, говорить с ним во имя Франции, умолять его не раздирать ее более и уступить Бурбонам, более способным, нежели он, примирить ее с Европой и сделать свободной. Если бы Наполеон его не послушал, он мог отдать ему свой меч и занимаемый пост и публично примкнуть к временному правительству, доставив ему нечто весьма ценное, чем мог располагать, не проявляя неблагодарности и не совершая предательства, – свой пример. Без такого предварительного демарша тайная сдача врагу позиции на Эсоне означала подлинное предательство.

И тем не менее Мармон вовсе не обладал душой предателя. Он был тщеславен, амбициозен и слаб, а этих недостатков, к несчастью, довольно в чрезвычайных обстоятельствах, чтобы привести к поступкам, осуждаемым потомками. Несчастный выслушал всё сказанное о его военных и политических талантах, о положении, какого может достичь, и услугах, какие может оказать, и согласился, поддавшись на приманку высокого положения, вступить в переговоры со Шварценбергом, переместившимся ради них в Пети-Бур.

После многочисленных согласований тайно договорились о следующем. Мармон со своим армейским корпусом покинет Эсон на следующий день и выйдет на Нормандскую дорогу, где и предоставит себя в распоряжение временного правительства. Понимая последствия подобного акта, – ибо он отнимал у Наполеона не только треть армии, но и важнейшую позицию на Эсоне, – Мармон обговорил, что монархи-союзники, если Наполеон попадет в их руки, будут уважать его жизнь, свободу и прошлое величие и позволят удалиться в безопасное и приличествующее его положению место. И эта единственная оговорка, продиктованная раскаянием, клеймила поступок Мармона, ибо обнаруживала, какое значение он сам ему придавал.

Заключенные письменно условия были переданы князю Шварценбергу. Но Мармону недостаточно было соблазниться самому, требовалось еще соблазнить и других, привлечь на свою сторону дивизионных генералов, помещенных под его начало, ибо без их содействия трудно было заставить войска совершить условленное движение. Впрочем, вовлечь генералов было не слишком трудно. Они ничего или почти ничего не знали об общем положении; не знали, можно ли вырвать Францию из рук коалиции посредством последнего сражения. Они думали так же, как думали тогда все, – что Наполеон, погубив уже большинство из них, готов погубить ради своего упрямства и последних выживших. Мармон сказал им, что Наполеон, наделав множество ошибок и допустив союзников в Париж, теперь хочет совершить неслыханное безумство и атаковать их прямо в Париже, силами пятидесяти тысяч против двухсот тысяч, рискуя погубить оставшихся у него солдат и похоронить их под руинами Парижа и Франции. Можно было, конечно, представить положение и так. Что же ответили Мармону генералы, к которым он обратился? Они ответили, что нельзя ввязываться с Наполеоном в эту ужасную авантюру, что они должны сами положить предел несчастьям Франции и готовы последовать за Мармоном на Версаль, как только получат от него приказ. Фактический переход на сторону противника стал для них лишь законным и насущно необходимым способом отречения от безумца.

Вот в этих узах и запутался Мармон, когда маршалы прибыли на Эсон. Поначалу он не решился объясниться и отказался идти с ними в Париж под каким-то пустым предлогом. Между тем, поскольку душа его была неспособна ни задумать предательство, ни нести его бремя, он в конце концов признался во всем Макдональду и Коленкуру, приукрасив свое поведение и мотивировав его всеми доводами, какие мог представить и какие весьма походили, следует сказать, на те, что подвигли и самих маршалов требовать от Наполеона отречения. Пылко осудив поступок Мармона, Макдональд постарался убедить его, что он может исправить ошибку, если потребует у Шварценберга вернуть ему его обязательство, сославшись на условное отречение Наполеона, каковая жертва обязывала их всех энергично отстаивать права его сына. Затем ему следовало отправиться в Париж защищать дело короля Римского перед государями. Мармону, ничего не возразившему на доводы Макдональда, казалось, всё же претило входить в подобное противоречие с самим собой, и он остался погруженным в сомнения. Сначала он было выказал готовность бежать в Фонтенбло и просить Наполеона о снисхождении, признав перед ним свою вину, но из страха или из смущения не последовал верному порыву и вернулся к совету Макдональда – забрать свое обязательство у князя Шварценберга и идти в Париж защищать вместе с маршалами дело короля Римского, приостановив все движения армейского корпуса до своего возвращения.

Мармон вновь вызвал к себе своих генералов, рассказал им о новом положении дел, объявил об условном отречении Наполеона и намерениях завязать на этой основе переговоры и договорился с ними приостановить все движения до получения от него новых приказов. Затем он присоединился к Коленкуру и маршалам и, по получении разрешения пересечь аванпосты, последовал с ними в Пети-Бур. Однако, прибыв на место, он не захотел входить одновременно с другими маршалами под тем предлогом, что ему нужно объясниться со Шварценбергом наедине.

Коленкуру и маршалам, попав в замок, пришлось вступать в пререкания сначала со Шварценбергом, который невозмутимо поддерживал холодную политику австрийского правительства, а затем с кронпринцем Вюртембергским, говорившим о Наполеоне и Франции в весьма горьких выражениях. Во время этих неприятных бесед и было получено испрошенное разрешение отправляться в Париж. Полномочные представители Наполеона отбыли и на выходе обнаружили маршала Мармона, их ожидавшего и добившегося, по его словам, от князя Шварценберга возвращения своего обязательства. Несмотря на его утверждение, всё заставляет верить, что князь возвратил ему обязательство лишь на время переговоров, успех которых в его глазах был невозможен, и при условии исполнения обязательства, если переговоры будут прерваны. Это доказывается тем, что соглашение с Мармоном было немедленно предано огласке.

Коленкур и маршалы прибыли в особняк на улице Сен-Флорантен 5 апреля в час или два часа ночи и имели с членами временного правительства первую беседу, краткую и холодную, которая могла превратиться и в бурную, если бы вопрос не должен был решаться в другом месте. Время было позднее, и король Пруссии уже удалился в свою резиденцию. Император Александр, проживавший в доме Талейрана, тотчас принял посланцев Наполеона. Прежде чем подвергать государя влиянию вновь прибывших, Талейран, опасавшийся переменчивости этого характера, постарался закрепить в уме Александра идеи, к которым уже пытался его склонить, и повторил все свои доводы и мысль о том, что разум и справедливость не велят оставлять людей, которые скомпрометировали себя, доверившись могуществу и слову государей-союзников. Талейран не ограничился этой предосторожностью и приставил к императору Александру своего рода сторожа, генерала Дессоля, человека твердого, преданного делу Бурбонов не из корысти, а по убеждению, и способного постоять за свое мнение при любых обстоятельствах.

Александр принял Коленкура и маршалов с присущей ему любезностью, которую охотнее всего демонстрировал в присутствии французских военных. Похвалив их за подвиги в последней кампании и за героическую преданность, с какой они исполняли свой воинский долг, он добавил, что по исполнении долга для них настал час выбрать между человеком и родиной и более не приносить в жертву родину из преданности человеку. Он заверил посланников в том, что у союзников нет соглашения с Бурбонами и они склоняются к последним скорее по необходимости, нежели по предпочтению;

а потому готовы принять правительство по указке присутствующих депутатов армии, при условии, что в этом правительстве не будет ничего пугающего для Европы. И еще более польстив своим собеседникам, Александр добавил: «Договоритесь меж собой, господа, примите удобную вам Конституцию, выберите человека, более всего для нее подходящего, и если придется выбрать нового главу Франции среди вас, собравших столько титулов своими услугами и славой, мы согласимся от всего сердца и примем его с готовностью, лишь бы он не угрожал нашему покою и независимости».

Отвечая на лестные намеки Александра, каковые, будь они серьезны, могли относиться только к Бернадотту, маршал Ней дал понять, что среди военных только один достиг той высоты, с какой можно править народами, но, будучи осужден фортуной, сам устранился посредством отречения; что после него ни один военный не дерзнет выказывать подобные притязания, а единственный, кто осмелится, возможно, об этом думать, запятнан французской кровью и возмутит все сердца; что сын Наполеона со своей матерью в качестве регента представляют единственно возможное правительство для армии и Франции.

После того как это предложение было ясно сформулировано, Ней и Макдональд по очереди, с горячностью и чисто военным красноречием, выступили в защиту дела короля Римского. Они восстали против идеи возвращения Бурбонов и постарались показать, как трудно будет заставить новую Францию принять их и как им самим будет трудно принять незнакомую им страну. Вероятность же несовместимости чувств между монархами и страной способна привести к досадным волнениям и обмануть надежды на покой, возлагаемые Европой на реставрацию старой династии. Затем они указали на приемлемость для грядущих поколений правительства одного с ними происхождения, состоявшего из людей, управлявших государственными делами в течение двадцати лет, ненавидевших систему беспрерывной войны не менее самой Европы и возглавляемых принцессой, не способной вызвать недоверия государей-союзников, ибо она дочь одного из них. Заговорив об армии, маршалы сказали, что кое-что причитается и воинам, проливавшим за Францию кровь и готовым пролить всю оставшуюся, если понадобится: их не следует заставлять жить при монархах, которые будут им льстить, ненавидя их, а следует поместить их при сыне генерала, на протяжении двадцати лет водившего их к победе.

Высказанные с крайней пылкостью соображения маршалов произвели на Александра видимое впечатление. Попытавшись возразить им, скорее чтобы побудить привести все доводы, нежели их оспорить, император упомянул о недавних актах Сената, заметил, что уже сделано немало шагов к реставрации старой династии и что за нее без колебаний выступили самые именитые представители Революции и Империи.

При первых же словах о Сенате маршал Ней не смог сдержать гнева. «Жалкий Сенат, – воскликнул он, – мог бы избавить нас от стольких бед, если бы воспротивился страсти Наполеона к завоеваниям, жалкий Сенат, неизменно угодливо повиновавшийся воле человека, которого ныне называет тираном! По какому праву он возвышает голос в эту минуту? Он молчал, когда должен был говорить, как же он смеет говорить теперь, когда всё повелевает ему молчать?! Большинство господ сенаторов безмятежно наслаждались своим положением, в то время как мы орошали Европу своей кровью. У них нет никакого права жаловаться на императорский режим, это мы, военные, выносили всю его суровость; и если они осмеливаются заявлять претензии, забыв о всяких приличиях, поставьте нас перед ними, сир, и вы увидите, сможет ли их низость возвысить голос в нашем присутствии».

Взволнованный его словами Александр, казалось, был готов согласиться на встречу маршалов с главными сенаторами. Генерал Дессоль, видя, как ускользает из-под ног почва, попытался вмешаться в дискуссию. Он сделал это с горячностью и даже некоторой грубостью. Его несколько раз перебивали, спор стал беспорядочным и ожесточенным. Не находя поддержки, Дессоль воззвал к лояльности Александра и в некотором роде поставил ему на вид, что на пути восстановления Бурбонов зашли слишком далеко, чтобы отступать, что множество честных людей уже скомпрометировали себя, доверившись государям-союзникам, и будет нелояльно их покинуть. Этот честный, но несколько эгоистичный довод, уже приводившийся Талейраном, совсем не шел благородному характеру Дессоля, который руководствовался бескорыстными убеждениями; он также задел императора Александра. Государь гордо отвечал, что никому никогда не придется жалеть о том, что он доверился ему и его союзникам, что речь идет не о личных интересах, а о судьбах Франции, Европы и всего мира, а значит, следует руководствоваться более высокими соображениями. Прервав беседу, продлившуюся почти всю ночь, и отметив, что из государей присутствует он один, Александр приветливо отослал маршалов, назначив им встречу в середине дня, дабы сообщить, какое решение примут по зрелом размышлении монархи-союзники.

Хотя в отношении реставрации Бурбонов было сделано слишком много шагов, дело короля Римского и Марии Луизы казалось небезнадежным, и маршалы ушли с первой встречи с большими надеждами. Они отправились к маршалу Нею, чтобы провести у него остаток ночи и дождаться ответа государей-союзников.

Но в то время как этот важный вопрос с переменными шансами на успех обсуждался в доме на улице Сен-Флорантен, он решился в другом месте, и не с помощью доводов верных или неверных, а с помощью наихудшего из доводов – предательства. Как мы знаем, Наполеон не придавал большого значения переговорам маршалов и надеялся только на план перехода через Эсон, задумав сокрушить союзников или похоронить себя вместе с ними под руинами Парижа. Нуждаясь в Мармоне, который командовал корпусом, расположенным на Эсоне, он вызвал его в Фонтенбло, дабы отдать ему последние инструкции. Догадываясь, однако, что Мармон последовал за маршалами в Париж, Наполеон приказал прислать к нему замещавшего его генерала.

Передать приказ он доверил полковнику Гурго. Храбрый и преданный полковник не всегда соблюдал при передаче приказов императора уместную меру, выказал крайнее удивление тем, что не застал Мармона на посту и почти угрожающим тоном потребовал офицера, командующего вместо него. По тону Гурго можно было подумать, что он представляет разгневанного повелителя, осведомленного о том, что произошло в Пети-Буре между Мармоном и Шварценбергом. Однако это было не так, Наполеон и полковник Гурго ничего не знали.

В отсутствие Мармона командовал генерал Суам. Гурго тем же тоном заговорил и с ним, и с генералами Компаном, Бордесулем и Мейнадье, а в довершение несчастья в ту же минуту прибыл новый приказ, на сей раз письменный, адресованный непосредственно Суаму и предписывавший ему незамедлительно прибыть в Фонтенбло. То было естественное следствие заведенного в Главном штабе обычая повторять в письменном виде все устные приказы императора. Старому Суаму это простое соображение в голову не пришло, он был поражен тоном полковника Гурго, еще более поражен письменным повторением приказа и, чувствуя за собой вину, ибо совесть его была нечиста, тотчас задумал самый неудачный маневр.

Наполеон, по его мнению, обо всем узнал: не только о тайном соглашении Мармона со Шварценбергом, но и о том, что к маршалу примкнули дивизионные генералы 6-го корпуса. И теперь император вызывает их в Фонтенбло, чтобы арестовать и, быть может, даже расстрелять. Суам был революционным генералом, превосходным солдатом, старым другом Моро, сохранившим к Наполеону глухую неприязнь всех генералов Рейнской армии, республиканцем в душе и вполне привычным к революционным методам, чтобы с легкостью поверить, что Наполеон способен на насильственные акты подобного рода. Он тотчас собрал своих соратников, сказал им, что Наполеон, очевидно, осведомлен о происшедшем и вызывает их к себе, чтобы расстрелять, и что он, Суам, не расположен принимать подобный конец спокойно. Генералы держались того же мнения и согласились на предложение Суама выполнить соглашение, заключенное со Шварценбергом, не дожидаясь возвращения Мармона: переправиться через Эсон и перейти на сторону временного правительства.

Они немедленно предупредили князя Шварценберга и его заместителей о своем скором выдвижении и, опасаясь натолкнуться на сильное сопротивление со стороны войск, приказали всем полковым офицерам, от полковников до младших лейтенантов, выдвигаться вместе с солдатами. Приказ был отдан из страха, что офицеры соберутся для беседы, обменяются размышлениями, а возможно и сомнениями, и поднимут мятеж против командиров, разгадав их предательство.

Приняв эти меры предосторожности, генералы перевели 6-й корпус через Эсон около четырех часов утра 5 апреля, в то самое время, когда маршалы совещались на улице Сен-Флорантен, и в полной тишине выдвинулись к неприятельским аванпостам. Войска повиновались, не ведая о том, что их вынуждали совершить, предполагая, что это либо следствие отречения, слух о котором разнесся вечером, либо согласованное движение, чтобы застать врасплох неприятеля. Однако при виде солдат союзников, мирно стоявших по сторонам дороги и пропускавших их, не открывая огня, французы начали подозревать неладное, а вскоре начали роптать. Некоторые офицеры, сообщники измены, пытались успокоить солдат под различными предлогами и заставляли продолжать движение на Версаль. Но ропот нарастал с каждым шагом, и всё предвещало мятеж сразу по прибытии в Версаль.

Так перешел на сторону неприятеля 6-й корпус, за исключением одной дивизии, дивизии генерала Люкота, который отказался выполнять приказ, показавшийся ему подозрительным. Линия Эсона оказалась оголенной, а 6-й корпус, столь необходимый Наполеону для осуществления его планов, был полностью потерян.

Тем временем послание от императора России возвестило представителям Наполеона, что их ждут на улице Сен-Флорантен.

Александр, в окружении короля Пруссии и послов коалиции, принял маршалов, представленных Коленкуром, столь же дружелюбно, что и накануне. Он еще раз повторил все уже излагавшиеся доводы против оставления Наполеона на французском троне, но гораздо менее твердо привел доводы против регентства Марии Луизы, высказавшись на эту тему без категоричности и даже оставив возможность продолжения дискуссии.

Таковая и в самом деле возобновилась; маршалы с необычайной пылкостью повторили то, что уже говорили против возвращения Бурбонов и дошли почти до угрозы, упомянув об оставшихся у Наполеона силах и о преданности, которую он найдет с их стороны для защиты прав короля Римского. Александр в видимом замешательстве смотрел то на собеседников, то на союзников, будто раздумывая о другом решении, нежели то, что ему было поручено официально огласить, когда вдруг вошел адъютант и шепотом обратился к нему по-русски. Коленкур, немного понимавший этот язык, догадался, что царю сообщили об отходе 6-го корпуса. «Весь корпус?» – переспросил царь, не расслышав. – «Да, весь», – отвечал адъютант.

Александр вернулся к беседе с переговорщиками, но был рассеян и будто едва слышал то, что ему говорили. Затем он ненадолго удалился, чтобы наедине переговорить с союзниками, но вскоре возвратился и теперь вел себя твердо, говорил решительно и объявил, что следует отказаться и от Наполеона, и от Марии Луизы. Франции и Европе подходят только Бурбоны; армия, от имени которой здесь говорят, уже разделилась, ибо он только что узнал о переходе под знамена временного правительства целого корпуса, и вся армия, несомненно, последует его верному примеру и тем самым окажет Франции услугу. Слава и интересы армии будут тщательно соблюдены, а призванные на трон принцы будут опираться на нее. Наполеону же надлежит довериться лояльности государей-союзников: с ним и c его семьей обойдутся приличествующим его прошлому величию образом.

Произнеся эти слова, Александр удержал на несколько минут Коленкура и в краткой беседе дал ему понять, что последние сомнения союзников рассеялись вследствие события, случившегося ночью на Эсоне, ибо с этой минуты стало понятно, что Наполеон более не способен что-либо предпринять и ему остается только покориться судьбе. Император Александр повторил заверения в самом великодушном обращении с Наполеоном, не скрыл, что, возможно, поторопился, предложив остров Эльба, но добавил, что выполнит обязательство, и недвусмысленно обещал добиться предоставления Мари Луизе и королю Римскому княжества в Италии. Затем он отослал Коленкура, настояв, чтобы тот как можно скорее возвращался с полномочиями от своего повелителя, дабы завершить переговоры, ибо с часу на час положение Наполеона ухудшалось настолько же, насколько улучшалось положение Бурбонов, и возмещения, которые были готовы ему предоставить, могли сильно уменьшиться.

Так свершилось отступничество маршала Мармона. Если бы поступок маршала состоял в том, что он предпочел Бурбонов Наполеону, мир – войне, надежду на свободу – деспотизму, не было бы ничего проще, законнее и благовиднее. Но, даже не учитывая долг благодарности, нельзя забывать, что Мармон был облечен личным доверием Наполеона, вооружен и занимал на Эсоне позицию основополагающего значения. Оставление такой позиции со всем армейским корпусом, вследствие тайного соглашения с князем Шварценбергом, означало не выбор гражданина, свободного в своих желаниях, между одним правительством и другим, а выбор солдата, переметнувшегося на сторону врага!

Три полномочных представителя вернулись в Фонтенбло с окончательным ответом государей-союзников к вечеру 5 апреля. Маршал Ней, осыпанный ласками временного правительства, взялся раздобыть и доставить безусловное отречение Наполеона. Поэтому он не дождался двух своих коллег, желая то ли остаться наедине с самим собой, то ли быстрее сдержать данные обещания. Наполеона он нашел уже осведомленным об отречении 6-го корпуса, как никто точно оценившим его военные и политические последствия, впрочем, спокойным и выказывающим тем больше величия, чем сильнее ожесточалась против него фортуна. Наполеон вежливо поблагодарил Нея за выполнение миссии, но не стал расспрашивать, догадавшись по его поведению и по тому, как он торопился прибыть первым, что маршал горит желанием содействовать развязке и поставить ее, быть может, себе в заслугу. Он почти безответно выслушал всё, что хотел сказать Ней, а тот долго распространялся о бесповоротном решении государей, о невозможности добиться его изменения, о воодушевлении, с каким выступали в Париже за мир и за Бурбонов, о состоянии разрухи в армии и о невозможности добиться от нее новых усилий. Тем не менее он не отступил от должного почтения к повелителю, перед которым он и его товарищи по оружию усвоили обыкновение склонять голову.

Терпеливо и холодно выслушав маршала, Наполеон отвечал, что подумает и даст знать о своем окончательном решении завтра. После встречи Ней, торопясь исполнить обещание, поспешил составить Талейрану письмо. Рассказывая о возвращении в Фонтенбло и безуспешности утренних переговоров, ставшей следствием, писал он, непредвиденного события (события на Эсоне), Ней добавлял, что Наполеон, убедившись, что поставил Францию в критическое положение и ему теперь невозможно самому спасти ее, выказал решимость предоставить свое безусловное отречение. Вслед за этим утверждением, по меньшей мере преждевременным, маршал добавлял, что надеется сам доставить подлинный и безоговорочный акт отречения. Письмо было отправлено из Фонтенбло в половине двенадцатого вечера.

Коленкур и Макдональд прибыли тотчас вслед за Неем. Наполеон уже крепко спал. Разбудив его, они рассказали ему с теми же подробностями, что и Ней, но в иных выражениях, обо всем, что произошло в Париже со вчерашнего дня. Они не скрыли, что, по их глубокому убеждению, как ни мучительно им высказываться подобным образом, ему остается только предоставить свое безусловное отречение, если он не хочет ухудшить свое личное положение, лишить жену, сына и братьев всякого шанса на приличное содержание и навлечь на Францию новые и непоправимые несчастья. Этот совет, повторявшийся раз за разом, хоть и выраженный в почтительных выражениях, надоел Наполеону. Он отвечал с нетерпением, что у него осталось еще довольно ресурсов, чтобы так скоро принимать столь чрезвычайное предложение. «А Евгений, – воскликнул он, – а Ожеро, Сюше, Сульт и пятьдесят тысяч солдат, оставшихся у меня здесь? Вы полагаете, этого мало? Впрочем, посмотрим. До завтра». И показав, что уже поздно, он отправил переговорщиков отдыхать, засвидетельствовав им, до какой степени ценит их благородство и деликатность.

Едва отослав их, Наполеон тотчас вернул Коленкура, которого уважал не больше, чем Макдональда, но которому привык доверять. Все следы гнева исчезли. Он объяснил, насколько удовлетворен поведением Макдональда, который в эту минуту вел себя, будучи давнишним врагом, как преданный друг, со снисходительностью отозвался о переменчивости Нея и добавил, выразившись в отношении своих соратников со слегка пренебрежительной мягкостью: «Ах, люди, люди, Коленкур!.. Мои маршалы постыдились бы вести себя как Мармон, ибо говорят о нем с негодованием, но досадуют, что позволили ему настолько обойти себя на пути фортуны… Разумеется, им хотелось бы, не бесчестя себя, как он, обрести те же заслуги в глазах Бурбонов».

О Мармоне он говорил с печалью, но без горечи. «Я обращался с ним как с ребенком, – сказал он. – Мне нередко приходилось защищать его от товарищей, не ценивших его ум и судивших о нем по тому, каков он в сражении, ни во что не ставивших его военные дарования. Я сделал его маршалом и герцогом из личной симпатии, из снисхождения к воспоминаниям детства, и должен сказать, что рассчитывал на него. Он единственный, быть может, о чьем отступничестве я не подозревал, но тщеславие, амбиции и слабость его погубили. Несчастный не ведает, что его ждет: его слава поблекнет.

Я более не думаю о себе, поверьте, моя карьера окончена или же близка к окончанию. Да и разве хотелось бы мне ныне править людьми, уставшими от меня и спешащими отдаться другим? Я думаю о Франции, которую ужасно оставлять в таком состоянии, без границ, когда она имела такие прекрасные границы! Это одно из самых горестных унижений, Коленкур, свалившихся на мою голову. Оставить Францию столь малой, когда я хотел сделать ее столь великой! Ах, если бы эти глупцы не оставили меня, я за четыре часа вернул бы ей величие, ибо, поверьте, союзники на их нынешней позиции обречены на гибель. Несчастный Мармон помешал. Ах, Коленкур, как радостно было бы возвысить Францию за несколько часов! Что же теперь делать? У меня осталось около 150 тысяч человек, – с теми, кто у меня здесь, и с теми, кого привели бы Евгений, Ожеро, Сюше и Сульт. Но мне пришлось бы передвинуться за Луару, увлечь за собой неприятеля, беспредельно усилить разорение Франции, подвергнуть испытанию верность многих, кто окажется, быть может, не лучше Мармона, и всё это ради продолжения правления, которое, как я вижу, подходит к концу. Я не чувствую себя на это способным.

Конечно, всё можно было бы восстановить, продолжив войну. До меня отовсюду доходит, что крестьяне Лотарингии, Шампани и Бургундии истребляют отдельные подразделения. Народ вскоре возненавидит неприятеля;

в Париже утомятся великодушием Александра. Царь умеет очаровывать, он нравится женщинам, но даже столь любезный победитель вскоре возмутит национальные чувства. К тому же приближаются Бурбоны, и Бог знает, что за ними последует! Сегодня они хотят примирить Францию с Европой, но что будет с ней самой завтра! Бурбоны несут внешний мир, но внутреннюю войну. Не далее как через год вы увидите, что они сделают со страной. Талейрана они не оставят и на полгода…

Есть много шансов на успех в продолжении борьбы, шансов политических и военных, но ценой ужасных невзгод… Впрочем, пока нужен не я. Мое имя, мой образ, мой меч – всё это наводит страх. Надо сдаться. Я вызову маршалов, и вы увидите их радость, когда я избавлю их от затруднения и позволю им поступать, как Мармон, не платя за это честью».

Полная отрешенность и снисходительность к людям происходили от величия духа и осознания собственных ошибок. Если неутомимые соратники Наполеона в самом деле были тогда столь утомлены, то это потому, что он достиг предела человеческих сил и не смог остановиться на мере людей и вещей. Устали не только они, устал весь мир, и отступничество не имело другой причины.

Затем Наполеон заговорил об уготованной ему участи. Он согласился на остров Эльба и выказал необычайную сговорчивость в том, что касалось его лично. «Знаете, – сказал он Коленкуру, – мне ничего не нужно. У меня было 150 миллионов, сбереженных с цивильного листа, которые принадлежали мне, как принадлежат служащему сбережения с жалованья. Я всё отдал армии и о том не жалею. Пусть предоставят средства на жизнь моей семье, только это мне и нужно. Что до моего сына, он станет эрцгерцогом, и, быть может, это для него лучше, чем французский трон. Сумел бы он на нем удержаться? Но мне хотелось бы Тоскану для него и его матери. Такое расположение поместит их в соседстве с островом Эльба, и тем самым я получу средство видеться с ними».

Коленкур отвечал, что король Римский никогда не получит подобного удела и что благодаря Александру он получит, самое большее, Парму. «Как! – воскликнул Наполеон. – Даже не Тоскану в обмен на Французскую империю!..» Вслед за сыном он подумал об императрице Жозефине, принце Евгении, королеве Гортензии и настоял, чтобы их участь была обеспечена. «Впрочем, – сказал он дальше, – всё это решится без затруднений, ибо союзники не будут столь мелочны, чтобы из-за них пререкаться. Но армия и Франция! Вот о ком надо бы подумать. Поскольку я оставляю трон и, более того, складываю свой меч, имея еще столько средств им воспользоваться, не обладаю ли я правом претендовать на некоторую компенсацию? Нельзя ли улучшить французскую границу, поскольку сила, которую получит в результате Франция, будет уже не в моих руках, а в руках Бурбонов? Нельзя ли оговорить для армии сохранение всех льгот, таких как звания, титулы, земли? Нельзя ли сохранить триколор, который армия со славой пронесла по всему миру? Наконец, поскольку мы сдаемся без боя, когда нам было бы так легко пролить еще столько крови, не обязаны ли нам кое-чем, поскольку я, я один, предмет всеобщего страха и всеобщей ненависти, ничем из этого уже не сумею воспользоваться?»

Коленкур попытался рассеять заблуждения Наполеона, показав, что ему не дано обговаривать столь великие и почтенные темы; что согласно основополагающему принципу его отречения право представлять Францию и вести от ее имени переговоры переходит к временному правительству; что Наполеона никто не будет слушать. «Но разве временное правительство обладает иной силой, кроме той, что даю ему я, оставаясь в Фонтенбло с остатками армии? – возразил Наполеон. – Когда я покорюсь, а со мною и армия, вся его сила обратится в ничто;

его будут слушать не более, чем нас, и ему придется замолчать».

Коленкур настойчиво пытался вернуть Наполеона к единственному предмету, который его теперь касался, то есть к нему самому и его семье. Тогда бывший властелин мира в нетерпении воскликнул: «Так меня хотят заставить обсуждать только ничтожные денежные вопросы!.. Это недостойно меня. Займитесь моей семьей вы, Коленкур. Что до меня, мне ничего не нужно. Пусть мне дадут пенсию инвалида, и довольно!»

После этих бесед, заполнивших ночь и утро 6 апреля, после написания акта, содержавшего окончательное отречение, Наполеон вызвал к себе маршалов, чтобы известить их о своих последних решениях. Войдя к нему и еще не зная, на что он решился, маршалы возобновили свои сетования: вновь принялись говорить, что армия истощена и в ней не осталось крови, которую еще можно пролить, так много она ее пролила. Они так торопились получить возможность бежать к новому правительству, что впервые дошли бы, быть может, если бы столкнулись с сопротивлением, до потери почтения к Наполеону. Но Наполеон, не без умысла оставив их на несколько минут в подобной тревоге, сказал наконец:

«Успокойтесь, господа. Ни вам, ни армии не придется более проливать кровь. Я согласен на безусловное отречение. Я хотел бы обеспечить как ради вас, так и ради моей семьи, передачу трона моему сыну. Полагаю, такая развязка принесла бы вам даже больше пользы, чем мне, ибо тогда вам пришлось бы жить при правительстве, сообразном вашему происхождению, вашим чувствам и интересам. Это было возможно, но недостойное отступничество лишило вас положения, какое я надеялся вам обеспечить. Без отхода 6-го корпуса мы смогли бы и это, и многое другое, мы восстановили бы Францию. Случилось иначе… Я повинуюсь своей участи, повинуйтесь и вы своей. Покоритесь жизни при Бурбонах и верно им служите. Вы желали покоя, вы его получите. Увы! Дай Бог, чтобы мои предчувствия меня обманули!.. Наше поколение не создано для покоя. Мир, которого вы желаете, уничтожит вас на ваших перинах быстрее, чем уничтожила бы война на биваках». После этих слов, произнесенных печальным и торжественным тоном, Наполеон зачитал акт о своем отречении, составленный в следующих выражениях:

«Поскольку союзнические державы провозгласили, что Император Наполеон является единственным препятствием для восстановления мира в Европе, Император Наполеон, верный своей присяге, заявляет, что отрекается от тронов Франции и Италии для себя и своих наследников, потому что нет такой личной жертвы, даже жертвы жизнью, какую он не готов принести ради интересов Франции».

Выслушав своего повелителя, маршалы бросились к нему, чтобы благодарить за принесенную жертву, и повторили то, что уже говорили по поводу его отречения. Он позволил их тайной радости эту последнюю лесть и дал им говорить, ибо не хотел унижать ни себя, ни их ничтожными упреками. К тому же, кто сделал их такими? Он сам сломал их деспотизмом и бесконечными войнами, исчерпавшими их силы; он не имел права жаловаться и поступал благородно, признавая неизбежные последствия своих ошибок и покоряясь им без унизительной для себя и других огласки.

Затем условились, что Коленкур, сопровождаемый, как и прежде, маршалами, отправится в Париж, чтобы доставить Александру окончательный акт отречения; что он останется его держателем и обменяет на договор, который обеспечит императорской семье приличествующее содержание. Наполеон еще раз настоял, чтобы усилия, если понадобится, прилагались только в том, что касается его сына и близких. Он отослал маршалов и сердечно пожал руку Коленкуру, неизменному обладателю его доверия.

Коленкур и оба маршала без промедления отправились в Париж, куда прибыли к вечеру 6 апреля. В полночь они были у императора России, который ожидал их с крайним нетерпением, разделяемым временным правительством и его многочисленными сторонниками. Хотя отступничество 6-го корпуса уменьшило страх перед Наполеоном, а заверения Нея и других военных почти не оставили сомнений в скором присоединении армии, всех по-прежнему охватывал ужас при мысли о том, что мог натворить удалившийся в Фонтенбло гений, которого чтили испытываемым перед ним страхом, не прекращая бесчестить оскорблениями. Когда маршал Ней сказал самым нетерпеливым в доме на улице Сен-Флорантен, что они могут быть спокойны, ибо он доставил безусловное отречение, воцарилось всеобщее ликование.

Когда посланцы Наполеона вошли к Александру, государь, всегда сначала пожимавший руку Коленкуру, на сей раз подошел к маршалу Нею, чтобы поблагодарить его за труды и сказать, что из всех услуг, оказанных им родине, последняя есть не самая малая. Русский монарх намекал на письмо, отправленное накануне, в котором маршал хвалился, что добился отречения, и обещал доставить его официальный акт. Коленкур и Макдональд, не знавшие о существовании письма и не заметившие ничего, что заставило бы их считать Нея творцом последних решений Наполеона, были чрезвычайно удивлены и не скрыли своего удивления от Нея, который показался смущенным. Александр поспешил поблагодарить и двух других переговорщиков и, осведомившись об условиях передачи основополагающего акта, не нашелся, что сказать.

Что до острова Эльба, он заявил, что сдержит обещание, потому что считает себя связанным словом Коленкуру, но что его союзники считают такую уступку неосмотрительной и открыто порицают ее, однако всё будет так, как он обещал. Герцогство в Италии для короля Римского и Марии Луизы – это меньшее, что смогут сделать, ибо Австрия вернет себе достаточно территорий в тех краях, чтобы не торговаться с собственной дочерью. Братьям Наполеона, его первой жене, принцу Евгению и королеве Гортензии будет предоставлено всё, что им причитается, и он проследит за этим лично. Его министр Нессельроде будет при необходимости защитником интересов семьи Бонапарт, и можно обращаться к этому министру насчет подробностей, а в случае затруднений прибегать к нему, Александру.

Отсылая переговорщиков, император России удержал Коленкура и объяснился с этим благородным человеком, к которому относился как к другу, еще более откровенно, признавшись, что только что полученные известия о восстании французских крестьян, не встревожив его, в то же время обеспокоили, ибо крестьяне истребили в Вогезах крупное русское подразделение. Он выразил сочувствие относительно отставок офицеров, множившихся в окружении Наполеона, и рекомендовал быстрее уладить всё его касавшееся, ибо две вещи, сказал он, с силой нарастают в эту минуту: низость служителей Империи и упоение служителей старой монархии. О Бурбонах и их друзьях Александр говорил необычайно вольно, выказав удивление, отвращение и гнев по поводу того, что видел повсюду, а затем заметил, что после преодоления стольких трудностей для спасения Франции от военных безрассудств Наполеона, теперь придется преодолевать немалые трудности, чтобы обезопасить ее от реакционных безумств роялистов. Александр отослал Коленкура, пообещав ему свою личную дружбу и поддержку в устройстве дел Наполеона.

Даже после провозглашения Сенатом низложения страх, который не переставал внушать Наполеон в Фонтенбло, еще сдерживал роялистов и мешал им предаваться всем их страстям. Отступничество 6-го корпуса, которое вынудило Наполеона к полному бездействию, весьма их ободрило; но когда они узнали о его безусловном отречении, то есть о том, что он сам сложил свой страшный меч, они перестали соблюдать всякую меру, выплескивая свои чувства. То, что после стольких страданий, пролитой крови, публичных и личных катастроф они радовались возвращению принцев, при которых были молоды, богаты, могущественны и счастливы, – было совершенно естественно и законно. То, что к этой радости они прибавляли всю ярость торжествовавшей ненависти, увы, было также естественно, хотя и прискорбно для достоинства Франции.

Ни в какие времена и ни в какой другой стране не случалось более мощного взрыва гнева, нежели тот, что последовал за низложением Наполеона, и следует признать, что сторонники старой монархии были не единственными, кто выкрикивал самые грубые оскорбления. Отцы и матери, тайно проклинавшие войну, пожиравшую их детей, вольные теперь открыто проявлять свои чувства, называли Наполеона самыми ужасными именами. С такой силой не проклинали ни Нерона в древности, ни Робеспьера в новое время. Наполеона называли теперь Корсиканским чудовищем. Его представляли монстром, пожиравшим целые поколения, чтобы утолить безумную страсть к войне.

Сочинение Шатобриана, втайне подготовленное им в последние часы Империи, но обнародованное только под защитой иностранных штыков, было точным выражением беспримерного половодья ненависти[16]. Шатобриан приписывал Наполеону все пороки, все низости и все преступления. Его сочинение с невероятной жадностью читали в Париже, а из Парижа оно разлеталось по провинциям, за исключением, однако, тех, куда проник неприятель. Необычайный контраст! Более всего страдавшие от ошибок Наполеона провинции гневались на него меньше других, ибо упорно хотели видеть в нем бесстрашного защитника родной земли.

Всюду гнев нарастал, а поскольку разгневанный человек только распаляется от собственных криков, общественное мнение, казалось, упивалось своей яростью. Убийство герцога Энгиенского, о котором столь долго хранили молчание, и вероломное свидание в Байонне, погубившее испанских государей, стали сюжетом самых зловещих рассказов, будто к и без того печальной правде требовалось добавлять клевету. Возвращение из Египта и возвращение из России именовались подлым оставлением французской армии. Заявляли, что Наполеон вообще не совершил ни одной по-настоящему прекрасной кампании. За всю его долгую карьеру случилось лишь несколько побед, достигнутых живой силой. Военное искусство при нем разложилось и сделалось подлинной бойней. Его управление, которым до сих пор восхищались, являлось лишь чудовищной налоговой системой, призванной отнять у страны последние экю и последних жителей. Бессмертная кампания 1814 года называлась чередой сумасбродств, вызванных отчаянием.

Наконец, приказ, отданный артиллерии во время сражения 30 марта без ведома Наполеона, находившегося в восьмидесяти лье от Парижа, и предписывавший уничтожить боеприпасы Гренеля, чтобы они не достались неприятелю, рассматривался как решение взорвать столицу. Один офицер, желая польстить народным страстям, заявил, что отказался исполнять ужасающий приказ. Чудовище, говорили, хотело уничтожить Париж, как корсар, который взрывает свой корабль, с той только разницей, что сам он не находился на корабле. Впрочем, добавляли, он ведь и не француз, и следует этому только радоваться, к чести Франции. Он переделал свое имя из Буонапарте в Бонапарта, а следует называть его именно Буонапарте. Имя Наполеон ему даже не полагается. Наполеон – вымышленный святой; к его фамилии следует добавлять Николя. Это чудовище, этот враг человечества был безбожником. Тогда как на публике он ходил слушать мессу в свою часовню или в Нотр-Дам, в своем кругу, с Монжем, Вольнеем и другими он исповедовал атеизм. Он был жесток и груб, бил своих генералов и оскорблял женщин, а как солдат был простым трусом. И как только Франция могла покориться такому человеку! Подобная странность объясняется только ослеплением, которое следует за революциями.

К разгулу оскорблений добавлялись поступки того же характера. Статуя Наполеона, к которой привязали веревку, тщетно пытаясь опрокинуть ее в день вступления союзников, была снята с Аустерлицкой колонны, и общественная ненависть при виде монумента теперь довольствовалась созерцанием пустого места на ее оголившейся верхушке.

Таков был взрыв ненависти, при котором вынужден был при жизни присутствовать человек, более всего восхваляемый на протяжении двадцати лет и более всего пользовавшийся изумленным восхищением всего мира. Он был достаточно велик, чтобы быть выше подобных гнусностей, но и достаточно виновен, чтобы знать, что сам навлек на себя жестокую перемену отношения.

Но еще более печальной чертой этой картины была лесть, безудержно расточаемая в то же время государям-союзникам. Несомненно, поведением, которого придерживался Александр, и пример какового подавал союзникам, он заслужил благодарность Франции. Но если не позволительна неблагодарность, то признательность, когда она адресована победителям твоей страны, должна быть скромной. Однако дело обстояло иначе: все только и твердили, как великодушны государи, столь пострадавшие от рук французов, что платят им такой мягкостью. Пожар Москвы поминался ежедневно, причем не русскими писаками, а французскими. Не довольствуясь восхвалением Блюхера и Сакена, храбрецов, похвала которым была бы естественной и заслуженной в прусских и русских устах, выискали французского эмигранта, генерала Ланжерона, служившего в царской армии, и с угодливостью живописали, как он отличился в атаке на Монмартр и сколько справедливых наград получил от императора Александра.

Так, в многочисленных перипетиях нашей великой и ужасной революции патриотизм, как и свобода, показались с изнанки, и, подобно тому, как свобода, бывшая всеобщим идолом в 1789-м, сделалась в 1793-м предметом всеобщей ненависти, попирался теперь патриотизм, вплоть до восхваления преступного в любые времена участия в войне против собственной страны.

Печальны дни реакции, когда глубоко расстроенное общественное мнение теряет самые элементарные понятия о вещах, глумится над тем, чему поклонялось, поклоняется тому, над чем глумилось, и принимает самые постыдные противоречия за счастливый возврат к правде!

Естественно, если Наполеон был чудовищем, у которого следовало отнять Францию, то Бурбоны являлись совершеннейшими государями, которым следовало вернуть ее как можно скорее, как принадлежавшее им законное достояние. Франция не совсем их забыла, ибо двадцати лет недостаточно, чтобы забыть знаменитое семейство, которое правило на протяжении столетий, но нынешнее поколение совершенно не ведало, как и в какой степени они являются родственниками несчастного короля, умершего на эшафоте, и не менее несчастного ребенка, умершего на руках сапожника. Задавались вопросом, сыновья ли это, братья или кузены тех несчастных государей, ибо, за исключением некоторых пожилых людей, никто ничего о них не знал.

Лесть, скоро переметнувшись с того, кого называли падшим тираном, на тех, кого называли ангелами-спасителями, приписывала последним все добродетели. Говорили, что у Людовика XVI остался брат, Луи-Станислава-Ксавье, ныне призванный сделаться его преемником под именем Людовика XVIII, что он ученый и мудрец;

говорили, что остался и другой брат, граф д’Артуа, образец доброты и французского изящества; что остались, наконец, племянники, герцог Ангулемский и герцог Беррийский, истинные образчики древней рыцарской чести. Под властью этих принцев, милостивых, справедливых и сохранивших все добродетели, которые почти унесла с лица земли ужасная революция, Франция будет любима и уважаема Европой, обретет покой сама и предоставит его миру. Она обретет даже свободу, которой не нашла среди кровавых оргий демагогии и которую принесут ей принцы, целых двадцать лет учившиеся у Англии.

Как бы то ни было, на стороне Бурбонов, помимо их достоинств, было и могущество необходимости. Ведь невозможно было предложить перепуганной Франции Республику, всю еще пропитанную кровью, пролитой в 1793 году. Только монархия была возможна, и два монарха присутствовали в умах – гениальный и традиционный. Когда первый загубил себя заблуждениями, кто же оставался, кроме второго, освященного веками и омоложенного невзгодами? Поэтому было совершенно естественно, что, спустя несколько дней, потраченных на восстановление в памяти Бурбонов, к ним и примкнули с воодушевлением, и воодушевление это росло с каждым часом.

И потому следовало поспешить сделать две вещи: составить Конституцию, чтобы связать призываемых Бурбонов, и в то же время принять в Париже графа д’Артуа. Он прятался в Нанси, ожидая возвращения Витроля, который отбыл договариваться с временным правительством и не хотел возвращаться к принцу, пока не будет решен вопрос с регентством Марии Луизы. Когда регентство было окончательно отвергнуто и возвращение Бурбонов сделалось единственным решением, следовало послать Витроля в Нанси за принцем. Талейран и члены временного правительства поручили ему сказать графу д’Артуа, что он будет встречен у врат Парижа со всеми почестями, приличествовавшими его сану; что он будет отведен в Нотр-Дам, чтобы прослушать Te Deum, а из собора – в Тюильри; что он должен войти в Париж в мундире Национальной гвардии, и даже желательно, чтобы он надел трехцветную кокарду, ибо это будет верным средством привлечь на свою сторону армию;

что таково мнение людей сведущих, чье содействие ныне необходимо. Ему будут присвоены правомочия представителя Людовика XVIII, жалованными грамотами которого он обладает; эти грамоты будут представлены Сенату, который, опираясь на них, пожалует принцу титул генерального наместника, при условии, разумеется, присяги новой Конституции.

Витроль под впечатлением чувств, воодушевлявших старую роялистскую партию, возмутился и против трехцветной кокарды, поскольку эмблемой неотчуждаемого, по его мнению, права старой монархии было белое знамя, и против притязания Сената пожаловать графу д’Артуа королевскую власть, а превыше всего – против идеи навязать законному государю Конституцию.

Дабы убедить Витроля, что лучше всего поскорее отправляться с этими условиями, ему устроили у императора Александра аудиенцию. Во время этой аудиенции Витроль с надменностью победившей партии потребовал прежнего цвета знамени и полной свободы королю Франции. Император, оставив присущую ему мягкость, отвечал, что монархи-союзники не для того перешли через Рейн с четырьмястами тысячами человек, чтобы сделать Францию рабой эмиграции; что они следуют мнению Сената, ныне единственно принятой и допустимой власти, и не отплатят ему неблагодарностью; что только власть Сената может придать всему, что будет сделано, законный характер; что сила, взломавшая врата Парижа, еще здесь, и это сила всей Европы, и следует ей покориться, а главное, не заставлять ее жалеть о том, что она выступила за Бурбонов.

Витроль и хотел бы возразить, да не мог, и пустился в путь с условиями временного правительства, решив уклониться в дальнейшем от их исполнения.

Самой насущной мерой, которую следовало принять без промедления, стало составление Конституции. Важно было поспешить, во-первых, чтобы сделать окончательным низложение Наполеона, объявив Бурбонов его преемниками, во-вторых, чтобы связать самих Бурбонов при их возвращении и подчинить их принципам 1789 года.

Двоякая идея вернуть Бурбонов и в то же время навязать им разумные законы, распространенная Талейраном, проникла во все умы. По первоначальному плану проект Конституции должно было выработать само временное правительство. Дабы выполнить эту задачу, министры захотели привлечь себе в помощь самых просвещенных и доверенных членов Сената и собрали их вокруг себя. При первых словах, произнесенных по этому важному предмету, возникли самые противоречивые идеи, все те, что в 1791 году владели умами и влекли их в разные стороны. Ведь политическое просвещение Франции, прерывавшееся поочередно Террором и Империей, в некотором роде приостановилось и замерло на идеях Учредительного собрания, хотя и умеренных временем. Тогда Талейран, ненавидевший диспуты, решил предоставить действовать самим сенаторам, рекомендовав им три вещи: поспешить, связать Бурбонов и, чтобы лучше связать, учредить в новой Конституции Сенат в качестве верхней палаты реставрированной монархии. Так он старался и удовлетворить Сенат, в котором нуждался, и сделать его препятствием для эмиграции. Дав этот совет, Талейран отстранился, и из членов временного правительства в деле остался только аббат Монтескью, упорный и надменный спорщик, весьма желавший знать, какие условия навяжут Бурбонам.

Между сенаторами, на которых было возложено составление Конституции, и этим человеком велись бурные дискуссии. И вот чего они касались. Прежде всего Сенат хотел, чтобы Людовик XVIII считался свободно призванным нацией и был облечен королевской властью только после принесения присяги новой Конституции. Принца призывали, несомненно, по причине его королевского происхождения, наследственность которого тем самым признавали, но намеревались призвать его свободно и при условии, в силу права нации на самоопределение. Таким образом Сенат стремился примирить два права: право старой королевской власти и право нации, принимая их оба и связывая взаимным соглашением.

Вслед за установлением этого принципа, вызвавшего горячие споры, шел вопрос о форме правления, по которому, к счастью, не возникло пререканий. Неприкосновенный король, единственный обладатель исполнительной власти, осуществляющий ее через ответственных министров и разделяющий законодательную власть с двумя палатами, аристократической и демократической, был единогласно принят всеми. Конфликт разгорелся из-за верхней палаты. Талейран и его соратники хотели, чтобы при реставрированной монархии всё влияние принадлежало Сенату, состоявшему из знаменитых деятелей Революции и Империи. Это было наиболее желательно, ибо члены Сената достаточно привыкли к подчинению, чтобы не стеснять королевскую власть, и достаточно прониклись чувствами Французской революции, чтобы противостоять эмиграции. Поэтому Талейран побуждал их прочно закрепить свое положение в новой Конституции, объявив себя наследственными пэрами. Император Александр полностью разделял его мнение в этом вопросе. Великодушный и воодушевленный государь постоянно имел при себе своего бывшего учителя Лагарпа, благодаря ему начал общаться с либеральными сенаторами и полностью разделял их взгляды. Ему была ненавистна мысль о помещении Франции под иго эмиграции, после того как она была избавлена от ига Империи, и он хотел использовать только Сенат – и для низложения Наполеона, и для связывания Бурбонов Конституцией.

Поощряемые в этих стремлениях искренней убежденностью, заинтересованностью и высочайшим одобрением, сенаторы не намеревались ничего делать наполовину. Они хотели, чтобы Сенат целиком составил верхнюю палату, а чтобы он не потерялся в ней при выдвижении пэров из эмиграции, хотели ограничить количество членов этой палаты нынешним числом сенаторов и предоставить только королю право заполнять пустовавшие места, право чрезвычайное ограниченное, ибо устанавливалось наследование пэрства. К политическим преимуществам они планировали добавить и денежные выгоды, присвоив себе в собственность дотацию, которая должна была разделяться поровну между живыми сенаторами. Впрочем, чтобы не показаться думавшими только о себе, сенаторы захотели также, чтобы нижнюю палату монархии составил нынешний Законодательный корпус, до его постепенного замещения.

Не имея времени и склонности заниматься вопросами такого рода, Талейран в деле связывания Бурбонов положился на Сенат, предоставив сенаторам составлять новую Конституцию, а Монтескью – с ними спорить. Аббат не мог сдерживать своего гнева, когда при нем формулировали принцип национального суверенитета. Однако он был не настолько слеп, чтобы открыто выдвигать противоположный принцип, ибо скорее можно было бы заставить планету вращаться в обратную сторону, нежели вынудить участников Революции признать, что суверенен один король, нация ему подчинена и имеет право только на его хорошее обращение, подобно тому как животные, к примеру, имеют право не претерпевать от человека бессмысленные страдания. Не переставая гневаться и негодовать то по одному, то по другому поводу, Монтескью так и не решился выступить открыто и оспорить принцип соглашения между монархией и нацией. Вместо того чтобы отвечать ему, сенаторы действовали. Относясь к Монтескью как к спесивцу и предвестнику других, еще худших представителей партии, они поспешили записать в проекте Конституции всё, что устраивало их.

Следует добавить, что наибольшего ожесточения споры достигли 5 апреля, в день, когда маршалы вели в Париже переговоры о регентстве Марии Луизы, повергшие роялистов в величайшую тревогу. Провозглашение Сенатом Бурбонов, на любых условиях, стало бы неоценимым преимуществом. «Покончим с этим, – сказал Талейран Монтескью, – пусть единственная признанная власть удалит Бонапартов и призовет Бурбонов, а уж мы потом постараемся либо избавиться от докучливых затруднений, либо стерпеть их».

«Провозглашайте Бурбонов, – сказал он сенаторам, – и навязывайте им любые условия. Если условия им не подойдут, они откажутся от короны, но только они и не подумают отказаться. Они примут корону на любых условиях, и мы выскользнем из рук безумца, засевшего в Фонтенбло».

Советы Талейрана были превосходны для того, чтобы отсрочить трудности, но не решить их, тем не менее они помогали выйти из нынешнего затруднительного положения. Сенат им последовал, и на следующий день, 6 апреля, в то время как маршалы возвращались в Фонтенбло, чтобы просить Наполеона о безусловном отречении, Сенат проголосовал за Конституцию, основанную на уже изложенных нами положениях.

В Конституции Сенат свободно призывал на трон, под титулом Короля Французов, Луи-Станислава-Ксавье, брата Людовика XVI, и жаловал ему наследственную королевскую власть, которой тот должен был облечься только после принесения присяги о верном соблюдении новой Конституции. Сенат устанавливал неприкосновенность короля, ответственность министров и две палаты, наследственную и выборную. Наследственную палату он составлял из Сената, ограничивая количество ее членов до двухсот и предоставляя монарху сделать пятьдесят назначений; выборную палату он составлял из нынешнего Законодательного корпуса, до его законного обновления. Сенат обеспечивал членам верхней палаты их дотации, а членам нижней палаты – их жалованье. Он предоставлял королю всю полноту исполнительной власти, включая право войны и мира, и разделял законодательную власть между королем и двумя палатами. Он провозглашал несменяемый суд; освящал свободу культов, свободу личности и свободу прессы; сохранял Почетный легион, оба дворянских сословия и присвоенные армии выгоды, а также провозглашал забвение прошлых голосований и актов.

Положения, составленные в простых, ясных и весьма общих выражениях, оставлявших возможность со временем уточнить их, были приняты вечером 6 апреля. На следующий же день Конституцию напечатали; 8-го ее обнародовали во всех кварталах столицы. Конституция произвела неблагоприятное впечатление. Никто не любил и не уважал Сенат, который следовало бы поддержать, ибо он один мог перенести корону с головы Наполеона на голову Бурбонов, представлять при передаче короны нацию и поставить ради нее разумные условия. Бонапартисты обвинили Сенат в том, что он поднял на своего основателя отцеубийственную руку. Едва проснувшиеся от долгого сна друзья свободы видели в нем только рабское орудие невыносимого деспотизма. Роялисты, ненавидевшие в нем Революцию и Империю, возмущались тем, что он дерзнул поднять голову из своего позора, чтобы диктовать условия законному королю, притом условия, заимствованные у омерзительной революции. В их глазах это был акт бунта, бесстыдства и неслыханного цинизма. Они прибегли к самому простому средству, которое использовал и Монтескью: напали на Сенат с его слабой стороны и возмутились, впрочем, вместе со всем обществом, тем, как тщательно позаботился он о собственных интересах, оговорив сохранение дотаций.

Дали свободу прессе – не газетам, а памфлетам, единственно тогда популярным, и рекой полились горькие насмешки над охранительным Сенатом, который из всего, что ему поручено было сохранить, сумел сохранить только свои дотации. Жадность, захваченная с поличным, есть один из пороков, над которыми всегда легко вызвать насмешки людей, обыкновенно безжалостных к обнаруженным в соседе собственным недостаткам. Общество попалось в ловушку и не заметило, что, насмехаясь над этим органом, делается сообщником эмиграции, пороков которой в ту минуту следовало опасаться куда больше, чем пороков Сената. Это было несчастье, которое сумели оценить только люди спокойные и просвещенные, всегда столь малочисленные во времена революций.

Имевший поручение оговорить интересы Наполеона и его семьи, Коленкур с болью видел, как после распространения слуха об отречении в Париж потекли заверения в присоединении к временному правительству. Свои заверения в преданности поспешили отправить маршалы Удино, Виктор и Лефевр и множество генералов. Министры Империи, во главе с Камбасересом собравшиеся вокруг Марии Луизы в Блуа, в большинстве своем поступили так же. Только Сульт, Сюше, Ожеро, Даву и Мезон – соответственно командующие армиями в Испании, Каталонии, Леоне, Вестфалии и Фландрии – молчали, ибо находились далеко и еще не успели высказаться. Но временное правительство отправило к ним гонцов с официальным требованием и неофициальной просьбой присоединиться к новому порядку вещей, указывая на бессмысленность и опасность сопротивления. От всех, за исключением маршала Даву, известного своим упорством, надеялись на ответы, сообразные обстоятельствам.

Каждый новый день добавлял сил новому правительству, ослабляя Наполеона и делая его представителей всё более зависимыми от переговорщиков, с которыми им приходилось иметь дело. Александр дружески предупреждал об этом Коленкура и советовал ему поспешить. В самом деле, в лагере государей-союзников, как и в гостиных временного правительства, возмущались тем, что этот монарх имел слабость предложить Наполеону остров Эльба и тем самым поместить его в такой близости от европейского континента. Австрии не хотелось уступать Марии Луизе герцогство в Италии, она колебалась относительно Пармы и Пьяченцы и категорически отказывалась предоставлять Тоскану. Даже временное правительство выдвигало возражения. Министры не хотели оставлять Наполеону честь оговаривать такие преимущества для армии, как сохранение трехцветной кокарды и Почетного легиона, заявляя, что подобные интересы его более не касаются, и оспаривало даже денежные условия из опасений, что они наведут на мысль о признательности императорскому режиму. Но Александр высказался не без гнева и дал союзникам почувствовать, что ему достаточно обязаны, чтобы не вынуждать нарушить данное слово. Он потребовал покончить с этим вопросом без промедления. Однако заставляли себя ждать Меттерних, остававшийся в Дижоне при императоре Франце и не стремившийся в Париж, пока там лишали трона Марию Луизу, и лорд Каслри, не желавший отвечать перед английским парламентом за возвращение Бурбонов, которого он, между тем, пылко желал. Покончить с вопросом без обоих послов было невозможно, а их приезд ожидался 10 апреля.

Это была не единственная причина поспешить, ибо каждую минуту возвещали о прибытии графа д’Артуа, а после восторженного приема принца в Париже могло стать затруднительным добиться уступок для Наполеона. Александр обещал не допускать графа д’Артуа в Париж до подписания соглашений относительно императорской семьи, но это была еще одна причина с ними покончить. Поэтому поторопились. Сначала подумали, что неразумно жить при молчаливом перемирии, которое могло в любую минуту прерваться, и некого было бы в том винить. Договорились об официальном и письменном перемирии для всех армий, а главное, для той, что стояла лагерем в Фонтенбло. Относительно нее было оговорено, что Сена от Фонтенбло до Эсона отделит ее от войск союзников. Подписав перемирие, занялись договором, регулировавшим участь Наполеона и его семьи.

Благодаря весьма ярко выраженному волеизъявлению Александра Наполеон получил остров Эльба, несмотря на неоднократные протесты австрийских послов. Было решено, что он получит остров в суверенное владение и сохранит на всю оставшуюся жизнь титул, которым привык называть его мир, – титул Императора. Договорились, кроме того, что он сможет взять с собой семь-восемь сотен человек своей Старой гвардии, которые будут служить ему почетным эскортом и охраной. Оставалось определить участь Марии Луизы и ее сына. Меттерних, прибывший 10 апреля, отказался предоставить ей Тоскану, заявив, что Александр, выказав склонность ее предоставить, проявлял великодушие за счет других. Матери и сыну были назначены Парма и Пьяченца.

Затем занялись денежным устройством. Наполеону определили годовое содержание в два миллиона и такую же сумму разделили между его братьями и сестрами. Наполеон обязывался сдать все ценности чрезвычайной казны и бриллианты короны. Из чрезвычайной казны ему позволяли распределить 2 миллиона среди офицеров, которых он хотел бы вознаградить за оказанные услуги. Принцу Евгению было обещано герцогство, после окончательного урегулирования всех территориальных вопросов. Дотация императрице Жозефине сохранялась, но сокращалась до одного миллиона.

Соглашения были приняты после долгих дебатов. Поскольку временное правительство препятствовало их принятию, Александр потребовал встречи представителей Наполеона с Талейраном и послами союзников в общем собрании. Обсуждение было бурным, и маршал Макдональд, которого возмущала мелочность, энергично защищал дело императорской семьи. Наконец, жесткость и гордость Коленкура, превзошедшие даже надменность Талейрана, положили конец дебатам, и согласие было достигнуто. Вскоре ожидалось прибытие графа д’Артуа.

Одиннадцатого апреля состоялось общее собрание представителей держав, членов временного правительства и представителей Наполеона. Договор был подписан послами монархов-союзников на отдельных документах, и Талейран, не примыкая к договору, гарантировал выполнение условий, касавшихся Франции, от имени королевского правительства. Коленкур, наконец, расстался с отречением Наполеона и вручил его Талейрану, принявшему его с нескрываемой радостью.

Так было покончено с величайшей из держав, какая владычествовала над Европой со времен Карла Великого, и победитель, подписывавший Кампо-Формийский, Люневильский, Венский, Тильзитский, Байоннский и Пресбургский договора, был вынужден принять, через своего благородного представителя, договор от 11 апреля, предоставлявший ему остров Эльба с содержанием для него и его семьи. Ужасный пример кары, которую фортуна приберегает для тех, кто теряет голову от ее милостей!

После обмена подписями Талейран взял слово и со смесью достоинства и лести сообщил трем представителям Наполеона, что, поскольку теперь их долг в отношении их несчастного повелителя полностью исполнен, правительство рассчитывает на их присоединение и желает его по причине их заслуг и славы. На это предложение Коленкур отвечал, что его долг по отношению к Наполеону будет исполнен только тогда, когда все условия, только что подписанные, будут полностью выполнены. Маршал Ней отвечал, что он уже один раз примкнул к правительству Бурбонов и примкнул бы снова. «Я поступлю, как Коленкур», – сказал Макдональд. После всех заявлений расстались, и Коленкур с Макдональдом незамедлительно отбыли в Фонтенбло.

Наполеон встретил Коленкура и Макдональда с большой сердечностью и изъявлениями благодарности. Он принял из их рук договор, прочел, одобрил и поблагодарил обоих переговорщиков, особенно Макдональда, от которого не ожидал столь дружелюбного поведения. Затем он отослал обоих, будто хотел немного отдохнуть и отложить продолжение бесед на завтра.

Едва переговорщики вышли, как он тотчас, по своему обыкновению, вернул Коленкура, чтобы излить ему душу в доверительной беседе. Наполеон был спокоен, держался мягче обыкновенного, и в его словах и поведении присутствовала некая торжественность. Хотя он приложил всю силу души, чтобы сдерживать себя в этих чрезвычайных обстоятельствах, и на крыльях своего гения будто вознесся над землей, при виде чего Коленкур не мог удержаться от восхищения, казалось, в ту минуту он вознесся еще выше и говорил обо всем с необычайным беспристрастием. Он снова поблагодарил Коленкура, на сей раз лично от себя, за всё, что тот сделал, и казался проникнутым благодарностью, хотя и не испытывавшим удивления. Он повторил, что договора довольно для его семьи и более чем довольно для него, ибо он ни в чем не нуждается. Он снова пожал руку Коленкуру и с редкой беспристрастностью и несравненным величием заговорил о своей жизни.

Он признал, что ошибался, что, будучи увлечен Францией и ее местом в мире, захотел возвести для нее огромную империю, от которой зависели бы все остальные, и признал, что не сумел, почти полностью осуществив эту прекрасную мечту, остановиться на пределе, начертанном природой вещей. Затем он заговорил о своих генералах, министрах, вспомнил Массена и заявил, что он один из всех его соратников совершал подлинно великие дела. Он говорил о Сюше, о его глубоком благоразумии в сражении и в делах управления; сказал несколько слов о Сульте и его честолюбии; ни слова не сказал о потерянном им из виду двумя годами ранее Даву, который в ту минуту проявлял в Гамбурге чудеса энергии, не известные во Франции; сказал, наконец, о Бертье, о его точном уме, честности и редкостных дарованиях. Затем Наполеон заговорил о других генералах, назвал Жерара и Клозеля надеждой французской армии и предался печальным, но отнюдь не горьким размышлениях о том, с какой поспешностью покидают его некоторые офицеры.

«Почему они не уходят открыто? – размышлял он. – Я вижу их желание и смущение, стараюсь помочь им не стесняться, говорю, что им остается только служить Бурбонам, и, вместо того чтобы пользоваться выходом, который я им открываю, они обращают ко мне пустые заверения в верности, а затем скрытно посылают в Париж заверения в присоединении и уезжают под выдуманным предлогом. Я ненавижу только притворство. Ведь это же естественно, что старые, покрытые ранами военные хотят сохранить при новом правительстве награды за услуги, оказанные ими Франции! Зачем скрываться? Но люди не умеют ясно видеть, что должны они и что должны им, и говорить и действовать соответственно. Мой доблестный Друо не таков. Я чувствую, что он не рад, – не за себя, а за нашу бедную Францию. Он вовсе меня не одобряет, однако останется, – не столько из привязанности ко мне, сколько из уважения к себе… Друо… Друо – сама добродетель!»

Затем Наполеон заговорил о министрах. Он показался задетым тем, что ни один из них не приехал из Блуа с ним проститься. Он высказался о Кларке, как и всегда о нем думал, неблагоприятно, но похвалил честность, знания и трудолюбие Годена и Мольена. Затем он заговорил об адмирале Декре. Казалось, Наполеон придавал этому министру, которого недолюбливал, значимость, соразмерную его уму. «Он жесток и безжалостен на словах, – сказал Наполеон, – ему нравится вызывать к себе ненависть, но это высочайший ум. Несчастья флота – вина не его, а обстоятельств. Он подготовил с небольшими затратами великолепное снаряжение. Коленкур, у меня было сто двадцать линейных кораблей! Но Англия не дремала, продолжая хозяйничать на морях. Она причинила мне немало зла, но я оставил у нее в боку отравленную стрелу. Это я создал ее огромный долг, который станет неудобным, а то и сокрушительным бременем для будущих поколений».

Наполеон говорил также о Маре, Талейране и Фуше. «Маре обвиняют совершенно несправедливо, – сказал он. – Во всякое время общественному мнению нужна жертва. Ему вменяют в вину мои самые тяжелые решения. Но вы-то видели, вы знаете, как обстояло дело. Это честный человек, образованный, трудолюбивый, преданный и нерушимо верный. Он не обладает умом Талейрана, но стоит большего. Талейран, что бы о нем ни говорили, противостоял мне не больше, чем Маре, в решениях, которые мне ставят в вину. Теперь он нашел себе новую роль. Впрочем, остается желать, чтобы Бурбоны правили в его духе. Он будет для них ценным советником, но они не способны удержать его более полугода, нежели он способен оставаться столько же с ними. Фуше – ничтожество. Он будет суетиться и всё портить. Он глубоко ненавидит меня, настолько же, насколько боится».

Беседа длилась бесконечно, и Коленкур восхищался бесстрастным и почти всегда снисходительным суждением Наполеона, в котором едва заметны были следы земных страстей. Объявили о прибытии графа Орлова, доставившего ратификации договора от 11 апреля: император Александр с чрезвычайной любезностью отправил его без всяких промедлений. Наполеону, казалось, не хотелось расставаться с Коленкуром, и он не особо торопился ставить свою подпись под актом. Он продолжил беседу. Поговорив о других, он заговорил о себе, своем положении, и с оттенком глубокой боли сказал:

«Разумеется, я страдаю, но мои страдания ничто рядом с тем, что превосходит их все! Окончить карьеру подписанием договора, где я не смог оговорить никаких общих выгод, даже моральных, вроде сохранения нашего знамени или Почетного легиона! Подписать договор, где мне дают денег! Ах, Коленкур, если бы не мой сын, жена, сестры, братья, Жозефина, Евгений и Гортензия, я разорвал бы этот договор на тысячу клочков! Ах, если бы моим генералам, которые были храбры так долго, хватило бы храбрости еще на два часа, я переменил бы судьбы… Если бы этот жалкий Сенат не занял мое место, если бы он позволил мне договариваться за Францию, я бы сумел извлечь из нашего поражения большие выгоды. Я добился бы чего-нибудь для Франции, а потом погрузился бы в забвение. Но какое страдание – оставить Францию столь умаленной, получив ее столь великой!..»

Наполеон казался раздавленным бременем размышлений, которые в чужих ошибках показывали ему его собственные. Затем он с удвоенной болью добавил: «И ведь эти унижения не последние! Я поеду через южные провинции, где страсти столь накалены. Если Бурбоны позволят убить меня, я им прощу; но меня подвергнут оскорблениям отвратительной южной черни. Умереть на поле битвы – ничто, но только не среди грязи и от подобных рук!»

Казалось, Наполеон в ту минуту с ужасом предвидел не смерть, которой он привык бросать вызов и потому не боялся, но позорную муку! Заметив, наконец, что беседа чрезвычайно затянулась, и извинившись перед Коленкуром за то, что так долго его удерживал, он отослал его со свидетельствами еще более сердечными.

Пораженный услышанным, Коленкур вышел, думая, что долгое подведение итогов и высшие суждения о себе и других означают прощание Наполеона с величием, но не с жизнью. Он ошибался. Изливаясь подобным образом, Наполеон прощался с жизнью. Он и в самом деле принял странное и недостойное его решение покончить с собой. Столь деятельные характеры редко испытывают отвращение к жизни, ибо слишком пользуются ею, чтобы испытывать искушение от нее отказаться. Наполеон не имел ни малейшей склонности к самоубийству: он гнушался им как необдуманным отказом от возможностей будущего, сколь многочисленных, столь и непредвиденных для того, кто сумеет перенести мимолетное бремя черных дней. Тем не менее в любых бедствиях, даже переносимых с величайшим мужеством, случаются минуты уныния, когда рассудок и характер сгибаются под бременем несчастья. В тот день Наполеон пережил одну из таких минут непереносимого упадка сил. Договор относительно участи его семьи был подписан, ибо затрагивал честь государей; участь его сына, жены и близких казалась обеспеченной. И он счел себя выполнившим последний долг.

Считая свою карьеру оконченной; не мысля существования на островке в Средиземном море, где он даже не сможет рассчитывать на семейные радости, ибо в минуту зловещих предвидений угадывал, что ему не оставят ни жены, ни сына; униженный необходимостью подписать договор чисто личного и денежного характера; устав каждодневно слышать гром публичных проклятий; с ужасом предвидя, что во время путешествия на остров будет подвергаться оскорблениям уродливой черни, Наполеон пережил минуту отвращения к жизни и решил прибегнуть к яду, который уже давно хранил под рукой на крайний случай.

В России, после кровопролитного сражения в Малоярославце, после внезапного набега казаков, поставившего под угрозу его жизнь, он захотел предотвратить опасность сделаться пленником русских и попросил доктора Ивана дать ему сильное снадобье из опиума. Понимая необходимость такой предосторожности, доктор приготовил ему требуемое средство и спрятал его в мешочек, чтобы император мог носить его на себе и никогда с ним не расставаться. Вернувшись во Францию, Наполеон не уничтожил яд и положил его в дорожный несессер, где тот всё еще и находился.

Он выбрал ночь на 12 апреля, чтобы покончить с тяготами жизни, которых не мог более выносить, и, достав из несессера страшное снадобье, развел его в воде, проглотил и опустился на постель, надеясь уснуть навсегда.

В ожидании действия яда он захотел еще раз попрощаться с Коленкуром, а главное, изложить ему свои последние намерения относительно жены и сына. Он вызвал его в три часа утра, извинившись, что нарушил его сон, и сославшись на необходимость добавить некоторые важные инструкции к тем, что уже дал. Его лицо едва различалось в отблесках почти угасшего света; голос был слабым и прерывался. Не говоря о том, что сделал, Наполеон взял из изголовья постели письмо и портфель и, протянув их Коленкуру, сказал:

«Портфель и письмо предназначены моей жене и сыну, я вас прошу вручить их им собственноручно. Они будут весьма нуждаться в советах вашего благоразумия и вашей честности, ибо их положение будет весьма трудным, и я прошу вас не оставлять их. Несессер (он указал на дорожный несессер) следует передать Евгению. Жозефине скажите, что я думал о ней перед тем, как расстаться с жизнью. Возьмите эту камею и сохраните в память обо мне. Вы честный человек, вы старались говорить мне правду… Обнимемся».

При этих словах, уже не оставлявших сомнений в решении, принятом Наполеоном, Коленкур схватил своего повелителя за руки и оросил их слезами. Заметив стакан с остатками смертельного напитка, он спросил о нем императора, но тот вместо ответа просил его держать себя в руках, не покидать его и дать ему мирно умереть. Коленкур пытался выскользнуть, чтобы позвать на помощь. Наполеон попросил, а затем приказал ему ничего не делать, ибо не желал ни огласки, ни чужих взглядов.

Коленкур, будто парализованный, застыл у постели, где затухала, казалось, необыкновенная жизнь, когда лицо Наполеона вдруг искривилось. Он жестоко страдал и старался не поддаваться боли. Вскоре бурные спазмы указали на приближение рвоты. Не сумев воспротивиться движению природы, Наполеон уступил ее настойчивости. Часть проглоченного им снадобья изверглась в серебряный сосуд, который подставил Коленкур, выбежав затем из комнаты, чтобы позвать на помощь. Прибежал доктор Иван, и всё объяснилось. Наполеон потребовал, чтобы тот оказал ему последнюю услугу и дал новую порцию опиума, опасаясь, что оставшегося у него в желудке не хватит. Доктор возмутился подобным предложением. Он оказал услугу такого рода своему повелителю в России, дабы помочь избежать ужасного положения, но теперь горько сожалел о содеянном, а поскольку Наполеон настаивал, он выбежал из комнаты и больше не появлялся. В эту минуту прибежали Бертран и Маре. Наполеон приказал им молчать об этом печальном эпизоде, всё еще надеясь, что он станет последним. Так и приходилось думать, ибо он казался изнемогшим и почти угасшим, впав в оцепенение, продлившееся несколько часов.

Его верные служители замерли вокруг него потрясенные. Время от времени Наполеон испытывал жестокие боли в желудке и несколько раз произнес: «Как тяжело умирать, когда на поле боя это так легко! Зачем я не погиб в Арси-сюр-Обе!»

Ночь завершилась без новых происшествий. Наполеон начинал верить, что на сей раз не увидит конца жизни, и окружавшие его преданные ему люди также на это надеялись, радуясь, что он не умер. Тем временем объявили о приходе Макдональда, который хотел, прежде чем покинуть Фонтенбло, проститься с императором без империи. «Я охотно приму этого достойного человека, – сказал Наполеон, – но пусть он подождет. Я не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии». Граф Орлов также ожидал ратификаций, за которыми приехал. Наступило утро 12 апреля; в это время граф д’Артуа должен был вступать в Париж, и множество людей торопились покинуть Фонтенбло. Наполеон захотел немного оправиться, прежде чем допускать к себе кого-либо.

Когда он очнулся от довольно долгого забытья, Коленкур и один из трех человек, посвященных в тайну отравления, взяли его на руки и перенесли к открытому окну. Свежий воздух заметно оживил его. «Жребий брошен, – сказал он Коленкуру. – Надо жить и ждать, чего захочет от меня Провидение». Затем Наполеон согласился принять маршала Макдональда. Того впустили в комнату, не рассказав о тайне, которую старались скрыть от всех. Маршал увидел Наполеона простершимся на шезлонге, испугался его видимой подавленности и почтительно выразил свое огорчение. Наполеон приписал свое состояние желудочным болям, от которых временами страдал и которые уже предвещали будущую болезнь. Он тепло пожал руку маршалу. «Вы мужественный человек, – сказал он, – я ценю ваше великодушное поведение и хотел бы засвидетельствовать вам благодарность не только на словах. Но я более не могу раздавать почести, денег у меня тоже нет, да они вас и недостойны. Однако я могу предложить вам свидетельство моей симпатии, которое не оставит вас равнодушным». И тогда, потребовав саблю, находившуюся у него в изголовье, Наполеон протянул ее маршалу. «Это сабля Мурад-бея, – сказал он, – один из трофеев сражения при Абукире; я часто ее носил. Храните ее в память о наших последних встречах и передайте детям». Маршал с волнением принял это благородное свидетельство и пылко обнял императора. Они расстались, чтобы никогда более не увидеться, хотя карьера обоих еще не была окончена. Маршал незамедлительно отбыл в Париж. Бертье тоже уехал, обещая вернуться, но не убедил своего бывшего повелителя. «Вот увидите, он не вернется», – сказал Наполеон грустно, но без горечи.

Между тем Коленкур нашел, наконец, время покончить с ратификациями договора от 11 апреля и вручить их графу Орлову с императорской подписью. Он вернулся к Наполеону, только что получившему чрезвычайно сердечное письмо от Марии Луизы. Письмо содержало самые удовлетворительные известия о сыне, свидетельствовало о полнейшей преданности и выражало решимость присоединиться к нему как можно скорее. Оно произвело на Наполеона необычайное впечатление, в некотором смысле вернув его к жизни. Его могучему воображению как будто открылось новое существование. «Провидение захотело, чтобы я жил, – сказал он Коленкуру. – Кто может исследовать будущее! Мне довольно жены и сына. Надеюсь, я увижу их и буду видеть часто;

когда убедятся, что я не собираюсь покидать своего пристанища, мне позволят их принимать и, быть может, навещать их, а потом я напишу историю того, что мы сделали… Коленкур, – воскликнул он, – я сделаю ваши имена бессмертными!» А потом добавил: «Есть еще причины жить!»

И тогда, с необычайной живостью ухватившись за новое существование, образ которого только что себе начертал, Наполеон занялся подробностями своего обустройства на острове Эльба и захотел, чтобы Коленкур сам поехал и к Марии Луизе и к государям, чтобы обговорить, когда и как к нему присоединится жена. Он не подумал сохранить для себя денег: вся армейская казна была истрачена на выплату солдатского жалованья. Несколько миллионов было у Марии Луизы. Он намеревался оставить их ей, дабы ей не пришлось никого, в том числе отца, просить об услугах. Только после доказанной необходимости прибегнуть к этому единственному ресурсу Наполеон согласился разделить его с женой. Он поручил Коленкуру наведаться к ней и вновь посоветовать просить встречи с императором Францем, которого растрогает, быть может, ее присутствие, и он согласится предоставить ей Тоскану. Затем она должна была приехать к нему через Орлеан. В то же время он несколько раз рекомендовал Коленкуру не торопить Марию Луизу с приездом, чтобы подобное решение само созрело в ее сердце, ибо, как сказал он: «Я знаю женщин, а особенно свою жену! Вместо двора Франции, каким я его сделал, предложить ей тюрьму – это огромное испытание! Меня расстроит, если она привезет мне печаль и скуку на лице. Предпочитаю одиночество, нежели вид печали или скуки. Если ей захочется быть со мной, я встречу ее с распростертыми объятиями; если же нет, пускай остается в Парме или во Флоренции, словом, там, где будет править. Я буду просить у нее только сына».

Выразив эти сомнения, Наполеон занялся деталями путешествия. Было решено, что на остров его будут сопровождать комиссары держав, и он, казалось, более всего дорожил присутствием английского комиссара. «Англичане – свободный народ, они уважают себя», – сказал он. Уладив все детали, Наполеон расстался с Коленкуром, который отправился выполнять свою миссию при Марии Луизе и государях.

В то время как в Фонтенбло происходила эта мрачная сцена, сцена совершенно иного свойства имела место в Париже, ибо там на лицах, давно помрачневших, засияла вдруг радость. Граф д’Артуа готовился торжественно вступить в столицу, и вокруг него царило необычайное волнение.

Витроль прибыл к принцу 7 апреля и нашел его в Нанси, присутствовавшим на Te Deum. При известии, что он вступит, наконец, в Париж, который покинул в 1790 году, чтобы прожить почти четверть века в изгнании, граф д’Артуа был охвачен вполне естественным волнением. Запасшись мундиром национального гвардейца, он пустился в путь, чтобы прибыть в окрестности Парижа в назначенный день.

Двенадцатого апреля внушительные толпы собрались с утра на дороге и на улицах, выходивших к заставе Бонди. Люди, родившиеся роялистами, и те, кого сделала таковыми революция, а количество последних было велико, пришли заранее, дабы присутствовать при зрелище, весьма для них неожиданном, ибо кто бы мог поверить после эшафота Людовика XVI и побед Наполеона, что Париж вновь отворит врата торжествующим Бурбонам? Однако по недолгом размышлении это можно было предвидеть, ибо в случае выхода за пределы разумной и честной цели революции следует ожидать внезапного и бурного возврата к прошлому. Но кто же будет размышлять, особенно среди народа? В те времена столь многие потеряли отцов, братьев и детей на эшафоте и на полях сражений; столь многие лишились семей и имущества, что людей приводила в глубокое волнение одна только мысль о возвращении принца, олицетворявшего счастливые времена их молодости, о пороках которых они забыли. Поэтому в ожидании появления принца множество людей испытывало сильнейшее волнение, и некоторые лица были увлажнены слезами. Всегда точно выражавшая общественные чувства парижская буржуазия, длительное время поддерживавшая Наполеона и отвернувшаяся от него из-за его ошибок, скоро поняла, что его преемниками могут стать только Бурбоны; что мир и свобода, способная примириться с их властью, будут для Франции залогом продолжительного благополучия. Поэтому буржуазия питала к Бурбонам наилучшие чувства и была готова броситься в их объятия, если они выкажут немного доброй воли и здравомыслия. Приветливое лицо графа д’Артуа как нельзя лучше отвечало подобным настроениям и превращало их во всеобщий порыв.

В одиннадцать часов утра граф, окруженный множеством всадников, принадлежавших ко всем классам, но в основном к старой знати, направился к заставе Бонди. При приближении к заставе появилась группа в парадных мундирах с трехцветным плюмажем: то были маршалы Ней, Мармон, Монсей, Келлерман и Серюрье, не отказавшиеся от триколора, еще оставшегося знаменем армии. Группу возглавлял Ней. На его энергичном лице, сильно искаженном, читалась величайшая тревога, без всякого, однако, страха, ибо никто не осмелился бы отказать ему в почтении. При крике «Маршалы!» окружавшие принца всадники поспешно расступились. Граф д’Артуа, двинувшись к маршалам навстречу, пожал всем руки. «Добро пожаловать, господа, – сказал он им, – вы прославили Францию во всем мире. Поверьте, мы с братом не в последнюю очередь рукоплескали вашим подвигам». Оказавшись рядом с принцем и тронутый подобным приемом, Ней вскоре почувствовал себя более непринужденно.

Временное правительство во главе со своим президентом вышло встречать графа д’Артуа к вратам столицы. Талейран произнес почтительное и краткое приветственное слово, и процессия направилась через богатые кварталы Парижа к собору Нотр-Дам. В предместьях картина была не слишком оживленной; она переменилась на бульварах. Буржуазия, питавшая надежды на мир и покой, весьма взволнованная воспоминаниями, очарованная приятной внешностью принца, оказала ему самый сердечный прием. С приближением к собору волнение нарастало. У дверей церкви графа д’Артуа встречал капитул. Принца отвели к королевскому креслу под балдахином.

В базилике собрались все крупные государственные чиновники и все главные штабы, недоставало только Сената. Вернувшись к достойному поведению, от которого они никогда и не должны были удаляться, сенаторы не захотели участвовать в церемониях, которые могли означать признание ими власти Бурбонов, пока те не обязуются соблюдать Конституцию. Когда были произнесены сакраментальные слова: Domine, salvum fac regem Ludovicum[17], раздались новые крики, а граф д’Артуа, не слышавший этих слов с тех пор, как его августейший брат сложил голову на эшафоте, не смог сдержать слез.

По окончании церемонии граф переместился в Тюильри, среди таких же толп и приветственных возгласов. У дверей дворца его отцов пришлось его поддержать, так сильно было его волнение, и присутствовавшие со слезами на глазах сотрясли воздух криками «Да здравствует Король!». Поднявшись на второй этаж дворца, граф поблагодарил всех, кто его сопровождал, в том числе маршалов, которым теперь пришлось удалиться. Покидая Тюильри и оставляя принца среди главных лиц эмиграции, маршалы уже ощутили, что будут чужаками при дворе, в восстановлении которого участвовали, и на их лицах читалось недоверие и мучительное сожаление.

После возвращения Бурбонов в Тюильри оставалось только вывезти из Франции в предназначенное ему место побежденного льва, запертого в Фонтенбло. Коленкуру было поручено обговорить с государями все детали путешествия Наполеона через Францию, путешествия трудного – из-за необходимости проезда через южные провинции. Договорились, что все великие воюющие державы – Россия, Пруссия, Австрия и Англия – пришлют по одному комиссару, который будет представлять их при Наполеоне и обеспечивать почтение к его особе в выполнение договора от 11 апреля. Назначая своим комиссаром Шувалова, Александр сказал ему в присутствии Коленкура: «Вы головой отвечаете мне за голову Наполеона, ибо речь идет о нашей чести, и наш долг – внушить к нему почтение и доставить целым и невредимым на остров Эльба». В то же время Александр отправил одного из своих офицеров к Марии Луизе, дабы ей не чинили беспокойств ни казаки, ни непримиримые из роялистской партии, более многочисленные на берегах Луары, нежели в других местах.

Мария Луиза, которую мы оставили после сражения при Париже на пути в Блуа, путешествовала малыми дневными переходами, с отчаянием в душе, страшась за жизнь мужа, за корону сына, за собственную участь и, за отсутствием советов, не умея соразмерить страхи с реальной опасностью. Известия о взятии Парижа, о возвращении Наполеона к столице, о его отречении и, наконец, о присвоении герцогства Пармского ей и сыну доходили до нее постепенно. Она жестоко страдала, ибо хотя и не была наделена силой, порождавшей великую преданность, была мягкой и доброй, питала привязанность к Наполеону и подлинную материнскую нежность к королю Римскому. Прекрасное герцогство Пармское, где ей предстояло править в одиночестве, было, конечно, некоторым возмещением за ее потери, однако в ту минуту она едва ли думала о нем: вид мужа, низвергнутого с высочайшего из тронов в своего рода тюрьму, трогал ее слабую, но совсем не бесчувственную душу. Ей хотелось мчаться в Фонтенбло, броситься в объятия Наполеона и не оставлять его более, а заставляло колебаться желание повидаться с отцом, дабы добиться от него Тосканы, желание, в котором поощрил ее сам Наполеон. И когда прибыли посланцы Александра и императора Франца, дабы взять ее под свое покровительство, она охотно сдалась им, не подозревая, что сделается вместе с сыном заложницей, которую коалиция не выпустит более из рук. Решили, что она отправится в Рамбуйе и примет визит своего отца.

Император Австрии вступил в Париж 15 апреля и был встречен с большой пышностью союзниками и с большой холодностью парижанами, сурово осуждавшими поведение отца императрицы. Затем он отправился в Рамбуйе, чтобы повидаться с дочерью. Он осыпал ее свидетельствами нежности и постарался убедить в том, что невзгодами своими она обязана только мужу; что Австрия делала всё, чтобы добиться почетного мира в Праге, Франкфурте и Шатийоне; что Наполеон, конечно, гений, но совершенно безрассудный, доведший Европу до крайностей; что он, император Австрии, не мог поступать иначе и его долг государя выше отцовских чувств; но что его отцовская любовь не осталась в стороне, ибо он припас дочери прекрасное герцогство в Италии. Она станет его государыней, сможет посвятить себя сыну и уготовить ему сладостную и мирную будущность, сможет, если захочет, видеть мужа и даже жить с ним по окончании ужасной бури, но теперь ей лучше отдохнуть в Вене, где ее окружат семейной заботой. Неприлично присоединяться к Наполеону и ехать через Францию на положении узницы: она станет для него обузой, а не помощью. А между тем жизнь и безопасность побежденного и безоружного императора вверены чести монархов-союзников, и потому она может за них не опасаться и спокойно провести первые дни разлуки в объятиях семьи и воспоминаниях детства.

Находя ласковые предложения отца удобными для своей слабости, Мария Луиза повиновалась его желаниям и согласилась отправиться в Вену, в то время как Наполеон будет направляться на Эльбу. Она поручила Коленкуру передать Наполеону ее заверения в любви, постоянстве и желании как можно скорее с ним воссоединиться и привезти к нему сына, о котором обещала заботиться.

Братья Наполеона, его сестры и мать уехали после отбытия Марии Луизы и старались как можно скорее добраться до границ Швейцарии и Италии, дабы избежать публичных унижений, которые всем им грозили. Министры и агенты императорского правительства, сопровождавшие Марию Луизу в Блуа, также вначале разбежались, а потом в большинстве своем вернулись в Париж и поддержали акты Сената.

Наполеон пребывал в Фонтенбло, совершенно покорившись судьбе и с нетерпением ожидая конца приготовлений к путешествию, чтобы отправиться, наконец, в то место, где вкусит покой. С каждым днем пустота вокруг него ширилась.

Мы знаем, как расстались с ним Ней и Макдональд. Удино, Лефевр и Монсей его покинули, каждый по-своему. Бертье также удалился, но в некотором роде по приказу своего повелителя: Наполеон вверил ему командование армией, чтобы тот передал его временному правительству и во время передачи мог подтвердить звания, ставшие наградой за пролитую в последней кампании кровь. Бертье обещал вернуться. Наполеон ждал его, но, по мере того как проходили часы и дни, терял надежду увидеть вновь и страдал, не жалуясь. Бертье не приезжал, зато каждый день уезжал кто-нибудь из высших чинов. Одни уезжали по причинам нездоровья, другие по семейным или деловым обстоятельствам; все обещали вернуться, никто и не думал возвращаться. Наполеон делал вид, что входит в обстоятельства каждого, и сердечно пожимал руки отбывавшим. Постепенно дворец Фонтенбло опустел. Наполеон при жизни присутствовал, казалось, при собственном конце.

Однако некоторых ничто не могло поколебать. Друо, с неодобрением в душе, печалью на лице, почтением на устах, оставался при своем несчастном повелителе. Бертран последовал его великодушному примеру. Коленкур и Маре также остались. Первый был не б\льшим льстецом, чем обыкновенно, Маре сделался льстецом неожиданно, доказывая, что его поведение вызвано искренним, абсолютным, не зависящим от времени и обстоятельств восхищением Наполеоном.

Долгая агония, наконец, завершилась. Прибыли комиссары держав, и Наполеон превосходно их встретил, за исключением прусского представителя, навеявшего ему два мучительных воспоминания: о его старой вине в отношении Пруссии и отвратительном поведении прусской армии в наших разоренных провинциях. Он обошелся с ним вежливо, но холодно.

Наконец, утром 20 апреля Наполеон решился покинуть Фонтенбло. Батальон его гвардии, которому назначалось последовать за ним на остров, был уже в пути. Сама гвардия квартировала в Фонтенбло. Наполеон захотел попрощаться с ней. Он построил ее вокруг себя во дворе замка и сказал своим глубоко взволнованным старым солдатам следующие слова:

«Солдаты, вы мои старые товарищи по оружию, вы всегда были преданы мне, но теперь нам придется проститься. Я мог бы остаться с вами дольше, но пришлось бы продолжать жестокую борьбу и добавить, возможно, к войне с захватчиком войну гражданскую, и я не решился раздирать дольше лоно Франции. Наслаждайтесь покоем, который вы по справедливости обрели, и будьте счастливы. Меня же не жалейте. У меня осталась миссия, ради которой я буду жить: я расскажу потомкам о совершенных нами вместе великих делах. Я хотел бы всех вас обнять, но позвольте мне обнять знамя, которое вас представляет».

И тогда, притянув к себе генерала Пети, знаменосца Старой гвардии, который был совершеннейшим образцом скромного героизма, Наполеон прижал к груди знамя и генерала под крики и слезы присутствовавших, а затем бросился, с увлажнившимися глазами, в карету, растрогав даже сопровождавших его комиссаров.

Его путешествие поначалу было неторопливым. Генерал Друо возглавлял движение в первой карете. Наполеон следовал за ним, в его карете находился генерал Бертран; за ними следовали комиссары. Во время первых этапов кортеж сопровождали подразделения конной гвардии. Дальше, за недостатком подразделений, двигались без эскорта. В этой части Франции, до середины Бурбонне, Наполеона встречали приветственные возгласы народа, который хоть и проклинал конскрипцию и подати, видел в нем несчастливого героя и доблестного защитника родной земли. В то время как толпа окружала его карету с криками «Да здравствует Император!», вокруг кареты комиссаров раздавались крики «Долой иностранцев!». Много раз Наполеон извинялся перед ними за манифестации, которым не мог помешать и которые между тем доказывали, что не во всей Франции он столь непопулярен, как это утверждали.

Вскоре путешествие стало более мучительным. Между Муленом и Лионом народ показывался только из любопытства. В Лионе у Наполеона всегда было много сторонников, признательных за то, что он сделал для их города и промышленности; тем не менее немалая часть населения исповедовала совершенно противоположные чувства. Во избежание манифестаций через Лион проехали ночью. Чем дальше на Юг, тем чаще раздавались крики «Да здравствует Король!», а вскоре к ним добавились и вопли «Долой тирана! Смерть тирану!». В Авиньоне возбужденное население гневно требовало выдать ему Корсиканца, чтобы разорвать его в клочки и бросить в Рону. Понадобились все усилия комиссаров, властей и жандармерии, чтобы воспрепятствовать чудовищному злодеянию.

В Оргоне ожидались многочисленные толпы и еще более бурные сцены. Облеченные огромной ответственностью комиссары не нашли иного средства избежать опасности, как переодеть Наполеона, и заставили его надеть иностранный мундир, дабы сойти за одного из офицеров кортежа. Подобное унижение – наиболее мучительное из всех, каким он подвергался, – было необходимо. Когда добрались до Оргона, вооруженная виселицей толпа потребовала выдать ей тирана и бросилась к императорской карете, чтобы открыть ее силой. В карете находился только Бертран, который мог поплатиться жизнью за народный гнев. Шувалов, прекрасно говоривший по-французски, выскочил из кареты и попытался пробудить в разъяренных людях чувства, которые надлежит питать к пленному. Русский мундир послужил Шувалову еще более, чем его речи, и ему удалось утихомирить самых разгоряченных. Кареты тем временем ушли от опасности. На следующих этапах бурных сцен стало меньше, и они совершенно прекратились при приближении к морю.

В заливе Сен-Рафаэль Наполеона ожидал английский фрегат «Неустрашимый», приготовленный полковником Кэмпбеллом (комиссаром от Англии). Двадцать восьмого апреля он отплыл на Эльбу и 3 мая бросил якорь на рейде Портоферрайо. На следующий день, 4 мая, Наполеон сошел на берег под радостные крики жителей, гордившихся тем, что ими будет править монарх, который сошел с величайшего из тронов, привез, по слухам, огромные сокровища, и должен осыпать остров благодеяниями. Вместо всемирных почестей он получил рукоплескания нескольких тысяч островитян, рыбаков и рудокопов. Пустая и жестокая человеческая комедия! Наполеона, императора великой Империи, простиравшейся от Рима до Любека, ныне приветствовали как монарха острова Эльба!

Участники коалиции против Наполеона.

Нижний ряд: Александр I, принц Уэльский, австрийский император Франц I.

Верхний ряд: принц Бернадотт, прусский король Фридрих-Вильгельм III, баварский король Максимилиан Иосиф, великий князь Константин Павлович

Смертельное ранение Бессьера

Дрезден

Наполеон диктует Бертье приказы в ночь с 18 на 19 октября 1813 года

Полевой штаб императора под Лейпцигом

Битва народов

Франц I, Фридрих-Вильгельм III и Александр I после победы под Лейпцигом

После Лейпцига

Сражение при Монтеро, 18 февраля 1814 года

Отчаянная попытка Монсея защитить заставу Клиши

Капитуляция Парижа

Наполеон подписывает отречение в Фонтенбло

Прощание со Старой гвардией. Фонтенбло, 20 апреля 1814 года. Слева направо: офицер 1-го гренадерского полка, шеф батальона Атали, офицер кавалерии, генерал Орнано, генерал Бельяр, генерал Косаковский (на заднем плане), генерал Корбино, барон Фейн, Моро, Наполеон, генерал Пети (обнимает императора), знаменосец Старой гвардии лейтенант Форти (стоит, закрыв лицо рукой), генерал Бертран, генерал Друо, полковник Гурго, австрийский комиссар генерал Коллер (на заднем плане), английский комиссар полковник Кэмпбелл (с поднятой рукой), русский комиссар граф Шувалов

Нападение на Наполеона в Авиньоне

Прибытие на Эльбу 4 мая 1814 года

Примечания

1

В 1632 году, во время знаменитой битвы между шведами (во главе с королем Густавом-Адольфом) и армией Священной Римской империи. – Прим. ред.

2

Тугенбунд (от нем. Tugenbund) – Союз добродетели, тайное политическое общество, созданное в апреле 1808 года в Пруссии, после разгрома ее Наполеоном, с целью возрождения национального духа и освобождения страны от французского владычества. – Прим. ред.

3

Во время Семилетней войны, в 1761 году, Фридрих занял укрепленный лагерь Бунцельвиц и продержался в нем несколько месяцев, пока русские и австрийцы не сняли окружение. – Прим. ред.

4

По преданию, во время Сирийской войны 170–168 гг. до н. э. римский посол очертил вокруг сирийского царя Антиоха IV круг на песке и потребовал дать ответ на ультиматум раньше, чем тот выйдет из круга. – Прим. ред.

5

В 1756 году 14-тысячная саксонская армия занимала этот лагерь под Пирной, на Эльбе. Фридрих окружил армию, голодом вынудил ее сдаться и оккупировал Саксонию. Так началась Семилетняя война. – Прим. ред.

6

В Духцовском замке Йозефа Карла фон Валленштейна (1755–1814) провел свои преклонные лета в качестве смотрителя библиотеки знаменитый Джакомо Казанова, здесь он написал свои мемуары. – Прим. ред.

7

Выражение маршала Жерара, из уст которого я его некогда услышал.

8

Везель уступили французам в 1805 году, и это французы в большой степени укрепили город. – Прим. ред.

9

В нее вошли полки, созданные уже в период войн с Австрией и Пруссией. – Прим. ред.

10

Орлеан – историческая провинция Франции. Представляла собой герцогство со столицей в Орлеане. – Прим. ред.

11

Жозеф Доминик Луи (1755–1837) – барон, знаменитый финансист своего времени, при Наполеоне исполнял разные финансовые поручения, во время первой Реставрации был министром финансов. – Прим. ред.

12

В настоящее время Торси-ле-Гран. – Прим. ред.

13

Известный юрист, один из составителей Гражданского кодекса, член совета регентства. – Прим. ред.

14

Подробности о Байленской катастрофе 1808 года читайте во 2-м томе «Империи». – Прим. ред.

15

За растрату. – Прим. ред.

16

Речь идет, по-видимому, о памфлете Шатобриана «О Бонапарте и Бурбонах», изданном в марте 1814 года и стоившем, по словам Людовика XVIII, целой армии. – Прим. ред.

17

Господи, спаси и сохрани Людовика. – Прим. ред.

Content

Луи-Адольф Тьер
История Консульства и Империи
Книга II. Империя: в четырех томах
Том 4. Часть первая

XLVIII Лютцен и Бауцен

XLIX Дрезден и Витория

L Лейпциг и Ганау

LI Вторжение

LII Бриенн и Монмирай

LIII Первое отречение

Примечания