Луи-Адольф Тьер

История Консульства и Империи

Книга II. Империя

Том 4

Часть II

© Ольга Вайнер, 2014

© «Захаров», 2014

LIV

Реставрация Бурбонов

Отъезд Наполеона на остров Эльба избавил Бурбонов от грозного врага, хотя и разгромленного, но всё еще внушавшего страх державам-победительницам. Чудовище, как называли императорское правление, обезглавили, но осталось туловище, и Европу продолжали сотрясать конвульсии его разбросанных останков. Многие войсковые части, рассеянные по Фландрии, Голландии, Вестфалии, Италии, Дофине, Лангедоку и Испании, еще не получали вестей из Парижа или отказывались им верить. Временное правительство спешно направило к ним гонцов с сообщениями о вступлении союзников в Париж, отречении Наполеона и восстановлении Бурбонов на французском троне. Ответов ожидали с некоторой тревогой, ибо временному правительству не хотелось отдавать приказы об осаде Страсбурга, Майнца, Лилля, Антверпена, Флиссингена, Текселя, Гамбурга, Магдебурга, Вюрцбурга, Пальмановы, Венеции, Мантуи, Алессандрии, Генуи, Лериды и Тортосы, а союзникам не хотелось их выполнять. Старых солдат, охранявших эти отдаленные посты под началом энергичных командиров, преданных Наполеону и Франции, не без труда удавалось заставить внять голосу рассудка. Их последние подвиги в 1814 году заслуживают внимания истории и превосходно показывают, в каком состоянии Наполеон оставлял Францию Бурбонам. Мы вкратце расскажем о них.

Антверпен, великолепное детище Империи, хранилище наших военно-морских богатств, оборонял знаменитый Карно. Он навел в крепости порядок, внушив этим гарнизону чувство искренней преданности, и лишил неприятеля всякой надежды завладеть столь ненавистным Англии объектом иначе, чем посредством регулярной и долгой осады. Осаждавшим осталось одно, варварское, средство – бомбардировка. Карно подготовился к ней вместе с адмиралом Миссиесси. Эскадру замаскировали землей, прикрыли склады и наиболее угрожаемые укрепления и затем в течение нескольких дней с героической невозмутимостью переносили беспрерывный град бомб и снарядов, стараясь тотчас тушить занимавшиеся там и тут пожары. Исчерпав боеприпасы, осаждавшие перешли к простой блокаде, а Карно, располагавший достаточным запасом продовольствия, недвусмысленно давал понять, что ни его терпение, ни его мужество истощить не удастся.

Действующих войск, запертых в Антверпене, очень недоставало генералу Мезону, который располагал для защиты Фландрии только 6 тысячами человек. Среди оставшихся в Антверпене войск имелась превосходная дивизия Молодой гвардии, включавшая четыре тысячи пехотинцев и несколько сотен конников. Она могла быть весьма ему полезна в обороне границы, и теперь Карно и Мезон изыскивали способы переправить ее через полчища неприятелей.

Наскоро забросив в Берген-оп-Зом, Остенде, Дюнкерк, Валансьен, Мобёж, Конде и Лилль несколько батальонов и продовольственные припасы, Мезон передвигался с 5–6 тысячами солдат между крепостями, высвобождая то одну, то другую, уничтожая разрозненные неприятельские соединения и расставляя ловушки 50-тысячной армии принца Саксен-Веймарского, которому никак не удавалось выбить французского генерала из лабиринта крепостей.

Пока Мезон демонстрировал подобные чудеса отваги и энергии, многие из наших комендантов покрывали себя славой, отражая с горсткой солдат мощные атаки. Когда принц Саксен-Веймарский атаковал Мобёж, его артиллерию разбили, солдат оттеснили от укреплений и атака самым унизительным образом провалилась.

Выискивая способ подтянуть к себе дивизию Роге, Мезон не упустил представившейся в результате неудачной атаки на Мобёж возможности выдвинуться на Антверпен через неприятельские полки. Объединив 6 тысяч пехотинцев дивизий Барруа и Солиньяка с 1100 конниками дивизии Кастекса, он выдвинулся из Лилля как бы для оказания помощи Мобёжу, опрокинул занимавшие Куртре подразделения и для виду погнался за ними к Брюсселю, а затем резко повернул к Генту, захватил его и встал перед городом, поджидая Роге. Вовремя уведомленный Карно выпустил из Антверпена дивизию Роге, которая и присоединилась к Мезону в Генте, доставив ему подкрепление в 5 тысяч человек всех родов войск.

Многочисленные колонны неприятеля отвлеклись от блокады крепостей и двинулись на Мезона, в том числе и принц Саксен-Веймарский, который намеревался отрезать французам путь к отступлению, бросив на это 30 тысяч человек. Генерал не стал терять ни минуты, возвратился к Куртре, прорвался через корпус Тильмана, уничтожив и захватив около 1200 человек, и по окончании шестидневной экспедиции вернулся в Лилль с победой, сформировав небольшую армию, исполненную бодрости и готовую возобновить набеги, столь хорошо ей удававшиеся. В таком положении Мезона и застали известия из Парижа. Коль скоро так распорядилась судьба, он принял ее приговор, известил войска о свершившихся во Франции событиях и предложил своим солдатам принять перемены. Все его генералы единодушно примкнули к этой позиции.

В то время как армия во Фландрии присоединилась к новому правительству, Карно, при всем его отвращении к Бурбонам, не мог не придерживаться поведения доброго гражданина. Он понимал, что во Франции теперь возможно только правление Бурбонов и нужно подчиниться обстоятельствам и принять их. Но помимо признания монархии оставался еще долг перед Францией, и хотя Карно отворил ворота Антверпена посланцам старой династии, у него не было причин сдавать город неприятелю. Когда Бернадотт сообщил Карно о событиях в Париже и потребовал сдать Антверпен союзникам, тот отвечал, что не имеет еще достаточно подтверждений случившемуся и в любом случае сдаст ключи от крепости только представителям короля Франции. Спустя несколько дней, когда в случившемся сомнений уже не осталось, Карно известил о событиях гарнизон, обязал солдат надеть белые кокарды и продолжал держать ворота запертыми до получения приказов от Людовика XVIII.

В то время как на Шельде и Рейне французские генералы выказали и патриотизм, и благоразумие, в Вестфалии маршал Даву проявлял подлинные чудеса преданности и твердости, сохраняя в неприкосновенности вверенную ему позицию. Как мы помним, Даву во главе одного армейского корпуса оказался осажденным в Гамбурге. Когда после поражения в Лейпцигском сражении к нему не присоединился ни дрезденский, ни какой-либо другой гарнизон, Даву основательно закрепился в Гамбурге и исполнился решимости обороняться против солдат всей Европы, дабы сберечь важный пост, представлявший собой ценный залог для переговоров о будущем мире, связь с Данией и резерв снаряжения.

Будучи с ноября 1813 года лишен всякого сообщения с Францией, Даву оставался непоколебим и решил держаться, пока у него имелись солдаты, боеприпасы и продовольствие. В конце ноября он получил наполовину зашифрованное сообщение, которое предписывало ему выдвигаться, если возможно, на помощь Голландии, а в противном случае оставаться в Гамбурге, охранять крепость и занимать ею как можно больше неприятелей. Поскольку все дороги в Голландию и Францию были перерезаны, Даву принял решение остаться.

Маршал располагал 40 тысячами человек всех родов войск, которые превратились под его руководством в превосходных солдат, однако из их числа следовало вычесть 7–8 тысяч больных. Даву запасся продовольствием и боеприпасами и, согласно приказам Наполеона, окружил Гамбург, Харбург и острова на Эльбе обширной оборонительной системой земляных укреплений, частоколов и наскоро восстановленных бастионов, для сокрушения которой понадобились бы 100 тысяч человек и искусные инженеры. Затем маршал приступил к обороне и в нескольких боях уничтожил 7–8 тысяч человек генерала Беннигсена, который в конце концов оставил его в покое. Так Даву провел зиму 1813–1814 годов, не получая известий от французского правительства, но получая многочисленные известия от неприятеля – одни ложные, другие правдивые и мучительные, – не считаясь ни с теми ни с другими и решив сопротивляться до тех пор, пока против него не обернется вся Европа.

В таком положении, осаждаемый русской и германской армиями, Даву продержался восемь месяцев. В первых числах апреля Беннигсен уведомил его через датчан о событиях в Париже и потребовал открыть ворота. В ответ маршал сослался на статью декрета об осажденных крепостях, запрещавшую верить слухам, исходившим от неприятеля, и добавил, что его государь, возможно, и потерпел поражение, но поражение не освобождает человека чести от обязательств. Тогда Беннигсен скомандовал новую атаку, которая была исполнена под белым знаменем и от имени Бурбонов. Даву обстрелял белое знамя вместе с русским и опрокинул осаждавших, нанеся им значительные потери.

Потерпев неудачу, Беннигсен вновь прибег к переговорам, по-прежнему через датчан, наших бывших союзников. Маршал от переговоров не отказался и предложил послать во Францию генерала Делькамбра, пообещав признать его донесения достоверными и сообразовать с ними свое поведение. Беннигсен согласился, но при условии, что ему немедленно сдадут одно из важных укреплений Гамбурга. Маршал ответил отказом.

Наконец в город прибыл с официальным уведомлением временного правительства представитель, оказавшийся родственником маршала. И только тогда, 28 апреля, Даву собрал свою армию, составлявшую еще 30 тысяч здоровых, отлично вооруженных солдат, объявил им о реставрации Бурбонов, приказал надеть белые кокарды и заявил, что сдаст крепость только по приказу Людовика XVIII, что встретило всеобщее одобрение и рукоплескания. Памятная оборона Даву сохранила ценный объект, спасла для Франции 30 тысяч человек, множество снаряжения и честь знамени.

В Италии принц Евгений оказывал доблестное сопротивление маршалу Беллегарду и упорно отказывался от союзнических предложений, поступавших к нему через баварского короля, его тестя. Евгений держался успешно, пока с тыла его не захватил Мюрат; тогда он откомандировал дивизию Мокюна, дабы помешать неаполитанцам переправиться через По. Доблестный Мокюн опрокидывал неаполитанцев всякий раз, как они появлялись одни или в компании с австрийцами, и сдерживал их до тех пор, пока в Милан не пришли достоверные известия о событиях в Париже. Тогда Евгений вступил в переговоры с Беллегардом и 16 апреля подписал перемирие на следующих условиях. Разбросанные по различным областям Италии французские войска возвращаются во Францию с воинскими почестями и забирают свое снаряжение. Итальянская армия под командованием принца Евгения остается на По и продолжает охранять крепости до тех пор, пока державы коалиции не определят участь Италии.

После подписания перемирия благородный принц, превратившись, в силу необычайных обстоятельств того времени, в принца иностранного, но не перестав быть французским солдатом, обратился с трогательными прощальными словами к армии, с которой ему предстояло расстаться навсегда, приняв от нее в ответ выразительные свидетельства привязанности и сожаления. Затем французская армия под командованием генерала Гренье направилась к Альпам, подбирая по пути гарнизоны, оставлявшие итальянские крепости, и испытывая грусть, ибо навсегда покидала края, где ей удалось, пролив немало крови, обрести великую славу.

В Дофине маршал Ожеро, не сумев отстоять ни Франш-Конте, ни Лион, ни собственную честь, отступил на Изер, а генерал Маршан, многим лучше оборонявший Женеву и Шамбери, отступил на Гренобль. Весть о капитуляции Парижа вскоре достигла и этой части Франции, и после подписания местного перемирия военным действиям был положен конец.

Совсем иначе, по причине отдаленности и численности войск, обстояли дела у подножия Пиренеев, и, уже после того как пушки смолкли повсюду, в этих краях состоялось кровопролитное сражение.

Как мы знаем, свои лучшие войска маршал Сюше отправил к Ожеро, который так и не сумел ими воспользоваться. С немногими оставшимися частями Сюше держался перед Фигерасом, пытаясь вернуть гарнизоны из Каталонии в обмен на Фердинанда VII. Однако испанцы остались глухи к его предложениям, и в конце концов, по приказу Наполеона, Сюше отпустил Фердинанда VII, а относительно исполнения Валансейского договора был вынужден положиться на ненадежное слово нового испанского короля и великодушие испанцев, весьма уменьшившееся от ненависти, которую они к нам питали. Затем Сюше вернулся во Францию, решив присоединиться к Сульту, если события доставят к тому средство и время.

Маршал Сульт после сражения при Ортезе отошел на Тулузу, надеясь увлечь за собой Веллингтона и посредством отходного маневра прикрыть Бордо. Однако Веллингтон не стал гнаться за противником, захватил Бордо, впустил в город Бурбонов и только после этого пустился в погоню за Сультом левым берегом Гаронны.

Английский генерал располагал 60 тысячами человек, в том числе воодушевленными победой испанцами и португальцами, под влиянием успеха и примера английских солдат почти сравнявшимися с ними. Сульт же располагал только 36 тысячами солдат, хотя и превосходных и исполненных подлинно патриотических чувств. К сожалению, сам маршал в ту минуту утратил веру в себя и в фортуну. Он отступил на Тулузу и закрепился на позиции.

Занятая Сультом позиция была весьма выгодной. Гаронна, протекающая поначалу перпендикулярно Пиренеям, у Тулузы резко поворачивает вправо и затем до самого моря течет почти параллельно горам. Хотя неприятель уже перешел через Гаронну и в большей степени угрожал правому, нежели левому берегу, Сульт намеревался оборонять Тулузу на обоих берегах. На левом берегу, перед предместьем Сен-Сиприен, он возвел ряд земляных бастионов и частокол, упиравшийся обеими оконечностями в реку. Вторую и почти неодолимую преграду представляла собой стена предместья, снабженная бойницами, фланкированная башнями и вооруженная артиллерией. Если бы неприятель прорвался в Сен-Сиприен, ему осталось бы только пройти по каменному мосту из предместья в город. Однако, взорвав мост, неприятеля можно было запереть на левом берегу, нанеся большие потери. И потому, чтобы обратить в прах все усилия британской армии, тут требовалась всего одна хорошая дивизия.

Представлялось маловероятным, что главную атаку направят на левый берег, где можно было захватить только предместье; куда больше следовало опасаться атаки на правом берегу, где возможной добычей становился сам город. Но и с этой стороны подступиться к городу было трудно. Южный канал, окружавший Тулузу и соединявшийся с Гаронной ниже по течению, представлял первую линию обороны, позади которой имелась еще городская ограда. Берега канала были тщательно укреплены; мосты через канал прикрыты укреплениями и заминированы. Вся северная часть Тулузы прикрывалась каналом, а с востока и юга позиция была еще сильнее, ибо перед каналом располагалась линия высот, простиравшихся от Лапюжада до Кальвине и повсюду увенчанных редутами и артиллерией. На высотах Сульт и расположил свои основные силы.

На левом берегу, в Сен-Сиприене, он поставил дивизию Марансена из корпуса генерала Рейля, а основную часть армии построил на правом берегу. Дивизия Даррико из корпуса Друэ д’Эрлона, разместившись за каналом у моста Матабье, обороняла город с севера. Дивизия д’Арманьяка из того же корпуса занимала пространство между каналом и высотами. Дивизии Ариспа и Виллата из корпуса Клозеля занимали высоты. И наконец, в резерве за высотами располагалась дивизия Топена, составлявшая остаток корпуса Рейля.

Веллингтон решил дать сражение утром 10 апреля. Генералу Хиллу с дивизиями Мюррея, Стюарта и Морильо он поручил атаковать французов на левом берегу Гаронны перед предместьем Сен-Сиприен. Выделив для этой второстепенной операции более чем достаточные силы, остальную армию он передвинул на правый берег. Генералу Пиктону с шотландской дивизией предстояло форсировать канал к северу от города, а легкой дивизии Олтона назначалось связать эту атаку с атакой испанцев на высоты Лапюжада. Маршал Бересфорд с дивизиями Клинтона и Коула должен был выдвинуться вдоль высот с севера на юг, захватить Кальвине и появиться перед предместьем Сен-Мишель. При нем находилась значительная часть британской конницы.

Утром 10 апреля Хилл атаковал дивизию Марансена на левом берегу перед Сен-Сиприеном, но двигался осторожно, ибо решающая атака должна была развернуться в другом месте. Он столкнулся с сильным сопротивлением и понял, что дальнейшее развитие атаки будет непростым. На правом берегу, на настоящем театре сражения, Пиктон отважно приблизился к каналу. Берега канала обороняла дивизия доблестного Даррико, бывшего полковника 32-го, прославившегося в Дюренштейне и в Испании. Искусно расставив солдат на линии обороны и подавая им личный пример, генерал в течение нескольких часов противостоял всем атакам англичан и усеял берега канала убитыми и ранеными шотландцами. Тем временем генерал Фрейр с испанцами пытался захватить высоты Лапюжада, расположенные неподалеку. Испанцы смело выдвинулись к укреплениям, навстречу ожесточенному артиллерийскому и ружейному огню. Но их и с левого фланга атаковал генерал д’Арманьяк, они не устояли против двойной атаки и оставили участок, понеся большие потери. К югу от города англичане потеряли почти три тысячи человек и были оттеснены – как на левом берегу, так и на правом, как у канала, так и перед высотами Лапюжада.

В эту минуту Бересфорд предоставил французскому генералу счастливую возможность окончить бой решающей победой. Выдвигаясь с севера на юг вдоль высот, прикрывавших нашу позицию с востока, маршал осуществлял у нас на виду чрезвычайно опасное, но необходимое фланговое движение, ибо ему обязательно требовалось продвинуться на юг, чтобы подойти к Тулузе. Если бы в ту минуту он подвергся массовой атаке, то был бы неизбежно сброшен в топкое русло реки Эрсе, протекавшей параллельно линии высот. Клозель, Арисп и Топен убеждали главнокомандующего не упускать случая и бросить во фланг дерзкому Бересфорду крупные силы. Сульт колебался больше двух часов и решился остановить Бересфорда только тогда, когда тот уже перестал подставлять свой фланг, перестроился и фронтом надвигался на Кальвине на нашем крайнем правом фланге. Дивизия Топена, выдвинутая слишком поздно, потеряла опору на деревню, в которой могла долго обороняться, стремительно атаковала неприятеля, была встречена с присущей англичанам мощью и в самую важную минуту потеряла своего генерала. Несколько мгновений солдаты оставались без руководства, и англичане, воспользовавшись затруднением, завладели редутами Кальвине. Напрасно мы пытались их отбить. Арисп был выведен из строя, а Бересфорд, перейдя через линию высот, появился к югу от города. Французы в беспорядке отступили, но, к счастью, капитан гренадеров 118-го Ларузьер, собрав свою роту за земляным валом у канала, накрыл англичан огнем в упор, остановил их и дал дивизии д’Арманьяка время воссоединиться. На том неприятелю и пришлось остановить свои атаки. Однако, хотя на всей остальной линии англичане отошли, позиция, будучи обойдена с юга, уже не подлежала обороне.

Сульт был уверен, что при отступлении на Каркассон сумеет присоединить Сюше и они вместе образуют такую силу, против которой осторожный Веллингтон окажется беспомощен. Поэтому он принял благоразумное решение пройти через Тулузу и отступить на Вильфранш. Он вывел из строя около 5 тысяч англичан, а сам потерял 3500 солдат. Испанская армия была, как всегда, неудачлива, но вела себя героически.

Наконец известия о событиях в Париже дошли и до тех мест. Проявив чуть больше проворства, временное правительство могло бы сохранить жизнь 8 тысяч храбрецов, принесенных в жертву ради дела, уже решенного в другом месте, но отправить эмиссара сражавшимся у подножия Пиренеев армиям догадались только 8 апреля. Талейран выбрал для этой миссии Сен-Симона, дав ему в сопровождение английского офицера, дабы их без задержек пропустили через ряды неприятельской армии. Но офицер, призванный сослужить французу службу при английских войсках, сделал его подозрительным для войск французских, которым всюду виделись изменники. В Орлеане и Монтобане Сен-Симона задержали французы, а в Тулузе – англичане, и до лагеря Сульта он сумел добраться только 14 апреля. Между тем маршал нашел в Вильфранше неприступную позицию, дожидался на ней Каталонской армии и льстил себя надеждой вскоре одержать реванш. Прибытие Сен-Симона причинило Сульту все возможные неудовольствия, ибо, помимо того что сообщал ужасные новости, Сен-Симон останавливал маршала в минуту, когда победа начинала казаться возможной. Сульт всеми способами отказывался принимать доставленные ему из Парижа известия и даже намеревался задержать Сен-Симона, вообразив, что сообщение может оказаться ловушкой неприятеля. Но тому удалось скрыться и добраться до лагеря Сюше, который признал достоверность сообщений и согласился повиноваться приказам временного правительства при условии окончательного их подтверждения. Подтверждение вскоре прибыло, и военные действия между французскими маршалами и неприятельскими силами были приостановлены посредством заключения местного перемирия, так же, как и в других местах.

Так окончилось, от Антверпена до Гамбурга, от Гамбурга до Милана и от Милана до Тулузы упорное сопротивление, которое наши солдаты, разбросанные по всей Европе, не переставали оказывать европейской коалиции. Теперь новое правительство, избавившись от Наполеона, избавилось и от его соратников.

Графа д’Артуа, вступившего в Париж двумя-тремя днями ранее (12 апреля), словно подхватил круговорот, способный вскружить и куда более крепкую голову. Водворившись в Тюильри и не помня себя от радости, что очутился в подобном месте, он хотел сообщить свое удовольствие всем на свете и с готовностью заверял сторонников Империи, что для них ничего не переменится, а эмигрантов, возвращавшихся из двадцатипятилетнего изгнания, – что они получат полное удовлетворение, если проявят немного терпения. Но уже в первые дни граф мог заметить, что одними благими словами всех трудностей положения не преодолеть. Ему потребовались адъютанты, а откуда он мог их взять? Прибывшие с ним из-за границы и сбежавшиеся со всех уголков страны друзья рассчитывали, что им приберегут хотя бы места при королевских особах, если все высшие политические должности отдадут чиновникам Империи. Но адъютантов можно было брать только из среды военных, а военных можно было найти только в императорской армии.

Верно оценив истинное положение вещей, Витроль посоветовал графу д’Артуа выбрать адъютантов из числа выдающихся офицеров Империи. Граф последовал его совету и взял в адъютанты Нансути и Лористона, пользовавшихся уважением в армии и близких старой знати. Их назначение вызвало сильное неудовольствие друзей графа и горячие упреки в адрес Витроля и тотчас обнаружило, как люди старого и нового режимов, собравшись вокруг Бурбонов, будут относиться друг к другу.

Графу д’Артуа следовало безотлагательно заняться и другим важным делом, которое невозможно было уладить уговорами: определиться с титулом, необходимым для управления страной. Сам собою напрашивался титул генерального королевского наместника, осуществляющего королевскую власть в отсутствие короля. Но как облечься им без согласия Сената, который оставался единственной признанной властью, после низложения Наполеона держался в стороне, не присутствовал на последних церемониях и всем своим поведением давал понять, что не наделит королевской властью ни графа д’Артуа, ни самого короля без официального обязательства с их стороны в отношении Конституции? Непросто было растолковать эту трудность графу д’Артуа и его друзьям, ибо им казалось, что само присутствие законного государя или его представителя упраздняет всякую иную власть, и они еще не привыкли к мысли, что помимо королевского права существует право нации. Витроль, служивший посредником при временном правительстве, понимал, что к этому обстоятельству нельзя относиться легкомысленно, и дал это понять и своему господину.

Настроенный поначалу благодушно, граф д’Артуа заявил, что нужно принять от Сената инвеституру на как можно более благоприятных условиях, поскорее завладеть королевской властью и осуществлять ее как можно лучше до прибытия Людовика XVIII, который и рассудит, что делать. Самозваные советники графа, видя его склонность подчиниться, не осмелились сопротивляться дольше и посоветовали уступить, смягчив, однако, обязательство, которого Сенат требовал от графа, и признав только общие основы будущей конституции.

Тем временем император Александр, узнав о трудностях, воздвигаемых советом графа д’Артуа условиям Сената, поручил Нессельроде повидаться с Витролем и дать ему знать о намерениях государей-союзников. Утром 14 апреля, в то время как Сенат должен был собраться, Нессельроде провел с Витролем ясную и поучительную беседу. Русский министр заявил от имени своего повелителя и государей-союзников, что Сенату обязаны и низложением Наполеона, и возвращением Бурбонов; что без него не нашлось бы властей для ведения переговоров; что при всех нападках на него Сенат заключает в себе самых просвещенных жителей страны; что эмигрантам, не знакомым с Францией, Европой и нынешним веком, не удастся подчинить себе столь грозную нацию и им следует подчиниться условиям Сената, в которых нет ничего неразумного; что в настоящую минуту существуют только две реальных силы: армия Наполеона и 200 тысяч штыков государей-союзников; что армия Наполеона хочет только короля Римского, а 200 тысяч штыков союзников не станут устраивать 18 брюмера против Сената, а скорее постараются этому помешать; что таково принятое решение и ему поручено не обсуждать его, а только объявить.

Витроль, как бывало и прежде, удалился возмущенный иностранным давлением, за которым сам прежде отправлялся в Труа, и донес до своего хозяина сообщения, которые ему поручили передать. На безумца Александра, как тогда называли императора России, сильно вознегодовали и с вынужденной покорностью стали ждать решения Сената.

Сенат, собравшийся в тот же день, принял следующую резолюцию, которая сделала честь его твердости и уже не могла вызвать никаких насмешек.

«По предложению временного правительства и докладу особой комиссии из семи членов Сенат наделяет Его Королевское Высочество монсиньора графа д’Артуа правом временно управлять Францией под титулом Генерального наместника Королевства, пока Луи-Станислав-Ксавье, призванный на Французский Трон, не признает Конституционную хартию.

Сенат постановляет, что декрет от сего дня будет вечером представлен Его Королевскому Высочеству монсиньору графу д’Артуа всем корпусом Сената.

Принято в Париже 14 апреля».

Вернувшись в Тюильри, Талейран встретился с Витролем и, небрежно бросив на стол текст сенатской резолюции, сказал, что придется им удовольствоваться, а вечером Сенат сам придет к графу д’Артуа за его решением. Теперь Витроль нашел принца не столь сговорчивым, как накануне. Горделивая четкость заявления сенаторов, наделявших его временной и обусловленной властью, исполнила графа д’Артуа гнева. Он резко оттолкнул от себя документ и вскричал, что ему нет дела до господ сенаторов, он их знать не знает, не станет принимать и сделается генеральным наместником в силу права, а не в силу их декларации. Так граф, днем проявлявший куда больше благоразумия, чем его друзья, ныне его утратил. Но необходимость, победившая друзей графа д’Артуа, победила и его самого: 14 апреля он не сделался сильнее, чем был 12-го, у него по-прежнему не было армии, послушной Наполеону, Национальной гвардии, послушной Сенату, и иностранных солдат, послушных императору Александру. Перечитав декларацию, несколько смягчили обязательства, но оставили в целости суть вещей, а сутью являлось то, что монарх призывается нацией на трон при условии предоставления гарантий, получивших впоследствии наименование Конституционной хартии 1814 года, то есть при условии признания монархом наиболее почетных завоеваний Французской революции.

В восемь часов вечера Сенат появился в Тюильри во главе с президентом Талейраном. Талейран приблизился к графу д’Артуа, опираясь, по обыкновению, на трость, и зачитал, склонив голову к плечу, речь, в которой объяснял, но отнюдь не извинял поведение Сената, ибо оно не нуждалось в извинениях.

«Сенат поддерживает возвращение Вашего августейшего Дома на французский трон. Будучи научены настоящим и прошлым, Сенат и нация желают навеки упрочить королевскую власть посредством справедливого разделения полномочий и общественной свободы, единственными гарантиями всеобщего благосостояния и пользы.

Будучи убежден в том, что принципы Конституции близки Вашему сердцу, Сенат наделяет Вас до прибытия Вашего августейшего брата Короля титулом Генерального наместника Королевства.

Монсиньор, Сенат, вынужденный при исполнении обязанностей сохранять внешнее спокойствие в минуту общественного ликования, от того не менее проникнут всеобщими чувствами. Ваше Королевское Высочество сумеет прочесть в наших сердцах через саму сдержанность наших слов…»

К этим твердым и почтительным речам Талейран присоединил заверения в преданности, бывшие тогда у всех на устах.

В ответ граф д’Артуа произнес небольшую речь, заготовленную заранее. «Господа, – сказал он, – я ознакомился с конституционным актом, который призывает на французский трон моего августейшего брата короля. Я не получал от него права принимать Конституцию, но мне известны его чувства и принципы, и я без опаски заверяю от его имени, что он примет ее основы…»

После этого открыто высказанного обязательства он перечислил и сами основы: разделение властей, разделение управления между королем и палатами, ответственность министров, свобода прессы, свобода личности, свобода культов, несменяемость судей, неприкосновенность государственного долга и сохранение продаж национального имущества, Почетный легион, сохранение званий и пожалований армии, забвение предшествующих голосований и актов.

«Надеюсь, – добавил граф, – что перечисленные условия вас удовлетворяют и заключают все гарантии свободы и покоя во Франции».

Эта краткая речь имела успех, и воодушевленный им граф д’Артуа с удовольствием обратился к Сенату, а затем и к отдельным сенаторам, с которыми дружески побеседовал. Один из них не удержался даже от восклицания: «О да, в ваших жилах точно течет кровь Генриха IV!» «Его кровь и впрямь течет в моих жилах, – отвечал граф. – Желал бы я иметь его таланты, но за неимением таковых обхожусь его сердцем и любовью к Франции». Эти слова вызвали горячие возгласы одобрения, и казалось, Сенат и граф д’Артуа пришли к совершенному взаимному примирению.

Граф добился полного успеха и был чрезвычайно доволен. Необходимость предстать перед великим собранием самых выдающихся граждан Франции внушала ему некоторую робость, а потому теперь он пребывал в восхищении, что так удачно вышел из положения, и, казалось, забыл свой недавний гнев. «Право слово, – говорил он близким, – обязательство взято, придется честно его выполнять, а потом, когда через несколько лет станет ясно, что дело не идет, посмотрим, что можно будет сделать, чтобы устроить всё по-другому». С этой минуты граф мог считать себя законным обладателем королевской власти, весьма ловко справившимся с одной из серьезнейших трудностей положения.

Поскольку графу д’Артуа была пожалована королевская власть, следовало положить конец существованию временного правительства, не удаляя, однако, ни людей, его составлявших, ни их влияния. Было бы неблагодарностью и очевидной неосторожностью отдаляться от них слишком быстро и внезапно. Наилучшим средством соблюсти все приличия являлось превращение временного правительства в совет графа д’Артуа, ибо граф не мог обойтись без совета, даже если бы был лучше осведомлен о людях и положении дел. Так временное правительство было превращено в правительственный совет, обсуждавший с графом государственные дела. Министры, в большинстве своем уже выбранные, а некоторые из них и вполне достойные управлять Францией в любые времена, стали министрами короля, пока Людовик XVIII не утвердит их после возвращения во Францию.

Среди назначений фигурировали эмигранты, считавшие правление Бурбонов не только собственным триумфом, но и собственным достоянием. Некоторые из них уже прибыли из Англии и провинций и теснились вокруг графа, который ограничился тем, что составил из них в некотором роде собственную клиентелу, не имея возможности наделить их должностями в управлении государством. Дворец Тюильри постепенно наполнялся людьми, которые сначала напоминали, что сделали то-то и то-то или получали те или иные поручения, по их словам, весьма опасные, а затем предлагали себя для оказания новых и каких угодно услуг. Одни предлагали отправиться в департаменты, чтобы удалить строптивых префектов и супрефектов Империи, или погнаться за членами семьи Бонапартов и отнять у них богатства, которые те, по слухам, увезли. Некоторые предлагали даже, если угодно, избавить Францию от тирана, который хоть и низвергнут с трона, никогда не оставит страну в покое, если оставить его в живых. Не вникая в предложения угодников, граф д’Артуа принимал всех, не оспаривая ничьих мнимых услуг, и соглашался с предложениями, заботясь лишь о том, чтобы отослать всех довольными. Он одинаково обходился как с почтенными роялистами, не запятнавшими себя злодеяниями, так и с людьми, замешанными в преступлениях во время гражданской войны. Всем без исключения он говорил, что надо набраться терпения; что всякий в свое время получит награду за свои дела; что пока он вынужден окружить себя людьми Бонапарта, также оказавшими кое-какие услуги; что придет и время роялистов, не напрасно страдавших и ожидавших целых двадцать пять лет.

Будучи неспособным сознательно желать зла, но оставаясь способным его допускать, граф д’Артуа с первых дней сделался центром двух правительств. Одно из них, законное, состояло из бывших чиновников Империи. Другое же, неузаконенное (и можно было бы сказать, подпольное, если бы оно не было всем известно) состояло из роялистов, которых подавляли во времена Революции и уничтожали во времена Империи. Одни из них честно участвовали в гражданской войне, другие подхватили все пороки, ею порожденные. Граф метался между теми и другими, угождая всем, мечтая всех примирить и извлечь из ситуации пользу для дела. Подобной двойственной роли не выдержал бы и человек, куда более твердый и благоразумный, нежели граф д’Артуа.

Между тем состояние Франции было плачевным, и требовалось срочно его исправлять. Франш-Конте, Эльзас, Лотарингия, Шампань, Бургундия и Фландрия были разорены. Неприятельские войска, особенно прусские, творили бесчинства, в каких никогда не бывали виновны французские армии, хоть и совершавшие нередко прискорбные жестокости в завоеванных странах, но не опускавшиеся до такой степени. Монархи в Париже добросовестно предписывали соблюдать дисциплину и человечность, но офицеры на местах считали, что подобным приказам можно не повиноваться, неповиновение в любом случае останется неизвестным и безнаказанным, и не отказывали ни в чем ни себе, ни солдатам. В Шампани, где союзники выступали наиболее активно, были сожжены деревни, население разбежалось, сообщение было прервано, мосты перерезаны, дороги разбиты и завалены трупами. Исполненные ярости крестьяне безжалостно истребляли иностранных солдат, попадавшихся под руку. Императорские власти были заменены лицами, которые сами предложили свои услуги или нашлись на местах и хотели только посредством вымогательства, предпочитаемого, однако, грабежу, забрать у страны всё, в чем нуждался неприятель.

Подобная скорбная картина усугублялась другой, способной внушить самую горячую тревогу. Французские войска, принимавшие в войне активное участие, находились в непосредственной близости от войск союзников. На смену первому чувству удовлетворения от окончания смертоубийственной войны пришли сожаления, а последние весьма скоро обратились в яростный гнев против изменников, которым вменяли в вину поражение. Французы были недалеки от того, чтобы вновь наброситься на неприятеля, и не покорялись этому желанию только из-за дезертирства, распространившегося повсеместно. Дороги были полны военных, расходившихся группами, с оружием, обозами и лошадьми. Возникала угроза либо вовсе лишиться солдат, либо получить солдат слишком рьяных и готовых стихийно возобновить войну.

В провинциях, которых вторжение не коснулось, неуверенные в завтрашнем дне и встревоженные власти, боявшиеся слишком рано покинуть Наполеона или слишком поздно примкнуть к Бурбонам, вели себя нерешительно и были неспособны сдержать волнение населения. В центре Франции, в краях обыкновенно спокойных, опасность оставалась небольшой. Но в Вандее, на Юге и всюду, где роялисты и революционеры оказывались вместе, слабость властей порождала подлинную опасность.

При виде затруднений всякого правительства, возникшего из революции, испытываешь страх, и кажется, что оно не сможет удержаться без чудесного гения. Но в гении нужды нет, потому что вначале правительствам споспешествует своего рода всеобщая добрая воля, и судить о них надлежит по тому, насколько благоразумны они будут позднее, когда самые трудные минуты окажутся позади.

Прежде всего в провинции отправили чрезвычайных уполномоченных, которым было поручено донести до жителей акты Сената. Поручалось ознакомить население с актами, а затем заставить принять и исполнить, освободить заключенных священников и роялистов, положить конец притеснениям, проистекавшим от конскрипции, внимательно изучить местные власти, префектов, супрефектов и мэрии и присоединить их к делу Бурбонов или низложить. Комиссаров выбрали в целях примирения и дали им весьма благоразумные инструкции. Назначения были произведены из людей Бонапарта (так называли чиновников, научившихся ведению дел под руководством Наполеона и сумевших вовремя его покинуть) и дворян умеренных и доброжелательных, каковыми обычно бывают все при первой радости победы. Уполномоченные отправились в путь немедленно, дабы донести до департаментов добрую весть о возвращении Бурбонов, мире и конституционной свободе.

Затем поспешили разослать по расположениям армию, которую Наполеон сосредоточил вокруг Фонтенбло, и сменить внушавших опасения командиров. Императорскую гвардию, которая одним своим присутствием формировала грозный очаг, разбросали по департаментам, где ее настроения не могли представлять опасности. Старую гвардию оставили в Фонтенбло, а Молодую отправили в Орлеан. Кавалерию гвардии расквартировали в Бурже, Сомюре и Анжере, артиллерию – в Вандоме. Печально знаменитый 6-й корпус, отрекшийся от императора, расквартировали в Руане и окрестностях. Корпус Удино (7-й), состоявший большей частью из войск, подтянутых из Испании, был направлен на Эврё вместе с кавалерией Келлермана. Одиннадцатый корпус, корпус Макдональда, отправили вместе с кавалерией Мило в Шартр. Оставшихся поляков собрали в Сен-Дени, с тем чтобы передать в распоряжение императора России. С теми же намерениями собрали в Дижоне хорватов, дабы возвратить их Шварценбергу, а в Сен-Жермене бельгийцев, дабы вернуть их принцу Оранскому. При таких расположениях уже не следовало опасаться столкновений между французскими и иностранными войсками.

Генерал Мезон, заслуживший уважение своим поведением во время Бельгийской кампании и твердостью, с какой поддерживал дисциплину, был оставлен во главе своей армии во Фландрии. Маршал Даву прослыл упорным приверженцем Империи. Его сопротивление в Гамбурге приводило в отчаяние государей-союзников; его имя внушало трепет всем врагам Франции в Германии;

он без колебаний обстрелял белое знамя, потому что его показали рядом с русским знаменем, и его подвиги сделали его неприемлемым для нового правительства. На смену ему в Гамбург отправили генерала Жерара. Генералу Гренье позволили привести Итальянскую армию, ничего не предписав в его отношении, а Ожеро разрешили командовать в мирное время войсками Дофине, которыми он столь дурно командовал во время войны, но которые по крайней мере не намеревался вернуть Наполеону. Наконец, в отношении маршалов Сульта и Сюше решение было вынесено под впечатлением последних полученных донесений. Согласно этим донесениям Сюше выказывал спокойствие и умеренность, а Сульт – строптивость, враждебность и безмерную привязанность к Империи. Последнему предписали уступить командование Сюше, который в результате объединил под своим началом бывшие армии Арагона и Кастилии.

Приняв срочные меры в отношении армии, оставалось сделать еще одно важное дело: высказаться на предмет конскрипции – установления необходимого, но в то время всем ненавистного. Несмотря на неосторожные обещания принцев, приняли разумное решение ничего пока не постановлять и оставить все важнейшие вопросы на усмотрение ныне отсутствовавшего короля. Однако, поскольку следовало определиться с дезертирством, решили, что конскрипты 1815 года, призванные в 1814-м по императорскому обыкновению проводить конскрипцию на год вперед, могут остаться дома, если еще не присоединились к войскам, или же вернуться домой, если уже покинули свои коммуны. Это было своего рода узаконивание уже свершившегося факта. В любом случае возвращение пленных и гарнизонов Италии, Испании, Германии, России и Англии должно было доставить армии гораздо больше превосходных солдат, чем Франция была в состоянии содержать.

Финансы представляли одну из главных трудностей нового правительства. Наполеон в последние дни правления одалживал казне деньги, беря их из личных сбережений. Из 150 миллионов, которые он сэкономил с различных цивильных листов, в январе 1814 года у него оставалось 18 миллионов, из них 10 миллионов отняли у Марии Луизы. В Тюильри привезли фургоны с этими миллионами как часть возвращаемого государственного имущества, которым захотели почтить графа д’Артуа.

Когда об этом узнал министр финансов барон Луи, он был возмущен в высочайшей степени. Это был пылкий человек высочайшего ума, с высотой и глубиной воззрений он соединял страстную любовь к порядку. Барон Луи с готовностью примкнул к Бурбонам, но не из соответствия своих чувств эмигрантским, а из искреннего желания разумной свободы, которой ожидал от них. Несмотря на преданность новому правительству, он был охвачен гневом из-за свершившегося беззакония. Собрав основных членов правительства и совета, он заявил о случившемся и объявил, что подаст в отставку, если миллионы не будут тотчас возвращены в казну. Его постарались успокоить, посоветовали отправляться прямо к графу д’Артуа и уведомить его, соблюдая умеренность и приличия, о правилах управления государственным имуществом, установленных с 1789 года, а в завершение пообещали полное удовлетворение.

Несколько успокоившись, министр отправился к графу, удивил его, не причинив неудовольствия, энергичностью выражений и с легкостью убедил вернуть имущество, которое тот и не думал присваивать и которым, скорее всего, распорядился бы в пользу своих несчастных друзей. Десять миллионов, за вычетом полутысячи франков, необходимой для содержания дома графа д’Артуа, были возвращены в казну.

Эта помощь подоспела вовремя и имела тем бо́льшую цену, что была получена в металлических деньгах. Наверное, никто так хорошо, как барон Луи, не понимал, что секрет кредита – в пунктуально точном исполнении обязательств. Партии почти во все времена склонны не придавать значения обязательствам предшественников, и в то время хватало роялистов, готовых без почтения отнестись к долгам и Революции, и Империи. Но барон Луи во всеуслышание заявил, что при всей склонности защищать казну, он не станет защищать ее до такой степени, чтобы обманывать ожидания государственных кредиторов; что все предшествовавшие долги, независимо от их причины и происхождения, будут неукоснительно выплачены; существующие налоги будут сохранены, несмотря на протесты партий и народа. Объединенные налоги и конскрипция были необходимы, ибо деньги и солдаты требуются любому правительству и, соответственно, нужно иметь смелость их сохранить. С министром согласились, добавив, что тотчас по прибытии короля приступят к углубленному изучению существующих налогов.

Деловые люди обладают тонкой интуицией и проникаются доверием к тому, кто его истинно заслуживает. Скоро стало известно, что министр финансов хочет выплатить все без исключения законно подтвержденные долги и ради этого не боится сохранить существующие налоги, не беспокоясь о том, что сделается непопулярным, лишь бы восстановить кредит государства. И кредит, в самом деле, возродился как по волшебству, благодаря обеспеченному миру и министру, принципы которого были тверды и объявлены во всеуслышание. Деловые круги выказали готовность поддержать барона Луи, и он смог тотчас прибегнуть к мере, прежде невозможной, – к выпуску краткосрочных векселей, то есть королевских бонов.

В современных государствах обычаем освящены два вида долга: долг, основанный на бессрочных или долгосрочных векселях, и плавающий долг, основанный на краткосрочных векселях, процент по которым меняется в зависимости от кредитной ситуации. Барон Луи без колебаний создал новый плавающий долг, выпустив королевских бон на 10 миллионов, краткосрочных и с процентом, зависевшим от обстоятельств. Благодаря доверию, которое внушал министр, эту сумму приняли без неприязни.

Из Орлеана прибыли металлические деньги, а сохранение налогов, хоть и не выплаченных в некоторых провинциях, доставило некоторые ресурсы, и стало возможным распределить между министерствами 50 миллионов, обеспеченных наличными, что помогло наконец запустить все службы. Дела получили счастливый импульс, который во многом содействовал оживлению кредита. Барон Луи с той же твердостью поддержал порядок, который был главным достоинством имперских финансов, и приказал сохранить обычай ежемесячно представлять в совет таблицу нужд следующего месяца, дабы знакомиться с нуждами заранее и выделять необходимые ресурсы.

Таким образом, финансы, бывшие самой тяжелой задачей нового правительства, вывели из первого затруднения благодаря умелому и сильному министру. Однако помощи требовало и тяжелое положение торговли. Без объяснений понятно, какое расстройство принесло внезапное вторжение британских товаров. Сахар, кофе, хлопковые ткани, столь желанные жителям континента и распространявшиеся в изобилии по всей Германии с 1813 года, вторглись во Францию в 1814-м вслед за армиями союзников. Они переходили через Рейн, Шельду, Маас вслед за солдатами коалиции или попросту выгружались на побережье, ибо наши порты спешили впустить английские суда прежде всяких приказов из Парижа. В результате французским хлопковым тканям приходилось бороться с тканями английскими, которые с преимуществом экономичного изготовления соединяли преимущество неуплаты 50 %-ной пошлины на сырье. Английский кофе, стоивший в Лондоне 28 сантимов и поступавший в наши порты по 38 сантимов, оказывался рядом с французским кофе, который к такой цене вынужден был добавлять 44 сантима, уплаченных в казну, и потому становился непродаваемым. То же относилось к сахару и другим колониальным товарам. Если бы мир наступил без иностранного вторжения, следовало бы отменять пошлины постепенно, дабы дать возможность закончиться продуктам, закупленным с их уплатой. Но поскольку иностранные солдаты и иностранные товары вторглись одновременно, приходилось терпеть последствия обоих бедствий и не усугублять зло, продлевая существование неприменимых тарифов. Без серьезного снижения цен и других срочных мер наши рынки снабжались бы исключительно контрабандистами, которые продавали бы проникавшие во Францию товары по самым низким ценам.

Ясное изложение этих причин послужило преамбулой к постановлению о временном изменении тарифов: министр отменил пошлины на хлопок и различное сырье, примерно на семь восьмых сократил пошлины на сахар и кофе, обещал восстановить таможни, как только уйдут армии союзников, и установить к тому времени новые тарифы, которые в достаточной мере защитят французских производителей, не заставляя их слишком дорого платить за сырье, и обременят колониальные продукты пошлинами, необходимыми казне.

Несомненно, эти меры, хоть и весьма разумные, не вполне обнадежили промышленные города, которые опасались крайнего благоприятствования британской торговле, но они по крайней мере смягчили страдания, уменьшили тревоги и позволили надеяться на благоразумно просчитанные шаги, как только обстоятельства позволят применить к торговле и промышленности окончательно сформированное законодательство.

Общегосударственные меры подкреплялись мерами в провинциях, разоренных войной. Послали уполномоченных для восстановления разрушенных мостов, ремонта дорог, погребения трупов, реорганизации почтовой службы, словом, для восстановления порядка во всех жизненно необходимых сферах. Повсюду жители, угнетенные бедствиями страны, но утешенные миром и начавшие надеяться на Бурбонов, были готовы на всё, чего от них требовали и предлагали себя для исполнения приходивших из Парижа приказов. Однако если удавалось победить главные трудности в уже освобожденных провинциях, дела обстояли иначе в тех провинциях, где всё еще оставался неприятель. Иностранные войска в этих провинциях притязали на абсолютную власть. Они не только разграбляли замки, опустошали деревни, насиловали женщин, но и захватывали государственное имущество и пытались торговать лесом, солью и металлами из наших арсеналов. Повсеместное расхищение частного и государственного имущества не только разоряло страну, но и приводило в отчаяние народ, лишая его благорасположения к новому правительству, несправедливо считавшемуся союзником и сообщником врага.

Вся страна в один голос требовала вывода союзнических армий. Они пришли, как говорили их генералы при переходе через Рейн, не для унижения, а для освобождения Франции. И теперь, когда Наполеон побежден, разоружен и выслан, а Бурбоны повсеместно приняты, по какой причине союзники остаются во Франции?

Столь справедливый довод завладел всеми умами, и единодушное пожелание, чтобы союзники немедленно оставили французскую территорию, дошло до министров, а от министров и до графа д’Артуа. Однако столь естественное желание, пусть и всеобщее, являлось необдуманным. Можно ли было требовать вывода войск от государей-союзников, не вызвав с их стороны ответного требования освободить территории, которые продолжали занимать мы? Такими территориями оставались Гамбург, Магдебург, Тексель, Флиссинген, Берген-оп-Зом, Антверпен, Монс, Люксембург, Майнц, Лерида, Таррагона, Фигерас и Херона, содержавшие немалые запасы снаряжения, а кое-где и великолепный флот. В результате пришлось бы отказаться от обладания залогами чрезвычайной важности для переговоров о будущем мире. Несомненно, условия мира не могли сильно измениться, только победоносный меч Наполеона был способен изменить принцип границ 1790 года. Но даже при согласии оставить рейнские провинции и Бельгию между Рейном и Шельдой и нашими границами 1790 года еще можно было начертать прекрасную и крепкую границу. Такой границы можно было бы добиться, твердо и терпеливо ведя переговоры от имени Бурбонов, во имя благорасположения к ним и желания сделать их популярными. И преуспеть в переговорах весьма помогло бы обладание теми залогами, от которых теперь собирались отказаться, ибо нетрудно вообразить, в какое замешательство повергла бы государей-союзников необходимость силой возвращать себе Гамбург, Магдебург, Антверпен или Майнц.

Следовательно, нужно было потерпеть еще один-два месяца, потребовав у императора Александра и союзников прекращения бесчинств в наших несчастных провинциях. Если бы под гнетом страданий были способны размышлять, то заметили бы, что даже в случае немедленного подписания соглашения о выводе войск иностранные армии уйдут не раньше, чем через два месяца. Король отсутствовал, но его отсутствие, не мешавшее сдать главные крепости Европы, тем более не могло помешать началу обсуждения основ мира. Однако страдание не рассуждает, и единодушные пожелания населения обязывали правительство начать переговоры о выводе войск, неизбежно взаимном. Добавим справедливости ради, что Гамбург, Магдебург, Тексель, Лерида, Таррагона и другие пункты, которые предстояло оставить, являлись свидетельствами честолюбивой и уже осужденной политики, остатки которой никто не стремился сохранить.

Талейран повел переговоры и был выслушан представителями держав с готовностью и притворной благожелательностью в отношении Франции, которую они, по их словам, спешили избавить от иностранной оккупации. На самом деле союзникам не терпелось получить обратно крепости, которые мы удерживали. Конечно, они были уверены, что рано или поздно Пруссия получит Магдебург и Гамбург, Англия – Антверпен, а Австрия – Майнц;

но нетерпение пламенного желания удовлетворяется только немедленным получением желанного предмета. Поэтому союзники обещали без задержек оставить Францию при условии, что наши гарнизоны оставят вышеперечисленные пункты. Не было даже возможности, возвратив Гамбург и Магдебург, попытаться удержать Антверпен, Майнц и Люксембург. Однако государи-союзники обещали Франции лучшее обхождение при Бурбонах, чем при Бонапартах. Их послы этого не отрицали и говорили, сохраняя твердую приверженность принципу границ 1790 года, о возможности территориальных расширений и приобретения миллиона новых поданных. Не имея средства добиться лучшего, Талейрану пришлось удовольствоваться этим обещанием.

Оставался важный вопрос о снаряжении, содержавшемся в возвращаемых крепостях. Помимо полевой артиллерии в крепостях имелось множество разнообразного снаряжения, которое если и нельзя было спасти, то можно было хотя бы заявить на него притязания. Этим вопросом не обеспокоились вовсе, торопясь заключить соглашение. Договорились только, что наши войска выйдут с оружием и багажом и вывезут артиллерию из расчета по три полевых орудия на тысячу человек. По правде сказать, это была денежная потеря в 30–40 миллионов, несравнимая с потерей территории, но всё же потеря. Внимание уделили только построенному нами флоту, содержавшемуся в некоторых морских крепостях, но ему назначалось стать предметом переговоров при заключении окончательного мира.

Соответственно, договорились, что иностранные войска будут оставлять французскую территорию по мере вывода французских войск из занимаемых ими отдаленных крепостей: из крепостей Рейна – в десятидневный срок, из крепостей Пьемонта и Италии – в двухнедельный срок, из крепостей Испании – в трехнедельный. Самые отдаленные крепости надлежало сдать к 1 июня. Кроме того, стороны обязались незамедлительно возвратить пленных всех наций, независимо от их настоящего местонахождения.

Соглашение, подписанное Талейраном 23 апреля, было в тот же день представлено графу д’Артуа и его совету. Что примечательно и доказывает обычное влияние текущих забот, оно не вызвало нареканий, ибо отвечало всеобщему пожеланию об оставлении территории. Неспособный предвидеть последствия такового соглашения несчастный граф, на которого оно позднее навлекло незаслуженную непопулярность, чистосердечно полагал, что избавляет Францию от присутствия иностранных солдат, и с радостью его подписал. Соглашение тотчас обнародовали, и в первый день оно вызвало у публики не больше замечаний, чем у королевского совета.

Граф д’Артуа находился в Париже уже три недели, и было желательно, чтобы Людовик XVIII прибыл, наконец, и взял в свои руки бразды правления государством. Этого хотели просвещенные друзья графа, того же желал и сам граф, который хотя и любил во всё вмешиваться, в то же время был напуган ответственностью, ежедневно взваливаемой на него. Ведь в отсутствие брата, которого он побаивался и который был весьма ревнив к своей власти, ему выпало принимать решения и по налогам, и по торговле, и даже по территории. К нему присоединились сыновья. Герцог Ангулемский, скромный и храбрый принц, не остроумец, но разумный и здравомыслящий человек, прибыл в Бордо месяцем ранее. Герцог Беррийский, одаренный от природы умом и благородным, но пылким сердцем, прибыл во Францию через Бретань и Нормандию. Молодых принцев с пышностью и шумными изъявлениями радости встречали у ворот Парижа. С ними прибыла новая делегация пламенных роялистов, что отнюдь не являлось гарантией единства и благоразумия в управлении.

Присутствие короля потому и сделалось крайне желательным, что надеялись на его благоразумие и скорейшее разрешение оставленных на его усмотрение вопросов. Как монарх отнесется к условиям, которые притязает навязать ему Сенат? Какую цену он придаст обязательствам, взятым от его имени графом д’Артуа? Сомнениям следовало положить конец, а тем временем всякий старался расположить Людовика XVIII в пользу своих идей и интересов. Граф д’Артуа велел передать брату, что взял на себя лишь самые общие обязательства; что король совершенно свободен в отношении текста сенатской конституции и еще более свободен в отношении требуемой присяги; что обязательство относится только к общим основам конституции и оставляет большой простор для решений. Талейран велел своим посланцам говорить языком лести, а не разума, и, желая убедить короля, что его власть сохранена, велел передать, что ему нужно только выказать благорасположение к маршалам и в минуту вступления во Францию обнародовать общую декларацию, сообразную господствовавшим идеям.

Самым правдивым и твердым был Монтескью, хоть он и оставался при своей личной точке зрения. В письмах к Людовику XVIII он выказал сильнейшее раздражение против Сената и его притязаний навязать условия монарху, но не скрыл ни важности принятых обязательств, ни силы, которую еще сохранял Сенат. Он заявлял, что Франция не настолько проникнута роялизмом, как хотелось бы думать; что многие сожалеют об Империи, а иные еще привержены идеям Революции и не решатся их дешево продать; что армия враждебна династии; что недовольные, имея на своей стороне материальную силу, готовы сплотиться за Сенатом и придать ему устрашающее могущество; что с ним придется считаться, как это ни неприятно; что из ревности Законодательного корпуса можно извлечь некоторую пользу, хоть он и слаб, и неполон, и главной властью остается Сенат; что нужно взять из конституции всё приемлемое и составить акт, исходящий от самой королевской власти; что положение финансов крайне тяжелое и, вероятно, потребует значительного займа, а заимодавцев невозможно будет найти без вмешательства главных государственных органов. Хотя эти свидетельства и не вполне соответствовали истине, они всё же передавали положение дел точнее, нежели сообщения от графа д’Артуа и Талейрана. Впрочем, и те и другие вызвали в Хартвелле удивление.

Людовик XVIII, согласно правилам монархического наследования ставший законным королем после смерти Людовика XVII, несчастного сына Людовика XVI, на протяжении многих лет пребывал в Хартвелле в Англии. Он вел в изгнании тихую дремотную жизнь, когда ужасные события 1812 года пробудили в его сердце почти угасшую надежду, и тогда он выступил с заявлением, обещая реформы, забвение прошлого и уважение к отчужденному в пользу государства имуществу, что и составляло всю программу либеральной эмиграции. Его обещания, распространившись по Европе, до Франции, тем не менее, не дошли. И теперь, узнав об актах Сената, он ощутил почти такую же горячую радость, как граф д’Артуа, хотя и менее бурную. Поначалу, как и его брат в Нанси, Людовик вовсе не думал оспаривать условий возвращения на трон и приказал графу Блака, сделавшемуся его доверенным лицом, подготовить акт признания сенатской конституции. Признание формы правления, уже существовавшей в Англии, не казалось ему слишком высокой ценой за возвращение во Францию.

В таком расположении духа и нашли короля посланцы графа д’Артуа, Талейрана и Монтескью. Как только Людовик XVIII узнал от них, что спасен основной принцип королевского наследственного права и он может не только сохранить знамя древней монархии, но и не терпеть условий и не приносить присяги, а ограничиться лишь общей декларацией об основах конституции, он поспешил отложить акт ее признания. Людовику посоветовали без спешки покинуть Англию и остановиться в одном из замков старой Франции, к примеру, в Компьене, великолепно отреставрированном Наполеоном. Там король мог бы всех повидать и познакомиться с людьми и положением дел прежде, чем вступит в Париж и возьмет на себя обязательства. Людовик принял совет и решил, что сначала посетит в Лондоне принца-регента, которому был обязан благородным гостеприимством, а затем отправится через Кале в Компьень, где и примет от своих подданных первые заверения в верности.

Двадцатого апреля Людовик XVIII вступил в Лондон, где пробыл три дня, приветствуемый неистовыми рукоплесканиями везде, где бы ни появлялся, а 23-го, в сопровождении принца-регента, большинства английских принцев и первых лиц королевства прибыл в Дувр. На следующий день он отплыл в Кале под эскортом целого флота из восьми линейных кораблей, множества фрегатов и бесчисленного множества легких суденышек.

В Кале прибытия короля ожидали внушительные толпы народа. Его встречали не с радостью, а со слезами, ибо в ту минуту сильна была власть воспоминаний, и французы, думая о кровавой трагедии, начавшейся в 1789 году и закончившейся в 1814-м, не могли не проливать непритворных слез. К волнению, как всегда, присоединялась лесть, и можно легко догадаться, предметом каких изъявлений сделался Людовик XVIII. Наконец, 29 апреля он вступил в Компьень, где его ожидали многие прославленные лица Франции и Европы.

Когда Людовик XVIII с племянницей, герцогиней Ангулемской, которую он называл дочерью, и обоими Конде, отцом и дедом герцога Энгиенского, то есть в окружении великих жертв Революции, приблизился к Компьеню, толпы придворных с неслыханной угодливостью устремились ему навстречу. Маршалы поручили выступить от их имени Бертье – из-за его возраста, положения и ума, – и Бертье, сокрушенный событиями, озабоченный будущностью своих детей, согласился на эту роль. Не проронив о великом человеке, славу которого разделял, ни единого оскорбительного слова, он произнес те же банальности, что были тогда на устах у всех. «Маршалы от имени армии приветствуют отца нации, которого Франция имела несчастье так долго не знать, но к которому, наученная опытом и невзгодами, возвращается с радостным воодушевлением и уверенностью, что обретет с ним покой, процветание и даже славу, каковыми наслаждалась под скипетром Генриха IV и Людовика XIV. Командующие армией спешат предложить отцу нации свое сердце и свой меч, которые всегда принадлежали только Франции и должны по праву принадлежать законному государю Франции восстановленной и возрожденной». Таков был, по крайней мере, смысл хвалебной речи, произнесенной Бертье, которую не имеет смысла воспроизводить дословно, ибо она повторяла все речи, произносившиеся в ту минуту.

Король, хорошо осведомленный о том, что из всех людей Революции именно маршалы – это те, кому наиболее полезно и легко польстить, смягчил присущую ему надменность самой совершенной любезностью. Он протянул маршалам руки и сказал, что рукоплескал их подвигам в своем изгнании; что эти подвиги были сладостным утешением его отеческому сердцу; что он счастлив встретить маршалов первыми по возвращении в вотчину предков и хотел бы опереться на них; что он несет им мир, но если мир будет нарушен, он выйдет впереди них под стягом древней французской чести, несмотря на старость и недуги. Подтверждая свои слова делом, Людовик XVIII оперся на руки двух маршалов и двинулся в просторные покои. Там он любезно приветствовал толпы окруживших его угодников и снова обратился к маршалам, сказав каждому из них несколько слов лично и по очереди представив их племяннице и кузенам. Он оставил их на обед, выпил за армию английского ликера и расстался, очаровав их соединением любезности и достоинства, столь не похожим ни на приветливость графа д’Артуа, ни на грубоватость Наполеона.

Однако в Компьене происходили события и более серьезные, нежели официальные приемы: то были встречи Людовика XVIII с высокопоставленными лицами, которые держали в своих руках пружины, приводившие в действие ход вещей.

Еще во время неспешного путешествия из Кале в Компьень король послал Блака в Париж, дабы узнать у графа д’Артуа и самых надежных роялистов обо всем, что ему полезно было бы знать. Граф д’Артуа лично прибыл обнять брата и был принят Людовиком XVIII, душа которого умягчилась от радости, сердечнее обыкновенного. Впрочем, его вполне удовлетворило и то, что брат ему сообщил. С каждым часом Бурбоны делались сильнее, а Сенат – слабее, законная монархия продолжала выигрывать необъявленную войну. Между тем, хотя правоверные роялисты ненавидели всё, что называлось конституцией, невозможно было таковую народу не дать. Франция настолько усвоила обыкновение при всякой перемене режима составлять письменные условия своего нового состояния, что и теперь приходилось браться за перо. Казалось невозможным избежать правления, аналогичного английскому: с двумя палатами, свободными газетами, независимым правосудием, сохранением продаж национального имущества, Почетным легионом и новой знатью. И граф д’Артуа, и Монтескью, и все, кто в течение месяца были причастны к делу, признавали это. Но обговорили пункты, которым Людовик XVIII придавал наибольшее значение. Его не заставляли принять текст конституции, и он был избавлен от присяги. Он мог выпустить конституцию по своей воле, от имени своей королевской власти. Более того, он мог взять только часть Сената, какая ему больше понравится, дополнить ее старой знатью, сохранить Законодательный корпус, которым был доволен больше, нежели Сенатом, и таким образом составить правительство по своему вкусу. Наконец, чтобы лучше отметить разницу между таким поистине королевским способом действия и тем, какого поначалу требовал Сенат, король решил вступить в Париж, не приняв конституции, а опубликовав только общую декларацию, подобную декларации графа д’Артуа, тем самым оставив себе время хорошенько взвесить пункты новой конституции.

Главным лицом, первая встреча с которым обладала для Людовика XVIII большой важностью, был Талейран, еще некоторое время остававшийся основным игроком на политической сцене. И Людовик XVIII, и Талейран хорошо изучили свои роли, ибо любили представления и выступали в них превосходно. У Талейрана роль была труднее, но не потому, что он был ниже умом, а потому, что был ниже положением. Между Людовиком XVIII, вернувшимся из изгнания, и Талейраном, служившим поочередно и Республике, и Империи, преимущество положения оставалось за первым. Правда, Талейран мог похвалиться содействием недавнему перевороту, но услуги такого рода быстро забываются, и теперь Людовик XVIII был победителем, а Талейран – побежденным, хотя и сам помог себя победить. Между тем, в надменности Талейран не уступал своему венценосному собеседнику. Вдобавок он обладал изысканным тактом, искусством льстить, не унижаясь, и ни в чем не быть вторым, даже в присутствии принцев и королей. Таким образом, и Людовик XVIII, и Талейран оказывались при встрече в выгодном положении.

Людовик XVIII принял Талейрана с необычайной любезностью, поблагодарил его за услуги и тотчас перешел к обсуждению текущего положения. В душе король и его будущий премьер-министр были согласны, ибо об основном стороны уже договорились. Посему беседа представляла собой лишь обмен одобрительными замечаниями по каждому пункту. «Признайте две палаты, от которых нельзя отказаться, и обласкайте военных, которым довольно польстить, ибо они и не думают управлять, и не умеют», – такие речи вел Талейран и не встречал возражений. Со своей стороны, Людовик XVIII дал понять, что такой человек, как Талейран, мастерски владевший искусством вести переговоры с державами и всё еще облеченный блеском великой Империи, останется его представителем в Европе. Это было всё, что требовалось Талейрану. Король и министр расстались после беседы, испытывая взаимное удовлетворение: король – действительное, а Талейран – притворное.

Тем временем объявили о еще более важном госте – императоре России. Искренне и успешно играя в Париже роль великодушного победителя, император Александр вмешивался в решение участи Франции с таким пылом и добросовестностью, которые могли бы вызвать благодарность французов, если бы не было так неприятно благодарить за счастье иностранца. Король Пруссии и император Австрии не создавали себе подобных забот. Не беспокоясь о том, что станется с Францией, Фридрих-Вильгельм думал только вернуться в Берлин с вестью о мире и крупными военными контрибуциями, а император Франц мечтал вернуться в Вену, приобретя Италию и Тироль. Бурбоны разберутся сами, это их внутреннее дело и дело французов. Лишь бы только они не задумали вновь перейти через Рейн или через Альпы, а большего от них и не требовалось. Что до Наполеона, его предпочли бы отправить на Азорские острова или на остров Святой Елены; но он уже был на Эльбе, и из-за него более не тревожились, по крайней мере пока.

Александр думал иначе. Искренний либерал, хоть и не желавший быть пойманным на слове о свободе своими подданными, он тем не менее считал, что оставить французов свободными более достойно его славы, а оставить их довольными – более безопасно. Будучи знаком с людьми, желавшими учреждения разумных институтов, он беседовал с ними о будущей конституции, утвердился в своих великодушных устремлениях и поставил целью защищать интересы Сената, должником которого ему угодно было себя называть, ибо именно Сенату государи-союзники были обязаны низложением Наполеона. Будучи недоволен эмигрантами, набежавшими в Париж из Англии и провинций, Александр задумал лично явиться в Компьень. Это было смелым демаршем, ибо ни король Пруссии, ни император Австрии туда не ездили. Но возраст и активность молодого императора объясняли его поступок, который в конечном счете только польстил Людовику XVIII. Александр хотел дать ему понять, что нужно не только одобрить конституцию, но и окружить себя людьми Революции и Империи, перестать отсчитывать начало своего правления с кончины Людовика XVII, уступить веяниям времени и быть особенно осторожным в отношении армии.

Людовик XVIII, предупрежденный о визите, решил принять императора Александра соответственно и отделаться от него так же, как от всех тех, кто притязал давать ему советы, – любезно, с достоинством и одними общими заверениями.

Едва о приходе Александра объявили, как толпа поспешила исчезнуть, оставив главу европейской коалиции и главу старой французской монархии наедине. Желая казаться благодарным, Людовик XVIII открыл объятия молодому императору и встретил его по-отечески. Не переставая благодарить за поддержку, предоставленную его семье, Людовик постарался отнести свершившиеся чудесные события на счет высших сил и торжества великого начала монархического права, представителем которого являлся. Когда царь заговорил с ним о новом состоянии Франции, король дал понять, что не нуждается в разъяснениях; слушал из вежливости, как человек, которого молодой государь ничему научить не может; ничего не отвергал, но ни с чем и не соглашался; показал, что у него по всякому предмету есть готовые решения, сообразные его власти, ни от кого не зависевшей, и его мудрости, в советах не нуждавшейся; дал понять, каковы эти решения, не пускаясь в объяснения, – словом, остался почти неуловимым.

Одно обстоятельство окончательно расстроило императора Александра: прибытие в Компьень депутации Законодательного корпуса, явившейся приветствовать короля, тогда как Сенат в Компьене появиться не соизволил. Когда орган, имевший притязания представлять нацию и приобретший некоторую популярность недавним сопротивлением Наполеону, простирается ниц перед монархической властью прежде, чем та даст какие-либо гарантии, сдержанность Сената теряет свою силу и выразительность. И Александр начал чувствовать себя докучливым советчиком, а потому решил ни на чем более не настаивать и вернулся восвояси, весьма разочарованный, хоть и осыпанный любезностями.

Потратив три дня на отдых в Компьене, Людовик XVIII решил двигаться в Сент-Уан, к вратам Парижа, чтобы сделать там последнюю краткую остановку перед вступлением в свою столицу. Он окончательно постановил, что обнародует лишь общую декларацию и тем расквитается с Сенатом. Тремя неделями ранее люди, которые хотели доставить Франции прочную свободу при старой династии, еще могли, опершись на Александра, преградить путь Людовику XVIII, пока он не предоставит всё, чего от него требовали. Но за несколько дней воодушевление народа достигло такого накала, что остановить короля стало невозможно: такая попытка выглядела бы как намерение остановить национальное движение руками иностранцев. Сенат, постепенно уступая, ослабил себя сам и с каждым днем сдавал позиции. Теперь сенаторы не могли уже добиться того, чтобы конституция происходила от взаимного соглашения нации и короля, что сообщило бы ей силу и неприкосновенность и обеспечило долговечность.

Итак, договорились ограничиться простой общей декларацией, и все сотрудники графа д’Артуа взялись за дело: Витроль, ставший его главным орудием, и господа Ла Мезонфор и Терье де Монсьель, известные роялисты. Король предоставил им действовать, доверив Блака присматривать за их работой и исправлять ее, а сам 1 мая прибыл в Сент-Уан.

Сенат пока не испрашивал аудиенции у Людовика XVIII. Однако следовало положить конец недопониманию между королем и учредительным органом, который, несмотря на всю ненависть и презрение к нему испытываемым, никто не осмелился распустить или упразднить, ибо за ним стояли чиновники, армия и государи-союзники. После достигнутого соглашения, то есть после допущения конституции и заполнения большинства мест в верхней палате, у Сената более не оставалось причин для серьезного недовольства. Сенаторы согласились нанести визит королю, и Талейран представил их в Сент-Уане Людовику XVIII, как представлял в Тюильри графу д’Артуа. Тщательно составленная речь Талейрана выражала идеи, уже повсеместно распространенные, и король в очередной раз выразил свое полное согласие.

День 2 мая был посвящен приемам, и времени для серьезных дел не оставалось. Декларация, которая являлась условием вступления короля в Париж, к концу дня не была даже составлена, вернее, имелось пять или шесть ее проектов. Блака провел с составителями часть ночи и принял один из проектов, достаточно смягчив выражения благодарности или демонстративной зависимости от Сената. Текст знаменитой Сент-Уанской декларации был датирован 2 мая, отправлен в королевскую типографию и к утру следующего дня размножен.

Вступление к декларации гласило:

«Призванные любовью нашего народа на трон наших отцов, просвещенные несчастьями нации, которой нам предназначено править, мы взываем к взаимному доверию, необходимому для нашего покоя и для благополучия народа.

Внимательно прочитав план Конституции, предложенной Сенатом на заседании 6 апреля, мы признаем, что основы ее хороши, но многие статьи несут на себе печать поспешности и в их нынешней форме не могут стать законами государства.

Решив принять либеральную Конституцию, желая ее мудрого составления и не имея возможности принять то, что нуждается в исправлении, мы созываем на 10-е число июня месяца нынешнего года Сенат и Законодательный корпус и обязуемся представить их взорам наш завершенный труд, заложив в основу Конституции следующие гарантии…»

За вступлением следовал перечень гарантий, оставшихся неизменными.

После обнародования декларации, 3 мая 1814 года, Людовик XVIII приготовился вступить в Париж. Он отбыл из Сент-Уана в одиннадцать часов утра при стечении огромных толп, ехал в карете, запряженной восьмеркой лошадей, посадив рядом с собой герцогиню Ангулемскую, а перед собой обоих принцев Конде. Справа и слева от кареты двигались верхом граф д’Артуа и герцог Беррийский, за каретой – маршалы, за маршалами – кавалерия Национальной гвардии под командованием графа Дама.

Людовику XVIII был оказан самый теплый прием. Возможно, при встрече графа д’Артуа волнение от воспоминаний, которые пробуждали Бурбоны, и было сильнее, ибо тогда его испытывали впервые. Но размышления убедили всех, что нет ничего лучше, чем призвать Бурбонов, что только они обеспечат теперь мир и умеренность. Это было общее мнение среднего класса, судей здравых и беспристрастных в вопросах управления. Особенно хорошего мнения эти люди были о короле, заслужившем репутацию мудрого человека своим сдержанным поведением; а поскольку средний класс имел на народ большое влияние, то их рукоплескания Людовику XVIII вызывали горячие рукоплескания простых парижан. Благородное лицо монарха, смягченное удовольствием, понравилось всем, кто сумел его разглядеть. Радуясь миру (а миру радовались все), публика с готовностью принимала образ престарелого отца, возвратившегося к своим чадам, и самые почтительные возгласы сопровождали карету с семьей Бурбонов до собора Нотр-Дам. После религиозной церемонии августейшее семейство направилось к своему вновь обретенному дворцу.

На следующий день представители государственных органов посетили королевскую семью и повторили всё те же речи. Войска союзников продефилировали перед Людовиком XVIII, сидевшим на балконе дворца в окружении европейских государей, которые любезно уступили ему главное место, желая таким образом засвидетельствовать уважение к Франции и ее королю.

После нескольких дней церемоний и приветствий приходилось, наконец, браться за нелегкое дело примирения прошлого с настоящим. Следовало предоставить компенсацию классам, измученным длительным изгнанием, не оскорбив при этом нацию, которая не желала, чтобы ее приносили в жертву чьим-то частным интересам;

изыскать в двадцати пяти годах кровавых ссор крупицы истинного и верного и попробовать составить новую систему правления. Это было делом трудным, почти невозможным, если только решающее влияние на двор и правительство не окажет твердый и просвещенный ум самого короля, одного из принцев или министров. Произойдет ли что-либо подобное? Ответа на этот вопрос никто тогда не знал.

Во время недолгого правления графа д’Артуа правительство носило временный характер, а министры именовались комиссарами различных министерств. Теперь нужно было сформировать правительство окончательно. Людовик XVIII сохранил заведенное графом д’Артуа разделение на королевский совет и министров, притом что некоторые министры были постоянными членами совета, а иных вызывали на его заседания лишь по конкретным делам их ведомств. Он только сделал окончательные назначения на все должности, и вот каковы были эти назначения.

Никто не хотел отстранять от управления финансами барона Луи, который за недолгий срок приобрел всеобщее доверие. Он и был назначен главой этого департамента. Генерал Дюпон, достаточно хорошо знавший армию и старавшийся всячески удовлетворить ее требования, был оставлен на должности военного министра. Малуэ, честный и трудолюбивый человек, остался морским министром. Из королевского совета призвали в правительство, одновременно оставив и в совете, Талейрана и Монтескью. Хотя комиссаром иностранных дел был Лафоре, переговорами о перемирии руководил Талейран, и только он мог вести переговоры об окончательном мире, а потому получил постоянную должность министра иностранных дел, оставшись и первым после принцев членом королевского совета.

Аббат Монтескью, несмотря на церковный сан, не желал быть ни кардиналом, ни послом при Святом престоле; он хотел стать министром во Франции. Сферу внешней политики, обреченную, по его мнению, на длительное затишье вследствие наступления мира, он охотно оставил Талейрану, которому она к тому же принадлежала по праву, а для себя приберег сферу политики внутренней, которой назначалось сделаться весьма бурной. Управление собственно полицией под наименованием генерального управления, почти равнозначного министерству, вверили Беньо, ранее управлявшему департаментом внутренних дел.

Анрион де Пансе, при всеобщем к нему уважении, тем не менее лишился должности в управлении юстиции. Во главе правосудия хотели видеть человека, принадлежавшего к старым кругам, и выбрали Дамбре[1]. Наконец, решили ввести в правительство получившего большое влияние при дворе Блака и предложили ему должность министра двора.

В свое время граф д’Артуа допустил Витроля в совет в качестве государственного секретаря. Однако работа государственного секретаря, стоявшего между государем и министрами и передававшего им приказы повелителя, становилась ненужной после изгнания Наполеона. При новом порядке вещей эта должность могла принадлежать только Блака, но была невозможна и для него. Ведь министры намеревались теперь работать с королем непосредственно и уже отказались принимать Витроля в качестве посредника графа д’Артуа. Новому государственному секретарю оставалась только одна обязанность – вести протоколы заседаний совета. Но члены совета единодушно восстали против ведения протоколов и сделали всё возможное, чтобы исключить Витроля, вознаградив его посредством какой-нибудь придворной должности. Однако советник проявил упорство, добился покровительства принцев и остался в совете с единственной обязанностью – регистрировать принятые решения и переписываться с «Монитором» и «Телеграфом».

Министром почты назначили Феррана, человека образованного, публициста, обладавшего упорством и всей страстностью крайних роялистов.

Таков был окончательный состав кабинета Людовика XVIII, если можно назвать кабинетом собрание министров, каждый из которых должен был действовать почти без связи с другими и с королевским советом. Кабинета, не имевшего главы, ибо король, человек ленивый и занятый исключительно чтением латинских авторов, возглавлять свой кабинет не мог. Это внушало опасения, что никем не руководимое правительство будет движимо только страстями времени, весьма неразумными, требовательными и бурными.

Через день после вступления в Париж король созвал совет, на который пригласил всех министров и принцев, по обычаю входивших в его состав. В своей вступительной речи он поверхностным образом коснулся всех предметов, словно желая в первый же день сказать хоть слово по каждому из них. Он заявил, что необходимо реорганизовать и привязать к династии армию, полностью преобразовать и привести в соответствие с финансовыми ресурсами флот и восстановить королевскую гвардию, указав, что мерой возможных преобразований станут финансовые возможности государства. Налоги необходимо сохранить и собрать, несмотря на неосторожные обещания их отменить; страданиям оккупированных провинций необходимо положить скорейший конец; переговоры следует как можно скорее довести до окончательного и не слишком унизительного мира; и, наконец, нужно завершить составление конституции не позднее 10 июня.

Наитруднейшей задачей было преобразование армии. Прежде всего следовало закрепить принцип рекрутского набора и принять разумное решение в отношении конскрипции, поскольку ее уже обещали упразднить. Несмотря на дезертирство, трудность состояла не в недостатке солдат, а, напротив, в их чрезмерном количестве и чувствах, которые они выказывали. Ожидалось прибытие ста пятидесяти тысяч солдат из гарнизонов и примерно такого же количества пленных из числа старых солдат – из Англии, Германии, России, Италии и Испании. То есть предстояло позаботиться об участи не менее четырехсот тысяч солдат и сорока тысяч офицеров. Министр финансов утверждал, что после уплаты государственных долгов сможет выделить на армию не более двухсот миллионов. Это означало, что денег едва хватит для содержания половины армии. Что касается флота, следовало, безусловно, отказаться от ста кораблей Наполеона, ибо такое количество было чрезмерным и тогда, когда Империя простиралась от Любека до Триеста и располагала вдвое бо́льшим количеством матросов, а теперь, когда Франция вернулась в границы 1790 года, оно стало бы просто нелепым.

Военного министра попросили составить план преобразований, по возможности удовлетворявший все интересы и учитывавший временный упадок финансов. Морскому министру разрешили подготовить обширные сокращения, ибо рассчитывали на длительный мир с Англией и более не хотели смущать эту державу дорогостоящим и бессмысленным развертыванием военно-морских сил. Весьма чувствительный к внешнему виду вещей, король выразил желание переменить названия некоторых кораблей, навевавшие воспоминания о революции, оставив, к примеру, такие названия, как «Аустерлиц» и «Фридланд», напоминавшие только о победах.

Наконец, дали высказаться и министру финансов, который не заставил себя упрашивать и вновь выразил бесповоротные намерения. Он полагал, что прежде всего необходимо выплатить все государственные долги, вне зависимости от их происхождения, даже те, что называли долгами Буонапарте, порожденные, к сожалению, ведением безрассудных войн. С кредитом всё получится, утверждал министр, если сделать всё необходимое, чтобы его заслужить. Но поскольку кредит не может покрыть все расходы, необходимо потребовать также строгой уплаты налогов. Однако город Бордо, к примеру, не считал необходимым платить объединенные налоги, и все города Юга, поощряемые его примером, также заявляли, что платить не будут. Если король не обратится к населению Юга с самыми твердыми словами, ресурс налогов исчезнет, а с ним исчезнет и всякий кредит.

Король согласился со словами барона Луи. Он выразил готовность обратиться с прокламацией к населению, введенному в заблуждение некоторыми необдуманными обещаниями, дабы вернуть людей, не отнимая надежды на будущее смягчение, к исполнению долга и напомнить, что налоги, как и закон, едины для всех, и благие мнения, при всей их благости, от уплаты налогов не избавляют. Было решено тотчас же составить такую прокламацию, облечь ее королевской подписью и обнародовать.

Стало очевидным, что непреложным законом для нового правительства должна быть экономия, ибо без экономии невозможно удовлетворить нужды всех служб и обеспечить армию, которую в высшей степени важно было к себе привязать. И потому никак не следовало думать о тратах на роскошь или прихоти. Однако Людовик XVIII самым естественным и решительным тоном говорил о восстановлении королевской гвардии. По его мнению, монархия подверглась стольким несчастьям именно из-за отсутствия своего Военного дома, и он твердо решил его восстановить.

Нужно представлять, о чем шла речь, чтобы понять всю неосмотрительность восстановления старой королевской гвардии. Под названием Красной свиты намеревались объединить 2–3 тысячи дворян, пожилых и чуть ли не подростков, совершенно негодных к действительной военной службе; дать им пышное обмундирование и офицерские звания не ниже капитанских. Под названием телохранителей намеревались собрать 3 тысячи молодых людей, дав им звания младших лейтенантов кавалерии, и добавить к ним еще 4 тысячи артиллеристов и пехотинцев. В целом Военный дом составлял около 10 тысяч человек, которые должны были обходиться казне как 40–50 тысяч солдат армии, и это тогда, когда из армии предстояло, скорее всего, выкинуть 200 тысяч солдат и 30 тысяч офицеров, испытанных, покрытых ранами и обреченных на нищету. Гвардия должна была стоить не менее 20 миллионов, и было крайне неосторожно тратить подобную сумму из военного бюджета, давая тем самым армии, с неприязнью ожидавшей грядущих сокращений, лишний повод сравнить собственную нищету и богатство королевского дома.

Бурбоны сами приняли решения по важнейшим вопросам, ни один из членов совета не осмелился им возразить, промолчал даже министр финансов. Никто не воспротивился мере, которой суждено было стать для династии роковой. Впрочем, дабы засвидетельствовать внимание к нуждам армии, король объявил, что сформирует верховный военный совет из принцев, нескольких маршалов и наиболее выдающихся генерал-лейтенантов всех родов войск, и лично его возглавит.

Обсудив военные дела, заговорили о страданиях оккупированных провинций. Уже стало понятно, что соглашение от 23 апреля обернулось неслыханным обманом. Иностранные войска, которые должны были выводиться по мере возвращения крепостей, даже не шелохнулись. Их командиры желали сначала выгодно продать снаряжение из складов и арсеналов, которыми завладели. Жертвы, на которые мы пошли, выведя войска с многих отдаленных позиций первостепенной важности, остались невознагражденными, и надежда на немедленное облегчение была признана иллюзией.

Король высказался по этому поводу весьма горячо, а герцог Беррийский, всегда и так бурно выражавший свои чувства, сказал, что нельзя терпеть, чтобы Францию опустошали под предлогами, отныне безосновательными, ибо Наполеон уже отправлен на остров Эльба, а все командующие присоединились к новому порядку. Талейрану поручили переговорить с государями и их послами и объясниться самым категорическим образом.

Наконец, король, как мы знаем, ничего или почти ничего не сказал до сих пор о конституции, однако следовало срочно выполнить обязательство, взятое им в отношении Сената и Законодательного корпуса, созыв которых назначили на 10 июня. Государи-союзники выказывали желание покинуть Францию и также спешили завладеть своей долей обломков великой империи. А потому они стремились поскорее заключить мир и давали понять, что сочтут свои обязательства в отношении Франции и тех, кто избавил их от Наполеона, полностью выполненными только тогда, когда будет исчерпан вопрос с конституцией. По всем этим причинам Людовик XVIII выказал желание перенести срок созыва Сената и Законодательного корпуса с 10 июня на 31 мая, что влекло за собой необходимость поспешить с составлением новой конституции.

Талейран, проинформированный министром внутренних дел о незаконных поборах и чудовищных бесчинствах, совершаемых в провинциях, побеседовал о них с государями-союзниками и их послами. Чтобы доказать их вину, довольно было предъявить соглашение от 23 апреля, ибо там было сказано, что сразу по его заключении реквизиции прекратятся, союзнические войска начнут попятное движение, а территории, через которые они будут выводиться, предоставят им только продовольствие. Хотя при выполнении статей конвенции и могли возникнуть некоторые злоупотребления, творившиеся беззакония были настолько непомерны и отвратительны, что не допускали никаких извинений. Александр выказал искреннее возмущение происходившим и заверил, что послал все необходимые приказы и намерен их повторить. Король Пруссии, скупой и желавший выгод для своей армии, смутился и обещал дать новые инструкции. Князь Шварценберг говорил правильные слова, но искренность его вызывала сомнения.

Талейран заявил союзническим послам, что поскольку все согласны насчет незаконности происходящего, то не сочтут неправильным, если король обратится к подданным с прокламацией, где предпишет им отказывать в содействии любым поборам, реквизициям и продажам имущества, принадлежавшего государству. Послы не осмелились возражать, ибо не могли признать себя сообщниками недостойного поведения своих соотечественников, и тотчас была составлена прокламация, сообразная признанным ими истинам, которая и была доставлена на заседание королевского совета. В то же время в совет доставили и прокламацию относительно сбора объединенных налогов в южных провинциях.

Эта прокламация напоминала оккупированным провинциям о соглашении 23 апреля и призывала жителей верно исполнять его условия, хорошо относиться к союзническим армиям и предоставлять им во время отступления необходимое продовольствие, но также напоминала об обязательстве союзников не взимать более с Франции военных контрибуций и уважать частную и государственную собственность, предписывала отвечать отказом на любые незаконные требования и запрещала покупать лес, соль и предметы движимого имущества, выставляемые на продажу иностранными армиями, заранее объявляя подобные сделки незаконными и недействительными.

Эта прокламация была принята и незамедлительно обнародована, а прокламация, относившаяся к сбору объединенных налогов, встретила менее единодушную поддержку и сопротивление со стороны принцев. Однако министр финансов, поддержанный королем и коллегами, добился ее принятия, и она была обнародована вместе с первой прокламацией.

В ней, обращаясь к винодельческим департаментам, король говорил, что хотел бы, подобно Генриху IV и Людовику XII, назваться отцом народа и отменить налоги, но они, хоть и в смягченной форме, всё равно необходимы, пока не найдется средство их заменить или обойтись без них; что невозможно исполнить обязательства по отношению к государственным кредиторам и армии, если финансы будут расстроены; что нужно подать пример уважения законов, чтобы не впасть в анархию; что он надеется на то, что его подданные из южных провинций представят ему доказательства своей любви, подчинившись необходимости; что он предпочитает предупреждать их, а не наказывать, но если его голос останется неуслышанным, он будет вынужден строго наказать их, дабы воспрепятствовать расстройству финансов, нарушению законов и разорению государства.

Покончив со срочными делами, следовало заняться миром и конституцией, дабы окончательно облечь внешнее и внутренне положение Франции в законные рамки.

Естественно, главным уполномоченным правительства на важных переговорах о мире должен был стать Талейран, и даже для него задача оказалась не из легких. Предстояло решить два рода вопросов: касавшихся одной Франции и касавшихся всей Европы. Главные воюющие державы определились со своими пожеланиями и решили молча позволить друг другу захватить всё, что им заблагорассудится: Англия, в частности, решила присвоить себе Бельгию, дабы присоединить ее к Голландии и создать сильную монархию, отдалявшую Францию от устья великих рек; Австрия помимо Италии претендовала на часть берегов Рейна, дабы уступить их Баварии в обмен на Тироль; Россия и Пруссия претендовали на Польшу и Саксонию. Ради всех этих переустройств державы были полны решимости отнять у нас границу по Рейну. Но в то же время, даже при взаимном согласии на подобное расхищение, оставались нерешенными многие второстепенные вопросы, касавшиеся пропорциональности разделов, конкретных комбинаций и сохранения равновесия в Европе, дабы мелкие государства не оказались полностью принесенными в жертву интересам больших. Достичь согласия было нелегко, и все понимали, что потребуются долгие и мучительные усилия. Поэтому заранее решили, что для примирения всех интересов понадобится по меньшей мере несколько месяцев, и эти месяцы не хотели проводить в Париже.

Другая причина не обсуждать все вопросы в Париже состояла в том, что союзники не хотели доставить Франции возможность вмешаться в решение этих вопросов. Несмотря на желание прийти к согласию, они были почти уверены, что сначала такового не будет, что они не один раз поссорятся на пути к решению, и не хотели, чтобы Франция сделалась свидетельницей этих ссор. Помимо морального триумфа это дало бы ей возможность вновь занять сильную позицию и найти себе сильных союзников. Хотя члены коалиции и притворялись, что хотят обойтись с Францией лучше, чем намеревались в Шатийоне, на самом деле никто об этом не заботился: как при Наполеоне, так и при Бурбонах Францию стремились жестко запереть в старых границах и по возможности исключить из обсуждения великого переустройства Европы.

Меттерних по своем прибытии вновь обрел существенное влияние на переговоры и в силу глубокой и устрашающей проницательности понял, что прежде нужно закрепить отношения с Францией, и только после этого урегулировать отношения государств Европы между собой. Коварная мысль Меттерниха завладела и умами союзнических дворов, и они решили заключить в Париже только соглашения с Францией, а решение общих вопросов европейского равновесия оставить для конгресса в одной из великих столиц Европы. Поскольку в ту минуту все старались выказать чрезвычайную почтительность к Австрии, обеспечившей своим присоединением к коалиции всеобщее спасение, несмотря на отвращение и голос крови, будущий конгресс было решено созвать в Вене.

Вышеприведенные диспозиции не встретили возражений со стороны французских переговорщиков, ведь с первого взгляда они казались простыми и лишенными коварства. Ничто не мешало отложить решение многочисленных вопросов по установлению нового порядка вещей в Европе до созыва конгресса. Против столь правдоподобного и внешне обоснованного плана трудно было что-либо возразить, и возражений в самом деле не последовало, ибо мы сами спешили почтить себя миром, который должен был выглядеть столь счастливым контрастом между правлением Бурбонов и правлением Наполеона.

Главным из вопросов был важнейший вопрос о границах. От самого принципа границ 1790 года союзники так и не отступились, и ни один переговорщик в мире, разве что победивший Наполеон, не смог бы добиться от них уступки. За невозможностью обсуждения этого принципа было решено перенести все усилия на способ начертания границы, улучшение которой было нам обещано.

На королевском совете Талейрану рекомендовали добиваться получения обещанного приращения в 1 миллион подданных на севере Франции, не принимая его на юго-востоке, то есть в Савойе, ибо Людовику XVIII претило обирать родственный Савойский дом, который возрождался одновременно с домом Бурбонов. К тому же наша старая граница гораздо больше нуждалась в укреплении на севере, чем на юге. Талейрану предписали также требовать возвращения всех колоний и не соглашаться ни на какую военную контрибуцию.

Идея искать обещанное приращение на севере, а не на юге была весьма разумной. Таким образом действительно можно было необычайно улучшить границу и сделать ее почти столь же пригодной к обороне, как и рейнскую. Несколько выдвинув границу вперед и проведя через Ньюпорт, Ипр, Куртре, Турне, Ат, Монс, Намюр, Динан, Живе, Невшатель, Арлон, Люксембург, Саарлуи, Кайзерслаутерн и Шпейер, можно было обеспечить линию не только более протяженную, но и более прочную, ибо так мы дополняли крепости, которыми уже обладали, целым рядом бельгийских крепостей. К крепости Люксембург мы присоединили бы позицию Кайзерслаутерн в Вогезах и Ландау на Рейне, что стало бы возмещением за линию Рейна и огромным улучшением в сравнении с состоянием 1790 года. Ради такой территории стоило бы выиграть несколько сражений.

Лафоре и д’Осмон, помогавшие Талейрану на переговорах, наметили эту новую линию на карте и предложили ее на первом же собрании переговорщиков, на котором Талейран не присутствовал. Они подкрепили свое предложение хорошо обоснованной запиской, в которой напоминали о неоднократных обещаниях союзников сохранить величие и силу Франции и утверждали, что, во избежание нарушения равновесия, при наличии территориальных приращений держав Европы Франция не должна оставаться с тем, чем обладала в конце прошлого века.

Прослушав записку и взглянув на карту, иностранные представители горячо возмутились притязаниями и выказали величайшее удивление. По их словам, в инструкциях говорилось только о границах 1790 года и ни о каких возможных приращениях им известно не было. Наши притязания оказались для них столь новы и неожиданны, что они отказались их обсуждать, и переговорщикам пришлось расстаться, чтобы все могли снестись со своим руководством.

Французские комиссары рассказали Талейрану о том, какое впечатление произвело их первое предложение, и тот понял, что ему придется беседовать с монархами и послами самому. Когда им требовалось добиться вывода наших войск из важнейших крепостей, они давали весьма расплывчатые обещания и если теперь отрицали их, он не имел средств упрекать их в недобросовестности, один намек на которую был бы оскорбителен.

Талейран устроил несколько бесед с лордом Каслри, Нессельроде и Меттернихом – тремя лицами, которые только и могли иметь некоторое влияние в этом спорном вопросе. Лорд Каслри представлял державу, в отношении которой Людовик XVIII выказывал величайшую признательность и имел право рассчитывать на некоторую взаимность. Ничуть не бывало. Английский министр выказал простоту и дружелюбие, а в остальном был в точности таков, каковы бывают англичане, когда затрагивают их интересы. Англия желала прочного учреждения Королевства Нидерланды, могла счесть цель достигнутой только при присоединении к нему Бельгии и, разумеется, не намеревалась, отнимая у нее крепости, способствовать ее ослаблению. Она еще не забыла о континентальной блокаде и старалась закрыть Франции доступ к побережью. Лорд Каслри высказал свое мнение вежливо, но категорично.

Беседы с Нессельроде и Меттернихом оставили не многим больше надежды, хотя ни тот, ни другой не имели личной заинтересованности, ибо ни Россия, ни Австрия не придавали значения нашей границе с Нидерландами. Но Нессельроде выказал холодность, что довольно точно отражало настроения его повелителя, ибо высокомерие Людовика XVIII, его нежелание удовлетворить просьбы России и особенно настроения, приведшие к восстановлению Бурбонов, чрезвычайно не нравились императору Александру. Так, поспешив пожаловать голубую ленту ордена Святого Духа принцу-регенту Англии [Георгу IV], Людовик XVIII даже не подумал предложить ее российскому императору, который был главным творцом падения Наполеона и реставрации Бурбонов. Александр охладел к Бурбонам и охотно говорил союзникам о своих сомнениях в том, что восстановление монархии было наилучшим решением для Франции и всей Европы.

Франция могла надеяться на лучшее со стороны австрийцев, поскольку с некоторого времени Людовик XVIII находил с тестем Наполеона больше взаимопонимания, чем с кем-либо из государей-союзников. Меттерних выказывал в отношении Бурбонов дружелюбие и расположение, но казался чрезвычайно смущенным. Дело было в том, что, обнаружив рост влияния России, Австрия вновь тесно примкнула к Англии, своему старинному другу и союзнику. Она была во всем с ней согласна и ожидала от нее неограниченного содействия в итальянских делах. А поскольку Англия категорически высказалась за возвращение Франции к границам 1790 года, Австрия не могла иметь по этому предмету иного мнения. Меттерних дал понять, что у его повелителя нет личных причин отказывать Франции в расширении территории, но воля Англии станет для Австрии законом.

Было очевидно, что поддержки нам ждать более не от кого, ибо Пруссия не захотела бы вмешиваться в подобный вопрос, а если бы и вмешалась, то не на нашей стороне. Фридрих-Вильгельм имел к нам денежные претензии, которые его чрезвычайно волновали, и не захотел бы, выступив против союзников, вызвать охлаждение последних. Поэтому надеяться нам, по крайней мере пока, было не на что. Оставалось только доложить о ситуации королевскому совету и получить его распоряжения.

Соглашение от 23 апреля, в силу которого французы оставили большинство крупных европейских крепостей, уже на протяжении некоторого времени вызывало всеобщее осуждение. По правде говоря, мы ошиблись и, пожелав как можно скорее положить конец военным невзгодам, ни на день не укоротили страданий оккупированных провинций. Когда Талейран рассказал о недобросовестности союзников, почти все присутствовавшие выказали такое недовольство соглашением, лишавшим нас всех наших залогов, будто прежде не стремились сами же его заключить. Герцог Беррийский, не подумав, что обвиняет собственного отца, с присущей ему порывистостью воскликнул, что это расплата за ошибку, которую совершили, поспешно подписав губительное перемирие. Король насмешливо глядел на брата и племянника и явно одобрял слова последнего. Живо задетый, граф д’Артуа заявил, что теперь легко говорить о соглашении, что правительство в первые минуты делало всё возможное и те, кто его порицает, вероятно, поступили бы на его месте не лучше. Бывший автором соглашения Талейран и вовсе отвечал на нападки пренебрежительным молчанием.

Тем не менее страстно стремились заключить и обнародовать мир, дать стране им насладиться, а себе присвоить честь его подписания. Поэтому Талейрану приказали покориться необходимости и отступиться от плана начертания границ, задуманного представителями союзников. После отказа от линии, включавшей бельгийские крепости, пограничный вопрос утрачивал почти всю важность. Речь шла уже только о некоторых спрямлениях, которые могли сообщить границе чуть более правильные начертания и дать Франции лишнюю сотню тысяч подданных да одну-две третьеразрядных крепости, но ничего, что стоило бы Монса, Намюра и Люксембурга.

После многодневных дискуссий нам уступили эти малозначимые спрямления, которыми всё же не стоило пренебрегать. Между Мобёжем и Живе наша граница 1790 года образовывала исходящий угол, оставлявший Живе на его острие. От Мобёжа к Живе провели слегка вогнутую линию, которая уничтожила исходящий угол и дала нам еще две крепости – Филиппвиль и Мариенбург. Оставив вовне Люксембург, решили присоединить Саар таким способом, чтобы оставить нам Саарлуи. Не доходя до Кайзерслаутерна, приняли нечто среднее между линией, которую мы просили, и линией 1790 года, и прочертили границу по Квайху, что имело некоторую ценность, ибо теперь Ландау оказывался не изолированным, как некогда, среди германской территории, а полностью привязанным к французской земле.

С упомянутыми приращениями и с анклавами Монбельяра и Авиньона, которые не захотели возвращать ни Германии, ни Риму, мы не получили еще и половины обещанного миллиона жителей. Поискав на юго-востоке, то есть в Швейцарии и в Савойе, нам отдали несколько кусков Жекса близ Женевы, а затем, начертав границу через Савойю, – Шамбери и Анси. Новая граница была хуже той, которую требовали наши представители, но она была лучше границ 1790 года, к которым нас отбросили позднее в наказание за события 1815 года.

В итоге принципы будущего европейского равновесия описали в следующих расплывчатых выражениях:

государства Германии будут независимы и объединены в федерацию;

Голландия будет помещена под суверенитет Оранского дома, получит приращение территории и никогда не перейдет под суверенитет иностранного государя;

независимая Швейцария продолжит управлять собой сама;

Италия, за пределами стран, которые вернутся к Австрии, будет состоять из суверенных государств.

Столь обобщенное описание европейского устройства легко позволяло скрыть от широкой публики, в каких соотношениях главные участники раздела распределят меж собой отобранные у Франции территории. Нам оставили печальную честь принять изменения в тайных статьях, которым назначалось скорее связать нас, нежели позволить что-либо изменить. Вот каковы были эти статьи:

Голландия получит от Франции территории, расположенные между морем, французской границей 1790 года и Маасом;

территории, уступленные Францией слева от Рейна, послужат компенсациями германским государствам;

австрийские владения в Италии будут ограничены По, Тичино и озером Маджоре;

король Сардинии получит в возмещение за часть Савойи, уступленную Франции, территорию бывшей республики Генуя.

Так, Бельгия должна была целиком отойти к Голландии; Бавария получала часть бывших церковных электоратов в обмен на Тироль, возвращаемый Австрии; Австрия должна была приобрести, помимо прежних земель, всю территорию республики Венеция; Королевство Сардиния поглощало Геную. Таким образом, список независимых государств значительно сокращался. Ни слова не говорилось ни о Саксонии, ни о Польше, ибо этого спорного предмета коснуться пока не решались.

Оставалось договориться о колониях. Тут, казалось, Франция получит вознаграждение за жертвы на европейском континенте и, хоть и не получит прибавлений, но по крайней мере не подвергнется и сокращениям. Однако оказалось, что жертвы принесены еще не все.

Сначала заговорили о Мартинике и Гваделупе (последнюю обещали забрать у Швеции и вернуть Франции) и об острове Бурбон в Индийском океане, и заговорили о них непринужденно, как о владениях, возвращение которых не подлежало сомнению. Однако об Иль-де-Франсе, этой Мальте Индийского океана, промолчали. Что с ним хотели сделать? Держава, захватившая Мыс Доброй Надежды у своей союзницы Голландии и коварно захватившая у Европы Мальту, объявила, что помимо Мыса и Мальты ей нужен и Иль-де-Франс, потому что он означает дорогу в Индию. Нам, конечно, оставляли остров Бурбон, но великую морскую крепость Иль-де-Франс пожелали забрать себе.

Когда королевскому совету доложили об этих новых требованиях, все его члены были потрясены; стало понятно, что значит полагаться на великодушие врага. Англичане выразили также намерение забрать у нас некоторые из Антильских островов (Сент-Люсию и Тобаго), что в сравнении с Иль-де-Франсом было незначительной потерей.

Мы прибегли к частным связям с лицом, которое располагало всеми возможностями в морских делах и почти всеми в делах континентальных, то есть с лордом Каслри. Талейран нашел его спокойным и даже мягким, но непоколебимым, как скала. Он не добился от английского министра ничего. Витроль, менее сдержанный, имел с англичанином бурную беседу и добился только циничного признания британских амбиций. «Всякая позиция на пути в Индию, – сказал лорд Каслри, – должна и будет принадлежать нам». Витроль напомнил ему о сделанных после перехода через Рейн и при вступлении в Париж заявлениях. Но лорд Каслри, похоже, считал, что державы выполнили свое обещание, обойдясь с Францией не так, как обошлись некогда с Польшей.

Пришлось вновь покориться, ибо не было средств противостоять необузданным амбициям сговорившихся против Франции держав. Подобные действия наводили на размышления, которых наши угнетатели совершенно не предполагали: своими решениями союзники делали Наполеона в глазах Франции гораздо менее виновным, а Бурбонов – гораздо менее популярными.

Оставалось решить лишь один вопрос, также важный, но особенно унизительный, – вопрос о военных контрибуциях. Только одна из воюющих держав имела к Франции претензии – Пруссия. И это оставляло нам некоторые шансы уклониться от ее жадности. Все державы Европы за последние двадцать лет принимали наши армии и терпели неудобства, связанные с их присутствием, но Пруссия, следует признать, претерпела более других. И теперь она хотела получить компенсацию не только за контрибуции, которые налагал на нее Наполеон, но и за последствия нашего пребывания на ее территории во время кампании 1812 года. Конечно, Пруссия сильно пострадала за время долгих войн, но если вспомнить, что в 1792 году она первой напала на Францию, вмешавшись в ее внутренние дела; что в 1806 году она предалась безрассудным страстям против Франции, а совсем недавно, во время вторжения, поведение ее солдат было отвратительным, пришлось бы согласиться, что она так же виновата перед Францией, как Франция перед ней. Потому мы были не намерены уступать требованиям Пруссии. Однако ее король, честный, но скупой человек, держался за денежные требования так же крепко, как Австрия за итальянские провинции, а Англия за морские владения. И нам представили счет, пригласив изучить его, если не с требованием расплатиться по нему немедленно, то по крайней мере в близких к тому выражениях.

Талейран решительно отверг эти требования, заявив, что не желает и не будет под ними подписываться, и немедленно сообщил о них королевскому совету. На сей раз удара не выдержал никто. Король выказал негодование, которое разделили все, и сказал, что лучше потратит триста миллионов на войну с Пруссией, нежели сто на удовлетворение ее требований. Он заявил, что категорически отвергает новое бремя, которое хотят наложить на его подданных. Весь совет рукоплескал его решению и вновь сожалел о злосчастном соглашении от 23 апреля. Герцог Беррийский воскликнул, что с вернувшимися гарнизонами и пленными у нас будет 300 тысяч человек, что нужно броситься с ними на союзников, у которых всего 200 тысяч, и после такого акта патриотического отчаяния его семья навсегда вернет себе сердца французов. Талейран не сказал «нет» и только заметил, что этим 300 тысячам, с которыми хотят обрушиться на союзников, обязаны столь резко порицаемому соглашению от 23 апреля.

Категорически отвергая требования Пруссии, Талейран понимал, что бросать 300 тысяч французов на 200-тысячное войско неприятеля всё же опасно, ибо полководец, умевший так славно использовать французов, находился на Эльбе. А потому он решил воззвать к разуму союзников. Повидавшись с лордом Каслри, императором России и Меттернихом, он сказал им, что король и принцы полны решимости сорвать из-за этого вопроса подписание мира; что это значит поставить под угрозу не только великое дело восстановления мира, но и восстановление порядка в Европе; что унижать Бурбонов и лишать их популярности – значит идти против цели, которой предполагают достичь; что, наконец, приносить столь высокие интересы в жертву жадности Пруссии неразумно, недостойно и непочтенно. Лорд Каслри, всегда рассудительный, когда речь шла не о Королевстве Нидерландов, о Мысе или Иль-де-Франсе, и Меттерних, всегда готовый судить о Пруссии без льстивых иллюзий, встали на сторону Талейрана. Деликатный император Александр, краснея от стыда за жадность своего друга Фридриха-Вильгельма, пришел к тому же мнению, и общими усилиями они вынудили короля Пруссии уступить.

Частная контрибуция Пруссии была тем самым отклонена. Оставалась контрибуция общая, основанная на праве победителя применительно к арсеналам, складам и некоторому государственному имуществу. Согласно конвенции от 23 апреля иностранные армии должны были со дня ее подписания отказаться от управления оккупированными провинциями, прекратить взимать контрибуции и не удерживать государственную собственность. Но они заявляли, что за военное имущество, захваченные склады, просроченные контрибуции и вырубленный лес им причитается определенная сумма. Ее бесстыдно оценили в 182 миллиона. Доля Пруссии в этой сумме была наиболее значительной, а на долю Англии не приходилось ничего, ибо эта держава, жадная до территорий, была замечательно сговорчива в отношении денег.

Касательно этой новой военной контрибуции королевский совет выказал такую же категоричность. Лорд Каслри и Нессельроде поддержали Талейрана; оба французских комиссара энергично отстаивали французские интересы. В конце концов остановились на сумме в 25 миллионов, немногим превышавшей сумму, которую Франция обязана была заплатить по законам военного права.

Раздел военно-морского флота, содержавшегося в портах, уступленных Францией, был отложен до переговоров об окончательном мире. Очевидно, что весь флот – 26 линейных кораблей на плаву и 20 строившихся кораблей, огромное количество меньших судов и запасы, находившиеся в портах Гамбурга, Бремена, Амстердама, Роттердама, Антверпена, Флиссингена, Остенде, Генуи, Ливорно, Корфу и Венеции, – был создан на деньги Франции; что порты, где он строился, поставляли только рабочие руки и материалы, скрупулезно оплаченные, и это становилось для портов выгодой, а не бременем, поскольку мы предоставляли работу населению и помогали распространению местных продуктов. В эту категорию не попадал только голландский флот, построенный до присоединения к Империи, и потому он по праву должен был отойти к Нидерландам. Решили, что этот флот будет возвращен без всяких условий: две трети из 46 линейных кораблей и более мелких судов будут принадлежать Франции, а одна треть – тем портам, в которых они находятся.

Оставалось урегулировать последней вопрос, вопрос о наших музеях. О нем почти не говорилось, и не без умысла. Государи усвоили обыкновение ежедневно посещать созданные Наполеоном музеи и любоваться сокровищами всей цивилизованной Европы. Они сочли своим долгом уважать коллекции, которыми так пылко восхищались, и музеи, где их принимали с великой готовностью. К тому же этот вопрос затрагивал в основном французскую гордость, которую старались пощадить, и Южную Италию и Испанию, которые внушали державам весьма небольшой интерес. Поэтому захваченные нашими армиями шедевры остались у нас. Их нам оставили по умолчанию, попросту воздержавшись от разговора о них.

Труд был окончен 30 мая, получил наименование Парижского договора и включал раздельные документы, подписанные Францией с Англией, Россией, Австрией и Пруссией, которые принимали обязательства от имени всей Европы. К подписантам добавили Швецию, из-за Гваделупы, которой она недолгое время владела, и Португалию, из-за части Гвианы, которую нам возвращали. Мир с Испанией должен был обговариваться отдельно, поскольку у этой державы не было представителей в Париже.

Мирный договор предполагалось обнародовать одновременно с конституцией, над которой не переставали трудиться во время переговоров. Государи-союзники, спешившие вернуться в свои государства, желали убедиться, что все дела Франции окончены, и настоятельно просили Людовика XVIII выполнить сент-уанские обещания, за которые чувствовали себя в некотором роде ответственными, в том числе в отношении людей, доверившихся им в надежде быть защищенными от притеснений со стороны эмигрантов. Поэтому над конституцией трудились со всей активностью и даже с либеральным настроением, что действительно заслуживало уважения, особенно если подумать о взглядах роялистской партии того времени.

Составление конституции король доверил Монтескью и Феррану, будучи уверен, что единственному дорогому его сердцу принципу монархического права со стороны этих старых роялистов ничего не угрожает. Что до остального, в этом он доверял им больше, чем себе. Он присоединил к ним Беньо, способного подыскать слова, пригодные для примирения различных мнений, и порекомендовал ему сохранять всё в тайне от Талейрана. Хотя Людовик XVIII и был более склонен позволять своим министрам самостоятельность, нежели обыкновенно склонны к тому короли, он всё же не хотел иметь главного министра, влиявшего на все дела или звавшего в случае затруднений на помощь императора Александра.

Текст, набросанный Монтескью и Ферраном, представили Людовику XVIII, который отослал его, ничего или почти ничего в нем не изменив, двум комиссиям, от Сената и от Законодательного корпуса, сообразно Сент-Уанской декларации.

В тексте проекта постарались использовать выражения, из которых вытекало, что новая конституция происходит от воли монархии, осведомленной о нуждах времени и действующей по внушению собственной мудрости, как она поступала некогда, освобождая коммуны, учреждая парламент и реформируя гражданские законы.

Четыре королевских комиссара представили Людовику XVIII внесенные в проект конституции улучшения, и он их одобрил без труда, сказав, что хочет, чтобы проект единодушно приняли обе комиссии.

Намеченный срок обнародования конституции перенесли на четыре дня, то есть на 4 июня. Оставалось решить вопросы датирования и наименования документа. Что до даты, Людовик XVIII не допустил обсуждения. Он считал, что его правление началось в день кончины сына Людовика XVI и продолжалось даже в те времена, когда Наполеон, сделавшийся по желанию французской нации императором, одерживал победы при Аустерлице, Йене, Фридланде и Ваграме и подписывал Пресбургский, Тильзитский и Венский договоры. То были лишь происшествия узурпации, таявшие как дым перед незыблемым принципом монархического права. Соответственно, Людовик XVIII пожелал датировать конституцию девятнадцатым годом своего правления. Что до наименования, он выслушал мнение каждого. Согласно Дамбре, новую конституцию следовало назвать преобразовательным ордонансом, подобно ордонансам, некогда издававшимся королями для преобразования отдельных частей французского законодательства. Сначала такое наименование понравилось Людовику XVIII, но затем Беньо предложил другое. Когда французские короли жаловали законное существование коммунам или различным гражданским и религиозным учреждениям, они выдавали им документ, именовавшийся хартией. Подобные аналогии льстили уму и королевской гордости Людовика XVIII, и он принял ставшее впоследствии столь знаменитым слово хартия, добавив к нему эпитет конституционная, дабы лучше охарактеризовать ее предмет.

После решения этих двух вопросов Беньо оставалось только заняться деталями текста, и он покончил с ними за несколько часов. Король сам написал и заучил наизусть свою речь, и, казалось, ничто, кроме этой речи, его уже не занимало. После его речи Дамбре должен был изложить основные принципы хартии, а Ферран – зачитать ее текст. Затем, в присутствии двух палат, созванных для инаугурации новых институтов, должны были огласить несколько королевских ордонансов: в частности, список пэров, включавший 83 бывших сенатора, четыре десятка старых герцогов и нескольких маршалов, не входивших ранее в состав Сената. Из пэрства исключались 55 сенаторов: 27 – как иностранцы и 28 – как цареубийцы или особо отличившиеся во времена Революции и Империи. Все бывшие сенаторы при этом сохраняли свои дотации. Законодательный корпус преобразовывался в палату депутатов и заседал вплоть до своего постепенного обновления.

Утром 4 июня внушительный парад французских войск предшествовал заседанию в присутствии короля. Бо́льшая часть войск союзников была уже в пути. Остальные готовились отбыть днем и в последующие дни. Император Александр, торопившийся нанести визит принцу Уэльскому, не стал дожидаться королевского заседания и покинул Париж. В день отъезда он потребовал, чтобы дети королевы Гортензии, покровителем которых он стал, получили герцогство Сен-Лё со значительной дотацией. Он хотел также приличествующего положения для принца Евгения, но этот вопрос отложили для решения на Венском конгрессе. Александр уехал, очарованный французами, которых, в свою очередь, очаровал любезностью и добротой, но недовольный королевской семьей, которой не понравился склад его ума. Король Пруссии и император Австрии покинули Париж почти в то же время.

Людовик XVIII пересек сад Тюильри в карете, в окружении принцев и маршалов, и в три часа пополудни прибыл во дворец Бурбонов. Он вошел во дворец, опираясь на руку герцога Грамона, и занял место на троне, посадив на более низких сиденьях по правую и по левую руку герцога Ангулемского, герцога Беррийского, герцога Орлеанского и принца Конде. На заседании недоставало только графа д’Артуа, страдавшего от приступа подагры и тоски, причину которой мы вскоре назовем. В большом количестве собралась публика, пресытившаяся военными зрелищами, при которых столько раз присутствовала, и начинавшая чувствовать вкус к зрелищам политическим. В зал впустили самых видных жителей Парижа, а на скамьи обеих палат рассадили пэров и членов Законодательного корпуса. Короля встретили приветственными возгласами, и крики «Да здравствует Король!» не смолкали несколько минут. Людовик XVIII, растроганный и ободренный, взял слово и звучным голосом произнес следующую речь.

«Господа, – сказал он, – впервые вступив в эту ограду вместе с великими представителями нации, не перестающей расточать мне самые трогательные знаки любви, я счастлив, что могу наделить мой народ благодеяниями, которые соблаговолило дать ему божественное Провидение.

С Австрией, Россией, Англией и Пруссией я заключил мирный договор, в который включены все их союзники, то есть все христианские государи. Война была всеобщей; всеобщим стало и примирение.

Место, которое Франция всегда занимала среди народов, не передано никакому другому народу и осталось за ней безраздельно. Безопасность, обретенная другими государствами, означает и ее безопасность и усиливает ее истинное могущество. Потому ее отказ от завоеваний не умаляет ее действительной силы.

Слава французских армий не понесла ущерба: памятники их доблести продолжают существовать, и шедевры искусства отныне принадлежат нам, по праву более прочному и священному, нежели права победителя.

Торговые пути, столь долго остававшиеся закрытыми, теперь свободны. Не один рынок Франции открывается дарам ее земли и промышленности. Все потребные ей продукты и товары, необходимые для ее ремесел, будут поставляться нашими возвращенными заморскими владениями. Франции не придется более терпеть лишения или же получать эти товары на разорительных условиях. Наши производители вновь расцветут, наши приморские города возродятся, и всё нам обещает, что долгий покой вовне и длительное благополучие внутри станут счастливыми плодами мира.

Одно мучительное воспоминание нарушает мою радость. Я родился и надеялся всю жизнь оставаться верным подданным лучшего из королей и сегодня я занимаю его место! Но он умер не весь: он продолжает жить в завещании, предназначенном для просвещения августейшего и несчастнейшего дитяти, которому я должен был наследовать! И вот, не сводя глаз с его бессмертного труда, проникнутый чувствами, его продиктовавшими, руководимый опытом и споспешествуемый советами многих из вас, я составил Конституционную хартию, которую вам сейчас зачитают и которая закладывает прочные основы благоденствия Государства.

Мой канцлер ознакомит вас более подробно с моими отеческими намерениями».

Эту простую и достойную речь, посвященную хартии и миру, слушали поначалу в благоговейном молчании, а затем перекрыли рукоплесканиями. Король был восхищен успехом, не только политическим, но и личным. Канцлер зачитал речь, в которой привел причины появления хартии, – с очевидным намерением представить последнюю роялистам как неизбежную и заявить, что она происходит от королевской воли. Затем Ферран глуховатым голосом зачитал текст самой хартии, и, насколько можно было судить при быстром чтении, она удовлетворила и несговорчивых, ибо почти повторяла конституцию Сената.

По окончании чтения канцлер принял присягу пэров и депутатов. Публика, затаив дыхание, внимала громким именам старой монархии, которых не слышала давно, и громким именам Империи, не раз звучавшим в славных бюллетенях Наполеона, а теперь оказавшихся в списке клявшихся в нерушимой преданности Бурбонам.

Церемония совершилась в торжественном порядке и без происшествий, которых так опасались. Людовик XVIII вернулся в Тюильри после шумных рукоплесканий обеих палат и личных поздравлений всех тех, кому почтение дозволяло обратиться к королю с комплиментом. Во всей торжественной церемонии король видел только одно – свою речь, радовался только одному результату – своему личному успеху. Порой рукоплескать государям – большое искусство, как, впрочем, и молчать перед ними. На сей раз рукоплескания палат и публики были как нельзя более кстати, и король радовался хартии так, будто она была его любимым трудом. Но справедливости ради следует признать, что она была в основном детищем Сената, то есть бывших представителей Французской революции, вернувшихся к своим истинным мнениям в день падения Наполеона и не захотевших, чтобы крах этого необыкновенного человека сделался и крахом принципов 1789 года. Следует добавить, что хартия была в некоторой степени и детищем государей-союзников, не любивших, конечно, конституции, но считавших делом чести сдержать слово, данное Сенату в награду за его услуги, опасавшихся безрассудств эмиграции и считавших полезным обуздать их не только в интересах Франции, но и в интересах Европы.

Однако видимость (обманчивую или нет) нередко до́лжно принимать за действительность, и поступили правильно, приписав хартию Людовику XVIII, который принял в ней некоторое участие. Хотя часть членов Сената и была исключена из пэрства, Сенат не мог жаловаться, ибо те из его членов, что были исключены, никак не могли фигурировать при новом порядке вещей. Однако исключение некоторых лиц было достойно великого сожаления. Маршал Массена, к примеру, был исключен потому, что родился в одном лье от границы 1790 года, а маршал Даву – потому что возмутил державы обороной Гамбурга. Законодательный корпус был принят целиком, до его обновления на одну пятую.

Хартия содержала все принципы подлинной представительной монархии и не понравилась только крайним роялистам. Она получила одобрение лучшего из судей, Сийеса, который без колебаний сказал, что с такой хартией Франция может, если захочет, стать свободной и что никакие завоевания Революции не погибли в катастрофе Империи, за исключением наших границ, единственной серьезной и достойной сожалений потери.

Парижский договор, обнародованный одновременно с хартией, не имел такого же успеха. Конечно, невозможно было любить мир больше, чем любила его тогда Франция, и у нее были все основания для подобных чувств; но обнародованный от 30 мая договор означал не сам мир, которым наслаждались уже с 23 апреля, а его цену, и цена эта была ужасна. Договор произвел самое неприятное впечатление не только на людей, пострадавших от последней революции, но и на беспристрастные и незаинтересованные классы населения. В начертаниях наших границ чувствовалась жестокая рука врага. Никто не надеялся, конечно, на сохранение прежних географических пределов и на то, что победившая Европа, дойдя до Парижа, оставит нам Рейн; однако, слыша беспрестанные заявления о том, что при Бурбонах с Францией обойдутся лучше, чем при Бонапартах, люди стали строить иллюзии. При внезапном выявлении печальной действительности, при уменьшении Франции до положения 1790 года, при частичном исчезновении колоний население ощутило глубокий гнев, особенно в портах, где мира желали как нигде пылко. Потеря острова Иль-де-Франс вызвала особенное сожаление и гнев против Англии, которую обвинили в желании помешать возрождению нашей торговли. В адрес извечной соперницы было сказано немало горьких слов, а после Англии больше всего проклятий досталось Австрии. Поведение этой страны, которое легко оправдывалось с точки зрения политики, но с трудом – с точки зрения природы, навлекло на нее великую нелюбовь французов. Теперь ей готовы были приписать всё самое дурное влияние и всячески выказывали это ее государю, принимая его всюду с крайней холодностью.

Лучше было бы, конечно, не доискиваться более или менее истинных причин наших бед, а искать только средства для их исправления. Но, как обычно, предпочитали упрекать в них друг друга и находить в них предметы для горьких препирательств. Приверженцы Революции и Империи упрекали Бурбонов в том, что они пришли вслед за врагом и вернулись во Францию только для того, чтобы довершить ее унижение. Роялисты, вместо того чтобы отвечать, что не они привели врага, а Наполеон своим честолюбием отворил врагу врата Франции, насмехались над горестями патриотов, к которым должны были бы проявить уважение. Роялисты говорили также, что потеря зерновых угодий компенсируется возвратом угодий сахарных, кофейных и хлопковых, не менее необходимых. Они высмеивали торговлю Империи, обреченную мучительно преодолевать на повозках огромные пространства континента, и горделиво сравнивали с ней имевшую крылья морскую торговлю, которую обещали нам вернуть.

Мы были неправы, упрекая роялистов в несчастьях, которые навлек на Францию Наполеон. Нужно было понимать, что, хотя Наполеон и умалил Францию, пожелав чрезмерно возвеличить, у нас оставались огромная слава, единство и прогресс всякого рода, которыми мы были обязаны Революции и Империи, а также животворящий гений Франции; и что через несколько лет мира и разумного либерального правления мы сможем вернуть себе моральное и физическое превосходство, никогда не зависевшее от обладания той или иной провинцией. Вот в чем следовало находить подлинное и даже единственное утешение. Но дело в том, что во время болезни люди находят не меньшее, а порой большее удовольствие в жалобах, нежели в облегчении или излечении. Жалобы утешают, и тем больше, чем они горше. А потому следует позволить людям жаловаться, стараясь только не верить тому, что они говорят, особенно тогда, когда имеешь честь держать в руках весы истории.

LV

Правление Людовика XVIII

После возвращения Бурбонов не прошло и двух месяцев, а Франция уже являла собой самый странный контраст с тем, чем была или казалась последние пятнадцать лет. Ведь при начале Империи, на исходе кровавой революции, во время которой люди с таким неистовством бросались друг на друга, всех подхватила могучая рука Наполеона, и французы погрузились в полную физическую и моральную неподвижность, будто забыли самих себя, свои страсти и мнения. Внезапное падение Наполеона, освободив их от его железной хватки, восстановило чувства, сообразные ситуации. Роялисты ощутили необычайную радость, революционеры – радость и тревогу, бонапартисты – потрясение внезапностью удара. Мнимое единство Империи внезапно рассыпалось, и вновь оказались лицом к лицу дворяне и буржуазия, богомольцы и философы, присягнувшие и не присягнувшие священники, солдаты Конде и солдаты Республики, готовые схватиться, если правительство не сдержит и не укротит их примером здравомыслия.

Разобщение проявилось и при дворе. Граф д’Артуа, глубоко задетый всеобщим осуждением его недолгого правления, сокрушенный тем, что невыгодный мир приписали заключенной им конвенции, а трудности взимания налогов – его поспешным обещаниям, удалился в Сен-Клу предаваться своим горестям, а тем временем его друзья образовали при дворе группу недовольных. Вокруг нее сплотились все, кто открыто называл короля якобинцем и находил, что Революции делают слишком много уступок.

Тогда как в Тюильри образовалась партия роялистов бо́льших, чем сам король, в Пале-Рояле формировалась партия совершенно противоположная и без участия человека, который должен был бы ее возглавить, – партия герцога Орлеанского. Старый солдат Республики, герцог рано набрался опыта, ведя жизнь, исполненную бурных волнений, был образован, умен и дальновиден, хорошо знал эмигрантов и высмеивал их в своем семейном кругу. Он был так рад возможности вернуться на родину, что думал только о том, чтобы обезопасить себя от нападок роялистов, ненавидевших его с той же силой, с какой они ненавидели его отца. В то время как герцог Орлеанский, не ища себе приверженцев, занимался исключительно воспитанием своих детей и собиранием их рассеявшегося состояния, ему тысячами подготавливали приверженцев роялисты, преследуя его своей ненавистью и привлекая к нему внимание революционеров всех мастей.

Итак, справа от короля стоял граф д’Артуа, окруженный недовольными роялистами, а слева – герцог Орлеанский, окруженный недовольными либералами.

В иных краях, несколько оправившись от падения, начинали с осторожностью и без враждебных выпадов объединяться высшие сановники Империи, не сумевшие или не пожелавшие примкнуть к Бурбонам. То были Коленкур, который не получил пэрства, несмотря на заступничество императора России, и держался в тени, весьма сокрушенный невзгодами Франции и оклеветанный из-за похищения герцога Энгиенского; Камбасерес, живший уединенно и принимавший лишь немногих старых друзей; герцоги Бассано (Маре), Кадорский (Шампаньи), Гаэтский (Годен), Ровиго (Савари) и графы Мольен и Лавалетт. Они обсуждали меж собой катастрофу, свидетелями которой стали, со злорадством, дозволительным для проигравших, взирали на трудности, одолевавшие их преемников, и с осторожностью навещали королеву Гортензию, которая вернулась в Париж, дабы отстаивать, под покровительством императора Александра, интересы своих детей. Гортензия недавно потеряла мать, императрицу Жозефину, умершую от простуды, которую подхватила, принимая в Мальмезоне императора Александра. Приветливую и добрую Жозефину единодушно оплакивали все, кто ее знал, оплакивал ее и народ, видевший в этой смерти очередное падение. Итак, одна из двух жен узника Эльбы умерла от горя, а другая удалилась в земли своего отца, без короны и с дитятей без удела, уже почти забывшая мужа, с которым разделяла власть над миром.

В Париж также прибыли Сульт, лишившийся командной должности и неосмотрительно выражавший свое недовольство; Массена, забывший о несправедливостях Наполеона перед лицом несчастий Франции, – оскорбленный тем, что его сочли иностранцем, нуждавшимся в натурализации, он жил уединенно и тихо и не ходил в Тюильри за своей долей почестей, обеспеченной всем маршалам; наконец, Даву, который гордился своей обороной Гамбурга, вовсе не тревожился о болтовне роялистов и неприятельских генералов и удалился в имение Савиньи, где трудился над мемуарами.

Близко к этим людям, но не смешиваясь с ними, собирались революционеры всех оттенков, ничуть не враждебные армии, но отделявшие себя от нее, а особенно от ее вождей. Испытав недолгое удовлетворение при виде падения Наполеона, они начинали волноваться. Наиболее скомпрометировавшие себя собирались у Барраса, где оплакивали крах свободы, который приписывали Наполеону. К ним присоединились и некоторые военные, к примеру, Лефевр, который отличился при Империи и был вознагражден ею, но сохранил в душе прежние чувства и под раззолоченным костюмом маршала скрывал республиканца. Республиканцам симпатизировали жители предместий, не такие смелые, какими были некогда, но готовые вновь восстать под влиянием событий и политических дискуссий. Также в стороне, но неподалеку держались более заметные революционеры, которых Наполеон принял поначалу хорошо, но впоследствии отдалил от себя из-за их убеждений или ошибок, и многие сенаторы, не ставшие пэрами по причине того, что голосовали за казнь Людовика XVI.

Между тем во Франции имелись не только партии, мечтавшие о восстановлении старого режима либо сожалевшие о временах Революции или Империи. Многие выдающиеся люди обращали свои взоры в будущее, не имея предубеждений против какой-либо эпохи, и искали свободы при Бурбонах, о возвращении которых, по их мнению, не следовало сожалеть, если суметь ужиться с ними и если они научатся уживаться с Францией. Такие люди собирались, к примеру, у госпожи де Сталь, вернувшейся из изгнания и нуждавшейся в Париже не меньше, чем Париж нуждался в ней, ибо она была душой просвещенного общества. Она принимала в своем салоне и побежденных, и победителей и с горячим красноречием старалась всем доказать, что при Бурбонах надобно добиваться свободы в британском духе. Наиболее выдающимися членами ее кружка были Бенжамен Констан и Лафайет. Первый также вернулся из изгнания и готов был пролить свет на спорные вопросы конституции с помощью своего блестящего пера, другой не без удовольствия встретил Бурбонов, при которых прошла его молодость, и был склонен примкнуть к ним, если они будут добры к стране. Эти люди блестящего ума начинали формировать партию, которая впоследствии получила название конституционной.

Именно этой партии, как никакой другой, симпатизировала парижская буржуазия. Миролюбивая и лишенная честолюбия, она не искала должностей, а требовала только возрождения деловой активности; надеялась на Бурбонов; желала получить вместе с миром разумную свободу (которая прежде всего состоит в возможности препятствовать ошибкам власти) и даже была готова предоставить новой власти свою поддержку в виде гвардии, лишь бы слишком явно не задевали ее мнений, чувств и достоинства. Вышедшая из Революции, но не запятнавшая себя преступлениями, стремившаяся только к общественному благу, буржуазия в ту минуту выражала подлинные интересы Франции.

В провинции господствовали те же чувства, но более разнообразных оттенков и более свободно выражаемые. Нижняя Нормандия, Бретань и Вандея, провинции, спокойные при Империи, ныне поднялись. С невероятной быстротой собирались шуаны во главе с прежними вождями и вооружались, еще не зная, с кем будут воевать, но уже грозя своим старым противникам и поддерживая короля. Местные власти призывали их к спокойствию, заверяя, что королю не грозит никакая опасность и в их помощи нет нужды, но тайные вожаки шуанов, из тех эмигрантов, что сожалели о потерянных имениях или притязали на должности, утверждали, что префектам верить нельзя, а государи, напротив, желают, чтобы они оставались наготове. Это движение было направлено главным образом против приобретателей государственного имущества, малочисленных в больших городах, но формировавших весьма значительный класс в сельской местности. Почти все они в 1789 году сочувствовали Революции и, поскольку считали священников и дворян врагами, без особых угрызений совести приобрели за бесценок их имущество, весьма подняв на него цены впоследствии. Теперь они тревожились за себя и свою собственность. Не веря в искренность властей, эти люди еще не взялись за оружие, но вскоре могли начать вооружаться.

Ко всем этим волнениям следует добавить страсти духовенства, намного более неосторожного, чем все те, кто мечтал о восстановлении старого порядка. Возродились старые распри между присягнувшими и не присягнувшими священниками. В некоторых епархиях еще служили старые номинальные епископы, не подавшие в отставку по требованию папы в 1802 году, они отказывались повиноваться действующим епископам, назначенным императором и утвержденным папой. Немало подобных случаев имело место в Турени, Перигоре и Мансе, где Конкордат попирали и объявляли детищем Революции. Признававшие его священники, обычно из числа присягнувших, попадали в немилость.

Духовенство и дворянство всюду твердили, что хотя Бурбоны и не смогли воздать им по справедливости тотчас по возвращении, они сделают это в ближайшее время, потому что этого желают граф д’Артуа и его сыновья, а они заставят короля желать того же.

Положение начинало сильно беспокоить буржуазию, у которой не было интересов в вопросе государственного имущества, но которая дорожила общественным порядком и страшилась попытки восстановления старого режима. За два месяца дело дошло до того, что Нант, один из тех приморских городов, где более всего ценили мир и Бурбонов, сделался почти враждебным Реставрации из-за окруживших его со всех сторон шуанов. Бордо, именовавший себя городом 12 марта, потому что в тот день он отворил ворота герцогу Ангулемскому, не переменил настроений, но тоже предъявлял исключительные требования, противоречившие общим интересам[2].

Город категорически отказывался платить droits rJunis[3], горько сетовал на потерю Иль-де-Франса и безудержно ругал англичан, которых встретил поначалу с пылким энтузиазмом. Тулуза выказывала почти те же чувства, с некоторыми, однако, отличиями. В этом городе, чуждом морским интересам, меньше чувствовалась враждебность к англичанам, но там царила лютая ненависть между роялистами и революционерами. Жители Монпелье и Нима демонстрировали те же чувства, к которым прибавлялось прискорбное осложнение в виде религиозных ссор: католики ненавидели протестантов, считали себя лишившимися за последние двадцать пять лет всех преимуществ и готовы были дойти до крайнего насилия, от которого их с трудом удавалось удерживать. Протестанты, со своей стороны, начали вооружаться, дабы защитить свою жизнь. В Арле и окрестностях приобретатели государственного имущества подвергались не только угрозам: у некоторых из них прежние владельцы силой отбирали имения.

Марсель превосходил всё, что мы рассказали о южных городах. Он, естественно, не хотел платить droits rJunis, но еще и требовал, чтобы ему вернули прежнюю торговлю с Востоком, освободили от торгового законодательства, действовавшего во всей Франции, и сделали вольным городом, чтобы он мог торговать со всем миром, не терпя никаких ограничений, установленных для защиты национальной промышленности. Всё, что мешало исполнению этого пожелания, следовало упразднить как порождение узурпации, а чтобы король был волен делать то, что устроит его наивернейших подданных, ему следовало получить всю полноту власти и не быть связанным ни хартией, ни какими-либо иными институтами революционного происхождения.

В Валансе и Лионе эти чувства постепенно менялись на почти противоположные. Если в Лионе и имелись пламенные роялисты, помнившие об осаде 1793 года, то там имелись и многочисленные сторонники Империи, помнившие о благодеяниях Наполеона в отношении их города и расцвете промышленности в эпоху его правления; присутствие и бесчинства оккупационных войск только укрепляли их расположение. Во Франш-Конте, Эльзасе, Лотарингии, Шампани и Бургундии – провинциях, сделавшихся военным театром, – попранные патриотические чувства превращали жителей в бонапартистов. Увидев, как упорно и стойко сражается Наполеон с европейской коалицией, и разделив с ним тревоги и тяготы войны, эти провинции снова примкнули к нему. Они ненавидели иностранные армии и были холодны к Бурбонам, потому что те вернулись, следуя за врагом.

Таким образом, правительство сталкивалось в восточных провинциях с холодностью и неприветливостью, менее для него обременительными, впрочем, чем беспорядочная пылкость друзей с Запада и Юга.

Ко всем взыгравшим одновременно стихиям добавлялась еще одна – старые солдаты, возвращавшиеся во Францию из плена и иностранных крепостей. Через Перпиньян из Испании вернулись 20 тысяч человек; через Ниццу и Тулон из Генуи и Тосканы – 10 тысяч; через Шамбери из Итальянской армии – 30 с лишним тысяч; через Страсбург, Мец, Мобёж, Валансьен и Лилль – не менее 80 тысяч солдат из Вюрцбурга, Эрфурта, Магдебурга, Гамбурга, Антверпена и Берген-оп-Зома. В Дюнкерке, Кале, Булони, Дьеппе, Гавре, Шербуре и Бресте высадились более 40 тысяч солдат, переживших ужасы английских понтонов[4]. Ожидалось еще возвращение значительного количества пленных из России, Германии, Англии и Испании. У всех этих солдат на шапках красовалась трехцветная кокарда, которую их тщетно убеждали снять. Большинство из них были старыми солдатами, сохранявшими в душе чувства, царившие на их родине, когда они ее покидали; и хотя они не раз возмущались Наполеоном, но видели в нем представителя величия и независимости Франции, а в Бурбонах – его полную противоположность. Среди них укоренилась мысль, что в их отсутствие враг при помощи дворян и священников осуществил гибельную для Франции и армии революцию. Эта мысль вселяла в солдат ярость и глубокое презрение к правительству – ставленнику и сообщнику врага.

Потому понятно, с какими трудностями сталкивалось королевское правительство, пытаясь подчинить возвращавшиеся во Францию войска. Большинство солдат перенесли жестокие невзгоды; среди них было немало таких, кому уже год-полтора не выплачивали жалованья. И они гневались за это не на Империю, а на Реставрацию.

Заискивания перед армейскими военачальниками являлись слабым средством успокоить и завоевать армию. Наши солдаты не считали себя почитаемыми в лице своих маршалов, обнаруживая Бертье, Удино, Нея, Макдональда, Ожеро или Мортье восседавшими при дворе рядом с королем и принцами и осыпанными самыми лестными знаками внимания. Напротив, эти почести солдаты считали наградой за преступный переход на сторону врага. Тем самым, заискивая перед военачальниками, монархия только теряла собственное достоинство и лишала достоинства военачальников, ничуть не завоевывая любви офицеров и солдат.

В Париже собралось множество офицеров, которые прибыли в столицу узнать о своей участи и посетовать на превратности судьбы. Повторные приказы военного министра вернуться в строй, грозившие потерей прав, если инспекторы на смотрах обнаружат их отсутствие, оставались невыполненными. Пользуясь общим беспорядком, офицеры задерживались в Париже, собирались в общественных местах, осыпая Бурбонов оскорблениями и насмешками. Рядом с ними можно было видеть многочисленных служащих, вернувшихся из отдаленных провинций, – таможенников, сборщиков налогов, комиссаров полиции, – которые никого не оскорбляли и не насмехались, но оплакивали свою нищету. Поминутно случались потасовки, в которых военные одерживали верх, а правительство, не имевшее возможности применить для восстановления порядка иностранные войска, прибегало к помощи национальных гвардейцев, один вид которых возрождал спокойствие. Им повиновались, потому что видели в них защитников общественного покоя, нередко разделявших чувства молодых людей и даже если подавлявших их порывы, но лучше, чем они, понимавших необходимость покориться обстоятельствам, ожидая благополучия Франции не от прошлого, а от будущего.

Прежде всего, новому правительству следовало привлечь к себе армию, произвести ее неизбежное сокращение, которого требовал переход от войны к миру, и, принуждая ее к болезненным изменениям, провести их так, чтобы она не могла приписать свои лишения ни злой воле, ни пристрастности в отношении эмиграции. Нельзя было задевать революционеров, ибо оставалась опасность подтолкнуть их к сторонникам Империи, с которыми они пока не объединились. Затем нужно было успокоить приобретателей государственного имущества и не дать им превратиться в бонапартистов. Следовало сдержать сохранившее верность Бурбонам духовенство, помешать ему травить присягнувших священников, составлявших подавляющее большинство, и не вызвать в последних тревоги за Конкордат, их единственную гарантию. Словом, нужно было постараться не обратить в своих неумолимых врагов встревоженные классы, сожалевшие о нелюбимой ими Империи, и не подтолкнуть в стан недовольных буржуазию, ибо разумная, беспристрастная и умеренная буржуазия и была главной и почти единственной опорой правительства.

Из всех дел самым неотложным стала реорганизация армии. Прежде всего решено было выплатить задержанное жалованье, в котором солдаты испытывали величайшую нужду. Барон Луи тотчас согласился выделить 30–40 миллионов наличными. Он открыл необходимые кредиты военному министру, но использование этих кредитов сдерживали два фактора: трудность доставки бухгалтерских документов из отдаленных пунктов и сумятица при реорганизации военного министерства. Поспешив вернуть прежнему владельцу здание министерства, представлявшее собой непроданное имущество, генерал Дюпон вызвал временное расстройство управления и задержки в работе. Однако он сделал всё возможное, чтобы выплатить авансы корпусам, прибывавшим из дальних гарнизонов и оказать некоторое вспомоществование пленным, стекавшимся из всех стран.

После первых мер следовало приступать к реорганизации армии и ее сокращению до соразмерной нашей территории и нашим финансам величины. После возвращения гарнизонов и пленных численность армии должна была дорасти до 400 тысяч солдат всех родов войск, что надолго избавляло от необходимости прибегать к конскрипции и позволяло ее временно отменить, отложив обсуждение закона о воинском призыве на более позднее время. Отпустив часть людей, к примеру, наиболее уставших, в отпуск и удержав других, можно было получить великолепную армию из самых испытанных солдат. Но хватит ли денег на ее содержание и обеспечение участи 40–50 тысяч офицеров?

Вопрос бурно обсуждался на королевском совете, где заседали, как мы знаем, члены бывшего временного правительства и министры. От Дюпона потребовали представить план, а тот, в свою очередь, потребовал, чтобы барон Луи назвал сумму, которую он может выделить на армию. Министр финансов объявил, что не сможет ответить, пока не получит бюджеты всех департаментов и не сумеет восстановить сбор налогов. Герцог Беррийский, вкладывавший в заботу об армии искреннюю склонность и законный расчет, потребовал от министра финансов объяснений, и тот обещал дать не более 200 миллионов. Для содержания 400 тысяч солдат и офицеров этого было недостаточно. При соблюдении строжайшей экономии удалось бы сохранить под знаменами 200 тысяч человек;

но при неизбежных затратах, проистекавших из перехода от войны к миру, это было почти невозможно: удавалось сохранить от силы 150 тысяч. При этом требовалось воздержаться от трат на роскошь. И тут вставал вопрос об Императорской гвардии. Ее роспуск казался весьма затруднительным и опасным, однако сохранить ее и при этом не доверить ей охрану особы государя было еще опаснее. Дюпон и принцы решили, что и осторожнее, и приличнее сохранить Старую гвардию в качестве элитного корпуса, с высоким жалованьем, привилегиями и почетным титулом, не доверяя ей, тем не менее, охрану короля, которую передавали Военному дому. Остатки Молодой и Старой гвардий объединили в два пехотных полка по четыре батальона в каждом: полк французских гренадеров и полк французских пеших егерей. Так же поступили с кавалерией, разделив ее на четыре полка – кирасирский, драгунский, егерский и уланский – с прежними привилегиями. Артиллерийский резерв был распущен и разослан по корпусам, из которых набирался. Общая численность гвардии доходила до 8 тысяч человек пехоты и кавалерии, которые должны были обходиться казне как 15–18 тысяч солдат. На важный вопрос, подобает ли экономящему государству иметь элитные корпуса, правительство дало, как мы увидим, необычный ответ, создав два таких корпуса.

Затем наступил черед линейных войск, которым следовало срочно обеспечить посильное содержание. Министр предложил создать 90 линейных пехотных полков, по три батальона из шести рот в каждом, и 15 полков легкой пехоты, что составляло 105 пехотных полков, способных содержать 300 тысяч боеготовых пехотинцев. Cтолько пехотинцев и было в настоящее время: они собирались после возвращения из-за границы. Имея возможность содержать не более половины из них, остальных предстояло отправить в неограниченный отпуск, в котором люди рисковали умереть с голода, если не освоят какую-нибудь профессию, а если освоят, то будут потеряны для армии, которая лишится несравненных солдат.

Решение участи офицеров представляло еще большие трудности. Согласно предложенной организации без должностей должны были остаться 30 тысяч офицеров. В их отношении, как и в отношении Императорской гвардии, было принято половинчатое решение: тех, кто не мог быть включен в предложенную систему, оставляли на счету полков с уплатой половины жалованья и правом на две трети освобождавшихся мест. Это значило одновременно создать весьма опасный класс недовольных и запретить почти всякое продвижение оставшимся кадровым офицерам.

Так же поступили в отношении кавалерии, обойдясь с ней чуть менее строго. Оставили 56 кавалерийских полков, по четыре эскадрона в каждом, в том числе 14 полков тяжелой, 21 полк средней и 21 полк легкой кавалерии, с действительным составом в 36 тысяч конников. Сохранили 12 артиллерийских полков, в том числе 8 пеших и 4 конных, включавших 15 тысяч артиллеристов и 3 полка инженерных войск, общей численностью 4 тысячи человек. В этих войсках, как и в пехоте, незанятым офицерам предоставили половинное жалованье с правом на две трети освобождавшихся мест.

Общая численность всех родов войск должна была дойти примерно до 206 тысяч человек, а вместе с Императорской гвардией – до 214 тысяч, и потребовать расходов, которые министр оценил в 200 миллионов. Однако, как вскоре выяснится, Дюпон, за отсутствием опыта, заблуждался и не мог сохранить под знаменами 150 тысяч человек подобной ценой. А потому не следовало восстанавливать Военный дом короля и создавать конный и пеший дворянские корпуса, которые обойдутся во столько же, во сколько 50 тысяч солдат. Но старым дворянам, преданным и несчастным, нужны были должности; пылкие молодые дворяне желали таким путем попасть в военное сословие; предполагалось, что несколько тысяч доблестных молодых дворян станут неодолимым щитом против будущих революций; наконец, таким образом всем дозволялось вернуться к званиям и чинам, которыми они некогда обладали. Поэтому решение о воссоздании Военного дома короля обсуждению не подлежало, оставалось только найти средства для его выполнения.

Организацию нового подразделения поручили генералу Бернонвилю, служившему и до и после Революции. Он справился с задачей, в точности скопировав прошлое. Были восстановлены старые красные роты [Maison rouge] под наименованием серых мушкетеров, черных мушкетеров, жандармов и легких всадников, в каждую из которых должно было войти по 300–400 дворян в офицерском звании для несения почетной службы в дни церемоний и под командованием самых знатных придворных вельмож. Затем восстановили роты телохранителей, которых теперь стало шесть. Четыре роты предназначались их прежним командирам, герцогам Авре, Грамону, Пуа и Люксембургскому, а еще две роты решили вверить новым маршалам: Бертье, по причине его высокого положения, и Мармону, которого хотели вознаградить за услуги.

Легко догадаться, какое раздражение основной части армии вызвал бы подобный корпус своей надменностью и роскошью. Нескольких случайных встреч офицеров Военного дома и офицеров армии было бы довольно, чтобы привести к злосчастным стычкам и непримиримой ненависти.

Сокращать, дабы соразмерить с территорией и финансами, требовалось не только армию, но и флот, и в этой части предстояли сокращения еще более значительные и ощутимые. Вместо ста линейных кораблей и двухсот фрегатов Наполеона мы могли, при состоянии наших финансов, сохранить на плаву в мирное время от силы два-три корабля и восемь – десять фрегатов; в соответствующей пропорции надлежало сократить снаряжение и персонал флота. Матросы и рабочие могли перейти в торговый флот, но морским офицерам и инженерам предстояло оказаться в трудном и даже мучительном положении. Для них, как и для сухопутных офицеров, установили режим половинного жалованья, с правом на две трети освобождавшихся мест. Кроме того, им предоставили возможность служить на торговых суднах без потери прав и чинов в королевском морском флоте. Но эти полумеры не способны были остановить обнищание обеих армий.

Оставалось принять решения по поводу одного из наиболее дорогих военным института – Почетного легиона. Хартия предусматривала его сохранение, и никто не осмелился бы предложить его упразднение. Но нужно было примирить существование ордена Почетного легиона с существованием других старых и новых орденов. Речь шла, в частности, о возрождении креста Святого Людовика, почетного ордена, учрежденного при Людовике XIV для особого вознаграждения за военные заслуги и в ту эпоху еще встречавшегося у старых офицеров, достойно служивших в войнах минувшего столетия. Было решено, что оба ордена будут существовать одновременно, а для омоложения креста Святого Людовика им наградят наиболее отличившихся офицеров императорской армии, которые получат тем самым два креста вместо одного.

Сохраняя Почетный легион, следовало изменить его наградной знак, ибо нельзя было вынуждать Людовика XVIII и принцев носить на груди изображение Наполеона. Договорились, что на одной стороне пластины, служившей знаком отличия, поместят изображение Генриха IV, а на другой – три лилии. Договорились также, что, как только изменения будут произведены, все Бурбоны станут носить этот крест на груди.

Различные меры, о которых мы рассказали, в большинстве своем продиктованные крайней необходимостью, жестоко обидели бы армию, даже если бы не доставили недоброжелателям прямых поводов. Но вкупе со всем тем, что добавили к этим мерам принцы ради угождения своим друзьям, вкупе с раздражением, царившим среди военных, и несправедливостью, к которой оно их побуждало, нововведения должны были получить весьма дурной прием, вызвать повсеместную злую критику, а нередко и опасное сопротивление. Это, к примеру, произошло с Императорской гвардией. Она всё еще оставалась в Фонтенбло и узнала о том, что будет сохранена, но лишена миссии охраны государя, а потому не останется в Париже, столь желанном для любых войск. Прошел даже слух, что расположение гвардии в Фонтенбло находят слишком близким к столице, а потому пехоту отправят в Лотарингию, а кавалерию – во Фландрию, Пикардию и Турень. Это известие вызвало горячее волнение, и часть солдат даже прошла по улицам Фонтенбло с криками «Да здравствует Император!».

Король, со своей стороны, продолжал выказывать армейским военачальникам самые лестные знаки внимания. Он принял маршала Массена, много хвалил его за подвиги и объявил о скорой его натурализации, предложенной палатам. Он принял также Карно в качестве главного инспектора инженерных войск и адмирала Верюэля в качестве морского офицера, оставшегося на службе Франции: король, казалось, забыл, что первый являлся цареубийцей, а второй оборонял до последней крайности Тексель. Между тем, похоже, Бурбонам, сделавшим над собой столько усилий, хотелось облегчить душу за счет одного из великих военных того времени. И такой жертвой, отданной на растерзание роялистам, сделался маршал Даву. Его оборона Гамбурга возмутила иностранных государей, на него сильно гневались и к тому же считали фаворитом Наполеона, что доказывает только неосведомленность роялистов, ибо Даву пребывал в опале с 1812 года. Он стал единственным из маршалов, которого король вовсе не пожелал принять. Военному министру было поручено объявить, что Даву следует объясниться по поводу своего поведения, прежде чем быть допущенным ко двору, поскольку он скомпрометировал имя француза за границей. Маршал весьма холодно встретил это сообщение и продолжил трудиться над своими мемуарами.

С этой минуты до той поры почитаемый, но не любимый военными Даву внезапно сделался их кумиром. У офицеров, покинувших корпуса и не спешивших вернуться, несмотря на повторные приказы военного министра, образовался на Итальянском бульваре и в Пале-Рояле своего рода форум. Они собирались, на свой лад истолковывали действия правительства, высмеивали немощного короля, сравнивая его неповоротливость с резвой повадкой человека, чью дьявольскую активность еще недавно проклинали, смеялись над Военным домом короля, а особенно над старыми эмигрантами, депутации которых ежедневно являлись в Тюильри и нередко выставляли себя в смешном свете.

Мы уже говорили о тысячах служащих всякого рода – таможенниках, сборщиках податей, офицерах полиции, – последовавших за армией на ее пути назад, разделивших с ней все опасности и теперь умиравших от голода в Париже с женами и детьми. Они присоединялись к группам недовольных офицеров и добавляли к их веселью сокрушительное зрелище собственной нищеты. Напрасно барон Луи, пекшийся более о финансах, нежели об облегчении их бедствий, отказал им в помощи, которая не сильно обременила бы бюджет, но положила бы конец незаслуженным страданиям: многие из несчастных сводили счеты с жизнью. Подобные душераздирающие сцены производили на парижан удручающее впечатление и начинали их сильно тревожить.

Одним из задуманных средств восстановления военной дисциплины было наделение высокими постами маршалов, не получивших придворных должностей, и перевод под их командование, с расширенными полномочиями и высокими окладами, главных военных округов. Во-первых, находили весьма выгодным разбросать маршалов по стране; во-вторых, хорошо знали, что хотя они и не всегда довольны двором, при котором чувствуют себя чужаками, пусть и обласканными, но не желают возвращения Наполеона и при переводе в провинции постараются воздействовать на войска своим авторитетом и вернуть их к исполнению долга. Парижский округ находился слишком близко к верховной власти, чтобы командование в нем имело большое значение, однако и тут требовался твердый человек. Выбор пал на генерала Мезона, который выказал в Лилле редкостную энергию и никогда не слыл другом Наполеона. Журдана оставили прямо там, где он водрузил белое знамя, то есть в Руане; Мортье – во Фландрии, Удино – в Лотарингии, Нея – во Франш-Конте (троих последних – в их родных краях); Келлермана отправили в Эльзас, где он всегда занимался сборными пунктами; Ожеро – в Лион, где он командовал недавно; Массена – в Прованс, где застала его Реставрация; Макдональда – в Турень; Сульта – в Бретань. Скоро мы увидим, насколько успешны были эти блестящие назначения, на которые в ту минуту возлагались счастливые надежды.

Еще меньшего успеха добились с другими классами общества, которые следовало поберечь, дабы не превращать их в союзников военных. Тотчас по возвращении королевская семья пожелала почтить поминальной службой память Людовика XVI, Марии-Антуанетты и других августейших жертв, чьи головы пали на эшафоте. Ни одно из революционных событий не навевало, разумеется, столь мучительных чувств, как смерть несчастного Людовика XVI, заплатившего за благородные намерения самым несправедливым приговором, и желание воздать ему посмертные почести было естественным. Шестнадцатого мая, в день смерти Генриха IV, в церквях Парижа отслужили поминальную службу и зачитали завещание Людовика XVI, в котором он накануне казни в трогательных выражениях прощал своих врагов.

В провинции, последовав примеру в отношении самой церемонии, поступили иначе в отношении способа ее проведения. Духовенство произносило надгробные речи, и по этому случаю прозвучало немало подстрекательских слов. Революция представлялась одним нескончаемым преступлением: преступными были названы и люди, и события, всё подлежало осуждению, даже принципы справедливости, во имя которых Революция совершалась и которые только что получили закрепление в хартии. Роялистская пресса обострила ссору, ответив тем, кто призывал к обещанному хартией забвению, что оно обещано авторам революционных злодеяний, которых не станут подвергать судебному преследованию, но никто не обещал заткнуть рот общественной совести; эти люди должны почитать за счастье свою бесстыдную безнаказанность, но никто не гарантирует им ни уважения, ни молчания честных людей. Легко догадаться, какое впечатление производили такие речи и на непосредственно упомянутых людей, и на тех, кто был с ними связан не общими делами, но общими принципами.

Вступив на путь несвоевременных воспоминаний, и не думали останавливаться. После Людовика XVI и Марии-Антуанетты настал черед принцессы Элизабет, герцога Энгиенского, Моро, Пишегрю и даже Жоржа Кадудаля, признавшего в суде намерение напасть на Первого консула по дороге из Мальмезона. Отыскали священника, бывшего при Жорже в последние минуты, поручили ему совершить поминальную службу и неосторожно объявили, что расходы на церемонию оплатит король. Таким образом, без всяких оснований скомпрометировали Людовика XVIII в глазах умеренных либералов, которым нравилось считать короля более благоразумным, чем его семья и его партия. Церемония произвела особенно сильное впечатление на военных, которые выказали такое негодование, что встревоженная полиция сочла должным предупредить короля.

Вести дела таким способом значило соединять тесными узами революционеров, даже самых умеренных, с военными и всеми сторонниками Империи. Не больше берегли и приобретателей государственного имущества и присягнувших священников.

Священники в провинциях, еще более неосторожные, чем эмигранты, начали вести с кафедр самые опасные речи. Они открыто проповедовали против Конкордата, против продаж церковного имущества и имущества эмигрантов, и доходили до того, что отказывали в исповеди и причастии приобретателям, которые умирали, не осуществив возврата, согласно популярному тогда выражению.

Священники не ограничились нападками на приобретателей государственного имущества, распространив их и на умеренное духовенство, учрежденное Конкордатом, и вновь разожгли внутрицерковные раздоры. К несчастью, Сенат в проекте конституции не упомянул о закреплении Конкордата. И теперь речь шла не меньше, чем об упразднении всех перемен, произведенных Революцией в Церкви и освященных временем, законами и голосами просвещенных людей.

После того как Наполеон по своей вине уступил трон Бурбонам, его самое разумное начинание оказалось под угрозой такого же уничтожения, как и самые безрассудные дела. Бурбоны, связанные конституцией Сената, обязались уважать определенные принципы в политике и в управлении, но, будучи вольны в религиозной сфере, желали безоговорочного восстановления прошлого. Следует добавить, что они ненавидели не только Конкордат, но и самого папу. Они не простили ему симпатии к Наполеону и относились к нему как к своего рода присягнувшему священнику, которого нужно, конечно, помиловать, поскольку он легитимен, но при этом отменить по возможности всё, что им сделано. Однако можно ли было помыслить, чтобы папа уничтожил нынешние округа и восстановил прежние, вновь потребовал отставки прелатов и заменил их теми, кого некогда сам сместил, вернулся к прежнему различению присягнувших и не присягнувших священников и привел Церковь к расколу, церковников – к войне, а верующих – в смятение? Нужно было настолько не понимать Францию, как не понимали ее эмигранты, чтобы затеять дело, которое на каждом шагу грозило непреодолимыми трудностями и огромными опасностями.

Однако, вольные попытаться, Бурбоны решились и начали с того, что не признали некоторых прелатов и отказались от всяких отношений с ними. Кардинал Мори был изгнан, потому что граф д’Артуа в день вступления в Париж не пожелал, чтобы тот встречал его в соборе Нотр-Дам. Такое же решение было принято и в отношении многих других, кого утвердил папа. Не ушедшим в отставку епископам сообщили о планах отменить Конкордат, и они поспешили вернуться из Лондона в Париж, не замедлив оповестить об этом всё духовенство. Тотчас на кафедрах, где наличествовали два номинальных епископа, возобновились распри. Раскол быстро разрастался в обеих Шарантах, в Дордони, Вандее, Дё-Севре, Нижней Луаре, Луар-и-Шере, Сарте, Майенне, и никто уже не понимал, какой религиозной власти следует повиноваться.

Хотя французское духовенство в своем опрометчивом поведении было только сообщником правительства, оно уже приводило в замешательство и само правительство, стесняя его сверх всякой меры. Ведь невозможно было отменить Конкордат без папы, и тот, кто из усердия восставал против актов Церкви из желания защитить ее, не мог, между тем, не признавать ее до такой степени, чтобы действовать наперекор ей. И потому, пока от Пия VII не добьются отзыва Конкордата, необходимо было признавать существовавшие религиозные власти, дабы не впасть в настоящую анархию.

Между тем было принято решение начать в Риме переговоры. Король выбрал для этой цели Куртуа де Пресиньи, бывшего епископа Сен-Мало, и облек его достоинством чрезвычайного посла при Святом престоле. Посол должен был дать понять Пию VII, что тот выказал перед узурпатором чрезмерную слабость; об этом готовы забыть из почтения к его сану и невзгодам, но ему следует уничтожить все следы слабости и объявить недействительным всё, что было сделано и чему он содействовал после вступления французов в Италию. Папу просили восстановить 135 прежних кафедр и вернуть на них отказавшихся подать в отставку в 1802 году прелатов, ибо они на протяжении двадцати пяти лет подвергались гонениям за дело истинной веры и имеют такое же право вернуться в свои епархии, как Людовик XVIII в Париж, а папа – в Рим. Тем самым его второй раз за двенадцать лет просили сделать то, что он сам объявлял беззаконным.

Но пока готовилось посольство, в Риме внимали голосу разума не более, чем в Париже, и Пий VII, желая изменить Конкордат в некоторых пунктах, затрагивавших римскую Церковь, обратился к Людовику XVIII с посланием, которое прибыло в ту самую минуту, когда отбыло в Италию посольство. Поздравляя главу дома Бурбонов с возвращением на французский трон, папа выказывал уверенность в религиозных чувствах короля, советовал не принимать сенатской конституции (в Риме еще не знали об обнародовании хартии), умолял отвергнуть свободу культов и вернуть французской Церкви ее земельные владения. Кроме того, он желал добиться возвращения Святому престолу Папской области, Понтекорво и Беневенто (княжество Беневенто принадлежало Талейрану, который и получил это послание). Наконец, папа требовал возвратить принадлежавший теперь Франции Авиньон, который Людовик XVIII, старший сын Церкви, как говорил Пий VII, не мог отказаться вернуть Святому престолу!

Революции, устремленные в будущее и не считающиеся с настоящим, зачастую весьма сумасбродны, но не менее сумасбродны и контрреволюции, когда стремятся вернуть невозможное прошлое: Людовик XVIII требует отказа от Конкордата у папы, который требует у него отказа от Авиньона!

Итак, не прошло и трех месяцев после возвращения Бурбонов во Францию, как они, без дурных намерений, просто не сумев сдержать себя и своих друзей, уже обидели почти все классы общества. К счастью, все их действия подлежали рассмотрению весьма высокого суда, благоразумного и несклонного подпадать под придворные влияния, суда двух палат, учрежденных хартией. Король, как мы помним, собрал их 4 июня, огласил хартию и позволил приступить к работе. С той поры палаты не прекращали заседаний и для начала выработали регламент, который должен был предшествовать любой работе. После недолгих дебатов законодатели приняли систему, признанную наиболее удобной для спокойного и серьезного изучения вопросов. Поскольку любая ассамблея должна подразделяться на отдельные собрания, палаты разделились на бюро по 20–30 членов, обновлявшихся ежемесячно с помощью жеребьевки. Бюро суммарно рассматривали представляемые им дела и назначали комиссию для их углубленного изучения; комиссия, изучив дело, представляла доклад на общем заседании.

Покончив с регламентом, обе палаты уведомили короля. Палата депутатов, бывший Законодательный корпус, представила пять кандидатов, из которых король, согласно хартии, должен был выбрать председателя. Король выбрал Ленэ, собравшего наибольшее количество голосов благодаря высокому таланту, серьезному нраву и той роли, которую он сыграл в декабре, когда в качестве докладчика Законодательного корпуса возбудил сильнейший гнев Наполеона. Палата депутатов незамедлительно приступила к работе.

Узнав, что с регламентом покончено, и чувствуя, что многие их необдуманные действия найдут в палатах суровых критиков, министры задумалось о том, какой линии поведения следует придерживаться. Монтескью посоветовал соблюдать крайнюю сдержанность, предлагать на рассмотрение немногое, по возможности уклоняться от инициатив законодателей, а после одобрения бюджета и системы финансов отпустить их, дабы предоставить отдых им и отдохнуть самим. Он основывался на ложном, но весьма распространенном мнении, что за неимением средств патронажа, как, например, в Англии, невозможно управлять палатами с легкостью, а потому при недостаточной силе следует соблюдать осторожность.

Палатам предстояло проявить себя весьма живо. Едва начала работать палата депутатов, как предложения посыпались одно за другим. Депутат из Эльзаса Дюрбах, человек, лишенный личных амбиций, но воодушевленный весьма пылкими чувствами и много общавшийся с деятелями Революции, выступил против королевского ордонанса, помещавшего деятельность прессы под имперский регламент, как противоречившего духу хартии. Он заявил, что, поскольку хартия обещала свободу прессы, оставление ежедневной прессы под властью цензоров не соответствует ни ее букве, ни духу. И действительно, газеты и брошюры подлежали предварительной проверке, которая, правда, осуществлялась весьма бережно, ибо возглавлял департамент печати знаменитый Ройе-Коллар, профессор философии, призванный стать одним из выдающихся деятелей того времени, решительный сторонник Бурбонов, но гордый и независимый человек с либеральными взглядами. Он не стал бы, разумеется, прикрывать своим именем тираническую цензуру. Однако она существовала: директор полиции вызывал к себе главных редакторов газет и давал им рекомендации, призывая соблюдать меру, что, впрочем, не мешало вести самые разнузданные речи роялистским листкам. Дюрбах изобличил ордонанс о прессе в непривычно грубых выражениях, в результате чего его предложения были отвергнуты. Но несколько дней спустя депутат Фор по желанию значительной части палаты представил новое предложение о прессе: он просил короля подготовить закон об осуществлении права печати. Это значило достаточно ясно показать, что ордонанс, вновь помещавший прессу под надзор цензуры, сочтен палатами незаконным. Предложение Фора было вотировано единогласно.

Быстрота, с какой депутаты занялись вопросами, занимавшими внимание общества, доказала вскоре, как заблуждалось правительство, полагая, что будет легко отмерить палатам участие в делах, и довольно, к примеру, некоторой сдержанности, чтобы держать их на расстоянии. Стало очевидно, что предложение о новом законе будет возобновляться бесконечно, будет принято палатой пэров и неумолимо дойдет до подножия трона.

Король созвал по этому случаю совет и заявил на заседании: «Первое предложение было отвергнуто, потому что Дюрбах рвал и метал, но второе предложение, изложенное в умеренных тонах, было принято единогласно. И потому мы должны сдаться добровольно, если не хотим, чтобы нас заставили». К весьма разумному мнению короля прислушались. К тому же имелся весьма подходящий способ решить дело: узаконить существующий режим. Режим этот был режимом Империи: он подвергал книги цензуре, а газеты отдавал под надзор полиции, которая в правление Наполеона не терзала прессу за ее незначительностью. Между тем, когда после падения Империи страсти пробудились и газеты, бывшие их ежедневным выражением, обрели былую значимость, полиции приходилось уделять им куда больше внимания. Она безуспешно старалась усмирить роялистскую прессу, снисходительно обращалась с еще робкой либеральной прессой, но в обоих случаях ей приходилось часто вмешиваться, и эта необходимость постоянного вмешательства стала неудобной и почти невыносимой.

Монтескью, составлявший проект закона, взял за основу имперские постановления. Он установил разделение между книгами, с одной стороны, и газетами и брошюрами – с другой. В качестве разделителя он прибег к объему сочинений и принял за предел, их разделявший, объем в 30 печатных листов (480 страниц в 1/8 долю листа). Сочинение такого объема считалось книгой и освобождалось от предварительной проверки по причине наличия более серьезных и менее многочисленных читателей, которым адресовалось. Остальные сочинения, периодические и непериодические, подлежали предварительной проверке цензурой и задерживались, если выявлялось, что их немедленное обнародование несвоевременно. Дабы смягчить строгость предварительной проверки, обозначили, что запрет на публикацию будет временным и по открытии каждой сессии комиссия из трех пэров и трех депутатов будет изучать правильность такой проверки. Такое смягчение ничего не стоило, ибо для газет и брошюр отсрочка в несколько месяцев была равнозначна полному запрету. Типографы подвергались административному надзору и в случае выявления нарушений лишались патента, что их самих превращало в предварительных цензоров.

Закон не столкнулся бы с серьезными трудностями, если бы был объявлен временным и необходимым в силу обстоятельств, одновременно новых и сложных. Но желание учредить цензуру в качестве фундаментального закона становилось дерзким притязанием, о каком мог помыслить только самонадеянный аббат Монтескью. Он возомнил, что преуспеет, и получил разрешение представить проект закона.

Монтескью отнес проект в палату депутатов, которая тотчас отослала его на комиссию. Комиссия изучила закон и не проявила к нему благосклонности. Был в комиссии человек преклонного возраста, живой, остроумный, добросовестный, смелый и пользовавшийся блестящей литературной славой, то был Ренуар[5]. Он имел на комиссию большое влияние и предложил отвергнуть проект закона. Несколько членов комиссии, признав его правоту, но опасаясь нанести правительству слишком тяжкое поражение, предложили сделать то, что министерство должно было сделать само, то есть признать, что свобода прессы в принципе хартией гарантируется, но в силу обстоятельств принимается решение о временной ее приостановке. Ренуар не удовлетворился подобной уступкой, настоял на своем предложении, добился полного непринятия закона перевесом в один голос и был назначен докладчиком по этому решению. Меньшинство, в свою очередь, предложило принять закон с тремя следующими поправками: 1) для освобождения от предварительной проверки достаточно, чтобы сочинение имело объем в 20, а не в 30 листов; 2) цензура будет существовать только до конца 1816 года; 3) мнения членов обеих палат не подлежат цензуре.

В тот день, когда Ренуар представлял свой доклад, во дворце, где заседали палаты, собралась многочисленная публика. Никогда еще к заседаниям Законодательного корпуса не испытывали подобного интереса. Доклад Ренуара выслушали с огромным вниманием, и вечером в Париже не было другой темы для разговоров.

Примирительное по своей природе большинство палаты, не желая опровергать большинство комиссии, но и не решаясь наносить монархии поражение при обсуждении первого же закона, видимым образом склонялось к мнению меньшинства комиссии.

Об этом и объявили все друзья правительства министрам, которые осведомили об этом короля. Два года цензуры были, в конце концов, довольно большим ресурсом и представляли в наш бурный век довольно длительный промежуток времени. Кроме того, это была своего рода сделка, избавлявшая правительство от поражения. Король проявил умеренность и принял предложенные меньшинством комиссии поправки. После пятидневной дискуссии Монтескью взял слово и начал с того, что объявил о согласии короля на поправки, затем заявил, что правительство хочет свободы, но просит некоторой осторожности в способе наделения ею, и закончил тем, что привел достаточно благовидные доводы в пользу введения временной цензуры. Проект с поправками был принят 137 голосами против 80 при 217 голосовавших и тем самым получил большинство с перевесом в 57 голосов.

Результат удовлетворил всех. Свободу прессы удалось спасти: ее приостановление было временным и оправдывалось обстоятельствами. Независимое большинство, не желавшее ни ослаблять власть, ни жертвовать свободой, заявило о себе. Власть сдержали, но не унизили. Партии отвели взгляд от своих кровоточащих ран, перенесли его на всеобщие интересы, и сразу начало зарождаться доверие к справедливому, твердому и независимому арбитру, который станет служить посредником и приводить споры к сделкам, а не к сражениям.

За вотированием по закону о прессе последовали несколько других, в том же духе, что вызвало некоторое успокоение в обществе, к сожалению, недолгое.

Два известных члена адвокатской коллегии, Дар и Фальконе, преданные делу эмиграции, выступили против сохранения так называемых национальных торгов. В своих сочинениях, составленных с крайней резкостью выражений и юридической изворотливостью, они утверждали, что король может объявить бесповоротными только законные продажи, но почти ни одна из продаж не была осуществлена с соблюдением закона. Обе брошюры раскрывали уловку эмиграции: они принуждали новых владельцев отчужденного имущества к индивидуальным сделкам, заставляя их из страха вернуть его за бесценок прежним владельцам. Эмиграция встретила эти сочинения с восторгом, основная масса публики – с тревогой, а заинтересованные лица – с гневом, и в палаты посыпались многочисленные петиции. Палата депутатов, призванная высказаться первой, объявила все посягательства на нерушимость государственных продаж ничтожными и недействительными и единогласно принятой резолюцией выказала полную решимость и дальше внушать почтение к соответствующей статье хартии. О многочисленных запросах по этому важному предмету доложили министрам, и директору полиции пришлось арестовать Дара и Фальконе и отдать их под суд по обвинению в нарушении общественного спокойствия и в возбуждении вражды между различными классами граждан.

Почти тотчас после этого дела палате депутатов для рассмотрения были предложены финансовые вопросы, что представило ей новый случай проявить твердость, справедливость и компетентность.

Королевский совет непрестанно требовал, чтобы барон Луи представил бюджет и сообщил о комбинациях, посредством которых он надеялся покрыть государственные расходы. Бесстрашный министр представил бюджет и свою систему, как только его коллеги вручили ему таблицу нужд. Прежде всего он отказался увеличить бюджет двух наиболее дорогостоящих министерств и ограничил расходы военного управления 200 миллионами, а военно-морского управления – 51 миллионом. Только в этом пункте он и был неправ, и лучше уж было столкнуться с сопротивлением парламента, чем принуждать себя к заведомо недостаточной цифре, ибо это значило скомпрометировать и могущество государства, и популярность династии в армии. Речь шла, правда, только о бюджете 1815 года, в то время как бюджет текущего 1814 года оставался открытым для всех непредвиденных нужд. Как бы то ни было, министр финансов выказал непреклонность и сохранил предельные суммы расходов двух больших министерств. Он снизил жалованье дипломатов; сократил расходы министерства внутренних дел до уровня, строго необходимого для содержания дорог; но выделил чрезмерную сумму в 33 миллиона на цивильный лист, объясняя ее расходами на Военный дом и благотворительностью принцев в отношении их старых товарищей по несчастью. Весь бюджет 1815 года определялся цифрой в 618 миллионов, без учета расходов на сбор налогов. В эти 618 миллионов входили 70 миллионов задолженности, то есть невыплаченная часть государственных расходов 1813 и 1814 годов, включавшая солдатское жалованье и продовольствие и обмундирование для войск, которые могло быть оплачено только наличными деньгами.

Наиболее важная часть финансового плана министра относилась к погашению всех долгов государства независимо от их происхождения. Будучи сообщен Талейрану, превосходно разбиравшемуся в финансах, и Монтескью, в них не разбиравшемуся, но имевшему достаточно ума, чтобы оценить благоразумие воззрений барона Луи, план получил большую поддержку на заседании совета. Чуждый финансовым вопросам король, видя общее одобрение и решив полагаться на министров в вещах, в которых они разбирались лучше него, дал свое одобрение. План барона Луи был принят и представлен палате депутатов вместе с изложением мотивов, но не таким убедительным, как сам план, ибо министр умел придумывать идеи лучше, нежели излагать их.

Плана ожидали с нетерпением, и он произвел большое впечатление. Прежде всего в нем увидели подлинный масштаб государственных расходов, и хотя они были значительны для того времени, но не превышали сил Франции; в нем увидели возможность привести расходы бюджета в точное соответствие с ресурсами страны, искреннюю решимость правительства выплатить долги и достаточные для этого возможности; в нем увидели, наконец, энергичного, компетентного министра, понимавшего всю глубину задачи, не напуганного ею и убежденного в возможности с нею справиться.

Комиссия изучила проект во всех аспектах без снисхождения к правительству и с естественным желанием улучшить представленные ей предложения, но после внимательного изучения бюджета 1815 года и плана ликвидации задолженности была вынуждена признать, что задуманный план надежен и представляет наименее дорогостоящее средство вызволить казну из затруднений. За исключением одной-двух деталей редакции бюджет министра и его финансовый план были приняты.

Доклад представили палате, обсуждение состоялось в последних числах августа. Интерес, выказанный публикой, не мог быть таким же, как к закону о прессе, ибо предмет возбуждал менее горячие страсти и к тому же был довольно абстрактным. Однако он близко затрагивал банкиров и политиков, и на трибунах палаты депутатов собралось меньше сторонников партий, но больше деловых людей. На всех заседаниях, на которых обсуждались финансы, барона Луи сопровождал Монтескью, дабы оказывать ему поддержку личным влиянием, а при необходимости и словом. Дискуссия продлилась двенадцать дней, была весьма бурной и велась обеими сторонами, хотя неопытность людей, которым приходилось впервые обсуждать столь важные предметы в поистине свободном собрании, давала себя знать.

Проект барона Луи получил в качестве защитников комиссию и многих образованных депутатов, приводивших превосходные доводы, и не безрезультатно, потому что верные доводы в конце концов проникают в умы, независимо от того, в какой форме приводятся. Лучшим защитником плана стал сам министр, который в написанной заранее содержательной речи коснулся всех частей своей системы, дабы просветить самых непросвещенных. Но когда дело дошло до деталей и дискуссия сделалась более оживленной, а потому и более серьезной, министр произвел на палату еще большее впечатление. Хоть и лишенный ораторского таланта и изъяснявшийся, вследствие крайней пылкости, со своеобразными запинками, он обладал энергией выражений, происходившей от силы мысли, и мощно воздействовал на слушателей.

Для начала барон Луи объявил, что ничего не упустил ради сокращения расходов и дошел до возможных пределов в плане экономии. Что до налогов, то, пренебрегая ораторами, притворно сочувствовавшими тяготам налогоплательщиков, он сказал, что первым своим долгом считает удовлетворение нужд государства, которые представляют собой и самые настоятельные нужды народа, ибо без солдат, судей и дорог так же невозможно обойтись, как без хлеба; что прямые и косвенные налоги необходимы в их нынешнем содержании и нужно их терпеть; что Франция является одной из наименее обремененных налогами стран Европы; что нужно уметь платить за свои невзгоды и это самое надежное средство с ними справиться. Перейдя к задолженности и плану кредита, министр заявил, что свои долги нужно выплачивать, и выплачивать полностью, что это обязанность честных людей, а также манера поведения людей умных; что, действуя таким образом, становятся богаче, а не беднее, ибо восстанавливают государственный кредит, через государственный кредит – кредит частный, а с частным кредитом – деловую жизнь; что так думают все в правительстве и сам король.

Эти доводы, приводившиеся неоднократно, убедили палату. Видя перед собой сведущего человека, превосходно понимавшего, что делает, депутаты закрыли дебаты, несмотря на крики оппозиционеров. Смелая откровенность министров, искренне пекущихся о благе государства, никогда не оставляет собрания равнодушными. Когда пришло время вотировать министерские предложения, 140 голосов было подано за их принятие и только 66 против, что означало большинство в 74 голоса – большинство подавляющее, учитывая количество голосовавших.

Успех произвел на публику огромное впечатление. С одной стороны, увидели сильное здравомыслящее большинство, решившееся поддержать правительство, с другой – твердое, разумное и сведущее в финансах правительство, знавшее, чего следует желать, и с силой того желавшее. На следующий день пятипроцентная рента, поднявшаяся при представлении проекта с 65 до 75 франков, поднялась до 78, и не было химерой предположить, что при продлении мира она поднимется и до 90 пунктов. В этом случае можно было легко осуществить заем и незамедлительно ликвидировать всю задолженность, продав только часть леса, который ранее постановили продать.

К ведению министра финансов относились не только финансовые вопросы. Конец континентальной блокады, наставший одновременно с падением Империи, требовал неотложного вмешательства в положение торговли и промышленности. Наполеон не настолько упорно продолжал континентальную блокаду, чтобы победить Англию торговыми средствами, но упорствовал в ней достаточно, чтобы заложить основы нашей промышленности. В тот день, когда вместе с вторжением на территорию Франции пали таможенные барьеры, на наших мануфактурах произошло подлинное расстройство, и к военным и гражданским чиновникам и приобретателям государственного имущества добавился новый класс недовольных, склонных сожалеть об Империи.

Как мы знаем, в первые дни Реставрации барон Луи уже принял некоторые временные меры, дабы привести торговое законодательство в соответствие с новым положением вещей. Но эти меры были только переходными, и чтобы обеспечить существование и развитие наших мануфактур, необходимо было принять еще множество других. Как случается всегда, все требовали абсолютных запретов в своих интересах, отказывая в простом покровительстве другим, а поскольку палаты сделались арбитром, к которому обращались все заинтересованные стороны, то наши промышленники засыпали депутатов петициями. Министр постарался удовлетворить большинство требований умеренными мерами, которые могли бы получить одобрение палат.

Прежде всего он восстановил на наших границах таможенную службу и остановил род контрабанды, порожденной исключительными обстоятельствами момента. Предоставленные по Парижскому договору прибавления к территории 1790 года, хотя и небольшой протяженности, содержали, между тем, значительное количество товаров. Эти территории, располагавшиеся в Бельгии, на Рейне и в Савойе, были заполнены продуктами английского производства, которые по праву должны были сделаться французскими, как только мы вступим в окончательное владение новыми территориями. Министр предписал произвести вывоз тех продуктов, что были запрещены, и потребовал уплаты пошлин на те, ввоз которых был разрешен. Он вынес решение о запрете на ввоз хлопковых волокон, тканей и сукна, и для этого ему пришлось только подтвердить действующий закон. Наши хлопковые прядильщики и ткачи, обладавшие сырьем, но не по цене континентальной блокады, а по цене, принятой во всей Европе, уже в том же году смогли продавать на Лейпцигской ярмарке свои ткани, выдерживая конкуренцию с английскими, потому что французские оказались лучшего качества.

Наиболее важной из отраслей промышленности, наряду с хлопковой, была металлургия. Металлу, призванному заменить в использовании камень и дерево, назначалось сделаться одним из наиболее действенных орудий современной цивилизации. Его производство весьма развилось во Франции вследствие континентальной блокады, запрещавшей ввоз иностранного металла. Отмена этого запрета поставила нашу металлургическую промышленность перед лицом грозной конкуренции. В самом деле, в Англии произошла в этой отрасли великая революция вследствие замены древесного угля коксом как топливом и молота прокатным станом как средством ковки. В результате тонна английской стали стоила 350 франков, а тонна французской – 500 франков. Правда, французская сталь обладала бесспорными преимуществами качества, и тем не менее вынести конкуренцию с английской она не могла. Положение в металлургической отрасли внушало тогда наибольшую тревогу. Хозяева кузнечных производств заявляли, что им придется остановить работу, если их не защитят от иностранных производителей, что лишит Францию продукта первой необходимости и поставит ее в зависимость от англичан, а англичане вскоре заставят Францию платить за их сталь дороже, чем за французскую. Металлургов поддерживали собственники лесов, которые могли продавать свой лес лишь постольку, поскольку его покупали хозяева кузнечных заводов. Их противниками были портовые жители и виноделы, надеявшиеся возить на Север вино и привозить с Севера сталь. Не решаясь признать своих истинных мотивов, они пытались доказать, что без Бельгии и рейнских провинций Франция не сможет производить потребное ей количество стали. Металлурги требовали запретить ввоз стали, а коммерсанты и виноделы требовали, напротив, полной свободы торговли. Министр предложил установить пошлину в 150 франков на тонну иностранной стали, полагая, что такой защиты будет достаточно. Дискуссия в Законодательном корпусе была жаркой, у обеих заинтересованных сторон нашлись горячие сторонники. Представили поправку, доводившую пошлину до 250 франков, которая собрала много голосов. Однако перевес получила пошлина в 150 франков, и в этом пункте замысел правительства вновь получил полную поддержку палат.

Производители сахара также подавали жалобы в правительство и в палаты. Сахароваренное производство было старейшей французской отраслью, одной из наиболее распространенных и продуктивных, особенно в те времена, когда Франция владела Сан-Доминго и завозила оттуда огромное количество сахара-сырца, перерабатывая его для значительной части Европы. Война, оказав благоприятное воздействие на развитие промышленности, в то же время способствовала быстрому росту иностранного сахароварения. Французские производители сахара возмущались, призывали вспомнить о великих временах колониального расцвета, были услышаны и добились запрета на ввоз сахара.

Сельское хозяйство также имело свои претензии и нашло в Законодательном корпусе благосклонных слушателей. Наши земледельцы хотели воспользоваться открытием морей, чтобы экспортировать зерно и шерсть. Вывоз зерна был запрещен во времена последних неурожаев, а что касается шерсти, Наполеон запретил вывозить не только ее, но и стада, потому что хотел добиться исключительного улучшения французской шерсти с помощью импорта мериносов. Земледельцы требовали свободной торговли зерном, шерстью и овцами, а против них выступали жители побережья, то есть Нормандии, Бретани и Вандеи, пламенно роялистских провинций. Однако доводы земледельцев были весьма убедительны, ибо если естественно запрещать ввоз иностранных товаров в интересах национальной промышленности, куда менее естественно запрещать вывоз национальных продуктов. Казалось, они были правы; и палата депутатов, согласившись с министром финансов, разрешила вывоз зерна, обложив его подвижной пошлиной, зависевшей от цены. Разрешили также экспорт шерсти, ограничившись введением пошлины на вывоз баранов.

Таковы были основные меры, посредством которых попытались осуществить переход от континентальной блокады к свободе мореплавания. Меры эти, задуманные в духе похвальной умеренности, получили всеобщее одобрение.

Король по-прежнему уверенно и спокойно рассматривал все вопросы и предоставлял действовать министрам, когда речь шла не об основах его власти или интересах эмиграции. Так, в отношении государственного имущества творилось подлинное насилие, и если бы Людовик мог, он вернул бы его прежним владельцам. В частности, он весьма неодобрительно отнесся к аресту Дара и Фальконе, авторов нашумевших брошюр. После недолгого следствия обоих адвокатов отпустили на свободу под бурные рукоплескания эмигрантов, которые навещали их и окружили заботами во время недолгого заключения и продолжали окружать заботами после выхода из тюрьмы.

Король вставал также на сторону телохранителей в их стычках с национальными гвардейцами и с армией, поддерживая их любой ценой. Не переча королю, его министры старались только предупреждать новые столкновения или исправлять их последствия, если не удавалось их избежать. В остальном Людовик предоставлял министрам действовать самостоятельно, чем они с удовольствием и занимались.

Граф д’Артуа, вернувшийся из Сен-Клу в Париж, по своему обыкновению проявлял большую активность, принимал просителей из провинций, давал им обещания, которые не мог выполнить, и всячески потворствовал их страстям, что постепенно делало его предметом всех надежд ультрароялистов. Из любопытства, привычки во всё вмешиваться и свойственной слабым людям недоверчивости он постепенно завел в своем окружении полицию, состоявшую из интриганов, служивших в полиции при предыдущих режимах и искавших при павильоне Марсан (занимаемым графом во дворце Тюильри) должностей, в которых им было отказано в Генеральном управлении полиции. Граф с удовольствием собирал с помощью своей полиции всевозможные пикантные и тревожные слухи и передавал их королю, дабы показать, что или ему плохо служат, или он не умеет заставить служить себе, и, пока он почитывает классических авторов, устои монархии всячески подрывают и угрожают ей новыми катастрофами. Людовик XVIII, которого осведомлял Беньо, старавшийся доказать безосновательность сведений графа д’Артуа, несколько раз советовал брату отказаться от сплетен и оставить его в покое. Но граф продолжал свою деятельность, только реже докладывал королю.

Один из его сыновей, герцог Ангулемский, человек небольшого ума, но смирный и скромный, не стремившийся к роли большей, нежели та, что ему отвели, разъезжал в ту минуту по Западу, стараясь внушить народу чуть больше почтения к королевской власти; другой сын, герцог Беррийский, имел поначалу успех в войсках, но уже начинал задевать их резкостью, которую сдерживал поначалу, однако стал сдерживать куда меньше, когда обнаружилось, как трудно привязать армию к Бурбонам. Все три принца разделяли слишком многие склонности своих друзей, чтобы противостоять их влиянию и предотвращать их ошибки. Каждую минуту они прибавляли какую-нибудь новую демонстрацию к тем происшествиям, которыми старались воспользоваться их недоброжелатели.

Впрочем, происшествия эти ничего не значили бы, если бы имелось твердое правительство, которое строго соблюдало бы закон и соответствовало собственным институтам. К несчастью, толпу министров без влияния, лишенных главы и действовавших вразнобой, нельзя было назвать правительством. Министр внутренних дел Монтескью, весьма рассудительный для человека его происхождения и его партии, с легкостью и успехом выступавший в палатах, тем не менее был самым неспособным администратором, ибо не обладал ни твердостью, ни усидчивостью. Отозвав из провинций чрезвычайных уполномоченных, он оставил на должностях большинство имперских префектов, даже не объяснившись с ними. Пусть бы оставили на местах специальных чиновников (уполномоченных по финансам или управляющих мостами и дорогами, ибо заменить их было некем), но нельзя было оставлять префектов, которые являлись фигурами политическими, обязанными в точности представлять дух и чувства нового правительства. Однако, за неимением пригодных людей, – ибо роялистская партия, длительное время далекая от дел, почти ими не располагала, – Монтескью был вынужден оставить на должности многих префектов Империи. Он мог хотя бы перевести их в другие департаменты, что избавило бы их от неприятной необходимости противоречить себе на глазах подчиненных. Но он не сделал и этого, и только в тех департаментах, где было некоторое количество старых дворян, считавшихся способными нести государственную службу, назначил их префектами или супрефектами и предоставил действовать по вдохновению. В результате префекты-роялисты отдавались своим страстям, а бывшие имперские префекты проявляли крайнюю слабость из страха навлечь на себя гнев роялистов. Одни смело творили зло, другие им потворствовали, слушая, как хартию принародно называют временной уловкой Бурбонов, которые довершат реставрацию, когда окрепнут, восстановят десятину и вернут имущество Церкви и эмигрантам. Чтобы предотвращать подобные выступления, следовало лично читать обильную корреспонденцию, без промедления отвечать на нее, отдавать распоряжения, словом, действовать, а действовать Монтескью был неспособен.

Беньо, руководивший полицией, догадывался о подобном положении дел и посылал в департаменты смышленых агентов, которые направляли ему чрезвычайно поучительные донесения, обнаруживавшие все странности положения во Франции в ту эпоху. Передавать их Людовику XVIII было делом весьма щекотливым, ибо это значило изобличать перед ним безрассудства и проступки его самых усердных друзей. Находя среди донесений что-нибудь пикантное или способное позабавить насмешливого короля, Беньо пользовался случаем, чтобы довести новость до сведения монарха. Людовик XVIII читал донесения, возвращал их Беньо и только посмеивался вместе с ним над теми, кого называл друзьями брата. Дальше дело не заходило, и в этом и состояло всё управление.

Между тем, смутно чувствуя слабость администрации, принцы решили, что должны себя проявить, что их выход на сцену воссоединит и завоюет сердца и разнесет повсюду пламя роялизма. Они заблуждались, не понимая, что только увеличат, а не уменьшат зло. Править значило тогда сдерживать страсти друзей, а отправлять принцев в провинции значило, напротив, возбуждать страсти в самой высокой степени. В качестве единственного результата принцы могли получить только несколько роялистских демонстраций, столь же пустых, сколь пусты обыкновенно приветственные крики толпы, которая кричит, когда ее возбуждают, назавтра забывает, о чем кричала накануне, а послезавтра выкрикивает уже нечто противоположное.

Западные провинции были самыми беспокойными, туда и решили отправить одного из принцев и выбрали герцога Ангулемского, отведя ему на поездку июль и август. В сентябре и октябре граф д’Артуа намеревался посетить Шампань и Бургундию, ЛионнJ, Прованс, Дофине и Франш-Конте, а герцог Беррийский должен был в то же время объехать расположения войск в приграничных провинциях.

Западные провинции, то есть Нижняя Нормандия, Бретань и Вандея, не нравились Людовику XVIII, потому что, казалось, не замечали его и о Ларошжаклене и других роялистских вождях говорили куда больше, нежели о короле. Мятежники из этих провинций объединились и вооружились, призвали своих старых вождей или избрали новых, если старые умерли, и повиновались скорее им, чем правительству. Герцогу Ангулемскому предстояло довести до их сведения, что во Франции имеется король, что король только один и именно его следует признавать и почитать его власть. Чтобы не слишком афишировать цель поездки – края, некогда мятежные, – принц объявил, что намерен посетить побережье Ла-Манша, то есть Брест, Нант и Ла-Рошель. И потому, оставив в стороне края шуанов, он направился напрямик через Нижнюю Нормандию в Ренн и Брест.

Герцога встречали с готовностью и свидетельствами, весьма естественными в провинциях, где его появление навевало воспоминания о страданиях, перенесенных за дело Бурбонов, и где было много стариков, которые не могли вспоминать о них без слез. Он нашел роялистов, и старых, и новых, которые говорили о хартии весьма легкомысленно, считали нерушимость продаж национального имущества только временной уступкой, а на Конкордат смотрели как на еще одну хартию, отмененную вместе с Бонапартом. Народ относился к налогам как к остатку имперской тирании, от которой следует поскорее избавиться, и был решительно настроен не допускать вывоза зерна, пусть и декретированного роялистами; приобретатели государственного имущества беспокоились и готовились объединиться для самозащиты; магистратура недоверчиво и с тревогой ожидала новой инвеституры, ей обещанной; армия была настроена враждебно.

Герцог не был достаточно проницателен, чтобы верно оценить положение вещей, но имел достаточно здравомыслия, чтобы счесть его противным порядку и в особенности обещаниям королю, которые, по его мнению, должны были честно исполняться. Его речи были превосходны, кроме тех, что касались религиозных предметов, на счет которых вся династия имела весьма опасные мнения. Герцог Ангулемский старался всех убедить, что нет никаких двух королей, один из которых, старый якобинец, как говорили провинциалы, прехитрый, много обещает и ничего не выполняет, живет в павильоне Флоры и зовется Людовиком XVIII, а другой, граф д’Артуа, настоящий роялист, живет в павильоне Марсан; первого представляют префекты, которым не следует ни повиноваться, ни верить, второго представляют вожди шуанов, и вот их-то и нужно слушать и слушаться. Он объявил, что есть только один король, что надлежит исполнять его приказы, платить налоги, не мешать вывозить зерно, не беспокоить приобретателей государственного имущества – словом, нужно жить в мире, наслаждаться общественным покоем и давать наслаждаться им другим. Менее благоразумно он говорил со священниками, заблуждения которых разделял, за исключением десятины и имущества Церкви. Герцог придал сколько мог силы законным властям, воодушевил народ уже только тем, что был Бурбоном, доставил удовольствие честным людям своей умеренностью и прямотой, но никого, к сожалению, не убедил и, проехав через Лаваль, Ренн, Брест и Лорьян, оставил край почти в таком же расстройстве, в каком нашел.

Надлежало посетить и другой важный населенный пункт, Нант. В городе пользовалась влиянием богатая торговая буржуазия, приверженная принципам Революции, ненавидевшая ее злоупотребления, но столь же сильно ненавидевшая и вандейских мятежников, к тому же недовольная надменностью знати с обоих берегов Луары. К императорскому режиму, при котором прекратилась всякая торговля, буржуазия питала неприязнь, которая естественным образом расположила ее к Бурбонам, явившимся с миром и с хартией. Но сумасбродства эмиграции и священников, с одной стороны, и трудности при восстановлении торговли – с другой, весьма ее раздражали. Буржуазия горько сожалела о потере Иль-де-Франса, приписывала англичанам самую коварную расчетливость и гневалась на правительство за его пристрастие к Англии. По всем этим причинам жители города были искренними роялистами, но уже несколько разочарованными в своих надеждах.

Герцога Ангулемского приняли прекрасно. Он вел умеренные речи, которые всем понравились, и вернул жителей к наилучшим расположениям. Покинув Нант, он очутился в Вандее и отправился в Бопрео. Это был Бокаж, почти недоступный край, где дворяне, патриархально жившие вместе с крестьянами, некогда водили их в бой против армий Республики. Здесь сильны были вера и простота и весьма слаб дух интриг и разбоя, присущий шуанству. Крестьяне Бокажа были спокойны и послушны своим господам, которые велели им повиноваться приказаниям короля.

В Бокаже случилось немало трогательных сцен и почти ни одной, достойной сожаления. В Бурбон-Вандее[6] царил иной дух, здесь было меньше простоты и невинности, здесь меньше занимались земледелием и больше торговлей и даже контрабандой, любили всякое движение, охотно уклонялись от налогов и демонстрировали довольно бурные страсти. Духовенство выказывало полное отсутствие благоразумия. Всем, кто пришел его послушать, герцог Ангулемский повторил то же, что говорил везде, и произвел некоторое впечатление. Затем он отправился в Ла-Рошель, где мог бы сделать благое дело, приняв номинального епископа, против которого восставало местное духовенство, желавшее вернуть прежнего епископа, не подавшего в отставку. К несчастью, герцог, самый набожный из принцев семьи, отказался принять номинального епископа, фактически заявив тем самым, что официальное правительство есть лишь иллюзия, которой не следует обманываться.

Прибыв в Бордо, герцог Ангулемский оказался, можно сказать, в своей столице. Именно там появился первый из Бурбонов, и этим Бурбоном был он. Но там, как и в других местах, мало что осталось от радости и надежд первых дней. Приняв поначалу англичан как освободителей и богатых покупателей, ибо те выпили и вывезли много вина, бордосцы теперь дошли до настоящей ненависти к ним, узнав о потере Иль-де-Франса и о том, что наши колонии уже переполнены британскими товарами. Кроме того, жители были недовольны некоторыми неосторожными остротами знати, и в особенности сохранением droits rJunis. Ненависть к англичанам, недовольство знатью, раздражение из-за налогов были теми тремя чувствами, которые герцогу Ангулемского предстояло победить. Он старался как мог, заявил, что англичане повели себя, конечно, не как великодушные победители, но и не сделали ничего, чтобы помешать возрождению французской коммерции, и со временем и при некоторых усилиях она снова расцветет. Герцог с отменной любезностью обошелся с буржуазией, но настоял на абсолютной необходимости платить косвенные налоги, ибо государственный бюджет никак не может без них обойтись, и в этом отношении оказал весьма счастливое влияние на коммерсантов города.

Из Бордо герцог направился в Мон-де-Марсан, Байонну, По, Тулузу и Лимож, всюду ведя разумные речи, но невольно возбуждая роялистские страсти более, чем требовалось в интересах Франции и его семьи. В Париж он возвращался через Анжер и Манс.

В Анжере, одном из самых беспокойных городов Запада, буржуазия и знать разделились по всем предметам, занимавшим в то время французов. Обычно буржуазия поставляет в Национальную гвардию пехоту, а знать – конницу, потому что она богаче и может содержать лошадей.

Анжерские конники обзавелись особыми мундирами, которые называли вандейскими и с которыми ни за что не хотели расставаться, несмотря на неоднократные приказы из Парижа. В Мансе герцог Ангулемский встретил немало пламенных роялистов и бывших солдат гражданской войны, выражавших весьма неумеренные чувства, но не предавшихся, к счастью, никаким досадным демонстрациям. Он вернулся в Париж в середине августа.

Тотчас по возвращении сына граф д’Артуа отбыл в Шампань и Бургундию. Ему было разрешено обещать многое в части административных льгот и щедро расточать почетные награды: эти меры не зависели ни от бюджета, ни от тирании закона. Для некоторых дворян он вез орден Лилии, для военных и судей – орден Почетного легиона, для избранных роялистов – орден Святого Людовика. Он был не намерен скупиться, коль скоро король разрешил ему быть щедрым.

Вначале граф д’Артуа посетил берега Сены и Оба и города Ножан, Мери, Арси-сюр-Об и Труа, где война оставила ужасные следы и немалая часть населения погрузилась в нищету. На всем пути он сочувствовал страдальцам, даже плакал вместе с ними, называл их своими друзьями и чадами и обещал рассказать королю об их невзгодах, будто король имел средство таковые исправить. На самом деле министр финансов принял меры против щедрости графа и внушил ему, что государство ничем не может помочь опустошенным войной провинциям, разве что предоставить некоторые послабления в налогах – и то в случае доказанной невозможности их взимания. Поэтому граф д’Артуа обещал жителям просить об освобождении их от податей и даже о выдаче ссуд, а тем временем разрешил вырубить в государственных лесах 120 000 деревьев, чтобы помочь восстановить жилища. К этой помощи он присоединил воздаяния настолько обильные, насколько позволял ему его цивильный лист, и ордена, вручаемые во множестве. Граф покинул край, оставив жителям в качестве главного утешения волнение от его появления и надежду.

Посетив разоренные войной провинции, граф д’Артуа отправился в Бургундию, в старинный парламентский город Дижон, населенный дворянством мантии, некогда просвещенным, а ныне не допускавшим иных свобод, кроме свободы ремонстраций[7]. Соответственно, дворянство было заражено самыми дурными настроениями, которые поощрялись местным префектом. Здесь весьма дурно обходились с епископом, которого обвиняли в потакании присягнувшим, с великим самодовольством объявляли, что дела нужно вести не так, как Людовик XVIII, что хартия – это гнусное сочинение, что еще есть время исправить ошибки и при первой возможности всё переменить. Тогда как в Шампани царило относительное спокойствие, в Бургундии, напротив, население было чрезвычайно возбуждено и многие мечтали о возврате к прошлому, что глубоко тревожило остальных. Естественно, роялисты оказали графу д’Артуа восторженный прием. С присущей ему сговорчивостью он соглашался со всем, что слышал, и только советовал набраться терпения. Что до свидетельства, которое могло стать самым значительным, граф не преминул сделать его настолько досадным, насколько это было возможно, ибо отказался принять епископа, что произвело на всех сильнейшее впечатление и крайне усилило волнения духовенства.

Найдя положение в Дижоне скверным, граф значительно его ухудшил и отправился в Лион. В этом большом и важнейшем после Парижа городе королевства положение было также не из простых. Наряду со старыми роялистами, которые помнили об осаде 1793 года, ненавидели Революцию и ее порождения и с воодушевлением объединились вокруг своего старого командира Преси, в Лионе жили богатые коммерсанты и фабриканты, в силу возраста не помнившие 1793 года, но весьма признательные Наполеону за помощь городу и благоприятствование торговле. Морская война, разорившая Нант, Бордо и Марсель, напротив, обогатила Лион. Будучи расположен на Соне и Роне, в месте пересечения путей сообщения с Германией, Швейцарией, Италией и Испанией, Лион давно был крупным торговым центром. Возможность легко импортировать из Италии дешевый шелк-сырец и экспортировать на континент дорогие ткани, а также крупные заказы для императорских дворцов обогатили лионцев, но их выгоды таяли на глазах после открытия морей, когда речная навигация потеряла то, что выиграла морская, а англичане вызвали вздорожание шелка-сырца, закупая его для себя. Если добавить к этим неудовольствиям бесчинства австрийской армии, которые несправедливо сваливали на Бурбонов, легко понять, почему лионские коммерсанты, самый богатый и влиятельный в этих краях класс, относились к королевскому делу с прохладцей, если не сказать враждебно. Народ, подражавший этим настроениям, разделился. Небольшая, но пылкая часть населения примыкала к роялистам, остальные следовали за противоположной партией. Мэр, человек мягкий и почтенный, но роялист по происхождению и связям, поссорился с префектом, который тщетно пытался бороться с беспорядками, не находя поддержки ни у Преси, командующего гвардией, ни у маршала Ожеро, командующего округом. Последний, презираемый войсками и основной частью населения за то, что не сумел защитить город от австрийцев, не имел никакого влияния и был неспособен объединить местные власти.

Граф д’Артуа только подбросил в этот костер дров. Его прибытие вызвало сильнейшее волнение. Брат короля, а по мнению роялистов – настоящий король, встретил самый воодушевленный прием. Он умел нравиться, особенно тем, кто разделял его мнения, и за несколько дней, проведенных в Лионе, завоевал все сердца своей партии и разжег страсти, которые ехал погасить. Граф был любезен с префектом и с Ожеро, ибо не любил никого обижать, но никак не позаботился усилить авторитет того или другого. Напротив, с Преси и некоторыми из своих друзей он изливал душу и говорил, что пришлось многое уступить Революции, но нужно набраться терпения и король со временем всё исправит, а пока следует соблюдать осторожность, дабы не доставлять противникам поводов для возражений.

Оставив Лион в состоянии чрезвычайного волнения и еще более разделенным, чем прежде, граф д’Артуа проследовал в Авиньон, где выказал те же расположения, и прибыл, наконец, в Марсель, где его ожидали с крайним нетерпением.

Марсельцы имели множество причин ненавидеть Революцию и Империю, ибо лишились не только процветания, но и хлеба. Двадцать пять лет более трехсот торговых кораблей стояли на якоре у его набережных, загнивая в неподвижности, и только изредка какое-нибудь судно, груженное зерном или сахаром, заходило в порт, если ему чудом удавалось ускользнуть от врага. Несчастный город впал в состояние ужаснейшего упадка и страдал так, что наверняка взбунтовался бы, если бы его не сдерживал железной рукой энергичный префект граф Тибодо. Единственным развлечением, время от времени выпадавшим марсельцам, стало сожжение конфискованных английских товаров, которые предавали огню на одной из главных площадей на глазах умиравшего от голода народа. И потому день падения Наполеона и возвращения Бурбонов сделался для марсельцев днем безумной и неописуемой радости.

Но радости недолги, ибо чаще всего состоят лишь в мечтах о невозможных блаженствах. Вскоре марсельцы узнали о потере Иль-де-Франса и почувствовали против англичан яростный гнев. Узнали они и о том, что возвращенные Франции колонии полны европейских товаров, колониальных товаров в них нет, все торговые связи оборваны, Испания в беспорядке, Средиземноморье принадлежит англичанам и грекам, их порт, некогда порто-франко, опутан императорскими таможнями, а droits rJunis, которому они отчасти приписывали свои невзгоды, сохранен и закреплен. Радость марсельцев остыла, и они стали с горечью доискиваться причин своих разочарований. Еще не зная, что вскоре вокруг стен города вырастут новые предприятия, что Франция приобретет Алжир и это новое владение вместе с всеобщим возрождением Средиземноморья вновь сделает город королем южных морей, Марсель, как и многие другие города, искал свою потерянную корону не в будущем, а в прошлом. Жители полагали, что в прошлом их процветание держалось на открытости порта, на праве принимать без досмотра и уплаты пошлин товары со всего света, которые облагались налогом лишь в двух лье от стен города (как будто перенос линии таможен на два лье мог вернуть потерянные связи!). Подобно бедному эмигранту, потерявшему голову от воспоминаний, Марсель грезил о статусе порто-франко и думал, что при этом условии Реставрация станет величайшим благом.

Прибытие графа д’Артуа вернуло марсельцев к иллюзиям первых дней, и они встретили его с небывалым воодушевлением. Они произносили самые сумасбродные речи, говорили, что хотят настоящего, абсолютного короля, не стесненного путами, навязанными революционерами. Слыша бурные и напыщенные выступления против налогов, граф вел себя так же, как и везде, и отвечал марсельцам, что он на их стороне, что они, разумеется, правы и он обещает им скорое удовлетворение, но они должны немного потерпеть и дать королю время совершить благое дело. Марсельцы были так счастливы видеть его, пожимать ему руки, что всё принимали всерьез и устроили в честь графа великолепные празднества.

Граф написал королю, прося освободить порт от пошлин. Король не встретил поддержки в совете, но отвечал, что надеется вскоре добиться желаемого от министров. Приняв за действительность то, что еще только предстояло, граф прямо в театре, где находился по приглашению, объявил об освобождении порта как о свершившемся факте, и мэр упал на колени и целовал ему руки от имени всех жителей города. Зрители вставали десять раз кряду, испуская восторженные крики признательности.

Проведя в Марселе несколько дней, граф посетил Тулузу, заглянул в Гренобль и наконец прибыл во Франш-Конте.

В Безансоне положение партий требовало самого благоразумного и твердого поведения. Надменная знать, полная предрассудков, назначившая префектом местного дворянина, который возбуждал страсти, вместо того чтобы остужать их, восстановила против себя множество жителей. Положение осложнялось тем, что именно в Безансоне находился архиепископ Лекоз. Будучи приверженцем гражданской конституции духовенства, почтенный прелат давал приют присягнувшим священникам, и ни светским, ни духовным властям не приходилось до сих пор сожалеть о его назначении. Префект и его сторонники вслух говорили, что граф при посещении Безансона не примет архиепископа, на что архиепископ строптиво отвечал, что он и сам не появится у графа д’Артуа. Задетый этой дерзостью, префект объявил, что если архиепископ сдержит слово, он велит его арестовать.

Граф д’Артуа мог совершить здравый и полезный поступок, своим поведением опровергнув речи неосторожного префекта и согласившись хотя бы на официальные отношения с прелатом. К сожалению, никак нельзя было надеяться, что он станет придерживаться такой линии поведения. И в самом деле, прибыв в Безансон под шумные изъявления радости ультрароялистов, граф не пошел в собор из страха встретить там архиепископа и, опасаясь его визита, приказал передать, что не желает его принимать. Произведенный эффект был огромным: духовенство раскололось на два враждебных лагеря, к которым примкнуло и население, разделившись, впрочем, весьма неравным образом, ибо бо́льшая часть выступала против знати и духовенства.

Затем, очаровав любезностью всех, кого не обидел своими неосторожными поступками, и раздав тысячи орденов, граф д’Артуа направился в Париж.

В это самое время другой его сын, герцог Беррийский, совершил военную поездку вдоль границ, посетил Мобёж, Живе, Мец, Нанси, Страсбург, Кольмар, Гюнинген и Бельфор и вернулся в Париж через Лангр. Занимаясь исключительно смотрами войск, маневрами, вручением новых знамен и раздачей наград, он и нашел, и оставил войска недовольными. Этот герцог, старавшийся подражать манерам Наполеона, не произвел на армию плохого впечатления в первые дни Реставрации, но невозможность ли победить враждебные настроения военных, ошибки ли правительства, или его собственные промахи привели к тому, что он потерял популярность, раздражался и нередко поддавался гневным вспышкам, которые производили такое же пагубное впечатление, как политические и религиозные промахи его отца.

Таким образом, поездки принцев, хоть их и встречали повсюду с энтузиазмом, не принесли ожидаемой пользы, и положение в сентябре и октябре только ухудшилось. Некоторые меры правительства имели досадные последствия и натолкнулись на сопротивление палат, перед которым пришлось отступить. Так, военный министр Дюпон, обремененный несвоевременными расходами и изыскивая возможность сэкономить, попытался выгадать два миллиона на управлении Домом инвалидов. Наши бесконечные войны настолько умножили количество увечных и неимущих солдат, что пришлось учредить для них дополнительные отделения в Аррасе и Авиньоне, и теперь министр задумал избавиться от инвалидов, переставших быть французскими поданными, предоставив им единовременное пособие, а часть оставшихся французов отослав восвояси, с годовой пенсией в 250 франков. Экономия была несомненной, но мера показалась бесчеловечной, ибо для людей, большей частью лишенных семьи, 250 франков в год было совершенно недостаточно. Начались разговоры о том, что солдат, искалеченных на службе родине, выгоняют из приютов, тогда как тем, кто сражался против Франции, расточают денежную помощь, звания и чины.

Не менее сильное возмущение вызвало и другое, столь же непродуманное распоряжение министра. Требовалось заняться финансами Почетного легиона. Решено было временно оставить без содержания назначения, сделанные после заключения мира, пока ресурсы институции не позволят его предоставить. Но необходимо было справляться с расходами на приюты для дочерей неимущих военных. Приходилось содержать приюты в Сен-Дени и Экуане и несколько дополнительных заведений, в том числе два приюта, Барбо и Лож. Министру пришла в голову неудачная мысль закрыть Экуанский приют и приюты Барбо и Лож, назначив выставленным из них девушкам такую же пенсию в 250 франков. Дело осложнялось тем, что Экуанский замок принадлежал принцам Конде. Нетрудно было предположить, что сироток, чьи отцы пали за Францию, выкидывают на улицу, дабы вернуть замок прежним владельцам. При этом известии военные, уже волновавшиеся, заволновались еще больше, поделились своим волнением с обществом, настроив его в пользу бедных сирот, многие из которых не имели ни отца, ни матери и никак не могли выжить на 250 франков. Дело дошло до маршалов, и Макдональд подал жалобы королю и в палату пэров, членом которой являлся.

Наконец, довершил совокупность злополучных мер неудачный замысел министра в отношении военных школ. Задумав объединить военные школы Сен-Сир, Сен-Жермен и Флеш, дабы придать им, как он говорил, сплоченности, министр добился королевского ордонанса о слиянии трех школ в одну школу Сен-Сир. Создавалось, однако, впечатление, что ордонанс возвещал о намерении отстранить от военных школ буржуазию и принимать в них только дворян, открывая тем самым военную карьеру для них одних, как в старые времена.

Трудно описать впечатление, произведенное этими мерами. Хоть и было немало преувеличений в том, что твердили недовольные французы и их газеты, всем становилось очевидно, что попытки справиться с несвоевременными тратами на Военный дом и пенсии офицерам-эмигрантам усугубляют обнищание армии и ведут к восстановлению старого порядка вещей. Жалобы посыпались градом. Именно в этих обстоятельствах разительным образом выявилась полезность права на петиции, мало ощутимая в обычное время. Множество петиций было подано в обе палаты. Палата депутатов пожелала немедленно заслушать по ним доклад и, несмотря на протесты преданного эмиграции меньшинства, признала неправоту правительства, отослав ему все поданные петиции с приглашением, мягким по форме, но твердым по существу, отменить изобличенные акты. Пришлось пересмотреть всё сделанное, распорядиться о сохранении филиалов Дома инвалидов до тех пор, пока не умрут все военные, их населявшие; разъяснить, что по домам отправят с пенсиями только тех, кто попросит об этом сам, и так же поступят в отношении сирот Почетного легиона; наконец, что дома Барбо и Лож вновь откроют свои двери для девиц, которые не хотят или не могут удалиться в семьи.

Но возбужденным страстям требуется нечто большее, чем справедливость, им нужна месть, и они ищут ее всеми средствами. Офицеры на половинном жалованье, переполнявшие столицу, дневавшие и ночевавшие в парижских салонах и других общественных местах, вели с каждым днем всё более бурные и вызывающие речи. Их дерзость, раздражая правительство, неизбежно навлекала на них строгие меры, и дело постепенно дошло до своего рода словесной войны, которая могла, к сожалению, дойти и до насильственных действий.

Благодаря переходу на сторону противника Мюрат так и остался королем Неаполя. Его присутствие на троне Нижней Италии волновало не только итальянцев, но и Бурбонов, испанских и французских, добивавшихся его низложения на Венском конгрессе. Обе полиции – и правительственная, и графа д’Артуа – считали, что волнение умов происходит не по вине правительства, а от происков враждебных партий. Правительство не желало искать причину зла в себе и вообразило, что Мюрат с Наполеоном, недавно помирившиеся и владевшие огромными деньгами, используют их для разжигания враждебных настроений военных и чиновников без должностей.

Один взбалмошный англичанин, некий лорд Оксфорд, сделавшийся страстным поклонником Бонапартов, оказался в Париже проездом по дороге в Италию, и его сочли владельцем тайной переписки недовольных военных с Неаполем и островом Эльба. Договорились с английским посольством и подвергли его аресту, но не для заключения, а для изъятия бумаг. При досмотре выявилась их несущественность, что не вызвало бы удивления полиции, сохрани она хоть толику здравомыслия. Самый преступный документ из бумаг происходил от генерала Экзельмана, а преступление, тайну которого он содержал, было, как мы увидим, ничтожно. Генерал Экзельман, немало повоевавший под началом Мюрата и осыпанный с его стороны милостями, слышал, что державы намерены выдвинуть против короля Неаполя армии коалиции, и писал ему, что многие офицеры, в том числе и он сам, готовы предложить ему свой меч, если неаполитанский трон окажется в опасности. В письме не было ни слова ни о французских Бурбонах, ни о каких-либо планах их низвержения.

Хотя письмо не содержало того, что в нем искали, оно возбудило крайнее неудовольствие короля и принцев. Экзельмана решили покарать за все мнимые заговоры, в которые упорно продолжали верить, и судить за сношения с внешними врагами государства. Однако генерал Дюпон, нередко проявлявший слабость, на сей раз возразил. Он заметил, что король Неаполя до сих пор признан всей Европой; Франция не вступала с ним в войну, хоть и требует его низложения; французские подданные могут предлагать ему свой меч, не делаясь виновными в преступных связях; ни один суд не согласится вменить в вину Экзельману его письмо; генерал, состоявший на службе и обязанный считаться с чувствами французского двора в отношении двора неаполитанского, виновен только в нескромном поведении и заслуживает выговора. Хотя король и разделял недовольство принцев Экзельманом, он всё же принял к сведению доводы министра и согласился на выговор как на самое суровое наказание. Выговор был сделан, и на время этот случай, которому позднее предстояло получить гибельные последствия, был замят благодаря благоразумию генерала Дюпона.

Переполнявшие Париж молодые офицеры тотчас узнали о происшествии с Экзельманом и, несмотря на легкость вмененного наказания, подняли большой шум. А вскоре им доставили новое неудовольствие того же рода. Генерал Вандам, офицер редкостного достоинства, но вспыльчивого нрава, исповедовавший самые энергичные революционные воззрения и словно созданный для того, чтобы навлекать на себя всякого рода клевету, несправедливо прослыл злейшим из людей и вместе с Даву сделался ненавистен врагам Франции. Возвращаясь из русского плена, он подвергся при проезде через Германию недостойным оскорблениям, и подобного инцидента должно было хватить, чтобы привлечь к нему всеобщий интерес. Ничуть не бывало, короля убедили сделать для Вандама исключение, если он явится в Тюильри, и не оказывать ему почестей, расточаемых остальным военачальникам. Едва прибыв в Париж, генерал явился в Тюильри в день приема военных его звания, но телохранители не впустили его во дворец и даже в некотором смысле выставили за дверь. Старый воин, проведший жизнь под огнем неприятеля, возмутился подобным обращением, наполнил Париж своими жалобами и нашел многочисленных слушателей.

В то время как в Париже шумно волновались незанятые молодые офицеры, в одном из самых отдаленных кварталов столицы скромно и уединенно жил человек: то был Карно, оставшийся после обороны Антверпена инспектором инженерных войск и даже представленный королю, но избегавший и двора, и общества революционеров. Этот честный человек, исполненный гордыни, но сбитый с толку страстями и логикой Революции, был нечувствителен к опале некоторых военных, которых считал безрассудными, но возмущался отношением к старым патриотам и был убежден, что имеет право и даже личную причину для осуждения Людовика XVI. Он вынашивал странную идею вновь поднять вопрос цареубийства в мемуарах, обращенных к самому королю;

способа обнародования мемуаров он еще не придумал, но сочинение их доставляло ему своего рода облегчение. В этих мемуарах, написанных с энергией, горечью и иронией, Карно обсуждал ужасный вопрос цареубийства, воспроизводя аргументы, имевшие в свое время хождение в Конвенте.

Действительно ли неприкосновенна особа короля? Это важный вопрос, говорил Карно, и на него по-разному отвечали во все времена и во всех странах, даже в Библии. В любом случае, история знает немало исключений, ибо нельзя притязать, чтобы такие чудовища, как Нерон или Калигула, оставались неприкосновенны для своих народов. Французская нация, назначая Конвент, предоставила его членам миссию судить Людовика XVI. Хорошо или плохо они его судили? Только история даст ответ, но в любом случае судьи не обязаны давать отчет в своем приговоре никакой власти на земле. Они могли ошибиться, но ошиблись добросовестно и при этом выказали бесстрашную любовь к своей стране. Теперь на них нападают, называют их преступниками, но от имени кого? Франция приветствовала приговор и возвела судей на высочайшие должности; станут ли и Францию называть цареубийцей? Так кто же эти обвинители, которые сегодня вернулись из-за границы и оскорбляют своих соотечественников, двадцать пять лет сражавшихся за Францию и свободу? А, это те самые эмигранты, которые разбежались, вместо того чтобы прикрыть Людовика XVI своими телами, разбежались под тем предлогом, что идут воевать на Рейн, и не только обратили оружие против собственной страны, но и подняли гневную бурю, от которой, в конечном итоге, несчастный король и пал.

По всей видимости, Карно не имел намерений обнародовать это сочинение, но в своем ослеплении революционными предрассудками считал возможным представить его королю и таким образом обсудить вопрос цареубийства с глазу на глаз с братом Людовика XVI. Он жил уединенно, но бывал у некоторых участников злосчастного судилища, таких как Гара и Фуше, и в конце концов передал им свои мемуары, испытывая потребность поделиться. Однако не такого человека, как Фуше, следовало брать в конфиденты, если требовалось хранить молчание. Едва попав к некоторым лицам, мемуары за считанные дни оказались скопированы, напечатаны, распространены и тысячами разошлись во Франции и за границей. Они отвечали всем страстям минуты: гневу революционеров, еще весьма многочисленных, тревоге приобретателей государственного имущества, недовольству военных и чиновников без должностей; они понравились даже либеральной партии, которая не одобряла цареубийства, но видела в этих мемуарах справедливое отмщение за недостойное поведение эмиграции. Сами эмигранты также пожелали прочитать сочинение, о котором говорили все. Этого было довольно, чтобы за несколько дней мемуары Карно стали известны Франции и всей Европе.

Как и следовало ожидать, они вызвали в партии эмигрантов приступ ярости. Эмигранты ответили, и их ответ в отношении справедливости и меры был не ниже уровня нападения. Карно указали, что некоторые люди должны быть счастливы уже тем, что не понесли наказания и их по безграничной доброте оставили в живых;

что им надлежит этим удовольствоваться, искать прибежища в глухой безвестности и так заслужить если не снисхождение, невозможное для их преступлений, то хотя бы забвение, им обещанное; что преступники 21 января, пролившие кровь отцов, должны, наконец, скрыться с глаз возмущенного мира и хотя бы уважить покой сыновей.

Инвективами дело не ограничилось, и правительство начало в отношении мемуаров расследование. Вызвали автора, который гордо признал свое авторство и прибавил, что намерений обнародовать свое сочинение не имел. Ему поверили на слово, ибо уважали больше, чем хотели в том признаться. Обратились к книгопродавцам, заподозренным в подпольном изготовлении копий, стали искать доказательства их участия в распространении преступных мемуаров. Все они были подвергнуты суду, что немало способствовало волнению умов. Сторонники Фуше и Барраса сильно взволновались и сделали новые шаги в направлении бонапартистов, которые каждый день делали шаги по направлению к ним. Происшествия множились, будто некая роковая сила хотела столкнуть в назревавшем кризисе всех и вся.

Как мы уже знаем, эмигранты с трудом покорялись статье хартии, которая гарантировала нерушимость государственных продаж. Они не переставали жаловаться и утверждать, что принцы, удовлетворенные самим возвращением на трон, бросили в бедственном положении тех, кто ради их дела жертвовал собой. Частные сделки, на которые они очень рассчитывали и для успеха которых использовали запугивание, проповеди и даже тайну исповеди, не принесли больших результатов, ибо новые владельцы хотели получить плату за переуступку имущества и только немногие из них соглашались расстаться со своим имуществом по разумной цене. Правительство, чувствуя в этом предмете свое бессилие, но всё же желая удовлетворить людей, которые жаловались, что Реставрация им ничего не дала, приняло решение вернуть нераспроданное имущество. В руках государства осталось довольно много такого имущества, и состояло оно в основном из лесов. Хартия его не прикрывала, ибо она защищала только уже проданное имущество. Одно обстоятельство делало предстоявшую процедуру особенно приятной королю и принцам. Упомянутое имущество принадлежало в прошлом знатнейшим французским семьям, с которыми Бурбоны были близко знакомы, и после их удовлетворения неудобная шумиха должна была стихнуть. План был предрешен в принципе, осталось отдать распоряжения.

Составленный комиссией под председательством Феррана закон был отнесен в совет и подвергнут обсуждению. В основу закона положили принцип безоговорочного возвращения нераспроданного государственного имущества. Однако применение этого внешне простого принципа означало серьезные трудности. Коммуны, обладавшие значительным количеством такого имущества, уже отдали его в распоряжение приютов. Амортизационный фонд также обладал таковым имуществом, и для него оно служило залогом государственных рент. Забрать имущество у коммун значило обездолить неимущих и немощных;

забрать у амортизационного фонда значило поколебать кредит. Несмотря на всё желание изъять эту часть нераспроданного имущества, авторам проекта пришлось отказаться от подобной мысли и только подать бывшим собственникам смутную надежду. Закон был представлен палатам.

К несчастью, текст мотивировки, не менее важный, чем текст самого закона, совету представлен не был. Даже король его не читал. Положились на чувства и таланты Феррана, который был человеком немолодым, образованным, владевшим пером, но, к сожалению, упрямым, бестактным и придерживавшимся крайних роялистских взглядов.

Изложение мотивов Ферран составил в собственном духе. Он разъяснял, что, возвращая непроданное имущество, едва выполняют должное и прискорбно, что сделать большего нельзя; что за неимением средств предоставить немедленное удовлетворение всем владельцам, надо дать им надежду на удовлетворение в будущем; словом, сделать ныне всё возможное, обещав сделать в будущем и невозможное.

Явившись в палату депутатов в сопровождении Монтескью и барона Луи, Ферран зачитал речь своим глухим тягучим голосом, что в первую минуту несколько ослабило впечатление, а пылкость сожалений королевской власти, указывавшая, какое насилие над собой ей приходится совершать, чтобы сохранять верность хартии, и смутные надежды, предоставлявшие одним на многое надеяться, а другим многого опасаться, не могли не произвести досадного впечатления. Но один из пассажей рокового сочинения вызвал в обществе чувство куда более сильное: всей нации будто нанесли оскорбление. Оценивая моральные заслуги тех, кто эмигрировал, и тех, кто остался во Франции, Ферран неуклюже добавил: «Ныне признано, что многие добрые и верные французы, покинувшие родину, имели намерение разлучиться с нею только на время. На чужих берегах им пришлось оплакивать бедствия родины, которую они всегда надеялись увидеть вновь. Совершенно признано, что и подданные, и эмигранты всеми силами призывали счастливую перемену, когда даже не смели на нее надеяться. И после многих невзгод и волнений все встретились в одном месте, но одни прибыли туда, двигаясь по прямой линии, от которой никогда и не отклонялись, а другим пришлось пройти через несколько этапов революции».

Слова эти вызвали чрезвычайное волнение, которое постепенно переросло в событие. То есть королевской властью было установлено, что только эмигранты двигались по прямой линии, а все остальные французы так или иначе от нее отклонялись! Получалось, что вся нация, не считая 20–30 тысяч человек, сбилась с пути! Все те, кто руководил Францией в течение двадцати лет и умирал, вырывая ее из рук врагов и ведя к вершинам славы, – все они сбились с пути! А люди, которые на протяжении двадцати пяти лет плели интриги и молили Небо, чтобы Франция была, наконец, разгромлена и захвачена, вот они-то и следовали прямой дорогой!

Эти размышления представились поначалу смутно, но на следующий день стали яснее, и впечатление, сильное в первый день, усиливалось беспрестанно. Из ассамблеи оно перешло в общество, из Парижа – в провинции. Распространяемое прессой, которую с трудом сдерживала цензура, настроение вскоре сделалось всеобщим. К тому же неуклюжие слова Феррана поддавались любым интерпретациям, какие только хотели придать им недоброжелатели. Прямая линия превратилась в притчу во языцех: все разделились на тех, кто двигался по прямой и кто двигался по кривой, на эмигрантов, обладавших подлинной добродетелью, и тех, кто не эмигрировал и потому в той или иной мере только заслуживал извинения. И хотя злопыхатели чрезвычайно преувеличили значение слов, в которые Ферран вложил куда меньше преднамеренности, к несчастью, стало ясно, что именно так думают, по сути, и король, и эмигранты.

В ту же минуту вся страна пришла к убеждению, что ее правительство состоит из эмигрантов, испытывает чувства, подобные чувствам эмигрантов, и будет вести себя соответственно. Еще не означая окончательного осуждения, оценка эта положила начало роковому охлаждению. Оставались палаты, на которые можно было рассчитывать, чтобы остановить правительство и если не внушить ему чувств нации, то хотя бы заставить его услышать ее голос. Палаты, как надеялись, не изменили своей миссии.

Бюро приняли закон как акт справедливости, ибо даже либеральная партия хотела сохранить лишь принципы Революции, а не ее злоупотребления. Но, принимая сам закон, депутаты выказали возмущение изложением мотивов, потребовали удалить мотивировку и выразили недоверие министру, который ее написал и произнес.

Комиссия, изучавшая закон, преисполнилась раздражения и действовала под воздействием этого чувства. Она приняла закон с изменениями, незначительными в отношении содержания, но существенными в отношении морального значения. Так, слово реституция заменили словом передача: оно изгоняло мысль о неотъемлемом праве эмигрантов на возвращаемое им имущество. Государство, еще владевшее имуществом, его лишь передавало, дабы положить конец страданиям, облегчение которых было в его власти. Из статьи закона, относившейся к имуществу, переданному в пользование приютам и амортизационному фонду, были удалены слова в настоящее время, и таким образом отменили обещание на будущее. Наконец, докладчику предписали составить доклад в духе, противоположном духу мотивировки министра.

Докладчик выступил в палате 17 октября и разругал Феррана за всё, что тот сказал. Он объявил, что основной задачей является восстановить, насколько возможно, общественное доверие, пошатнувшееся от неосторожных слов министра. Определить меру вины и заслуг в нашей великой Революции невозможно, ибо пришлось бы исследовать и поведение тех, кто своим дурно понятым рвением приблизил несчастья монархии и Франции. Король обещал видеть во Франции единую семью, состоящую из его чад, и не должен, равно как и не следует пытаться делать это за него, устанавливать между ними оскорбительные различия. Говорят, будто он в глубине души питает некие сожаления, но на самом деле он может иметь в глубине души только твердую волю сдержать свои обещания, а самым священным из них было обещание чтить собственность любого происхождения.

Доклад был тверд и суров и содержал прямой урок, адресованный тому, кто сидел гораздо выше, чем министр. За докладом последовало обсуждение проекта. Оно оказалось долгим и бурным и заполнило весь конец октября. Закон был вотирован с поправками комиссии, при почти единогласном осуждении речи Феррана.

Все эти события наполнили волнениями октябрь и ноябрь 1814 года. Умиротворение, наступившее после первых законодательных дискуссий, сменилось бурным раздражением обеих партий – и эмигрантов, и революционеров. К последней партии примыкали уже не только вотировавшие, но и бывшие имперские чиновники, военные, умеренные либералы и значительная часть буржуазии, задетая притязаниями знати и духовенства. Раздражение тех и других выплескивалось в газетах, хоть и подцензурных, и парижские листки являли собой необычайно живую картину.

С приближением зимы многие видные деятели вернулись в столицу, и полиция не спускала с них глаз. Это были Маре, Коленкур, Монталиве, Шампаньи, Савари, Лавалетт и другие. Они не составляли заговоров, но жили в своем кругу и не могли огорчаться неуклюжести правительства, которое считали враждебным себе. Их хотели бы заставить покинуть Париж, но не осмеливались. Одно обстоятельство весьма занимало полицию, и хотя в действительности ничего не значило, но являлось предметом всего ее внимания. Некоторые маршалы, которые должны были находиться в своих губернаторствах, один за другим возвращались в Париж, впрочем, случайно и без политического умысла. Упоминали Сульта, Сюше, Удино, Массена и Нея. Сульт приехал, чтобы ходатайствовать о пенсии, и, как мы увидим, был совершенно неопасен для Бурбонов. Сюше, главнокомандующий двух испанских армий, находился в Париже только потому, что обе его армии были распущены, и теперь считался самым подходящим кандидатом на должность военного министра. Массена приехал за патентом о натурализации и быстро уехал обратно в Прованс. Удино задержался в Париже лишь на несколько дней, а вот Ней так и остался в столице.

Этот маршал, наиболее обласканный двором и принимавший поначалу эти ласки весьма охотно, внезапно сделался недовольным. Он утратил надежду на то, что вмешательство Людовика XVIII и милость императора Александра помогут ему сохранить заграничные дотации, и был вынужден жить на свое жалованье. Будучи обременен детьми, он пребывал в весьма стесненном положении. Война, казавшаяся ему, как и другим, слишком долгой, была всё же источником славы и состояния, отныне недоступного; Ней начинал сожалеть о ней, не признаваясь в том, и предпочитать ее вынужденной праздности. К чувствам его подмешивалась изрядная доля горечи. Ведь показные ласки, предметом которых он сделался, постепенно обрели свой подлинный характер, и за ними стало проглядывать пренебрежение. Красивая и гордая жена маршала терпела от придворных дам в Тюильри насмешки, которые весьма обижали ее и задевали за живое ее раздражительного мужа.

Одна причина довершила недовольство маршала. Герцог Веллингтон, ставший послом Англии в Париже, нередко давал волю единственной слабости своей простой и сильной души, выказывая при французском дворе немалое тщеславие и охотно принимая восторженные хвалы роялистов. Ней испытывал при виде этого особенно горькое чувство. «Этот человек, – говорил он о Веллингтоне, – был удачлив в Испании по вине Наполеона и наших генералов, но если бы однажды он встретился с нами, когда фортуна не приготовила всего для его триумфа, тогда бы все увидели, на что он годится. И потом, – добавлял Ней, – как можно прославлять столь жестокого врага Франции!» Благородный гнев его был так велик, что он уже не скрывал его и даже снова сблизился с Даву, с которым рассорился после рокового боя в селении Красном.

Между тем маршал Даву, затворившийся в своем имении Савиньи, наконец закончил мемуары об обороне Гамбурга, где с очевидностью доказывал несостоятельность клеветы, которой его преследовали, и попросил у Людовика XVIII дозволения их обнародовать. Вместо того чтобы оказать великому слуге отчизны должные почести, король заявил военному министру, что мемуары столь убедительны, что делают невозможным строгое наказание маршала (а имелась и такая безумная мысль), и нужно дозволить их публикацию, но самого маршала оставить в негласной ссылке. Впрочем, Даву и сам удалился в Савиньи и весьма редко показывался в Париже, где его немедленно окружали агенты.

Такое отношение к славному защитнику Гамбурга было одной из сильнейших причин ожесточения военных. Они с основанием говорили, что такое обхождение отвратительно и оскорбительно для всей армии. Ней твердил об этом повсеместно и заявлял, что маршалы должны объединиться и подать монарху жалобу.

Как же эмигрантам хотелось заткнуть рот этим болтунам, которым льстили без пользы! Однако нанести удар достаточно высоко, чтобы заставить их замолчать, смелости пока не хватало. Дерзость эмигрантов и их мстительность не поднялись еще на высоту славной головы Нея! Тем не менее из Парижа выслали генерала Вандама, который вел самые непочтительные речи после того, как его не пустили в Тюильри.

Но такими мерами болезнь не излечишь, и в ноябре волнение продолжало только нарастать. Пятипроцентная рента, которую финансовый план барона Луи довел с 65 до 78, вновь упала до 70 пунктов. Очевидно, доверие нации было глубоко поколеблено, и причину этого внезапного колебания следовало искать не в финансах, а в политике.

Каждая из партий воображала, что противник строит ей козни и плетет интриги и вот-вот начнет осуществлять заговор. Бонапартисты, то есть военные и революционеры, были убеждены, что в Париж привезли пятнадцать сотен самых дерзких шуанов и собираются под предлогом поездки в Компьень вывезти с их помощью короля, а затем сменят правительство и отменят хартию. Захватив самых видных военных и революционеров, разделаются, по всей вероятности, с главными, вышлют остальных и провозгласят безоговорочное восстановление старого режима.

Роялисты, которым приписывали подобные планы, были, в свою очередь, убеждены, что молодые генералы, переполнявшие Париж и располагавшие тысячами оставшихся без мест офицеров, рассчитывают на присоединение войск и намереваются осуществить переворот. Они похитят королевскую семью и убьют или выдворят из Франции членов этой семьи; точно так же они обойдутся с дворянством; провозгласят императором Наполеона I или Наполеона II и, начав новое императорское правление, накинутся на Европу и подвергнут ее новому разграблению. Этот обширный заговор, по их мнению, был составлен сообща c Наполеоном и Мюратом. Подозрения в отношении Наполеона были безграничны, как и представления о его неукротимой активности и необычайном влиянии. Никогда он не был так велик в людском воображении, как в то время, когда убежищем ему служил далекий островок, ибо именно тогда ненависть пыталась сделать из него подлого злодея без гения и без храбрости, а страх превращал его в неутомимого гиганта, обладавшего неистощимыми ресурсами и всегда способного и готового перевернуть мир.

Наполеон увез в Портоферрайо, по слухам, несметные сокровища и оттуда руководит нитями всех европейских заговоров, особенно в Вене, куда в ту минуту съехались на конгресс все державы. Он раздувает там пламя раздоров, подчинил своему гению слабого императора Франца и собирается повести австрийские армии на французских и испанских Бурбонов. Еще говорили, что он сбежал и отправился командовать американскими армиями против Англии, или турецкими армиями против Европы, или неаполитанскими армиями против Австрии, – противоречия ничего не значили. Словом, Наполеон мерещился повсюду, и страхи врагов с лихвой вознаграждали его за их усилия умалить его.

Что же было правдой в этих заговорах, которые партии беспрерывно приписывали друг другу? Всё и ничего; всё, если считать заговором пустые разговоры, ничего – если считать заговором обдуманный план, согласованный между вождями и исполнителями, которые хорошо понимают друг друга, обладают соразмерными цели средствами и наметили дату ее осуществления. А таких заговоров не существовало. Разумеется, нельзя отрицать, что роялисты отменили бы хартию, если б могли, и охотно избавились бы от главных лиц армии и Революции, если бы были столь же всесильны, как злы были их языки. Но они располагали еще меньшими средствами, чем их противники, были не так смелы и только вели безрассудные речи, которые повергали бонапартистов и революционеров в настоящий ужас.

Разумеется, и революционеры с бонапартистами, если бы могли, завладели королевской семьей и двором и сделали бы что угодно, только бы от них избавиться. Совершенно точно, что они смогли бы осуществить всё, чего хотели, если бы смогли договориться и правильно взяться за дело. Тем самым, если бы умели различать подлинное состояние партий, все убедились бы в полной безопасности, но, по обыкновению, о планах судили по речам и по собственным страхам.

Главная, правительственная полиция, руководимая Беньо, разделяла эти смешные тревоги в весьма незначительной мере и старалась успокоить короля в своих донесениях, чему тот охотно поддавался из лени и любви к покою. Но полиция графа д’Артуа, неспособная оставаться бездеятельной, утверждала, напротив, что он живет на готовом извергнуться вулкане, что официальная полиция бездарна и даже неверна и из-за ее ослепления он подвергается опасности в одно прекрасное утро оказаться похищенным. Граф шел к Людовику, говорил, что ему плохо служат и грядет катастрофа. Король его опровергал, отвечал, что он, как всегда, сделался добычей интриганов, но всё же до некоторой степени поддавался беспрерывным жалобам и задумывался.

Между тем племянники, к которым Людовик прислушивался больше, чем к брату, присоединились к графу д’Артуа и в один голос твердили, что дела плохи и нужно их исправлять. Но в том-то и была трудность. Дела, несомненно, были плохи, и исправить их можно было тем средством, какого никогда не видят правительства: перестать потворствовать своим страстям и страстям друзей и тем самым успокоить всю нацию, чуждую партийных интересов и желавшую только всеобщего блага. Но так никто не рассуждал и только гневались на управленцев, то есть на правительство, обыкновенно считающееся автором всего, что случается в свободном – или почти свободном – государстве. В правительстве нет, как говорили, слитности, и это было правдой. Но чтобы добиться слитности, следовало составить правительство конституционное, сделать его единственным советником короны, исключить из правительства принцев, назначить в него одного или двух влиятельных людей и довериться им. О подобном средстве никто не думал, и недовольны были не советом и не его составом, а конкретными министрами, и в частности, министром военным. Говорили, что он не умеет держать в узде армию, не имеет на нее никакого влияния, не умеет ни контролировать ее, ни удовлетворить; а потому опасно оставлять армию в его руках. На это король не возражал ничего, поскольку ничего о том не ведал, и, казалось, был склонен верить племянникам, которые разбирались в военных делах лучше.

Мало прислушивался Людовик XVIII к замечаниям и по другому предмету: прежде всего, потому что исходили они от его брата, а во-вторых, потому что был достаточно проницателен, чтобы видеть их безосновательность. Ему говорили, что полиция никуда не годится, что Беньо, хотя и умен, но не силен в этом деле и бонапартисты его обводят вокруг пальца, а он невольно обманывает короля и может погубить монархию.

Таким образом, нападкам двора подверглись военный министр и министр полиции. Король, любивший покой и ненавидевший перемены, понимая, что ему предлагают средства скорее опасные, нежели полезные, побеседовал с Блака о навязчивых страхах, которыми ему докучали, и нашел мнение своего советника схожим со своим, ибо Блака, несмотря на пристрастность, обладал здравым смыслом и вдобавок охотно соглашался с мнением повелителя. Тем не менее он был достаточно откровенен, не стал скрывать от Людовика правду и не оставил в неведении относительно того, что на военного министра и на министра полиции имеется множество нареканий. Племянники короля категорически требовали смены военного министра, а брат – смены министра полиции. Король устал, сдался и согласился на обе отставки.

Оставив за полицейским департаментом название Генерального управления, поручили его д’Андре, бывшему члену Учредительного собрания, образованному и трудолюбивому чиновнику, переписывавшемуся с Бурбонами во время их пребывания в Англии и потому внушавшему доверие партии эмиграции. Однако Людовик XVIII, предоставляя брату удовлетворение удалением Беньо, не намеревался им жертвовать, а пожелал, напротив, его возвысить и доверил должность морского министра, которая как раз освободилась вследствие кончины Малуэ, человека выдающегося и достойного великого сожаления. Так, Беньо был вдвойне вознагражден за свои своевременные и здравые донесения.

Оставалось найти нового военного министра. В армии тогда было два человека, в высшей степени наделенных редкими качествами военного министра – моральным авторитетом в соединении с административными талантами, – маршалы Даву и Сюше. Но Даву был изгнан и неприемлем. На Сюше, склонного к умеренно-либеральному режиму, основателями которого во Франции могли сделаться Бурбоны, и к тому же весьма ими обласканного, уже не раз указывали как на наиболее подходящую кандидатуру. Однако, будучи крайне сдержанным человеком, он не представил достаточно ярких свидетельств своей преданности и не завоевал благосклонности двора. Зато в этом сполна преуспел маршал Сульт, от которого никто этого не ждал. И вот как он добился высокой милости.

Терпя дурное обращение из-за того, что уже в мирное время дал сражение при Тулузе, и терпя его совершенно несправедливо, Сульт поначалу играл в Париже роль дерзкого недовольного, и речи его были чрезвычайно неумеренны. Генерал Дюпон, превосходный человек, старавшийся завоевать Бурбонам сторонников, принял и выслушал Сульта, вернул ему надежду, а с надеждой и некоторое спокойствие. Вскоре министр, продолжая свое дело, решил дать Сульту командование, дабы окончательно привязать его к Бурбонам, и выбрал Бретань, где можно было испытать чиновника. Расчет Дюпона полностью оправдался. Маршал Сульт, попав в окружение самых пламенных роялистов, полностью их удовлетворил и вскоре выказал себя равным им по крайней мере в политических чувствах, ибо без колебаний говорил, что правым делом в последние двадцать пять лет было дело Бурбонов, что все, кто служил иному делу, ошибались, но исправят ошибки безграничной преданностью. Он не ограничился словами, отправился осмотреть печальное поле боя Киберона, обнаружил непогребенные останки, встречающиеся порой на полях сражений, и открыл подписку на памятник французским офицерам, павшим в тот роковой день[8]. Храбрецы, погибшие на мрачных берегах Киберона, были, несомненно, достойны вечного сожаления, однако не время было пробуждать подобные воспоминания. А особое удивление вызывало то, что пробуждал их новый губернатор Бретани.

Удивление в армии было не меньшим, чем удовлетворение в партии роялистов. Сульт показался ценным завоеванием, заслуживавшим окончательной победы. Будучи не удостоен пэрства, как и маршалы Массена и Даву, он прибыл в Париж, дабы ходатайствовать о нем, был нелюбезно встречен старыми товарищами, но весьма любезно – при дворе. Сюше ожидал решения своего дела, когда освободился портфель военного министра, и тотчас почти единодушно было решено вручить портфель ему, несмотря на притязания Мармона, которого не принимали всерьез. Это назначение весьма удивило публику, а двор преисполнился радости и надежды.

Четвертого декабря новые назначения были обнародованы в королевском ордонансе. Так, отставкой военного министра, которому приписывали дурные настроения в армии, и сменой министра полиции, на которого гневались за воображаемые заговоры, потому что он не хотел в них верить, окончился кризис. Как случается в подобных случаях, воспоследовало недолгое спокойствие – до тех пор, пока не дала себя знать тщетность употребленных средств и не осуществилось зловещее предсказание Наполеона: Бурбоны примирят Францию с Европой, но развяжут войну внутри страны.

LVI

Венский конгресс

Мы уже знаем, до какого состояния довели Францию Бурбоны, сдерживаемые Конституцией и общественным мнением, но уступившие реакции, которая стремилась восстановить старый режим на руинах Революции и Империи. Теперь мы покажем, в каком положении оказалась Европа, разделенная между государями, не связанными ни законами, ни общественным мнением и потому вольными восстановить прошлое, вновь завладеть утраченными территориями или попросту присвоить себе то, что никогда им не принадлежало. Несчастная Европа, раздираемая своими эмигрантами, столь же мало просвещенными, как и наши, и честолюбцами, пытавшимися урвать друг у друга побольше территорий, пребывала в жестоком волнении и хаосе, являла собой арену битвы жадности с безрассудством. Наполеон, которого называли тогда гением зла, мог с усмешкой думать на своем острове, что его падение вовсе не привело к торжеству бескорыстия и умеренности.

Бельгийские провинции, поначалу испытавшие облегчение, избавившись от французского ига, весьма удивились, обнаружив себя подпавшими под иго не менее тяжкое и к тому же противное их национальным чувствам. Когда-то они отшатнулись от Франции из-за конскрипции, налогов, закрытия морей и религиозных вопросов. Теперь они избавились от конскрипции, но не избавились от косвенных налогов. Моря открылись, но только для ввоза английских товаров, соперничавших с товарами бельгийскими, и в ту же минуту, как окрылись моря, для Бельгии закрылась Франция, чей рынок столь способствовал ее обогащению. Папа вернулся в Рим, но бельгийцы стали частью протестантской нации, которую всегда недолюбливали. Беспрестанно нараставшее ради защиты нового Королевства Нидерландов присутствие британской армии докучало бельгийцам, и они упрекали Австрию, содействовавшую отделению Бельгии от Франции, в том, что она предала их и продала Англии.

Не больше удовлетворения испытывали и рейнские провинции. Хотя они, как и бельгийцы, избавились от конскрипции, и Рейн, главный источник благосостояния, открылся вместе с морем, для промышленности, развившейся при Империи, Франция была потеряна, а рынки Пруссии оказались неспособны возместить убытки. Превращение в сограждан жителей Кенигсберга не казалось жителям рейнских провинций естественным, а свобода папы ничуть не больше, чем бельгийцев, утешала их в нынешней принадлежности протестантскому государю. Они тоже тяготились иностранной оккупацией, ибо их территорию занимала прусская армия и солдаты Блюхера еще не привыкли считать своими соотечественниками и жалеть жителей Экс-ла-Шапели или Кельна.

Области, расположенные за Рейном, испытывали беспокойство по другим причинам. Пруссаки были довольны и имели для этого все основания, ибо одержали победу и теперь рассчитывали на расширение территории. Но в качестве награды за патриотизм они ждали обещанной свободы, которую им, однако, предоставлять не спешили. Ганновер, Брауншвейг и Гессен с тревогой ожидали решения своей участи, а тем временем их разоряли проходившие через них армии коалиции. Саксонии, которая покинула французов на поле боя, в награду за ее отступничество грозили потеря государственности и прусское владычество, что повергало ее в подлинное отчаяние. Саксонцев унижали, удерживая их государя пленником в Берлине. Мелкие германские князья были встревожены планами, которые приписывались большим германским державам, а их народы были встревожены совсем не либеральными принципами, которые выказывали их собственные князья.

Швейцария впала в смуту, в которой столкнулись все интересы и вооружилось всё население. Бернцы, вводя в декабре в Швейцарию войска союзников, желали упразднить Акт посредничества и в самом деле его упразднили. Тотчас пробудились все старые притязания. Берн хотел вернуть себе Во и Аргау, лишив их достоинства кантонов и членов федерации. Ури хотел забрать у кантона Тичино долину Левантина и завладел ею, не дожидаясь решения властей. Швиц и Гларус готовились вернуть себе территории Уцнаха и Гастера, отобрав их у Санкт-Галлена, и ради достижения этой цели подстрекали население этих округов к мятежу. Угрожаемое население, в свою очередь, готовилось обороняться: двадцать тысяч граждан Во, Аргау, Тургау, Санкт-Галлена и Тичино взялись за оружие. Внутренней жизни кантонов грозила не меньшая опасность, чем их территориальному составу. Явно намеревались восстановить подчинение одних классов другим, и все законные интересы, признанные Актом посредничества, оказались в опасности.

За Альпами картина была еще печальнее. При отступлении французы оставили в Милане Итальянскую армию, а в большинстве крепостей Ломбардии – австрийцев. Евгений, несмотря на благородную преданность Наполеону, надеялся сохранить хотя бы часть вице-королевства. Дабы добиться этого, он рассчитывал на влияние короля Баварии, своего тестя, и на личное уважение, которым пользовался в Европе. Благоразумные итальянцы желали для своего принца того же, и ломбардский сенат уже готовился к соответствующему демаршу, когда миланская чернь, уставшая от французов, которых терпела восемнадцать лет, и подстрекаемая знатью и духовенством, подняла мятеж, ворвалась в сенат и забила до смерти министра финансов Прину. Едва не растерзали и военного министра, но толпу удалось обуздать. Вооруженные силы страны возглавил генерал Пино, сформировали регентство, куда призвали просвещенных патриотов, и просили Венский конгресс дать Ломбардии государя. Нетрудно догадаться, что ответом стала австрийская оккупация. Маршал Беллегард во главе 50 тысяч солдат захватил всю Ломбардию до По, распустил регентство и вступил во владение страной от имени императора Австрии.

В Ломбардии режим был жесток, но законен, а вот в Пьемонте он был невыносим с первого же дня. Старый король Сардинии, пожив в изгнании в Риме, после возвращения папы явился в Турин, вступил во владение своими землями, к которым англичане намеревались добавить Геную, и стал править как самый слепой из эмигрантов. Он не только восстановил абсолютную власть, но и преследовал всех, кто служил Франции, карал тех, кто не постился по пятницам и субботам, и выказывал во всем самую жестокую нетерпимость. И это в стране, которую французы на протяжении двадцати лет наполняли духом просвещения и свободы! Многие пьемонтские офицеры бежали к Мюрату, и он с готовностью принимал их, а оставшиеся либо отказывались служить, либо ненавидели новый режим и не склонны были его поддерживать. Если бы по соседству, на реках Тичино и По, не стояли австрийцы, разразилось бы всеобщее восстание.

Генуя, бездумно предавшаяся англичанам и получившая от сговорчивого и либерального лорда Бентинка обещание независимости, пришла в отчаяние, узнав, какая участь ей уготована, ибо не было на свете ига, более ей неприятного, чем иго Пьемонта. Заметим, что все европейские порты поначалу протянули руки англичанам, то есть морю, но теперь с гневом отдергивали их. Генуя вела себя так же, как Марсель, Бордо, Нант и Антверпен.

Папская область, включенная при Империи в вице-королевство Ломбардии, была занята Мюратом, захватившим ее от имени коалиции. В соответствии с господствовавшей идеей возвращения государям того, что принадлежало им ранее, ее следовало вернуть Пию VII. Но Мюрат, которого понтифик по возвращении в Рим признать отказался, отплатил ему, продолжая занимать эту область, не терзая ее, но оставляя в мучительном сомнении относительно будущей участи.

В то время (в сентябре и октябре 1814 года) только один край был доволен в Италии и, быть может, во всей Европе, то была Тоскана. После того как в течение двадцати лет ее передавали от одного государя другому, Тоскану вернули эрцгерцогу Фердинанду, герцогу Вюрцбургскому, и она обрела, наконец, мягкого и благоразумного правителя. Он не пытался лишить ее реформ, которыми она была обязана французам, никого не преследовал за службу Наполеону, а, напротив, поставил во главе правительства Фоссомброни и Корсини, самых видных членов французской администрации. И потому тосканцы были единственными из итальянцев, кто ни о чем не жалел и не желал лучшего. Беспокойный город Ливорно, который обладал свободой мореплавания и которому не грозила, как Генуе, участь подпасть под владычество иностранного государя, был так же доволен и умиротворен, как и остальная Тоскана.

Рим получил обратно папу и встретил его на Пьяцца дель Пополо коленопреклоненно. В числе простершихся ниц были несчастный Карл IV, его супруга и князь Мира – печальное прошлое Испанского дома, – выброшенные на улицы Рима, подобно обломкам кораблекрушения. Пий VII, обыкновенно мягкий и умеренный, почти утратил свои достоинства, ступив на землю священных владений, и предался самому неразумному и бесчеловечному гневу. Он упразднил всё лучшее, что сделали французы в области управления, безжалостно преследовал служивших им священников и мирян, отменил продажи церковного имущества и восстановил орден иезуитов, что серьезно обеспокоило все просвещенные классы.

Мы уже рассказали о переговорах папы с правительством Бурбонов относительно отзыва Конкордата. Прося Бурбонов о поддержке в вопросе Папской области и области Марке, Пий VII требовал в то же время Авиньон и Беневенто. Он умолял Людовика XVIII не признавать хартию из-за провозглашенной в ней свободы культов, запретить развод, изменить закон о браке, вернув религиозному акту верховенство над актом гражданским, и восстановить земельные пожалования Церкви. Взамен посол Людовика XVIII представил требования двора: безоговорочную отмену Конкордата и восстановление французского духовенства в том виде, в каком оно существовало до 1802 года.

Весьма нуждаясь друг в друге, обе стороны старались договориться, и Пий VII назначил конгрегацию кардиналов для исследования вопроса об отзыве Конкордата и разрешения прочих трудностей. Требование французского двора значительно увеличить количество кафедр бесконечно устраивало римский двор, и Рим согласился на эту меру, не отозвав Конкордат, а просто увеличив количество епархий.

Оставался вопрос Неаполя. С удивлением Мюрата от того, что он всё еще сидит на неаполитанском троне, могло сравниться разве что удивление, которое испытывала при этом зрелище вся Европа. Когда в начале 1814 года коалиция еще сомневалась в победе, Австрия гарантировала Мюрату неаполитанский трон, дабы отделить его от Наполеона, и Англия подтвердила эту гарантию. Теперь, после окончательной победы, она, конечно, раскаивалась в своих преждевременных обязательствах. Державы, не участвовавшие в переговорах, порицали поспешность Австрии и Англии, которые сами находились в замешательстве от содеянного и, не решаясь упразднить трон своими руками, были не прочь позволить проделать это кому-нибудь другому.

Все итальянские государи отказались признать Мюрата, в том числе и папа, за что Мюрат отомстил, как мы сказали, заняв Папскую область и Марке. Кроме столь грозного в моральном отношении соседа, Мюрат имел и другого, столь же грозного: то был Фердинанд IV, оставшийся королем в Сицилии и взиравший на Мюрата как на авантюриста, которого Европа по рассеянности ненадолго оставила на узурпированном троне. Как и следовало ожидать, законный наследник Бурбонов всеми средствами пытался вернуться в свою вотчину.

Таким образом, Мюрат в Неаполе (как и Мармон в Париже) мог оценить, чего стоит выигрыш от измены своему естественному пути, как бы ни были обоснованы обиды на несправедливость. Сожаления вели к угрызениям совести, и Мюрат раскаивался, что оставил дело Наполеона. Однако он не хотел давать собравшимся в Вене державам обоснованный предлог для низвержения его с трона, выказав неверность своим обязательствам. Послав на остров Эльба слова раскаяния, Мюрат воздержался от каких-либо компрометирующих действий и продолжал вести себя с державами как член коалиции, весьма довольный своим вкладом в победу над тираном Европы. Но он принимал искавших у него прибежища пьемонтских и ломбардских офицеров; принимал и французских, предлагавших ему свои услуги, хотя приказ Людовика XVIII призывал последних во Францию. Мюрат, к тому же, хорошо платил и тем и другим, ибо его финансы пребывали в весьма недурном состоянии. Он укреплял свою армию, составлявшую уже 80 тысяч человек, и проявлял о ней большую заботу, ибо в глазах Венского конгресса она являлась самым прочным основанием его прав. У него имелись в Неаполе сторонники среди знати и буржуазии, опасавшиеся возврата всего того, что нес с собой Фердинанд IV, но Мюрат не пользовался поддержкой лаццарони, тосковавших по прежним хозяевам, хотя нередко и рукоплескавших своему миловидному королю. То есть Мюрат еще получал некоторую поддержку, но уже не являлся тем, кем был в течение нескольких месяцев, – героем Италии.

Герой находился совсем в другом месте – на острове Эльба. Мечтавшие поначалу только об избавлении от droits rJunis и конскрипции, итальянцы вскоре начали жалеть о Наполеоне и теперь видели в нем идеального борца за их дело, побежденного и привязанного к скале, подобно Прометею. Не считая Тосканы, вся Италия от Альп до Мессинского пролива единодушно желала, чтобы правитель Эльбы покинул свой остров, встал во главе армии и двинулся на Милан.

Одна страна была удовлетворена меньше всех других и при этом справедливо возмущена и разочарована тем, как отплатили за ее усилия. То была Испания. Испанцы пролили потоки крови и выдержали героическую борьбу за возвращение своих королей, а в награду получили только кровавую и недалекую тиранию.

Фердинанд VII, по приказу Наполеона доставленный к границе и переданный испанским войскам, вступил в Херону 24 марта. Из Хероны он направился в Сарагосу, где нашел представителей регентства и Кортесов, которые потребовали, чтобы он сначала присягнул Кадисской конституции, то есть поступили почти так же, как Сенат в отношении Людовика XVIII. Фердинанд отказался объясняться с ними и из Сарагосы отправился в Валенсию, принимая по пути почести от населения, радовавшегося его возвращению и наступлению мира. Валенсия встретила короля ликованием. Войска принесли ему присягу, энтузиазм народа продолжал нарастать, и вскоре Фердинанд счел себя достаточно сильным, чтобы объясниться с мадридскими властями начистоту. Умные люди считали, что он не может принять без изменений конституцию, еще более неполную, чем наша Конституция 1791 года. Но генерал Кастаньос, самый влиятельный человек в Испании того времени, победитель Байлена, и Севальос, самый просвещенный из министров, советовали королю внести в конституцию лишь небольшие изменения и не рвать с людьми, защищавшими его трон ценой собственной крови. Однако на тех, кто притязал ограничить его королевскую власть, Фердинанд VII гневался еще больше, чем на тех, кто пытался похитить ее у него навсегда, заперев в Валансе, и не пожелал идти по пути примирения. Вожди Кортесов были, к несчастью, столь же безрассудны и так же не склонны к уступкам, и согласие, из которого могло воспоследовать учреждение в Испании разумных институтов, стало невозможным. Получив через депутата регентства архиепископа Толедского просьбу объясниться насчет конституции, Фердинанд объявил, что не намерен ее признавать, отослал архиепископа в Мадрид, отменил все декреты Кортесов, принял всю полноту власти и выдвинул на столицу войска.

Народ и армия видели в нем короля, за которого так долго сражались, почти не понимали его теоретических споров с Кортесами и даже удивлялись, что ему отказывают во власти, сохраненной ценой стольких усилий. Своим воодушевленным повиновением они подтолкнули Фердинанда к вступлению в Мадрид в качестве абсолютного монарха, вольного предаться злоупотреблениям, которые грозили его погубить. Не успев водвориться во дворце, он удалил или заключил в тюрьму людей, самым энергичным образом боровшихся за спасение его короны, отослал архиепископа Толедского – главу регентства, всеми силами поддерживавшего исключительное королевское право, – в его епархию, восстановил инквизицию и усугубил нелепость реставрации самой черной и жестокой неблагодарностью.

Однако в Испании еще оставались люди, на которых либеральные доктрины Кортесов произвели впечатление, и хотя они не вполне таковые разделяли, свершившуюся реакцию они сочли нелепой и были готовы ей противостоять. Таких людей было особенно много в Каталонии. Некоторые члены Кортесов примкнули к ним, и, казалось, начало организовываться сопротивление. Видя подобное поведение сына Карла IV, испанцы подумывали призвать старого короля, которого помнили как мягкого, хоть и непросвещенного монарха.

Осложнения множились на глазах, и Фердинанд VII, приписывавший брожение умов интригам князя Мира, удалившегося в Рим к Карлу IV, потребовал, чтобы Святой престол выслал бывшего министра в Пезаро. Старый король, неизменно верный своему фавориту, жестоко разгневался, услышав эту новость, и выказал намерение покинуть Рим и отправиться в Барселону или в Вену, дабы просить Испанию или Европу вернуть ему трон и отомстить его бесчеловечному сыну. Успокоить его удалось с большим трудом, понадобилось вмешательство папы.

Описанную нами картину дополнит краткое изложение отношений Испании с кабинетом Тюильри. В июле был, наконец, подписан мирный договор, и дело ограничилось взаимным возвратом пленных. Но Франция тайно обещала Испании добиться в Вене возвращения Пармы королеве Этрурии, а неаполитанского трона – Фердинанду IV, уже восемь лет владевшему одной Сицилией. Впрочем, французский двор было нетрудно убедить поддержать подобные требования, ибо он мог выдвинуть их и от собственного имени. Но в то же самое время Испания заключила с Англией тайное соглашение не возобновлять семейного пакта с Бурбонами и внезапно, по непонятной причине, порвала дипломатические отношения с Францией. Дело в том, что вождь герильясов Мина, который доставил нам столько хлопот и которым Фердинанд VII мог бы гордиться, также оказался в числе тех, кого реставрированный монарх преследовал за сопротивление своей абсолютной власти. Знаменитый партизан скрывался в Байонне, и испанский консул с согласия французских властей арестовал его на французской территории. Людовик XVIII и герцог Беррийский возмутились оскорблением, нанесенным французской короне, пожелали, чтобы Мину отпустили, выдали французского агента, сообщника беззакония, и потребовали у испанского двора репарации. Когда Фердинанд VII отказал в репарации и вдобавок потребовал ее сам, дипломатические отношения между странами были разорваны.

Такой была ситуация в Европе, избавившейся от Наполеона, но претерпевшей своего рода повсеместную контрреволюцию, и это были еще не все беды, ей грозившие. Казалось, после пятнадцати лет страданий, причиненных чрезмерными притязаниями Наполеона, крах ненасытного завоевателя должен был послужить уроком и научить всех умерять свои притязания. Ничуть не бывало, – своей безудержной жадностью державы-победительницы, казалось, старались скорее оправдать Наполеона, нежели заставить благословлять его падение. Прискорбное зрелище представляли они в ту минуту в Вене, где назначили встречу на 1 августа.

В соответствии с 32-й статьей Парижского договора, которой назначалось открыть будущий конгресс через два месяца, следовало собраться 1 августа. Но поскольку срок был слишком небольшим, учитывая всё, что предстояло сделать, сбор конгресса договорились перенести на сентябрь.

Король Пруссии, несмотря на присущую ему скромность, отправился принимать чествования подданных. Император Александр, в свою очередь, отправился в Варшаву, чтобы расположить поляков к так называемому восстановлению Польши, им задуманному, и оба монарха вернулись в Вену лишь 25 сентября. Они совершили великолепный въезд в город, достойный их радости и побед. Император Франц, идущий на эти представления ради союзников, а не ради себя, вышел навстречу монархам, обнял их в присутствии своего народа и вернулся с ними в столицу среди толп воодушевленных жителей.

Постепенно прибыли короли Баварии, Вюртемберга, Дании, а за ними и все германские, итальянские и голландские принцы, которым предстояло отстаивать свои интересы на будущих переговорах. К венценосным особам присоединились генералы и дипломаты, горевшие нетерпением поздравить друг друга с военными и политическими победами. Одни прибыли, чтобы только послушать хвалебные речи и насладиться всеобщим триумфом, другие – чтобы заседать в конгрессе от имени своих правительств. Все эти люди, жадные до наград, увеселений, удовольствий и новостей, составляли самое ослепительное и шумное собрание в мире. Недоставало только несчастного короля Саксонии, томившегося в берлинском плену за то, что он последним оставил Францию, и Марии Луизы, томившейся в Шёнбрунне, откуда она с некоторой завистью прислушивалась к доносившемуся шуму празднеств. Озабочена она была не тем, как присоединиться к мужу на Эльбе, а тем, как отстоять герцогство Пармское у Бурбонов. Защищать свои интересы Марии Луизе помогал Нейперг, приставленный к ней недавно видный офицер, сведущий в военных делах и в дипломатии, сообщавший ей все полезные новости и постепенно превращавшийся из советника в защитника и друга.

Посвятив несколько дней развлечениям всякого рода, следовало перейти от праздничного веселья к серьезным делам, но никто не хотел торопить наступление этой минуты. Постоянно твердя о том, как важно сохранить согласие, не объяснялись ни по каким вопросам, за исключением пунктов, улаженных Парижским договором. Так, уже было решено, что Англия получит Бельгию и Голландию и составит из них Королевство Нидерландов; Австрия получит Италию до Тичино и По; Пруссия будет восстановлена и вернется к состоянию 1805 года; Россия избавится от Великого герцогства Варшавского и полюбовно разделит его с соседями. Никто не спешил портить всеобщее счастье раздорами и обговаривать долю каждого в распределении незанятых территорий, откладывая переговоры по спорным и сомнительным пунктам до осеннего собрания.

Сомнительные пункты не касались ни Италии, ни Нидерландов; они касались центра Европы, то есть территорий, заключенных между Россией, Пруссией и Австрией, и их распределение было способно возбудить серьезные затруднения и даже бури.

Александр и Фридрих-Вильгельм питали надежды, о которых едва ли подозревали их союзники, но которые уже полностью сформировались: получить целиком Польшу и Саксонию. Они дали друг другу слово о взаимной поддержке и прибыли в Вену в убеждении, что получат и то и другое.

Возможно ли, что Англия и Австрия не подозревали об этих планах, а если и подозревали, то приняли бы их без возражений? Это, несомненно, справедливый повод для удивления, когда думаешь о бурном сопротивлении, которое разразится вскоре. Но, как мы сказали, объяснений избегали из страха нарушить единство и говорили даже о восстановлении Польши как одном из дел, которое может обсуждаться на конгрессе. Однако в последние пятьдесят лет столько соединенных разными способами земель назывались Польшей, что это слово можно было произносить, не имея в виду определенных границ. Поэтому все оставались в удобной неизвестности, и к тому же насущные заботы отвлекали от забот более абстрактных. Англия, помнившая о континентальной блокаде и думавшая только о том, как помешать ее возобновлению, создавала Королевство Нидерландов, трудилась над восстановлением Королевства Ганновер, хотела обеспечить тому и другому Пруссию в качестве союзницы и готова была ради этого уступить что угодно.

Австрия, куда более проницательная, чем Англия, догадывалась о планах Фридриха-Вильгельма и Александра, ибо не хотела позволить Пруссии водвориться во всех ущельях Саксонии, а волнам славян – докатиться до подножия Карпатских гор. Однако эти тревоги были не единственными заботами Австрии: при всем нынешнем благополучии у нее никогда не было так много серьезных проблем. Хотя на востоке и севере ее тревожили Пруссия и Россия, следовало еще восстановить Германию и определить в ней свое конституционное место. Следовало больше заниматься Италией, сдерживать Мюрата, присматривать за узником Эльбы и Францией и следить, чтобы заботы об одних не повредили другим. Австрия была полна решимости пустить в ход все имевшиеся у нее средства – терпение, хитрость, бдительность, а при необходимости и силу. Из 300 тысяч человек, которыми она располагала, 250 тысяч собрались в Богемии и Венгрии, а 50 тысяч остались в Италии, хотя Австрии и грозили осложнения с Мюратом, итальянцами и, возможно, с узником Эльбы. Трудности Австрия хотела победить единством и согласием четверки, то есть Англии, Австрии, Пруссии и России, ибо считала, что привлечение Франции и мелких германских государств приведет только к хаосу, из которого снова вынырнет Люцифер. Он еще не ушел из людской памяти и наверняка не желал уходить, хоть и притворялся, что впал в глубокий сон. И потому первыми словами, произнесенными в Вене, были слова о единстве, которое нужно сохранить даже ценой величайших жертв, и о нем говорили тем больше, чем ближе становился день, когда оно должно было распасться.

С такими настроениями ехали в Вену. Именно в ту минуту, когда Европа неизбежно должна была разделиться, бросалась в глаза ошибка Франции, слишком поспешно подписавшей Парижский договор. Если бы Франция прибыла в Вену, не имея твердо начертанных границ, ее положение, бесспорно, серьезно отличалось бы от того, каким оно было в Париже в мае. Та из сторон, которая получила бы поддержку Франции, приобрела бы столь решающее превосходство, что ради него могли пойти на всё и, очевидно, не пожалели бы уступок. Державами, наиболее склонными к уступкам Франции, были, конечно же, Россия и Пруссия, ибо их интересы были сосредоточены на Висле и Эльбе, а не на Рейне и Шельде. И потому, если бы Франция встала на их сторону, то наверняка добилась бы лучших границ, нежели те, что были определены Парижским договором.

Взгляды Людовика XVIII во внешней политике, как и во всем другом, были умеренны и довольно разумны, но ограниченны, как и его желания. Довольный возвращением в свое королевство и обретением его в целости, даже с парой крепостей в придачу, он не испытывал желания его увеличивать. Ему не приходила в голову простая мысль, что если другие государства увеличиваются, а Франция остается тем, чем была в 1792 году, она оказывается умаленной, и если ей удастся вновь завоевать превосходство, то только благодаря деяниям Революции, которых он не ценил. Людовик XVIII обладал достоинством, но не обладал амбициями, стремился к миру, дорожить которым его заставляли возраст, немощь, перенесенные невзгоды и мучения Франции, и не хотел легкомысленно рисковать. Мания чрезмерно вмешиваться во внешние дела являлась императорской традицией, которая была ему не по душе, и Людовик желал, чтобы в Вене Франция играла достойную, мирную роль и добивалась лишь одного – избавления от Мюрата на неаполитанском троне. Оставить на одном из европейских тронов мелкого узурпатора, когда великий узурпатор пал, казалось ему позорной непоследовательностью и настоящей опасностью для Франции. Он боялся, что Наполеон в любую минуту может высадиться в Неаполе, выдвинуться с 80 тысячами человек на Альпы и начать оттуда возмущать Францию. Приписывая трудности в управлении королевством интригам и деньгам Наполеона, Людовик отказывался платить ренту в два миллиона, оговоренную трактатом от 11 апреля, и хотел, чтобы Наполеона перевезли на Азорские острова. Он желал также, чтобы Марии Луизе не оставляли герцогства Пармского и вернули его дому Бурбонов – Пармскому. Наконец, как сын саксонской принцессы, Людовик XVIII находил приличным для своей короны спасти короля Саксонии, но ставил эту цель на последнее место. Однако и ради этих целей он не пошел бы на серьезные осложнения и выразил эти скромные пожелания своему переговорщику, предоставив ему свободу вести себя как ему вздумается и едва взглянув на объемистую памятную записку под названием Инструкции, составленную в департаменте внешних сношений. Он подписал ее, почти не читая.

Переговорщиком, естественно, стал Талейран. К нему приписали герцога Дальберга, обладавшего редкой проницательностью и обширными связями в Германии, а потому весьма полезного. Впрочем, умеренность пожеланий Людовика XVIII облегчила задачу его представителей в Вене. Ведь было очевидно, что Мюрат, пребывавший в противоречии с нынешней ситуацией в Европе и опиравшийся только на Австрию, имевшую в его отношении обязательства до совершения им первой ошибки, вскоре избавит ее от обязательств каким-нибудь опрометчивым поступком и падет усилиями двух объединившихся домов Бурбонов. Правда, труднее будет на конгрессе, подчиненном императору Францу, низложить ради Пармского дома Марию Луизу. Но на просторах Италии найдется какая-нибудь компенсация и для нее. Что до Саксонии, Австрия, очевидно, не позволит пруссакам водвориться в Дрездене, а русским – у подножия Богемских гор; все второстепенные государства Германии возмутятся при одном предложении уничтожить Саксонию; Англия не сможет не прислушаться к их жалобам: британский парламент взорвется при мысли, что Россия может занять всю Польшу; и если ко всем возражениям присоединит свой голос Франция, России и Пруссии придется уступить. Тем самым, чтобы исполнить умеренные желания Людовика XVIII, оставалось довериться силе вещей. Вместе с тем оставалась одна сложность: крайнее нежелание Европы показывать нам свои разногласия и позволять вмешиваться в ее дела. При такой ситуации нам следовало выжидать, набраться терпения, не высовываться, дождаться разделения интересов и обращения к нам за помощью; словом, заставить возжелать нашего вмешательства, но не предлагать его самим. Терпение и гордость были единственной допустимой позицией, с наибольшей вероятностью ведущей к успеху.

И Талейран, безусловно, наилучшим образом подходил для выполнения подобной задачи. Однако темперамент порой уступает страстям, и тот, кто кажется самым флегматичным из людей, становится и самым напористым, едва ощутит укол самолюбия или амбиций. И Талейран на этот раз должен был явить тому примечательный пример.

На протяжении пятнадцати лет он играл главную роль на всех европейских собраниях и неизменно подчинял своей воле представителей тех держав, с которыми теперь ему предстояла встреча как с послами победившей Европы. Во времена Империи Меттерних был в Париже скромным послом побежденного и угнетенного двора; Нессельроде был простым секретарем посольства. Должно быть, Талейрану казалось мучительным не оставаться хотя бы на одном уровне с этими лицами, некогда незначительными и почтительными, и он не мог не чувствовать неловкости, способной, однако, повредить его поведению в Вене. Он только и задавался вопросом, как будет выглядеть в Вене Франция, столь долго побеждавшая и теперь побежденная, и как будет выглядеть он. В конце концов Талейран решил, что, после того как он был представителем всемогущего гения, теперь он станет представителем права (которое он обозначил удачным выражением наследственное право, имевшим огромный успех), и такая роль будет не ниже той, какую он играл прежде.

Итак, Талейран ехал в Вену, вооружившись талисманом наследственного права, который годился для многого, но не для всего. Чтобы добиться низложения Мюрата и внушить почтение к королю Саксонии, выражение было самым подходящим, но ведь если бы его стали учитывать постоянно, пришлось бы вести переговоры не с Бернадоттом, которому державы старались угодить, а со скитавшимся по Европе Густавом IV; не допускать представителя Фердинанда VII, ставшего королем вопреки воле отца, Карла IV, вовсе не отказавшегося от своих прав и готового их предъявить; позвать представителей Генуи, Венеции и Мальты, бывших курфюрстов Кельна, Трира и Майнца и многих других, чьи земли теперь намеревались поделить. Пришлось бы наполнить конгресс призраками и удалить реальных и всемогущих властителей. Несмотря на всё истинное и почтенное, что содержало выражение наследственное право, оно не могло в ту минуту послужить защите наиболее серьезных интересов Франции; оно вызывало улыбку практических людей, которые собирались на конгресс в Вене; неприятной стороной этого понятия было то, что оно делало нас приверженцами Австрии и Англии, менее всего склонных помогать нам оправиться от поражения: оно привязывало нас к их политике и лишало того, что составляло нашу главную силу, – свободы выбора.

Как бы то ни было, отбыв 15 сентября из Парижа, Талейран прибыл в Вену 23-го. Государи должны были прибыть через день, но их канцелярии и главные штабы опередили их на несколько дней, и в ожидании прибытия монархов языки развязались. Многое начало проясняться. Русские и пруссаки, осведомленные о решениях своих повелителей, решений этих не скрывали. Русские во всеуслышание и с необычайным бахвальством заявляли, что им нужна вся Польша; пруссаки, выказывая не больше осмотрительности и скромности, говорили, что им нужна Саксония. И те и другие, казалось, не допускали и мысли, что им могут отказать.

Желания, высказанные столь уверенно, с первого дня конгресса возбудили всеобщее волнение. Властители небольших княжеств были возмущены готовившимся уничтожением одного из их государств по воле амбициозного соседа и в наказание за общую для всех вину – союз с императорской Францией. Представители всех государств были напуганы тем, что Россия, в начале века находившаяся на Висле, выдвигается, благодаря сообщничеству Пруссии, к Варте и Одеру. Говорили, что не стоило труда сбрасывать иго Наполеона, чтобы столь быстро и полно сменить его на другое. Не меньше задевала всех претензия России, Пруссии, Австрии и Англии сосредоточить руководство делами в своих четырех миссиях, исключив остальных. Поэтому прибытия французской миссии ожидали с крайним нетерпением и, хотя Францию не любили, готовы были примкнуть к ней, если она, не притязая ни на что для себя, придет на помощь угнетенным, исключенным и обиженным.

Конец сентября ушел на празднества. Наконец настало время официально открыть конгресс в той или иной форме, всеобщим или частичным собранием. Нессельроде, Гарденберг, Меттерних и Каслри (или, как их называли, четверка), прибывшие первыми и стремившиеся решить все дела между собой, тайно пришли к согласию относительно наилучшего, с их точки зрения, способа действий. Всеобщее собрание было невозможно, и наиболее естественным стало бы, если бы подписанты Парижского договора, условившиеся встретиться в Вене, взяли на себя роль, которую играли на предыдущих конгрессах посреднические державы, и провозгласили себя посредниками, а при необходимости и арбитрами между заинтересованными сторонами. Восемь подписантов Парижского договора могли открыть конгресс, подтвердить полномочия, сформировать по каждому вопросу комитеты, состоявшие из главных заинтересованных участников, сделаться арбитрами в сложных делах, добиться соглашений по всем вопросам и затем, подготовив отдельные договоры по всем пунктам, соединить их в один всеобщий договор, который подпишут все государства без исключения. Правда, двое из восьми подписантов, Португалия и Швеция, облекались тем самым не соответствующей их действительной силе ролью великих держав. Но это было не столь важно, коль скоро находился законный предлог допустить вмешательство только восьми подписантов.

Такая форма была осуществимой и вполне подходящей, при условии, что некоторые державы не станут злоупотреблять ею, чтобы присвоить себе всё влияние. Решив вопрос формы, оставалось решить два важнейших вопроса по содержанию: раздела огромных освободившихся территорий и устройства Германии. Договорились, что подписанты Парижского договора откроют конгресс и создадут два комитета: по разделу территорий и общеевропейским делам и по конституции Германии. В первый комитет прежде всего должна была войти четверка, но невозможно было не включить в него и Францию, а вместе с Францией, представлявшей один из двух домов Бурбонов, и Испанию, представлявшую второй дом. Несмотря на включение в комитет шести держав, договорились все важные вопросы предварительно решать вчетвером, дабы сохранить руководство делами, для видимости разделив его с другими.

Германские дела решили поручить Австрии и Пруссии, которым предстояло играть в отношении этих дел такую же роль, какую четверка намеревалась играть в отношении дел европейских, то есть втайне решать их между собой, а затем для проформы предлагать на рассмотрение державам второго порядка, таким как Бавария, Вюртемберг и Ганновер. В состав германского комитета решили не вводить Саксонию, более или менее обреченную в глазах четверки, оба Гессена, еще не восстановленные, и Баденский дом, который сочли слишком незначительным.

Таков был результат первых совещаний послов четырех великих дворов. Странно и даже смехотворно, что державы четверки присвоили себе верховенство над всеми, уповая на единство между собой, каковое было невозможно из-за жадности и должно было разбиться вдребезги, как только обнаружатся первые взаимные притязания. Между тем их предложения, как только о них догадались, а для этого понадобилось лишь несколько дней, вызвали всеобщее возмущение. Все, кто узнал о своем исключении из совещаний и заподозрил, что исключение есть лишь способ пожертвовать его интересами, стали громко возмущаться и спрашивать, почему хотят всё делать вчетвером, вшестером или даже ввосьмером и не созывают всеобщий конгресс. Французская миссия, задетая тем, что ее не позвали на тайные совещания, также ратовала за созыв всеобщего конгресса и получила поддержку исключенных, то есть почти всех. Усердного приверженца она нашла и в лице дона Лабрадора, представителя Испании, человека разумного, который счел неуместным, несмотря на отсутствие взаимопонимания между дворами Мадрида и Парижа, привезти конфликт в Вену и захотел, чтобы оба дома Бурбонов, которым предстояло защищать общие интересы, заняли единую позицию. Он во всем следовал Талейрану, принимал его идеи и вторил его речам. Так под влиянием французской миссии в салонах Вены заговорили только об одном: когда и как соберется конгресс.

Всеобщее собрание при нынешнем состоянии умов пугало четверку. Однако следовало подать признаки жизни и объявить, наконец, что-нибудь многочисленным дипломатам, находившимся в Вене уже три-четыре недели и напрасно ожидавшим хоть какого-нибудь сообщения. И четверка решила, что восемь подписантов обнародуют декларацию, в которой объявят, основываясь на статье 32-й этого договора, что они прибыли и заняты первым изучением подлежавших решению вопросов, но еще не пришли к полному согласию и потому откладывают общее решение на месяц. В течение месяца для сближения интересов и примирения позиций ими будут использоваться неофициальные сношения, а по истечении этого срока будет созван и сам конгресс, дабы облечь достигнутые результаты в официальную и достоверную форму.

Был принят документ, датированный 8 октября и содержавший, в частности, такой пассаж: «…В интересах всех участвующих сторон отложить всеобщее собрание своих полномочных представителей до того времени, когда решения по рассматриваемым вопросам созреют достаточно, чтобы результаты отвечали принципам общественного права, соглашениям Парижского договора и справедливым ожиданиям современников».

Никто в Вене не обманулся относительно смысла слов принципы общественного права, все захотели увидеть в них первое преимущество, достигнутое в пользу Саксонии. Для германцев этот факт стал предметом большого удовлетворения. Даже среди пруссаков находилось немало таких, кто считал, что Саксония – слишком дорогое приобретение, если за нее придется отдать русским Польшу.

Внимание германцев отнюдь не было усыплено. Малые германские государства выказывали чрезвычайное возмущение против, как они говорили, жадности Пруссии, тирании России, неуклюжести Англии и слабости Австрии. Возглавляла протесты Бавария. Ведь она имела множество причин, чтобы не позволить принести в жертву Саксонию, существование которой было необходимо для поддержания германского равновесия и единственное преступление которой состояло в том, что она вынуждена была терпеть союз с Францией, тогда как Бавария добивалась его, а не терпела. Было очевидно, что после уничтожения Саксонии Бавария окажется слишком слаба, чтобы противостоять влиянию Австрии и Пруссии. Помимо веских причин защищать Саксонию, Бавария располагала к тому и средствами. Она имела сильное представительство в Вене: помимо короля, который прибыл в Вену лично, Бавария располагала в качестве посла на конгрессе князем Вреде, который был, несмотря на многие военные ошибки, одним из наиболее уважаемых генералов коалиции, пользовавшимся большим влиянием. Вреде без колебаний говорил (и баварский король Максимилиан его не опровергал), что ради спасения Саксонии следует дойти даже до войны, отставить ложную щепетильность в отношении Франции, принять ее поддержку, если она захочет таковую предоставить, и воспользоваться ею, чтобы оттеснить Пруссию в Бранденбург и отбросить Россию за Вислу.

Еще одно германское государство привнесло свое участие в такую политику: это был Ганновер, вновь ставший независимым с 1813 года. Король Англии, некогда бывший курфюрстом Ганновера, не пожелал иметь в Германии титул более низкий, чем государь Вюртемберга, получивший от Наполеона титул короля, и также принял королевское достоинство. На конгрессе интересы Ганновера представлял Мюнстер, категорически выступавший за сохранение Саксонии. Но, как обычно, взгляды ганноверского посла не во всем совпадали с воззрениями британского, который двигался своим курсом, предопределенным интересами Англии и интересами кабинета в парламенте. Однако Ганновер мог оказать Германии важную услугу, заставив принца-регента воздействовать на английских министров, дабы расположить их в отношении Саксонии более благоприятно, и это влияние, как мы увидим позже, могло оказаться полезным.

Гессен, Баден и другие княжества были готовы присоединиться к Баварии, Вюртембергу и Ганноверу и только ждали знака от главных государств. Дабы занять германских государей, сформировали комитет для обсуждения устройства Германии, состоявший из Австрии, Пруссии, Баварии, Вюртемберга и Ганновера. Председательствовать в комитете должна была Бавария: ее хотели вознаградить за исключение из общеевропейского комитета. И теперь этот германский комитет всеми возможными способами выказывал решимость защитить независимость германских государств от прихотей могущественных и амбициозных членов союза.

Наконец, ко всему пылу германцев добавлялся пыл австрийцев, который сдерживали члены правительства, но безудержно выказывали нация, двор и армия. В австрийском Главном штабе испытывали и выражали подлинный гнев по поводу планов Пруссии и России, ибо планы эти были весьма тревожны для Австрии. Австрийские военные заявляли, что послужили европейскому делу не меньше, чем остальные армии коалиции, ибо без них русские и пруссаки, прижатые к Одеру после поражения при Лютцене и Бауцене, были бы вскоре отброшены на Вислу. И теперь они беспокоились, не поставят ли их, в награду за пролитую кровь, в положение худшее, чем при владычестве Наполеона, подпустив к Богемским горам справа русских, а слева пруссаков, и не сдадут ли общим врагам ущелья, важность которых доказана Фридрихом Великим и Наполеоном. Хотя австрийские генералы и не хотели войны, они без колебаний заявляли, что готовы к ней, и лучше воевать теперь, чем позднее, дабы помешать двойной узурпации.

Тем самым, позволяя этим чувствам бродить и даже их не подогревая, Франция могла быть уверена, что вскоре сыграет большую и решающую роль. Однако два человека, призванные распутать запутанные нити европейской политики, лорд Каслри и Меттерних, хотели развязать этот гордиев узел, не прибегая к мечу, ибо мечом мог быть только меч Франции, а призывать в Германию французские армии казалось им делом бессмысленным и опасным. К тому же, согласные в цели, они не соглашались относительно средств. Меттерних не хотел уступать ни Пруссии, ни России, продолжая оказывать сопротивление с необычайной терпеливостью, дабы избежать разрыва. Лорд Каслри, напротив, хотел удовлетворить Пруссию, привлечь ее на свою сторону и использовать против России, что приводило его к оставлению Саксонии ради спасения Польши. Такое расположение лорда Каслри происходило от его понимания британских интересов, которое нуждается в объяснении, чтобы быть правильно воспринятым.

Континентальная блокада вызывала у англичан такой ужас, что они беспрестанно дрожали при мысли о ее возможном возобновлении, если не руками Наполеона, то руками Бурбонов. Такие воззрения были не более разумны, чем любые другие, вызванные страхом. Озабоченные этими опасениями, англичане вверили северное побережье Оранскому дому и припасли ему в союзники Ганновер, который предполагали усилить, и саму Пруссию, которой буквально навязали рейнские провинции, чтобы обязательно сделать ее врагом Франции. Опасаясь, что недостаточно привлекли Пруссию, англичане готовы были отдать ей даже Саксонию. Не надеясь, однако, заставить парламент вынести и оставление Польши, они были полны решимости противодействовать России, хотели ради этого разделить Польшу с пруссаками, уступив им Саксонию, и изолировать Россию настолько, чтобы ей пришлось выпустить добычу из рук.

Такая сложная политика не нравилась Меттерниху, который желал защитить и Саксонию, и Польшу. Но англичан нелегко образумить, когда они понимают свои интересы определенным образом, и Меттерних, чувствуя, что лорда Каслри может научить только неудавшаяся попытка, предоставил ему действовать. Он был уверен, что довольно защитить одно из двух дел, чтобы обеспечить спасение обоих. Отказ отдать всю Польшу означал отказ отдать и Саксонию; спасение первой означало спасение второй. Прекрасно сознавая эту связь, Меттерних и не пытался удерживать лорда Каслри, ибо был уверен, что более грозного противника Александру противопоставить невозможно. Помимо цельности характера, лорд Каслри обладал тем преимуществом, что представлял державу, менее всего заинтересованную в разделе территорий на континенте, к тому же платившую всем остальным. Превосходство того, кто дает, над тем, кто получает, всегда сквозило в отношениях Англии с союзниками.

Итак, действуя по-своему, лорд Каслри попросил у Александра аудиенции и тотчас ее получил. Александр лично посетил английского посла, чем тот был весьма тронут и выказал должную признательность и почтительность, но остался англичанином, то есть был категоричен. Прежде всего он попытался показать царю, что Англия во всем старается ему угодить; что в 1812 году она помогла ему заключить Бухарестский мир с турками и приобрести Бессарабию; убедила Персию уступить ему лучшую границу у Каспийского моря; согласилась наперекор своим интересам отдать Норвегию Швеции, чтобы окончательно обеспечить России завоевание Финляндии. Установив, таким образом, свои права на благодарность России, лорд Каслри указал, что Калишский, Райхенбахский и Теплицкий договора, заключенные в феврале, июне и сентябре 1813 года, предписывают трем континентальным державам разделить герцогство Варшавское между собой, и это не означает, что одна из них заберет его себе целиком. Затем лорд Каслри перешел к общим соображениям и указал, что Россия внушает тревогу всей Европе и сеет смятение среди союзников и, если не поостеречься, Венский конгресс, который призван положить начало господству умеренности и справедливости, вскоре будет представлять картину таких притязаний, что заставит сожалеть о Наполеоне. Английский посол высказал все эти соображения простым языком, ничего не преувеличивая, но ничего и не смягчая и только делая более ощутимой серьезность положения.

К сожалению, ни одна из четырех держав не могла преподать другой урок морали так, чтобы та тотчас ей его не вернула, и если бы Александр захотел начертать картину английских притязаний от оккупации Мальты до оккупации Мыса и Иль-де-Франса, то жестоко смутил бы британского посла. Император сдержался, хоть и был глубоко задет, однако не хотел оставаться раздавленным бременем услуг, которые Англия, по ее словам, ему оказала, и с тонкой усмешкой заметил Каслри, что Англия, конечно, облегчила России заключение мира с Персией и Турцией, но только для того, чтобы освободить русские армии для войны против Франции; а Норвегию, конечно, отдали Бернадотту, но только для того, чтобы освободить его от обязательств в отношении Наполеона;

и что мотивы благодетеля несколько облегчают для России бремя оказанных ей благодеяний. Затем, перейдя к упомянутым договорам, Александр заявил, что они были заключены в положении, к которому более не применимы;

что при подписании этих договоров надеялись положить неограниченному могуществу Наполеона хоть какой-нибудь предел, но не надеялись отвести его к Рейну и тем более сбросить с трона. И потому будет несправедливо, когда после неожиданной победы коалиции Австрия получит Инн, Тироль и Италию, Англия – Голландию и Бельгию, а Россия и Пруссия, подвергшиеся наибольшим опасностям, не получат своей доли.

К тому же, сказал Александр, в отношении Саксонии он связан обязательством перед своим другом королем Пруссии, а в отношении Польши – перед самими поляками. Он считает, что раздел Польши был посягательством, моральные последствия которого не перестают обременять Европу, и будет честнее и дальновиднее их исправить. Только Россия располагает средствами совершить таковое исправление, ибо владеет наибольшей частью польских провинций. Отказавшись от провинций, которыми владеет, и приняв легчайшую жертву со стороны Пруссии, Россия сможет восстановить Польшу в качестве отдельного королевства, снабдить ее свободными институтами, умерить ее в их использовании – словом, осуществить дело, которое составит славу Европы и Венского конгресса. Александр поставил себе эту благородную цель, ныне близок к ее достижению и не намерен отступать. Он не из тех государей, кто при необходимости с легкостью дает слово и с легкостью от него отказывается, когда нужда в том проходит. И он полагает, что оказал Европе достаточно весомые услуги, чтобы и она, в свою очередь, выказала к нему некоторое снисхождение.

Романтическая экзальтированность соединялась в императоре Александре с хитростью, что никогда не позволяло отделить в его действиях и мотивах искренность от честолюбия. Слава восстановителя Польши в самом деле затрагивала самые благородные стороны его души, и он почти убедил себя, что идет на жертву, уступая Литву и Волынь для создания Польского королевства, будто это королевство должно было принадлежать не ему, а кому-то другому. И потому, наталкиваясь на сопротивление, он почти чистосердечно негодовал.

Негодование это ничуть не тронуло лорда Каслри, и он вернулся к своей задаче, прибегая к подходящим и неподходящим доводам, предоставляемым ситуацией. Он не нашел серьезных возражений в отношении трех договоров 1813 года, ибо они были заключены в перспективе успеха и Россия, как и другие, имела право на огромные и неожиданные результаты. Лорд Каслри мог привести Александру только доводы об умеренности и равновесии, которые были превосходны, но имели вес в его устах лишь в том случае, если бы Австрия отказалась от Италии, а Англия от Бельгии. Что касается восстановления Польши, доводов у англичанина было множество, и он энергично привел их все.

Англия, сказал он царю, склонна согласиться на восстановление Польши, если оно будет полным и искренним и будет произведено на подобающих условиях. Если, к примеру, Австрия вернет все части Польши, которыми владеет; если Россия и Пруссия согласятся на такие же реституции; если будет учреждено отдельное королевство, не зависящее ни от кого из соседей; если дадут ему польского или любого независимого от участников раздела короля;

если снабдят этого короля либерально-монархическими институтами, – Англия готова рукоплескать и даже содействовать подобному делу, хотя оно и дорого ей обойдется. Но разве трое участников раздела Польши всерьез готовы ради ее восстановления на необходимые жертвы? Найдется ли король для выполнения этой прекрасной задачи? И наконец, уживутся ли вместе объединенные поляки, сумеют ли вести себя как здравомыслящая нация, достойная предоставленной ей свободы? Позволительно не только усомниться в этом, но и вовсе в это не поверить и счесть восстановление, о котором идет речь, пустым мечтанием. Ведь хотят восстановить неполную и ненастоящую Польшу, назвав ее Польшей только ради того, чтобы увеличить, а после увеличения сделать русской. Это значит пытаться ввести Европу в заблуждение, которому она никогда не поддастся.

Затем лорд Каслри объяснил Александру, что его план возбуждает тревогу, и если бы не лояльность его характера, эта тревога сделалась бы так сильна, что конгресс уже был бы распущен, а потому он просит царя, ради общего покоя и собственной славы, отказаться от неприемлемых притязаний.

Александр во время беседы сдерживался с большим трудом, ибо всё его обаяние не возымело на твердость английского посла никакого действия, хотя тот, в свою очередь, никак не сумел повлиять на уклончивую и впечатлительную натуру царя. Они расстались весьма недовольные друг другом, не добившись результата ни с той, ни с другой стороны.

На следующий день, опасаясь, что не сказал всего, что до́лжно, желая оставить след в памяти августейшего собеседника и превыше всего заботясь о том, чтобы подготовить себе оправдание перед британским парламентом, лорд Каслри составил длинную ноту, сопроводил ее конфиденциальным письмом и отправил Александру. Этим он не ограничился и, несмотря на взаимные обещания сохранять тайну в отношении Франции, постарался показать ей свои заслуги, осведомив Талейрана о беседе с царем и о ноте. Последний, хоть и был недоволен сговорчивостью Англии в отношении Саксонии, пришел в восхищение от того, что лорд Каслри занял столь активную позицию. Тактика Англии внушила Талейрану мысль о равноценной тактике, но в обратном направлении. Желая восстановить равновесие в пользу Саксонии, принесенной в жертву лордом Каслри, и воспользовавшись с этой целью князем Чарторижским, часто сообщавшимся с французской миссией, он дал знать императору Александру, что Франция не уступит в отношении Саксонии и, напротив, весьма склонна уступить в отношении Польши. Маневр был ловким, ибо когда одни отказывают в том, что уступают другие, всякое согласие, удовлетворяющее одновременно обе стороны, должно сделаться невозможным.

Тем временем мелкие германские государи продолжали сопротивляться. В комитете, где занимались выработкой устройства федерации, они противостояли всем комбинациям Пруссии и Австрии, стремившихся к господству в ней. Старый титул германского императора, который столь долго носили австрийские монархи и от которого Франц II отрекся в 1806 году, когда Наполеон создал Рейнский союз, восстановлению не подлежал. Конечно, Австрия его приняла бы, если бы его сделали наследственным, но она не желала досадной зависимости от выборов, ибо они означали, что однажды императорская корона может перекочевать на прусскую голову. Последней причины было довольно, чтобы Австрия отвергла подобное предложение. Поскольку императорский титул упразднялся, нужны были государства-правители, управлявшие поочередно, как в Швейцарии, и Пруссия соглашалась на такое устройство при условии чередования с одной Австрией. Австрия была к этому не расположена, но в любом случае Бавария, Ганновер и Вюртемберг объявили, что примут чередование только при условии, что оно будет касаться всех, а не только двух главных держав. Стали готовить подходившее всем решение о простом председательстве в сейме (как образе бывшей императорской власти), которым навеки наделялась Австрия. Решение доставляло величие титула и обеспечивало длительность, но являло собой серьезное неудобство, оставляя нерешенным важный вопрос о военном командовании.

Не менее важным вопросом был способ сообщения союзных государств между собой и природа их отношений с европейскими державами. До сих пор союзные государства, хоть и связанные федеративными отношениями, пользовались суверенной независимостью, то есть сохраняли право на представительство и войну, могли иметь послов при всех дворах, обладать и располагать армиями. Это двойное право нередко приводило их к заключению союзов, противных если не самой конфедерации, то по крайней мере двум главным ее державам, и если из него проистекало порой вмешательство иностранных держав, из него же проистекало и спасение общей независимости. Пруссия категорически требовала, чтобы конфедератам было отказано в праве миссий и войны. Она одна придерживалась такого мнения и столкнулась с единодушным сопротивлением в комитете. К тому же королевства Баварии, Вюртемберга и Ганновера почти при каждом случае объявляли, что выскажут мнения по спорным пунктам только после того, как будет полностью решена участь Саксонии, и даже грозили подписать общегерманский протест против планов в отношении Саксонии, приписываемых некоторым державам. В результате комитет решил более не собираться, пока не будет решен этот главный вопрос.

До 1 ноября не пришлось бы потерять много времени, ибо отсрочка конгресса была подписана и обнародована только 8 октября. Возникали опасения, что к назначенному сроку не будут достигнуты никакие договоренности. Бавария, самая активная и самая значительная держава второго порядка, выказывала решимость ради защиты Саксонии прибегнуть к оружию. Она набрала армию и довела ее численность до 75 тысяч человек, подбадривала Меттерниха, обещая предоставить по 25 тысяч солдат на каждую сотню тысяч австрийцев. От Меттерниха она шла к Талейрану, которого не было нужды подбадривать, и просила его не ограничиваться словами и переходить к действенным угрозам: заявить, например, о намерении короля Франции применить в случае необходимости силу. Талейран отвечал, что Франция готова, но не может сама брать на себя работу держав, заинтересованных в данном вопросе; что они должны объясниться, выразить хотя бы желание, и поддержка Франции будет обеспечена им по первому зову; но к французской миссии едва соизволяют обращаться, ее держат вдали от переговоров, и она не может навязывать свою помощь, если таковой не желают.

Бавария поспешила повторить эти слова Меттерниху, но тот отказался действовать быстро. В качестве извинения своей медлительности он сослался на странную тактику Англии, ради спасения Польши начинавшей с жертвы Саксонией, и на намерения Франции, по-прежнему подозреваемой им в притязаниях, что было довольно странно, ибо Франция была в ту минуту единственной державой, которая не выказывала никаких притязаний. Меттерних добавил, что слишком опасно самим звать французские армии в Германию, где они совсем недавно были завоевателями, обременительными и ненавистными; к тому же этих армий уже нет, по крайней мере для Бурбонов, которые неспособны привлечь их под свои знамена и руководить ими; а Франция много говорит, но не может и не хочет действовать, и говорит только для того, чтобы всё запутать, посеять раздор и вернуть себе прежнее положение. Князь Вреде незамедлительно передал эти слова французской миссии, что было своего рода вызовом и предложением объясниться.

Невозможно было далее участвовать в переговорах с безразличием к таким речам, следовало пресечь их утвердительными и убедительными манифестациями. Талейран объявил, что Франция обладает волей и средствами действовать, представит тому доказательства, как только ее вынудят, и в любом случае вскоре покажет и свою решимость, и свои ресурсы. Он тотчас написал королю, поручил герцогу Дальбергу написать правительству и предложил двойное решение: вооружаться и во всеуслышание объявить о причине вооружений. Зная, что Людовик XVIII не хочет войны и королевский совет склонен к войне ничуть не больше, чем король, Талейран сказал им, что война крайне маловероятна (так и было), но при всеобщем перед ней страхе тот, кто напугает ею других, получит над ними власть; что в Вене дело не зайдет дальше простых демонстраций, но нужно быть в состоянии эти демонстрации осуществить, и осуществить всерьез. Он указал, что от этого будет зависеть уважение к Франции, а значит и ее влияние, и исполнение ее пожеланий: то, чего она хочет, к примеру, в Италии, зависит от того, что произойдет в Германии, и она станет сильной там, только показав, что может быть сильной здесь.

Заговорить о Неаполе и Парме значило задеть короля за живое и заставить его прислушаться к остальным доводам. Впрочем, совет был благоразумен и дан совершенно добросовестно, хотя некое странное происшествие, как мы увидим позднее, не позволило дому Бурбонов воспользоваться им к вящей пользе.

Депеши, датированные серединой октября, дойдя до Людовика XVIII, весьма его взволновали. Он обсудил полученные предложения сначала в семейном кругу, а затем в совете. Сомнений в том, какое следует принять решение, не было, ибо все доводы, большие и малые, верные и не очень, говорили в пользу одного вывода. Во-первых, речь шла о положении французской миссии в Вене, и нельзя было позволять утвердиться мнению, что в результате реставрации старой династии Франция поражена немощью. Подобное предубеждение было опасно как для страны, так и для правящей семьи. Во-вторых, от того, какое влияние мы приобретем в Вене, явным образом зависело и желанное решение в Италии, решение, которому Людовик XVIII придавал большое значение. В-третьих, коль скоро Франция отказалась добиваться в Вене территориальных выгод, спасение Саксонии стало бы для нее результатом определенной значимости. Король Саксонии, справедливо или нет, считался жертвой своей преданности нашему делу, и в глазах всех, кто хвалился патриотизмом, его спасение делало нам честь, а потому имелась уверенность, что успех в этом деле принесет династии некоторую популярность. Наконец, восстановление нашего военного могущества становилось насущным делом, ибо вследствие финансовых границ, положенных военному министру, и дополнительных расходов, неосторожно прибавленных к его бюджету, численность армии опустилась ниже предусмотренных пропорций. По всем этим причинам предложения французской миссии были рассмотрены с полной серьезностью и представлены королевскому совету.

Трудность всегда состояла только в финансах. Когда совет собрался, Людовик XVIII воззвал к патриотизму министра финансов. Тот не раз говорил, что при строгом ограничении расходов и даже благодаря ему всегда сможет в случае нужды предоставить в распоряжение короля сто миллионов франков. Восстановив общественный кредит своей твердой финансовой политикой, барон Луи действительно запасся обширным ресурсом.

Он был удивлен, когда его так скоро поймали на слове и потребовали доказательств обширности ресурсов. Однако в политике он разбирался не хуже, чем в финансах, и когда военный министр заявил, что ему хватит сорока миллионов, министр финансов отвечал, что готов выделять их по мере необходимости.

Обеспечив армии требовавшиеся деньги, теперь решали, как их потратить. По весьма разумному совету герцога Беррийского решили призвать под знамена 70 тысяч солдат, чтобы довести действующий состав до 200 тысяч человек. Для того чтобы собрать такое количество, не требовалось прибегать к конскрипции, формально отмененной, довольно было отозвать из дома часть военных, считавшихся отправленными в отпуска.

К официальным депешам, извещавшим Талейрана о решениях правительства, военному министру и министру финансов поручили добавить частные письма о прекрасном состоянии финансов и армии, чтобы Талейран мог показать их конфиденциально. Военный министр, в частности, написал, что у него скоро будет 200 тысяч, а через месяц, если понадобится, и 300 тысяч солдат в превосходном расположении духа, что вполне могло стать правдой, если бы речь зашла о внешнем враге. Король тоже написал Талейрану, излагая свои собственные чувства. Несмотря на любовь к миру, говорил Людовик, он не хочет, чтобы Франция опустилась ниже своей естественной роли и выказала неспособность поддержать правое дело. Но он недвусмысленно рекомендовал Талейрану не вовлекать его в коалицию, в которую войдут только Австрия и малые германские государства. Он желал, чтобы в коалицию была включена и Англия, – неизменно предпочитая оставаться с нею единым целым и ради пущей уверенности в исходе войны, если дойдет до такой крайности. И еще король напоминал, что его главные цели по-прежнему состоят в удалении Мюрата с неаполитанского трона и переводе узника Эльбы на Азорские острова.

В то время как из Парижа отправляли ответы на просьбы Талейрана, в Вене не стихало волнение и не прекращались дебаты между императором Александром и лордом Каслри, ибо последний не ослаблял усилий по спасению Польши посредством уступки Саксонии. Известно было, что принц-регент [Георг] вовсе не был сторонником такой уступки и даже весьма ей противился, а потому на него стали оказывать влияние, чтобы он потребовал изменить инструкции, данные лорду Каслри. Тем временем лорд Каслри следовал своему плану в надежде отделить Пруссию от России и, изолировав последнюю, вынудить ее уступить. Хотя Фридриха-Вильгельма оторвать от Александра было трудно, прусские посланники казались не столь твердыми, как их король. Некоторых из них тревожило продвижение России к центру Европы и дурное впечатление, которое могло произвести на германцев включение Саксонии в Пруссию; словом, они дорожили альянсом с русскими не так сильно, как их повелитель. Заметив это различие, лорд Каслри задумал привлечь Пруссию к Австрии и использовать обе державы, чтобы без помощи Франции заставить Россию остановиться за Вислой, продолжив, тем самым, держать французов в стороне от важных европейских дел.

Меттерних, побуждаемый германскими патриотами и австрийскими военными, был вынужден в какой-то мере примкнуть к политике лорда Каслри и вручил Пруссии депешу, датированную 22 октября, в которой выражал, наконец, намерения императора Франца и своего кабинета. Меттерних обращался к Пруссии в исключительно сердечном тоне и напоминал, что еще в начале 1813 года, до разрыва с Наполеоном, Австрия поставила себе целью полное восстановление Пруссии, сделав его условием своей политики, а потому не следует подозревать ее в застарелой ревности, некогда разделявшей кабинеты Вены и Берлина. Он умолял Пруссию подумать, не благоразумнее ли отказаться от Саксонии, не лучше ли, наказав Фридриха-Августа некоторым сокращением территории, оставить в целости ядро его королевства, освободиться от пагубных обещаний России относительно Польши и доставить удовлетворение чувствам. Изложив свое мнение в форме совета, Меттерних добавлял, что если придется всё же уступить Саксонию, он пойдет на жертву только при определенных условиях. Во-первых, Пруссия возьмет на себя обязательство в вопросе о Польше отделиться от России и примкнуть к мнению Англии и Австрии. Во-вторых, даже при воцарении в отношениях между Берлином и Веной полной сердечности, следует поддерживать некоторое равновесие и установить верные пропорции между государствами Севера и Юга. И поскольку Австрия желает, чтобы территории государств справа от Рейна разделялись по Майну, а слева – по Мозелю, Майнц не будет принадлежать государствам Севера, то есть Пруссии.

В том положении, в какое ставила его необычайная тактика лорда Каслри, Меттерних не мог выйти из затруднения искуснее, чем вышел посредством этой ноты. Позиция, занятая Австрией, чрезвычайно раздражала императора Александра, ибо всё оборачивалось против него и все усилия направлялись на отделение от него Пруссии. Пожелав опередить возможное будущее сопротивление, он задумал возвестить о бесповоротной решимости – как своей, так и Пруссии. Русские войска еще занимали Саксонию; Александр посоветовал Фридриху-Вильгельму ввести в нее прусские войска и тотчас приступать к административной и политической организации страны. Выведя из Саксонии русские войска, он направил их в Польшу, дабы сосредоточить все свои силы на Висле и явить железную преграду тем, кто попытается вырвать у него добычу. В то же время царь послал в Варшаву своего брата великого князя Константина (которому назначалось, как полагали, сделаться королем Польши), дабы он приступил к организации нового королевства. Невозможно было бросить более дерзкого вызова мнению и достоинству держав, собравшихся в Вене, ибо еще до их решения вступали во владение государствами, верховной властью в которых могли наделять только сообща.

Столь дерзкое поведение вызвало всеобщее возмущение. Обвиненный в слабости Меттерних отвечал, что надо не горевать, а радоваться, что русские уходят на север и освобождают Германию от своего присутствия. Извинение не было принято. Многие, впав в уныние, заявляли, что никогда не удастся одолеть монархов России и Пруссии, что справиться с ними можно только одним способом: отделиться от узурпаторов и созвать новый конгресс. Более решительные говорили, что не следует отступать: единственно правильное поведение состоит в сохранении верности декларации от 8 октября и созыве конгресса 1 ноября, и тогда выяснится, будут ли монархи, чья надменность перешла все границы, столь же смелы перед собравшимся конгрессом. Это чувство разделяли почти все. К тому же ноябрь был уже близко, и не нужно было долго ждать, чтобы испытать действенность предложенного средства.

Император России, любивший представительность и тем самым способствовавший увеличению расходов, на которые шел австрийский двор ради своих гостей, попросил о поездке в Офен в Венгрии, чтобы почтить память сестры[9], усопшей супруги эрцгерцога, палатина Венгрии. Он хотел появиться в Офене в венгерском костюме и пригласил туда греков из смежных провинций, мирян и духовенство, ибо в ту минуту его взоры обращались как на Запад, так и на Восток. Император Австрии и несколько принцев обещали сопровождать Александра в этой поездке. Перед отъездом он еще раз побеседовал с Меттернихом, весьма взволновав последнего и немало поспособствовав окончательному назначению всеобщего собрания на 1 ноября.

Встреча была бурной. Беседа касалась только Польши, ибо Саксония была временно уступлена. Александр долго распространялся на эту тему и вернулся к своим обычным речам о гнусности давнего раздела Польши и полезности и моральности репарации, будто восстановление Польши под властью самого опасного из трех участников раздела могло считаться репарацией. Меттерних очень просто заметил, что Австрия также обладает весьма значительной частью бывшей польской территории и потому не хуже всякой другой державы может заняться репарацией. При этих словах Александр, выйдя из себя, назвал замечание неверным, даже неприличным, и до того забылся, что заметил Меттерниху, что он единственный человек в Австрии, который дерзает принимать с Россией подобный возмутительный тон. Меттерних не дрогнул, но был глубоко оскорблен словами царя и объявил, что если таковы будут впредь отношения их кабинетов, то он попросит своего императора назначить на конгресс другого представителя. Министр покинул Александра в состоянии такого волнения, в каком его никогда не видели.

Рассказ об этой необычайной сцене наполнил Вену ропотом. Вопрошали сами себя, зачем поднимались против Наполеона, если тотчас после этого подпали под иго столь же тяжкое и более унизительное, ибо Александру недоставало гипнотического воздействия Наполеона, которое в течение десяти лет служило извинением для Европы.

В то время как монархи отправились в Венгрию, дипломаты, оставшиеся в Вене, занимались организацией предстоявшего события. По всеобщему мнению, следовало как можно скорее собирать конгресс, хотя согласие не было достигнуто даже по самым важным вопросам. Несомненно, нельзя было превращать конгресс в своего рода европейское учредительное собрание, ибо державы обладали неравными правами в отношении друг друга, но имелись общие дела, по которым следовало знать мнение всех, и отдельные дела, по которым следовало выслушать главные заинтересованные стороны и примирить их. Наконец, поскольку встреча в Вене назначалась для урегулирования интересов Европы, нужно было призвать тех, кто ее представлял, запросить и подтвердить их полномочия и договориться о порядке работы. Это и значило открыть конгресс, то есть провозгласить существование в Вене законной, бесспорной, общеевропейской власти, моральный авторитет которой способен в некоторых обстоятельствах предупредить опасные потрясения.

Тридцатого октября Меттерних пригласил к себе восьмерых подписантов Парижского договора для консультаций по исполнению обязательств, содержавшихся в декларации от 8 октября. Он заявил, что важные вопросы, разделяющие некоторые кабинеты, еще не решены, но их решением не перестают заниматься и наверняка придут к согласию; что работа над устройством Германии весьма продвинулась и есть надежда установить там равновесие, которое будет во многом способствовать равновесию в Европе; а тем временем ничто не мешает созвать собравшихся в Вене представителей держав, запросить и подтвердить их полномочия, сформировать комитеты и распределить между ними главные задачи.

Это мнение приняли единогласно. Договорились по очереди вызвать полномочных представителей дворов, больших и малых, затребовать их полномочия и предложить их комитету из трех держав, выбранных с помощью жеребьевки. Жребий вытянули Россия, Англия и Пруссия. В случае сомнений в полномочиях какого-либо из представителей они должны были доложить о таковых всем восьми державам.

Решили, что представители, чьих полномочий не признают, всё же будут присутствовать на заседаниях, входить в состав комитетов, предоставлять сведения – словом, выражать пожелания своих доверителей, но не будут обладать правом решающего голоса.

Кроме того, постановили, что, поскольку вопросы старшинства дворов могут породить обременительные трудности, во время конгресса все будут работать в равной степени, а роль председателя конгресса возьмет на себя князь Меттерних – как представитель монарха, в гостях у которого все собрались.

В последующие дни заседали, чтобы обсудить способ рассмотрения каждого предмета. Было ясно, что восемь подписантов Парижского договора, как инициаторы конгресса, должны играть руководящую роль в том, что касается приглашений, распределения работы, состава комитетов и формы обсуждения, в то время как решения по существу вещей должны выноситься в результате свободного соглашения между всеми заинтересованными сторонами. Поскольку в вопросах формы все признали авторитет восьми подписантов, осталось составить комитеты – и не только из заинтересованных сторон, но и из посредников, способных привести к согласию противоположные стороны.

Дела, относившиеся к будущему устройству Германии, остались вверенными комитету, состоявшему из Австрии, Пруссии, Баварии, Вюртемберга и Ганновера, с присоединением представителей других германских государей, если появится нужда в их присутствии.

Крупные территориальные дела Европы разделялись на дела Севера и Юга. Дела Севера касались главным образом Голландии, Германии, Саксонии и Польши и были самыми важными и спорными. Их рассмотрение можно было доверить только главным державам Европы, одни из которых имели прямую территориальную заинтересованность в поднимаемых вопросах, а другие были заинтересованы в равновесии и потому могли играть роль посредников. Комитет вверили пяти крупнейшим европейским державам – России, Пруссии, Австрии, Англии и Франции. Их миссия была самой трудной, и если бы им удалось договориться, ни у кого не обнаружилось бы ни причин, ни средств оспорить их решения.

Дела Юга относились почти исключительно к Италии. Двумя державами, наиболее заинтересованными в итальянских делах, были Австрия и Испания. Франция была заинтересована главным образом из-за Неаполя, но и другим крупным европейским державам этот вопрос был небезразличен. Поэтому к Испании и Австрии присоединили Францию, Англию и Россию, свободных от территориальных притязаний в этой области и могущих играть роль посредников.

Швейцария в высочайшей степени интересовала всю Европу. Комитету, в который включили Австрию, Францию, Россию и Англию, поручили заслушать мнения кантонов и попытаться их примирить. Наконец, образовали комитет, посвященный свободе речной навигации, в который вошли Франция, Пруссия, Австрия и Англия, и комитет для составления договора о работорговле – в него вошли исключительно морские державы.

Распределив таким образом работу, продолжили переговоры по Саксонии и Польше, столь бурно начавшиеся, и приступили к переговорам по Италии и Швейцарии, о которых беседовали прежде лишь от случая к случаю, без продолжения и без полномочий.

Итальянские дела представляли трудности самого разного рода. Нужно было произвести обещанное королю Сардинии присоединение Генуи к Пьемонту; добиться согласия Пармского дома, поддержанного Испанией, с Марией Луизой, имевшей поддержку отца и императора Александра; вернуть Пию VII занятую Мюратом Папскую область; удовлетворить оба дома Бурбонов в отношении Неаполя.

Последний предмет был самым трудным; он чрезвычайно занимал Талейрана, получившего на этот счет от Людовика XVIII особое поручение и ежедневно подстегиваемого настойчивыми письмами своего повелителя. Все державы желали падения Мюрата, и Австрия не меньше остальных, потому что прекрасно понимала, что он никогда не успокоится и в беспрестанном беспокойстве, от которого не сможет отделаться, будет искать поддержки итальянских либералов, то есть останется вечной причиной волнений в Италии.

Еще один предмет возбуждал необычайное рвение Талейрана: возможный переезд Наполеона на Азорские острова. По этому вопросу, как и по вопросу о Неаполе, Меттерних, не стесненный в данном случае никакими обязательствами, разделял мнение и пожелания Талейрана. Он всегда считал в высшей степени неосторожной передачу Наполеону острова Эльба, всего в четырех часах от побережья Италии и в сорока восьми – от побережья Франции. Но если его не стесняли никакие обязательства, то стесняла трудность самого предмета. Император Франц не позволял себе обременять политику узами родства, однако не оставался совсем уж нечувствителен к семейным привязанностям и, хотя недолюбливал зятя, не захотел бы сделаться его палачом и послать на верную смерть в убийственный климат. Возможно, он не стал бы возражать, если бы подобную меру предосторожности приняли союзники, но не решался проявить инициативу сам.

Англия также полагала, что нельзя оставлять Наполеона в такой близости от европейского побережья, и лорд Каслри изъяснялся по этому поводу без обиняков; но он считал препятствием договор от 11 апреля: ему нелегко было бы добиться от британского парламента одобрения подобного вероломства. Поэтому английский посланник хотел дождаться какой-нибудь ошибки Наполеона или его предполагаемых сообщников, чтобы получить возможность оправдания принятых против него мер предосторожности. А пока он не переставал требовать от Франции уплаты оговоренных двух миллионов, дабы европейские державы не оказались первыми нарушителями договора. Его коллеги из Вены обращались к Талейрану с подобными же просьбами, а Талейран тщетно передавал их Людовику XVIII.

Пруссия также не имела возражений против каких-либо мер предосторожности в отношении Наполеона. Настоящее препятствие было в другом: в великодушии, чести и, следует сказать, расчетах императора Александра. Этот государь был подлинным автором договора от 11 апреля, и его упрекали по этому поводу достаточно часто, чтобы он мог забыть о своей роли. Не впадая в колебания, он считал делом чести добиваться верного соблюдения договора, требуя то княжеского пожалования для принца Евгения, то сохранения за Марией Луизой герцогства Пармского, то порицая отказ французской казны выплатить 2 миллиона.

В итоге все, за исключением Александра, думали о мерах в отношении Наполеона, но не смели о них заговаривать, опасаясь, что огласка сделает их невозможными. Это был один из тех пунктов, о которых Меттерних говорил, что их решение нужно предоставить времени.

Низложение Мюрата и переселение узника Эльбы были самыми деликатными из итальянских дел, и когда державы впервые завели о них речь, Меттерних показался смущенным. Он заговорил об опасности осложнений в Италии при несоблюдении величайшей осторожности, чем вызвал не одну неприятную реплику Талейрана. Тем не менее, следуя географическому порядку, Неаполь оказывался последним из итальянских вопросов, и такая классификация была единственной уступкой, которой добились от французского представителя. При принятии такого порядка вопрос о Генуе и Пьемонте предшествовал всем остальным. Его и стали обсуждать в первую очередь.

В целом все были согласны выполнить Парижский договор и оставить Геную королю Сардинии в возмещение за Шамбери. Не беспокоясь о мнении генуэзцев, которые были против, комитет утвердил их присоединение к сардинской короне, пообещав обговорить гарантии свободы и торговли. Таким образом, комиссия, занимавшаяся Италией, покончила с делом Генуи за два-три заседания.

После этого настала очередь вопроса о порядке наследования в Савойском доме. Было очевидно, что трон опустеет, если не обеспечить его ветвью Савойских-Кариньяно, поскольку принцы основной ветви не имели наследников. Предлагаемый порядок наследования могла оспорить только Австрия, в надежде через брак перенести корону Сардинии на голову австрийского наследника. Но она не осмелилась бы признать подобное притязание, уже завладев большей частью Италии. Поскольку никто не возражал, пожелание Франции было принято и право наследования получила ветвь Савойских-Кариньяно.

Третьим по порядку вопросом стал вопрос о государстве Пармском. Испания, при поддержке Франции, требовала, чтобы в соответствии с происходившей в Европе репарацией Пармскому дому вернули его старое герцогство или Тоскану, которая под наименованием Этрурии была предоставлена ему Первым консулом по просьбе Карла IV. Ответить на столь обоснованное требование было нечего. Между тем, поскольку Этрурия в соответствии с тем же принципом была возвращена великому герцогу Тосканскому, оставалось только одно решение – вернуть королеве Этрурии Парму и Пьяченцу. Но что тогда станется с договором от 11 апреля и с Марией Луизой, дотация которой основывалась на этом договоре?

Мария Луиза, как мы уже говорили, проживала в Шёнбрунне и, из своих покоев прислушиваясь к шуму празднеств, чествовавших ее падение, как ни удивительно, почти досадовала на невозможность к ним присоединиться, до такой степени скука одолевала ее слабую и легкомысленную душу. Всецело покорившись воле отца и государей-союзников, она молила, чтобы взамен ей оставили обещанный сыну удел, разрешили там поселиться и забыть о блестящем сне, ослепившем на миг ее юность. Несомненно, жене Наполеона можно было пожелать более энергичных чувств, но если женщина, которую он взял в жены лишь из политических соображений, покинула его из слабости, он не имел права жаловаться на судьбу. Следует проявить снисходительность к женщине, которую короли и народы безжалостно принесли в жертву своему покою, сначала возведя на высочайший из тронов, а затем сбросив с него ради сиюминутных выгод, ничего не желая знать о ее чувствах, жизни и страданиях, подобно тому, как давят ногой муравья, даже не удостоив его взглядом.

Между тем, кто не испытывал сострадания к несчастной? Когда Меттерних говорил России, Англии, Франции и Испании, что невозможно требовать от императора Франца, пожертвовавшего ради общей политики уже многим, чтобы он ограбил еще и собственную дочь, все присутствующие смущались, даже представители Франции и Испании. Россия требовала исполнения взятых обязательств. Англия думала, как трудно их нарушить. Людовик XVIII уступил бы что угодно, лишь бы ему пообещали удалить Мюрата, а Фердинанд VII требовал (скорее из духа семейственности, нежели из привязанности к сестре), чтобы бывшей королеве Этрурии предоставили хоть лоскут итальянской земли. Вследствие подобного расположения умов подумывали о сделке: вернуть ей Парму и Пьяченцу, а Марии Луизе отдать часть Папской области, с обратимостью наследства Святому престолу. Но католический дух времени и желание обеспечить процветание Святого престола, который не мог обойтись без Папской области в деле восстановления финансов, противились такому решению. Тем не менее присутствовала явная готовность договориться по большинству итальянских дел, даже по делу Мюрата.

Комиссия, разбиравшая швейцарские дела, нашла их весьма запутанными. Десять кантонов, новых, образованных из ранее подчиненных территорий, и старых, но одушевленных духом справедливости, требовали сохранения девятнадцати кантонов и подтверждения либеральных принципов Акта посредничества. Они противостояли девяти другим кантонам, составлявшим партию старого режима, в которую входили вперемешку аристократический кантон Берн и такие демократические кантоны, как Швиц, Ури и Гларус. Эти девять кантонов требовали, чтобы им вернули территории, которыми они некогда владели, то есть перевели кантоны Во, Аргау и Тичино в подчиненное положение.

Поначалу Францию хотели исключить из этих щекотливых переговоров, потому что в Швейцарии хотели уничтожить ее влияние так же, как в Германии и Италии. Но, что странно, и Берн, по преимуществу аристократический, и Люцерн, и Фрибур – кантоны, где более всего силен был революционный дух, выказали сильнейшую привязанность к Франции, к Франции Бурбонов, разумеется. Это расположение проистекало из того, что многие швейцарские военные некогда служили во Франции, приобрели там звания, почести, состояние и сохранили в отношении нее подлинную признательность. Они весьма недвусмысленно настаивали на том, чтобы французский представитель вошел в комитет, разбиравший швейцарские дела, и им невозможно было отказать. Представлять французскую миссию в этом комитете назначили герцога Дальберга.

Вмешательство Франции возымело превосходные последствия. Когда кантоны, громче всех выступавшие за возврат к старому режиму, увидели, что Талейран и Дальберг, хоть и стараются ради них, но не решаются утверждать, что нужно возвратить в подчиненное положение Во, Аргау и Тичино, они были немало смущены и сочли, что их дело проиграно. И потому, когда император Александр, верный своим либеральным воззрениям, настоял на сохранении девятнадцати кантонов и принципов Акта посредничества, а Франция не оспорила справедливости подобного заключения, Берн и его приверженцы начали уступать, и стало возможным найти разумное решение. Договорились, что девятнадцать кантонов будут сохранены, принципы гражданского равенства продолжат главенствовать во внутреннем режиме конфедерации, четыре-пять главных кантонов будут поочередно наделяться федеральной властью, а Берн получит возмещение за жертвы, которых от него требуют. Денежные компенсации за территории, которые нельзя было вернуть в подчиненное состояние, предоставлялись и другим кантонам-жалобщикам.

Таким образом, итальянские и швейцарские вопросы постепенно решались и даже были большей частью уже решены, за исключением неаполитанского вопроса. При таком положении вещей только Саксония и Польша оставались предметами озабоченности, причем дело настолько осложнилось, что приближалось, казалось, к общему конфликту.

Лорд Каслри продолжал попытки повлиять на прусских послов, дабы отделить их от короля и императора Александра. Меттерних, вынужденный приспосабливаться к тактике лорда Каслри, ему содействовал с сожалением, ибо уступка Саксонии дорого ему обходилась и крайне не нравилась австрийцам. Тем не менее пламенные просьбы лорда Каслри и холодные советы Меттерниха возымели некоторое действие. Их мощные доводы, предназначенные особенно для военных, находивших водворение России в низовьях Варты весьма опасным, произвели некоторое впечатление на пруссаков, которые не замедлили повлиять на своего короля. По крайней мере Александру показалось, что он заметил некоторое влияние, и он крайне огорчился, ибо если бы удалось рассорить его с Пруссией, он остался бы один против всей Европы. В таком случае он был бы унижен в глазах поляков и вынужден выслушивать упреки от своих собственных подданных.

В таком досадном положении Александр прибег к объяснению с Фридрихом-Вильгельмом наедине, пригласив его на обед, и облегчил душу, высказав всё с крайней горячностью. Он напомнил о клятвах в дружбе, которые они дали друг другу в начале 1813 года, в минуту воссоединения на Одере. Он напомнил о преданности, с какой он, Александр, несмотря на советы вернейших подданных остаться на Висле и вступить в переговоры с Наполеоном, стремился помочь германцам и освободить их. Он сказал, что без этой преданности германцы и сейчас оставались бы рабами, а Пруссия имела бы не более 5 миллионов подданных; что подобным поворотом фортуны они обязаны только своему единству; что все державы коалиции хотят воспользоваться этой переменой, правда, исключив русских, которым ею и обязаны. Он сказал, что запереть русских на Висле – значит оставить их без награды за пролитую кровь, ибо после Московской катастрофы Наполеон предлагал им Вислу и они могли вернуться домой, не губя еще 300 тысяч солдат в войне 1813 года, избавившись от Великого герцогства Варшавского и обеспечив себе Бессарабию и Финляндию. Но теперь уже, видно, не помнят об их решении перейти через Вислу, и австрийцы, которых пришлось силой вовлекать в европейский крестовый поход и которые не пролили и четверти крови, пролитой русскими, одни хотят пожинать плоды победы. Не имея ни одной сожженной деревни, они не хотят вознаградить русских за руины спаленной Москвы. Дипломаты только делают свою работу, но государи, исполненные чести, такие как Александр и Фридрих-Вильгельм, не должны позволять неблагодарным их рассорить. Они всегда удачливы, когда едины, и неудачливы, когда разобщены, и потому должны верить в союз и, ради счастья их народов и собственного счастья, жить и умереть союзниками.

Фридрих-Вильгельм был весьма восприимчив к соображениям порядочности и постоянства в дружбе; вдобавок он чувствовал, что Германия обязана императору Александру, ибо если бы тот последовал совету Кутузова и вступил с Наполеоном в переговоры после перехода через Березину, исход событий был бы совсем иным. Он выказал чувствительность и к поистине необычайной горячности Александра (по собственному рассказу Гарденберга), ибо с некоторым суеверием относился к дружбе с ним. Растроганный до глубины души, Фридрих-Вильгельм бросился в объятия Александра и поклялся ему в верности. Но Александр сказал, что верности короля недостаточно без верности его министров, а в ней у него есть основания сомневаться. Позвали Гарденберга, и разговор, начавшийся с королем, закончился с премьер-министром. С последним объяснение получилось столь же бурным, и, после тщетной попытки сопротивления, министр был вынужден сдаться и обещал поддержать политику Александра и Фридриха-Вильгельма.

Идея, которую они намеревались защищать сообща, сводилась к передаче России наибольшей части польских провинций при одновременной передаче Пруссии всей Саксонии. В своих романтически-честолюбивых планах Александр особенно стремился завладеть Варшавой, которую при последнем разделе передали Пруссии, дабы отделить голову от туловища и превратить несчастную страну в труп. Александр хотел получить оба берега Вислы, чтобы обладать Варшавой, то есть головой и сердцем туловища, которое намеревался воскресить, и достаточной территорией на левом берегу, чтобы столица нового государства не находилась на границе. По этим причинам он желал получить всё герцогство Познанское, то есть оба берега Варты.

Скрепив узы с Пруссией, снова договорились, что Россия перейдет через Вислу и получит ее левый берег, поднявшись по нему весьма высоко. Тем не менее в Пруссии она должна была зайти в направлении Варты настолько далеко, насколько далеко зайдет Пруссия в центр Германии, то есть в Саксонию. Этот пункт предстояло урегулировать после того, как будет покончено с вопросом о Саксонии, и в зависимости от успешности этих переговоров. Что касается Австрии, Александр намеревался оставить ей Галицию, которой она обладала после первого раздела, и вернуть части Польши, приобретенные ею при втором и третьем разделах и включавшие левый берег Вислы до Пилицы и правый до Буга. В своих целях Александр был прав, ибо без этих частей Варшава оказалась бы на границе. Но это как раз значило требовать у Австрии всю ее долю герцогства, которую договорились вернуть прежним участникам раздела. Правда, можно было смягчить требуемую от Австрии жертву оставлением ей соляных копей Велички, обладавших для нее огромной ценностью; можно было сделать Краков вольным городом; можно было, наконец, переуступить Австрии богатый и многонаселенный Тарнопольский уезд, образующий Восточную Галицию и отданный Наполеоном России в 1809 году.

Тем самым, вновь придя к согласию, Александр и Фридрих-Вильгельм сделались только тверже в намерениях и решительнее в речах. Гарденберг, которого лорд Каслри надеялся поколебать, пообещав ему Саксонию на указанных условиях, не смог скрыть от представителя Англии обновления уз между Пруссией и Россией. Он сам рассказал о сцене между Фридрихом-Вильгельмом и Александром, заявив, что никогда не видел ничего подобного и что перед такой сценой сопротивление было невозможно. Англичанин понял, что обманулся в своих расчетах, а расчеты Меттерниха оправдались, ибо последний притворился, что жертвует Саксонией только после того, как убедился, что Пруссия не выполнит условий, на которых ей ее уступят. Лорд Каслри обратился к Гарденбергу с пылкими упреками, сказав, что тот должен скорее подать в отставку, чем сдаться, но не заставил его это сделать, и Пруссия осталась связанной с Россией крепче прежнего.

Неожиданное происшествие еще больше выявило просчеты английской дипломатии и вызвало настоящий кризис. Пруссия демонстративно оккупировала Саксонию и послала туда гражданских уполномоченных для установления прусской администрации. Случайная огласка, ставшая неизбежным следствием этих неосмотрительных действий, довершила скандал и довела противников альянса до последней степени отчаяния.

Князь Репнин, российский губернатор Саксонии, покидая эту провинцию, которой управлял со всем благоразумием, счел должным обратиться к саксонцам с прощальным посланием и в обнародованной декларации прямо объявил, что они перейдут под управление Пруссии вследствие договоренности с Англией и даже с Австрией. Он заявил также, что страна их не подвергнется расчленению, что они останутся, как им и обещали, подданными одного государя; что государь этот, Фридрих-Вильгельм, известный своими добродетелями, обеспечит их права и позаботится об их благополучии, как он уже позаботился о благополучии своих многочисленных подданных;

что они, несомненно, должны сожалеть о старом короле, который в течение сорока лет обеспечивал им самый сладостный покой, но судьба произнесла свой приговор, и он надеется, что после справедливых сожалений о Фридрихе-Августе они будут верны Фридриху-Вильгельму и своей покорностью и преданностью выкажут себя достойными его благодеяний.

Само чистосердечие этой декларации и превосходные чувства, которые она выражала, произвели огромное впечатление на всех германцев, собравшихся в Вене. Лорда Каслри и Меттерниха засыпали вопросами. Их спрашивали, правда ли, что Саксония сделалась прусской провинцией и что торжественно объявленный в Вене конгресс созывался, тем самым, для совершения узурпации, не менее гнусной, чем узурпации, в каких обвиняли Наполеона. Волнение умов дошло до предела, и лорд Каслри, опасавшийся, что Англия неправильно поймет интригу, уступавшую Саксонию ради сохранения Польши, вместе с Меттернихом, ничуть не сомневавшимся в отвратительном впечатлении, которое такая политика произведет на австрийцев, поспешили опровергнуть утверждения князя Репнина. Они опровергали их в беседах и в газетных статьях, утверждая, что русский губернатор Саксонии выдал за действительное то, что еще даже не решено и зависит от весьма трудных переговоров, далеких от завершения. Русские и пруссаки с величайшей язвительностью отвечали, что это игра словами, что ничего, конечно, еще не подписано, но Австрия в ноте, означавшей обязательство, уже согласилась на включение Саксонии в состав Пруссии на условиях, которые были ею полностью выполнены, а Англия не опротестовывала это включение. В разгар всех этих препирательств и опровержений новое происшествие такого же рода еще более усилило всеобщее волнение. Стала известна адресованная полякам прокламация великого князя Константина, в которой он от имени своего брата Александра призывал их объединиться под древним знаменем Польши, дабы защититься от угрозы их существованию и правам.

Последняя манифестация довершила всеобщее отчаяние. Противники пруссаков и русских задумались о том, что подобной дерзости следует противопоставить нечто большее, нежели статьи в газетах и речи в венских салонах, и без колебаний стали говорить, что нужно срочно готовить войска и распорядиться ими так, чтобы сдержать честолюбцев, притязавших на своевольный раздел Европы. Больше всех волновались баварцы и австрийцы: первые – потому что упразднение столь важного государства, как Саксония, было устрашающим примером для всех государей конфедерации, вторые – потому что тесный союз Пруссии с Россией и водворение этих двух держав у подножия Богемских и Карпатских гор было самым тревожным сигналом для их безопасности.

Как ни велико было желание избежать войны и не прибегать к помощи Франции, что в случае разрыва становилось неизбежным, сейчас об этом уже следовало подумать. Лорд Каслри получил инструкции, переменившие его позицию и всё поведение. Действуя до сих пор на манер британских послов, ни во что не ставивших ганноверские интересы, дорогие скорее правящему семейству, нежели всей нации, он вовсе не считался с печалями германских государей и в вопросе Саксонии, казалось, забывал, что был послом не только английского, но и ганноверского короля. Он основывал свое поведение на предположении, что английский парламент куда больше дорожит Польшей, нежели Саксонией. Однако ему не могли позволить долго следовать подобной тактике. Принцу-регенту отправили из Вены немало писем, в том числе и принцы Кобургские – Эрнст и Леопольд. Во время последних войн они примкнули к России, служили в ее армиях, но не забыли своего долга в отношении главы дома, саксонского короля, всегда защищавшего их от Наполеона. И в эту минуту они с достойной восхищения преданностью вступились за его дело. Эрнст находился в Вене, где ежедневно давал отпор гневу и угрозам Александра, Леопольд поехал в Лондон, где готовился, по слухам, вступить в брак с принцессой Шарлоттой Английской. Оба дали принцу-регенту почувствовать, как опасно жертвовать Саксонией, и Георг, в свою очередь, настоятельно попросил Сент-Джеймский кабинет категорически приказать лорду Каслри защитить Саксонию. Приказ был отдан и дошел до Вены в первых числах декабря.

Он прибыл как нельзя более кстати. Обязав лорда Каслри переменить поведение, приказ фактически помог ему в этом, предоставив для объяснения перемены совершенно естественный мотив. Английский посланник согласился с Меттернихом в том, что нужно категорически отказаться от жертвы и выказать решимость противостоять обоим государям-союзникам всеми средствами. Князь Вреде, активный и весьма сведущий представитель Баварии, настаивал на энергичных решениях. Он, как мы уже говорили, предлагал от имени своего двора по 25 тысяч человек на каждые 100 тысяч австрийцев, и хотел, кроме того, договориться с Францией, ибо без нее баланс сил оставался равным. При равном количестве и предположительно равном качестве войск исход войны оставался неясен, а кроме того существовал риск годами безрезультатно уничтожать друг друга на глазах Франции, остающейся зрительницей конфликта, столь для нее приятного. Дабы сделать исход войны решающим, нужно было вовлечь в конфликт и ее, приняв 100 тысяч французов, которые окончат спор, напав на Пруссию через рейнские провинции или Франконию. Несомненно, следовало опасаться, что Франция запросит за помощь высокую цену, но французская миссия, хоть ее и не спрашивали, предложила помощь бесплатно, притом с величайшей настойчивостью.

Доводы, приведенные Баварией, стали решающими. Было бы безумием не принять помощи Франции, которая предлагалась бесплатно и должна была быть весьма эффективной, хотя все и делали вид, что испытывают в этом сомнения. Повсюду распространялся слух о наших вооружениях, спровоцированный Талейраном, и Вена была переполнена письмами, присланными из Парижа, в которых рассказывалось о том, что там происходит. Письма говорили о внутреннем состоянии Франции и о недовольстве, возбужденном политическим курсом Бурбонов, но все они, упоминая дурные настроения армии, добавляли, что сама армия значительно увеличилась, никогда еще не состояла из лучших солдат и при применении вне страны будет столь же грозна, как в дни самой блистательной славы. Письма, адресованные русским и пруссакам, были менее благожелательны в отношении Франции, а особенно в отношении Бурбонов, но те, что исходили от Веллингтона и Винсента, послов Англии и Австрии, хоть и признавали политические ошибки династии, в один голос хвалили французскую армию и прекрасное состояние наших финансов, быстрое восстановление которых казалось необъяснимым.

Сомневаться в действенности помощи, которую могла предоставить Франция, более не приходилось. Однако союзники не спешили признаваться ей, что замышляют кампанию друг против друга. К тому же было известно, что Бавария всегда сообщит Талейрану достаточно, чтобы тот оставался наготове. Вследствие чего план приняли к исполнению в марте 1815 года; в нем, не сказав Франции и слова, располагали ее силами как уже предоставленными.

Согласно этому плану, задуманному Шварценбергом и Вреде, 320 тысяч австрийцев, баварцев, вюртембержцев, баденцев и саксонцев должны были выдвинуться двумя армиями через Моравию и Богемию. Первая, численностью 200 тысяч человек, под началом Шварценберга, – через Моравию на Верхнюю Вислу, а вторая, численностью 120 тысяч, под началом Вреде, – через Богемию на Одер. В это же время 50 тысячам французов надлежало вступить во Франконию, дабы помешать обойти Богемскую армию, и еще 50 тысячам – в рейнские провинции, чтобы действовать в Вестфалии сообща с голландско-бельгийской армией. Не вызывает сомнений, что в этом случае Пруссия была бы сокрушена, а Россия – отброшена далеко за Вислу. Англия до окончания войны с Америкой избавилась бы от поставок войск, при условии содержания членов новой коалиции, за исключением французов, уже не нуждающихся ни в деньгах, ни в военной помощи. Все эти планы, которые предполагалось обдумать тщательнее, если дело дойдет до их осуществления, оставались тайной англичан, австрийцев и баварцев; последние могли их раскрыть французам неофициальным путем.

Опираясь на эти планы, Меттерних, наконец, категорически объяснился с русскими и пруссаками и в ноте от 10 декабря заявил, что, ввиду единодушного мнения государств Германии, окончательных решений Англии и всех крупных европейских держав и особого мнения Франции, ввиду, наконец, невыполнения условий, поставленных Пруссии в минуту снисхождения к ее желаниям, Саксония будет сохранена в ее нынешнем состоянии, за исключением некоторых территориальных жертв, которые сочтены необходимыми для улучшения начертаний прусской границы и станут наказанием за ошибки, допущенные королем Фридрихом-Августом.

Решения Австрии, на сей раз самые твердые, вызвали в Вене величайшее волнение. Так можно было выражаться, только приняв взвешенное решение дойти до последних крайностей, подсчитав ресурсы, подготовив средства и завязав альянсы. Впрочем, с первого взгляда было ясно, что Австрия, Англия и Франция пришли к согласию и приняли решение действовать сообща. А если союзники все вместе едва смогли одолеть Францию, что же будет, если Пруссия и Россия останутся одни против Франции, Австрии и Англии? Партия двух северных держав была проиграна. Пруссаки, против которых и была направлена эта манифестация, почувствовали сильнейшее раздражение.

Германские государи, как северные, так и южные, почти все собравшиеся в Вене, также решили обнародовать совместную декларацию, имевшую целью протест против аннексии Саксонии Пруссией. Один только государь отстранился от этого единодушия, то был сын короля Вюртемберга Вильгельм, служивший с французами в России и блестяще воевавший то с нами, то против нас. Он пленился очарованием великой княжны Екатерины, которую хотел сделать своей супругой, и примкнул к русской политике. Этот принц, обыкновенно не соглашавшийся с отцом, использовал всё свое влияние, чтобы помешать задуманной декларации. Он пригрозил мелким государям гневом Пруссии, если они поставят свою подпись, и ему удалось их уговорить. Тем не менее результат оставался прежним, и комитет по германским делам заявил, что приостанавливает свою деятельность, пока не будет решена участь Саксонии.

Перед лицом такого мощного сопротивления Александр согласился, наконец, хоть и с величайшим трудом, на некоторые уступки. В начальной экзальтации российский император думал потребовать всю польскую территорию. От этой мысли он уже отказался, но был полон решимости требовать и добиваться любой ценой территории, составлявшей основную часть Польши, то есть бассейна Вислы от Сандомира до Торна. И Александр почти выиграл это своего рода пари, которое держал против всей Европы как из самолюбия, так и из честолюбия и рыцарского духа. А потому он был готов к некоторым уступкам, коль скоро основа его притязаний была спасена.

Основную уступку ему предстояло сделать Пруссии в виде Великого герцогства Познанского. Если бы Александр забрал всю польскую территорию, он подошел бы к самому Одеру, ибо эта территория простиралась почти до места слияния Варты с Одером и оканчивалась неподалеку от Кюстрина, Франкфурта-на-Одере и Глогау. Тем самым он оставлял на правом берегу Одера лишь узкую полосу для Силезии и вклинивался в центр прусской монархии, что весьма тревожило германцев и самих пруссаков. Те из них, кто не столько уступал самолюбию, сколько учитывал здравые географические соображения, находили, что страна больше нуждается в укреплении от Торна до Бреслау, нежели в расширении от Виттенберга до Дрездена. Оставляя пруссакам герцогство Познанское, то есть бо́льшую часть бассейна Варты, им уступали прекрасную территорию, и становилось возможным наметить между Польшей и Пруссией удобную границу. Грозное острие, направленное в бок Пруссии, было бы перерезано, а польская граница из-за этого не искажалась, ибо вокруг Варшавы оставалась еще довольно обширная территория. Из двух с половиной миллионов поляков, которых Пруссия могла потребовать за свою долю Великого герцогства Варшавского, она получала около миллиона, и по крайней мере столько же нужно было взять в центре Германии. Теперь, если бы в Германии, как и в Польше, пришли к единству, можно было, отделив только часть Саксонии, вернуть Пруссию к обещанному ей состоянию 1805 года.

В отношении Австрии приходилось больше требовать, нежели уступать, что не облегчало дела. Но здесь притязания России были действительно обоснованными, при допущении, разумеется, принципа восстановления Польши в качестве отдельного королевства. Австрия по-прежнему владела Галицией, плодом первого раздела, и Наполеон никогда не думал ее у нее забирать, не считая 1812 года, когда он надеялся разгромить Россию и создать Польшу французскую. Когда затея потерпела крах, Галиция осталась у Австрии, и ни самым экзальтированным полякам, ни даже Александру не приходило в голову востребовать ее у Вены. Но имелись провинции на правом и левом берегах Вислы, до Пилицы с одной стороны и Буга с другой, которые Австрия приобрела при последнем разделе и которые забрал у нее Наполеон для учреждения Великого герцогства Варшавского. Если бы их вернули Австрии, она стала бы обладательницей бассейна Вислы до самых врат Варшавы. В таком случае уже невозможно было бы говорить о восстановлении Польши. Австрия это понимала, поэтому с ее стороны не ждали серьезных возражений. К тому же ей могли предложить довольно значимые уступки, о которых мы уже говорили.

Таким образом, Россия приняла решение окончательно уступить герцогство Познанское Пруссии, что обязывало последнюю быть менее требовательной в Германии, и постаралась полюбовно договориться с Австрией относительно ее границы с Польшей. Она дала совет Гарденбергу обратиться к Австрии с весьма умеренным ответом и сделала всё возможное, чтобы добиться своих главных целей без разрыва, губительного для нее и для Пруссии и, несомненно, скандального для всех.

При такой постановке вопроса стало возможно решить его мирным путем. Австрия, со своей стороны, пошла на некоторые уступки. После возвращения Тироля и Италии, о которых она и не мечтала при подписании Калишского, Райхенбахского и Теплицкого договоров, было неуместно протестовать против расширения России. Согласившись в принципе с восстановлением Польши, Австрия не могла удерживать бассейн Вислы до Пилицы и Буга, поэтому согласилась оставить за собой Вислу только до Сандомира. В Сандомире река Сан превращалась в границу Галиции – так возвращались к старым границам. Обсудили Краков, соляные копи и Тарнополь, и по всем этим пунктам Россия выказала большую сговорчивость. Она отдала территорию вокруг Кракова и предоставила нейтралитет этому городу, а также отказалась от обладания копями Велички и Тарнопольским уездом.

Чем бо́льшую сговорчивость выказывала Австрия в вопросе Польши, тем больше твердости она могла и хотела выказать в отношении Саксонии. В частности, она продолжала настаивать, что, поскольку основное условие, поставленное Пруссии, – примкнуть к Австрии и Англии в польском вопросе – не выполнено, Австрия может считать себя полностью свободной от обязательств. Она напомнила, что всегда жертвовала Саксонией наперекор себе, из чистого снисхождения и из желания единства, ибо упразднением Саксонии по германскому равновесию наносился жестокий удар. К тому же, добавляла Австрия, Англия, будучи лучше осведомлена, переменила свое мнение, и, поскольку она отказалась от жертвы, на которую вначале соглашалась, уже не позволительно думать о включении Саксонии в состав Пруссии. Австрия выказала категоричность в этом пункте и заявила, что согласится только на отделение некоторых территорий, которых будет довольно, чтобы наказать Фридриха-Августа, наилучшим образом прочертить границы прусской земли и исполнить взятое в отношении Пруссии обязательство вернуть ее к состоянию 1805 года.

Войдя в детали, Австрия приложила все старания, чтобы доказать, что Пруссия вовсе не нуждается в приобретении Саксонии. Она потеряла из-за Наполеона 4 миллиона 800 тысяч подданных из 10 без малого миллионов, то есть почти половину. С тех пор как члены коалиции победоносно перешли через Эльбу и Рейн, Пруссия фактически вернула себе около 1,5 миллионов подданных, вновь захватив Данциг, Магдебург, Вестфалию и прочие крепости. Тем самым, чтобы получить полное возмещение, ей нужны еще 3 миллиона 300 тысяч. Она может претендовать на 2 миллиона 500 тысяч за свою долю Великого герцогства Варшавского; на 500 тысяч за герцогства Анспах и Байройт, переданные Баварии в 1806 году; на 300 тысяч за увеличение, обещанное Ганноверу, и на 50 тысяч за возмещение Саксен-Веймарскому дому. Итого, на 3 миллиона 350 тысяч человек, которые вместе с 1,5 миллионами, уже полученными обратно, составляют 4 миллиона 850 тысяч, то есть даже чуть больше, чем она потеряла. А ведь Россия, отказываясь от герцогства Познанского, оставляет Пруссии миллион человек; да и провинции на левом берегу Рейна и герцогство Бергское на правом берегу включают не менее 1 миллиона 600 тысяч. То есть остается найти только 750 тысяч. Легко можно подчинить Пруссии еще нескольких второстепенных государей и собрать таким образом 200 тысяч подданных. Ганновер готов пожертвовать обещанными ему 300 тысячами. Следственно, остается найти еще не более 200–300 тысяч подданных и, взяв их в Саксонии, население которой составляет 2 миллиона 100 тысяч человек, оставить последней ее состояние почти в целости.

Расчеты, породившие впоследствии немало упреков Венскому конгрессу в том, что он делил народы подобно стадам, вызвали бурное возмущение пруссаков. Они категорически отвергали точность таких расчетов и предавались оценкам, сколь недопустимым, столь и трудно-опровержимым. Без авторитета, сведущего и наделенного властью произнести последнее слово, прийти к согласию было невозможно, ибо расходились во мнениях не только о количестве, но и о «качестве» людских ресурсов. Говорили, что поляк из окрестностей Познани, оставленной Россией Пруссии, стоит больше, чем поляк из окрестностей Клодавы или Сомпольно, ею удержанных, а бывший француз из Экс-ла-Шапели или Кельна – несравнимо больше, чем поляк из Калиша или Торна, на которого его меняют.

Потому задумали, помимо главного комитета из пяти членов, разбиравшего все первостепенные вопросы, сформировать особую комиссию для изучения выдвинутых с той и другой стороны оценок и вынесения по ним компетентного решения.

Лорд Каслри в последние дни декабря побеседовал с Талейраном и представил ему формирование этой комиссии как способ выйти из затруднения и спасти саксонский вопрос, сведя его к цифрам. Талейран не выдвинул возражений против создания оценочной комиссии, но отвечал британскому полномочному, что трактовать вопрос таким способом – значит его принижать и правильнее было бы говорить о принципах, а не о цифрах. Затем, вернувшись к своей излюбленной теме, теме наследственного права, он предложил лорду Каслри заключить между Австрией, Англией и Францией краткую, но точную конвенцию, посредством которой эти три державы договорятся поддерживать существование Саксонии в принципе, разве что при уступке ее некоторых частей Пруссии. Лорд Каслри немедленно отпрянул, как человек, на которого совершили внезапное нападение. «Вы предлагаете мне альянс, – сказал он Талейрану. – Альянс предполагает войну, а войны мы не хотим и решимся на нее только в крайнем случае. Когда придется думать о войне, тогда мы и обсудим средства ее ведения и союзы, из них вытекающие».

Получив отпор, Талейран не стал настаивать. Договорились сформировать оценочную комиссию и решили включить в нее и Францию.

Идея создания оценочной комиссии получила одобрение всех заинтересованных сторон, но когда зашла речь о том, чтобы допустить в нее французского комиссара, возникли возражения. Ведь это означало отказ от обещания без Франции распоряжаться всеми территориями, которые у нее отобрали, обещания, повторенного в Вене в первые дни конгресса. Правда, позднее пришлось всё устраивать вместе с Францией, ибо притязание решать в Европе что-либо окончательно без ее участия быстро выказало всю свою смехотворность и неосуществимость. Но по главным территориальным вопросам всё же не отклонились от тайного обязательства действовать исключительно в рамках четверки. Меттерниху и лорду Каслри пришлось бы признаться, что в своей глубокой обеспокоенности они полностью посвятили Францию в дело Саксонии и теперь неуместно ее отстранять. Они не решились на такое признание, а поскольку Пруссия резко возражала против введения в дело последней инстанции, не настаивали больше и не включили французского комиссара в оценочную комиссию.

Лорд Каслри не осмелился сам сообщить новости Талейрану; он поручил это своему брату лорду Стюарту, послу Англии в Берлине, явившемуся в здание посольства с множеством извинений и смущенных объяснений. Талейран, не намеренный шутить, когда речь шла о роли французской миссии в Вене, сухо спросил у брата лорда Каслри, кто возражал против принятия Франции в комиссию, и с горькой иронией заметил, что, скорее всего, ее участия не захотели союзники. Когда лорд Стюарт простодушно признал влияние союзников, Талейран, вне себя, резко ответил: «Поскольку вы еще шомонские союзники, оставайтесь в своем кругу. Французское посольство сегодня же покинет Вену, и всё вами сделанное останется ничтожным и для него, и для принесенных в жертву заинтересованных сторон. Европа узнает о том, что произошло, Франция узнает о роли, которую ее хотели заставить играть, а Англия узнает, как слабо и непоследовательно выступал ее представитель. Она узнает, что после фактической сдачи Саксонии и Польши он отверг помощь, которая могла спасти их обеих». Эти слова, угрожавшие лорду Каслри, обещая ему серьезные затруднения в британском парламенте, чрезвычайно взволновали лорда Стюарта, и он побежал предупредить брата о надвигавшейся буре. Хотя лорд Каслри и не принял угрозы Талейрана всерьез, опасения возможных последствий придали ему храбрости в отношении союзников, которой ему поначалу не хватало. Он снова собрал их, заявил, что не возьмет на себя подобной ответственности перед Англией, получил поддержку Меттерниха, и французского комиссара приняли в комиссию вопреки пруссакам. Любезная записка лорда Каслри уведомила об этом Талейрана в тот же вечер.

Представителем Франции в оценочной комиссии выбрали Дальберга. Комиссия собралась 31 декабря. Изложить притязания России и Пруссии поручили русскому представителю, и это было тем более уместно, что после достижения согласия с Австрией относительно границ Галиции и оставления герцогства Познанского Пруссии, Россия казалась незаинтересованной в поставленном вопросе. Ее представитель говорил от имени двух держав и обнародовал следующие выводы. В качестве возмещения за потери Пруссия получит, помимо герцогства Познанского, всю Саксонию. По словам российского комиссара, невозможно было сделать меньшее, чтобы вернуть Пруссию к состоянию 1805 года и выполнить взятое в ее отношении обязательство. Король Саксонии будет перемещен на берега Рейна, и Пруссия предоставит ему территорию, населенную 700 тысячами жителей, с Бонном в качестве столицы. Вдобавок король получит один голос в сейме. Будучи помещен среди католического населения и на границе с Францией, этот государь предотвратит всякое соприкосновение Франции с Пруссией. Польша получит от российского правительства отдельную администрацию и дальнейшие приращения за счет бывших польских провинций, ныне принадлежащих России. Всё это осуществится по воле императора России, оставляющего на свое усмотрение организацию королевства, которое сам и возглавит. Император будет отныне носить титул русского царя и польского короля. Другие державы, участницы раздела Польши, сохранившие по мирному договору польские провинции, также обязуются дать им администрацию, способную обеспечить провинциям гражданскую независимость и государственное устройство, сообразное нравам жителей, а также отношение, благоприятствующее их торговым и сельскохозяйственным интересам.

Этот план был последним усилием, которое предпринял Александр ради своего союзника прусского короля, дабы обеспечить ему Саксонию. Но было совершенно очевидно, что он не станет поддерживать свои предложения до последней крайности, будучи удовлетворен в том, что касалось его самого. Продолжение и обсуждение предложений перенесли на 2 января.

Первого января лорд Каслри получил весьма важное известие, совершенно переменившее ситуацию. Англия подписала мир с Соединенными Штатами и теперь могла перевести все свои войска на европейский континент. Война с Америкой весьма ее беспокоила, и все силы, не занятые защитой Нидерландов, она использовала там. Избавившись от этой заботы, Англия была в состоянии собрать в Голландии к весне 1815 года 80 тысяч человек и тем самым предоставить новой коалиции (если таковую против Пруссии и России придется формировать) широкий контингент.

Второго января оценочная комиссия собралась вновь, чтобы обсудить предложения императора Александра. На сей раз защищать общий план взялись пруссаки. Обстановка для них сложилась самая опасная. Это была их последняя попытка добиться Саксонии, и в случае отказа им оставалось только прибегнуть к силе. Их комиссары соединяли с огромным личным воодушевлением всё воодушевление военных, во множестве собравшихся в Вене и не перестававших с невероятным бахвальством твердить, что они одни спасли Европу и потому не должны ни в чем встречать отказа; что Саксония – это их завоевание; что они завоевали ее в Лейпциге в ужасных сражениях 16–18 октября 1813 года; что при поддержке русских братьев по оружию они не позволят похитить у них цену их крови; что они трудятся не ради одной Пруссии, а ради Германии, ибо каждое новое увеличение Пруссии есть шаг к германскому единству, которое может совершиться только через Пруссию и во главе с ней.

Под влиянием этих подстрекательских речей прусская миссия предалась на комиссии всей пылкости своих чувств. Прекрасно понимая, что их смелые утверждения и притязания встретят сопротивление, пруссаки пришли в крайнее раздражение и дошли до заявления, что при необходимости Пруссия будет добиваться выполнения требований силой оружия. При таких словах лорд Каслри, гордый англичанин, удивленный подобным отношением людей, которым он так помогал, отверг угрозы Гарденберга и заявил, что Англия не потерпит принуждения и на войну ответит войной. Выйдя из себя, он удалился в волнении, ему не свойственном, и отправился облегчить душу туда, где, как он знал, найдет сочувствие, то есть во французскую миссию. Забыв про шомонских союзников, он рассказал Талейрану о происшедшем и повторил, что Англия не потерпит подобной заносчивости. Освободившись от бремени войны с Америкой, лорд Каслри обрел всю свою энергию и выказал готовность скорее бросить вызов самым крайним последствиям, нежели уступить надменности пруссаков и русских. Его ловкий собеседник выслушал английского министра, искусно польстил его чувствам и напомнил, о чем говорил несколькими днями ранее: небольшое письменное соглашение между Англией, Францией и Австрией поможет осадить приступы русской и прусской гордыни. «Изложите ваши мысли на бумаге», – отвечал лорд Каслри, и Талейран, не заставляя дважды просить себя, взял в руки перо. Обсудив вопрос со всех сторон, они составили проект конвенции, посредством которой Австрия, Франция и Англия обязывались предоставить для совместных действий по 150 тысяч человек, если защита европейского равновесия навлечет на них врагов, которые не назывались, но которых не было нужды называть. Лорд Каслри отбыл с проектом, пообещав вернуться на следующий день, после того как повидается с Меттернихом.

Талейран достиг вершины желаний. Французская миссия, почти ничего не значившая по прибытии в Вену, теперь была призвана сыграть важную роль в расформировании Шомонского альянса и формировании альянса нового, назначавшегося для защиты принципа наследственного права. Вернуть Франции решающую роль и добиться распада коалиции значило добиться превосходных результатов.

Лорд Каслри не терял времени, ибо ему уже слышались в парламенте крики, упрекавшие его в том, что он пошел на поводу Пруссии и России. Он повидался с Меттернихом, нашел его готовым, как и он сам, отбросить предрассудки бывшего члена коалиции и опереться на Францию, дабы сдержать неблагодарных и требовательных союзников. Условившись с ним обо всех пунктах, лорд Каслри вернулся на следующий же день, 3 января, и принес Талейрану выработанный со знанием дела проект. Проекту постарались придать миролюбивый и, главное, оборонительный характер. Ни на кого нападать не собирались, но если одна из трех договаривающихся сторон подвергалась нападению других европейских держав за то, что добросовестно и без всякой корыстной цели поддерживала план европейского равновесия, Франция, Англия и Австрия обязывались предоставить по 150 тысяч солдат для обороны атакованной стороны. К договоренностям, развитым в нескольких статьях, лорд Каслри пожелал добавить еще одну, которая была, по его мнению, необходима и ни у кого не могла вызывать возражений. Вот о чем шла речь.

Поскольку стороны действовали в охранительном духе и служили священному принципу удержания на тронах легитимных монархов, они заранее заявляли, что если воспоследует война, они будут считать себя связанными Парижским договором и обязанными урегулировать состояние и границы держав в соответствии с его принципами и его текстом.

Здесь Талейран, в свою очередь, попался в ужасную ловушку. Если бы изначально он не так скоро и громко выступил за Саксонию, если бы не предлагал свою помощь столь пылко, а подождал, пока у него ее попросят, ему могли бы не навязать такого условия и, вероятно, даже не предложили бы. Но после того как он поспешил высказаться в пользу Саксонии и разругал все кабинеты за хладнокровие, ему уже нельзя было отступать, когда его поймали на слове, и, после многократных заявлений о том, что Франция выступает в защиту принципа, признаваться, что в некоторых случаях она может подумать и о своих интересах! От него отвернулись бы и тотчас договорились бы с Пруссией и Россией, уступив им всё, чего они желали. Правда, беда была бы невелика, ибо политика, которую вели Пруссия с Россией, не являлась для нас невыгодной: Саксонский дом оказался бы на Рейне и стал нашим соседом вместо Пруссии. Но, повторим, отступить было невозможно, следовало принимать соглашение от 3 января вместе со статьей, которая в случае новой войны обязывала нас принять за основу будущего мира договор от 30 мая. Талейран поставил подпись без единого замечания, не подумал даже попросить, чтобы взамен ему обещали хотя бы низложить Мюрата, в чем Людовик XVIII был заинтересован куда больше, чем в спасении короля Саксонии. Но французский полномочный опасался хоть на минуту задержать результат, которого так добивался, и договор, столь желанный французской миссии, но столь бесполезный для династии и только льстивший ее предрассудкам, был подписан в ночь на 4 января и датирован 3-м.

Заключение конвенции свершилось в глубокой тайне, дабы не дать пруссакам и русским повода поднять шум и довести дело до войны, а также дабы враги коалиции не возрадовались ее скандальному распаду. Однако тайну открыли Баварии, Ганноверу, Нидерландам и Сардинии, которые заслуживали присоединения. И действительно, князь Вреде от Баварии и граф Мюнстерский от Ганновера поспешили присоединиться к коалиции. Нидерланды и Сардиния присоединились несколько дней спустя, но существование конвенции осталось неразглашенным.

Поскольку следовало согласовать план военных операций между Австрией, Баварией и Францией, которые были наиболее склонны к активному участию в войне, в Вене выразили желание получить для содействия разработке плана способного французского генерала, питавшего нужные чувства. Талейран подумал о генерале Рикаре, попавшем в опалу при Империи из-за неудавшейся монархии маршала Сульта в Португалии, выдающемся офицере, весьма достойном присутствовать на конгрессе, где собрался весь высший свет Европы. Талейран тотчас затребовал генерала у Людовика XVIII, сообщив ему о заключенном договоре.

Хотя тайна зарождения новой коалиции тщательно соблюдалась, в речах дворов Англии, Франции и Австрии появилось согласие, которое не позволяло усомниться в том, что они сговорились и решились держаться одной позиции. Другим, не менее многозначительным признаком стала позиция Баварии. Все германские государства, даже северные, разделяли ее чувства, но только она, благодаря силе, которую обрела в последние пятнадцать лет, и своему географическому положению, которое позволяло ей избежать ударов Пруссии, осмеливалась вслух заявлять свой образ мыслей и вести речи о войне. Пруссаки могли кричать и угрожать сколько угодно – им соглашались уступить только некоторые части Саксонии, для оформления границ и наказания Фридриха-Августа. Однако, соглашаясь на некоторое сокращение земель в Саксонии, никто не допускал их полной конфискации в пользу Пруссии, и на этот счет со всей очевидностью вынесли твердое решение, пренебрегать которым было опасно. Неосмотрительные прусские военачальники были весьма к этому склонны, но король этого не хотел, да и Александр не поддержал бы их дерзости. В результате пруссаки и русские, хоть и продолжали требовать всю Саксонию, но не удержались и вступили в дискуссию о цифрах, инициированную Австрией. Та постаралась доказать, что с учетом возврата территорий в Польше, Вестфалии и рейнских провинциях, Пруссия может претендовать не более чем на 300–400 тысяч жителей Саксонии. Прусские дипломаты вступили в спор, противопоставили оценкам Австрии свои собственные и утверждали, что им понадобится больше половины Саксонии – не только в территории, но и в населении.

Весь январь посвятили обсуждениям такого рода. Одно обстоятельство ускорило их завершение. Следуя своему обыкновению, британский парламент должен был собраться в феврале. Лорда Каслри призывали коллеги, дабы объяснить и оправдать дело, непонятное для публики и даже в глазах сведущих людей запятнанное упреком в непостоянстве, ибо прежде чем защищать Саксонию, он поначалу хотел ею пожертвовать. Лорд Веллингтон должен был покинуть парижское посольство и прибыть в Вену на смену лорду Каслри. Последний не хотел уезжать из Вены, пока не будут решены основные вопросы и получены результаты для сообщения парламенту. К тому же его нетерпение разделялось всеми. Государи, как те, кто пользовался гостеприимством, так и те, кто его оказывал (последним оно обошлось уже в 25 миллионов), устали от череды фривольных празднеств и напряженных дискуссий. Они целых два года провели в тревогах ужасной войны и самой бурной дипломатии. Им не терпелось вернуться домой, заняться собственными делами, насладиться миром и дать насладиться им своим народам. Конец долгой борьбе кладет обыкновенно не разум, а усталость. И потому все стремились достичь согласия, в течение двух месяцев перед тем ведя дело к шумному разрыву и новой войне.

Меттерних, Талейран и лорд Каслри, понимая, что Пруссия почти побеждена, договорились осуществить под руководством князя Шварценберга, представлявшего австрийские военные интересы, разделение Саксонии, которое могло бы, не уничтожив королевство, удовлетворить прихоти его соседки. Поначалу они договорились отсечь от королевства наибольшую часть на правом берегу Эльбы, в том числе Верхний и Нижний Лаузиц. В самом деле, настоящая Саксония находилась скорее на левом берегу Эльбы, а правый берег составляли в основном аннексированные провинции. Тем не менее, забирая Верхний и Нижний Лаузиц, Саксонии сохраняли ту ее часть, которая располагалась вдоль Богемских ущелий, то есть Бауцен и Циттау. Затем договорились уменьшить ее слева от Эльбы в Миснии и Тюрингии, то есть на равнинной местности, наиболее пространной и наименее населенной, и оставили ей гористую местность, не только наиболее промышленно развитую, но и наиболее интересную Австрии, вдоль границы которой она располагалась. Поначалу у несчастной монархии хотели забрать не более 400–500 тысяч жителей, но по настоянию лорда Каслри, стремившегося вновь добиться дружбы пруссаков и поскорее завершить дело, согласились пожертвовать 700 тысячами жителей; то есть у Саксонии отнимали треть населения и почти половину территории. Позиции на Эльбе были еще важнее, чем территория. Из-за одной из них, из-за Торгау, разгорелись горячие споры. Отдав Виттенберг, отдавать и Торгау, который по известному совету Наполеона стал главной крепостью Верхней Эльбы, было опасно. Шварценберг и Талейран пытались возражать, но уступили, оставшись без поддержки лорда Каслри. Наконец утвердили план, по которому Пруссии передавались, помимо Виттенберга и Торгау, половина саксонской территории и треть ее населения. Правда, главные города и самая богатая часть Саксонии оставались у Фридриха-Августа.

План был представлен оценочной комиссии в первых числах февраля. Было очевидно, что план этот согласован и русские и пруссаки не добьются большего, даже рискуя рассориться. Взятые в отношении Пруссии обязательства были выполнены, и с лихвой, ибо произвели ее восстановление в рамках 1805 года и намного лучше наметили некоторые отрезки ее границ. Саксонию перевели в иерархии германских государств из второго в третий ранг. Вдобавок Россия, оставив герцогство Познанское и не побоявшись войны ради Пруссии, исчерпала на этом свою преданность. Пруссия это почувствовала и решила уступить. Тем не менее один пункт оставался для нее очень важным, потому что был связан с самолюбием прусских военных и с выгодой прусских коммерсантов. Речь шла об обладании знаменитым городом Лейпцигом. Приобретение Лейпцига стало бы для гордости пруссаков наградой за унижение, которое им приходилось перенести при оставлении Саксонии.

Соответственно, 8 октября Пруссия представила ноту, в которой, впервые произнеся слово «согласие» в отношении предложенной сделки, просила, чтобы ей предоставили Лейпциг, ссылаясь на то, что получила наименее богатую и населенную часть Саксонии, содержавшую только один большой город.

Как обычно случается, последний день стал самым бурным. Король встретился с лордом Каслри, пожаловался на то, что его хотят обесчестить и сделать невозможным его возвращение в Берлин, заставляя оставить Саксонию после того, как он ее занял. В заключение Фридрих-Вильгельм заговорил о Лейпциге как единственно возможной компенсации за подобное унижение. Нетрудно было ему ответить, что это его вина, ибо он занял Саксонию необдуманно и должен сердиться за это осложнение только на себя. Лорд Каслри поделился с союзниками жалобами Фридриха-Вильгельма, но, помимо того, что англичане предпочитали, исходя из своих торговых интересов, чтобы Лейпциг принадлежал маленькому, а не большому государству, британский министр встретил такое противодействие этому пункту, что не счел возможным настаивать. Договорились только предоставить Пруссии еще что-нибудь. Англия пожертвовала от Ганновера 70 тысяч человек из доли в 300 тысяч, которые должна была отдать ей Пруссия, и еще 50 тысяч из доли Нидерландов, а Александр, желая полного умиротворения, пошел на еще более значительную жертву. Он всегда хотел, чтобы Краков, по причине его морального значения, и Торн, по причине его значения военного, остались вольными и нейтральными городами. Ныне он отступился от последнего притязания и согласился отдать Торн Пруссии, которая получала в результате все крепости Нижней Вислы – Торн, Грауденц и Данциг, уже получив все крепости Эльбы – Торгау, Виттенберг, Магдебург и другие. Такой ценой Лейпциг был оставлен Саксонии, а Пруссия согласилась, наконец, с предложенным устройством.

С этой минуты главные трудности конгресса были разрешены, и хотя оставшиеся вопросы требовали усилий и даже жертв, ни один не мог довести до войны, а потому государи уже готовились удалиться, предоставив остальные заботы своим послам.

Однако в отношении Саксонии нужно было победить последнюю трудность, которой не следовало пренебрегать, каково бы ни было могущество бывших членов коалиции. Состояла эта трудность в том, чтобы добиться согласия короля Фридриха-Августа. Мягкий и добродушный государь, находившийся в плену в Берлине, принял решение ни за что не соглашаться с тем, что будет сделано против него, особенно если его дом захотят поместить не в Саксонии. А ведь согласно принципам, положенным тогда и во все времена, правильно и бесповоротно может быть приобретено лишь то, что законный государь добровольно и свободно передает другому. Эти принципы, которые взял на вооружение Талейран с намерением применить их позднее к Мюрату, сообщили королю Саксонии подлинную моральную силу, и в эпоху, когда стремились выйти из революционной нестабильности, все приобретатели новых земель доискивались свободного согласия бывших собственников. Чтобы получить согласие короля Саксонии, решили вернуть ему свободу и привезти его в Австрию. Но не в Вену, где он мог найти и защитников, и грабителей, а в Пресбург. Туда же решили направиться и главные представители защищавших его дворов – Талейран, Меттерних и Веллингтон (сменивший лорда Каслри).

В отношении остальных вопросов согласие было почти достигнуто, за исключением касавшихся Италии. Основание Королевства Нидерландов, уже оговоренное Англией в Шомоне и Париже, было окончательно постановлено в Вене. Принц Оранский, представлявший этот дом, получил титул короля Нидерландов и объединил под своим скипетром Бельгию и Голландию. Поскольку не хотели, чтобы Люксембург и Майнц сделались прусскими крепостями, будущему королю Нидерландов отдали герцогство Люксембургское вместе с крепостью, которая осталась федеральной, а Пруссии возместили ущерб наследственными землями принца Оранского, которыми она воспользовалась для обмена с домом Нассау. Вследствие этих мер Франция оказалась граничащей с Пруссией только на небольшом отрезке от Саргемина до Тьонвиля.

Произвели еще несколько обменов, чтобы лучше обустроить территорию Пруссии. Под наименованием рейнских областей она получила бывшие церковные курфюршества Кельн и Трир и герцогство Жюльер, составлявшие с 1803 года владения Франции на левом берегу Рейна. От наших владений на этом берегу оставался еще Верхний Пфальц, то есть местность между Рейном и Мозелем от Лаутербурга до Вормса и от Рорбаха до Крейцнаха. На этот счет больших затруднений не видели, потому что Австрия и Пруссия договорились считать Мозель разделительной линией между прусской и австрийской территориями. Пфальц уступили Баварии, а то, что осталось от территории курфюрста Майнцского, – дому Гессен-Дармштадт, включенному, естественно, во всеобщую реставрацию вместе с домом Гессен-Кассель. Отданный Гессен-Дармштадтскому дому, Майнц становился федеральной крепостью, в которой германские государства собирались держать объединенный гарнизон. Гессен-Дармштадт, в свою очередь, уступил Пруссии бывшее герцогство Вестфальское, так что Пруссия, уже наделенная герцогством Бергским, приобрела от Рейна до Эльбы территорию, прерываемую только мелкими германскими княжествами, от нее зависимыми.

С королем Дании обошлись ненамного лучше, чем с королем Саксонии. Верный Франции, потому что принципы мореплавания связывали его с ней против Англии, Фредерик VI действовал лояльно и, будучи вынужден оставить нас после наших поражений, сделал это без всякого двуличия. Но, не получив в эпоху насилия награды за достойное поведение, он лишился Норвегии, которую отдали Бернадотту, пообещав ему взамен Шведскую Померанию с крепостью Штральзунд и островом Рюген. Фредерик прибыл в Вену требовать выполнения обещания, вел себя скромно и с достоинством и крайне сдержанно защищал свои неоспоримые права. Хотя его правоту и признали, им вовсе не занимались и даже не пустили на конгресс его представителей. Известный девиз «Горе побежденным!» никогда еще не оправдывался столь полно. Отняв у Французской империи 32 миллиона подданных, не нашли, чем воздать этому государю за то, что похитили у него ради общего, как было сказано, блага, ибо передачу Бернадотту Норвегии сочли общим благом. Более того, не были уверены, что сумеют обеспечить королю Дании даже ничтожное возмещение в виде Шведской Померании. Бернадотт отказывал в нем под предлогом того, что коалиция не выполнила обещания уступить ему Норвегию, ибо норвежцы оказывали сопротивление.

Несправедливость, вероятно, свершилась бы сполна, если бы не желание Пруссии заполучить Шведскую Померанию. Прусский двор подыскивал обмены, чтобы обеспечить себе непрерывность территории от Рейна до Немана. Так, он уступил Люксембург Оранскому дому в обмен на его наследственные владения, а эти владения уступил дому Нассау в обмен на несколько анклавов в Гессене. Часть бывшего курфюршества Майнцского Пруссия выменяла у дома Гессен-Дармштадтского на герцогство Вестфальское. Наконец, она хотела получить Шведскую Померанию, чтобы полнее обладать устьями Одера и берегами Балтики от Мекленбурга до Мемеля. Взамен Дании предлагалось герцогство Лауэнбург, которое Пруссии уступил Ганновер и которое примыкало к территории Гольштейна. Но Дания не находила в Лауэнбурге ни эквивалента Шведской Померании, ни выполнения обещания, торжественно данного ей на предмет возмещения за Норвегию, а потому задумала исправить дело с помощью нескольких миллионов, ибо территория нужна была ей любой ценой, даже за деньги. Король Дании, отчаявшись и рассудив, что территория, смежная с землями Гольштейна, лучше, чем удаленная и к тому же ненадежная территория Шведской Померании, покорился, наконец, предложениям Пруссии.

Достоинствами ее государя и народа, недвуличным поведением, положением стража Зунда, делавшим ее более необходимой для европейского равновесия, нежели многих других, Дания заслуживала лучшего обхождения. Но она была из партии побежденных, и если побежденные Наполеоном имели хоть какой-то шанс тронуть его сердце, то побежденные державами, занятыми исключительно собственными интересами и не обладавшими ни сердцем, ни стыдом, не имели ни единого шанса. Ведь в собрании каждый из членов всегда перекладывает вину за те действия, которых следует стыдиться, на само собрание.

Наконец, Пруссия, завершая свои труды по обмену, признала за Баварией, которая жестоко ее оскорбила, княжества Анспах и Байройт, расположенные во Франконии, и бывшие прусские владения, чтобы получить взамен Великое герцогство Бергское, прежде ей принадлежавшее.

Благодаря этим договоренностям Пруссия обеспечила себе наилучшие территории. Она простиралась почти беспрерывно от берегов Мааса до берегов Немана, немного расширялась в Саксонии, была окружена Силезией и Старой Пруссией вследствие реституции герцогства Познанского и обеспечена крепостями на протекавших по ее территории реках: Торном, Грауденцем и Данцигом на Висле, Бреслау, Глогау и Штеттином на Одере, Торгау, Виттенбергом и Магдебургом на Эльбе, Кобленцем и Кельном на Рейне.

Во всем, что касалось севера Европы, пришли к согласию. Принципы нового устройства Германии были выработаны. Австрия, которая во всем, что ее касалось, проявляла редкую осмотрительность, отказалась от восстановления германской короны и предпочла ей вечное председательство в сейме. Правда, оставался нерешенным один из важнейших вопросов, которому предстояло в будущем привести к серьезным трудностям: вопрос о военном командовании силами конфедерации.

Все предпочли упрощенный прежний сейм под постоянным председательством Австрии. Вместо разделения на несколько уровней и бесконечное число вотирующих, решили соответствовать указаниям времени и сосредоточить голоса, как сосредоточили суверенитеты. Учредили постоянную ассамблею из 17 конфедератов, в которой каждый обладал одним голосом, какова бы ни была держава, только объединили совсем мелких принцев в несколько групп с одним голосом. Четыре оставшихся вольных города – Франкфурт, Бремен, Любек и Гамбург – вместе обладали одним голосом. Помимо постоянной ассамблеи, заседавшей во Франкфурте и решавшей текущие дела, учредили и всеобщую, из 69 вотирующих членов, где при голосовании по фундаментальным законам или главным интересам федерации каждый получал количество голосов, пропорциональное его важности.

Новое устройство германской конфедерации соответствовало, следует признать, стиранию социальных различий и уменьшению числа мелких суверенитетов, то есть упрощению общества. Члены конфедерации сохраняли суверенность, могли иметь армии, представителей в различных европейских государствах, но не могли вступать в альянсы, противоречившие федеральному пакту или безопасности конфедерации, и обязывались, для обороны общих интересов, обеспечивать контингент, соответствовавший их относительной силе.

Идеи были здравыми, и их следует отнести к лучшим решениям конгресса. В феврале все соглашения были либо заключены письменно, либо почти завершены, ибо, наряду с великими вопросами, которые едва не привели ко всеобщему столкновению, велась и постоянная работа по подготовке второстепенных решений. Закрепив достигнутые результаты в отдельных договорах между заинтересованными сторонами, решили взять из них всё, что составляло общий и постоянный интерес, и заключить всеобщий договор, который должны были подписать, в качестве арбитров и гарантов, государства-участники Парижского мира и остальные государства, представленные в Вене как заинтересованные и вовлеченные стороны. Именно этот договор и был обнародован впоследствии под наименованием Заключительного акта Венского конгресса.

Труд по составлению общего договора, начатый в феврале 1815 года, мог быть окончен только несколько недель спустя. Тем временем пытались решить последние вопросы, представлявшие еще какие-то сомнения. В их числе был и вопрос о Швейцарии. Он весьма сильно занимал особую комиссию, которой был поручен, и, в частности, три державы, которые исподволь вмешивались в его решение, – Россию, Австрию и Францию. Мы уже знаем, что они воспротивились возвращению новых кантонов в подчиненное состояние и приняли за основу сохранение девятнадцати кантонов, учрежденных Актом посредничества. Францию, к помощи которой взывали бернцы и жители Люцерна, Ури, Швица и Унтервальдена, представлял, к счастью, человек весьма просвещенный, герцог Дальберг, и ему удалось дать понять, что допустима только такая основа, ибо невозможно привести Во, Аргау, Санкт-Галлен и другие кантоны в их прежнее состояние без отвратительной гражданской войны, которой Европа ни за что не потерпит. Потому принцип девятнадцати кантонов был принят бесповоротно. Тем не менее кантон Берн был некогда столь обширен и богат, а ныне столь невелик и беден, что было бы справедливо и осмотрительно предоставить ему некоторую компенсацию. От императорской Франции, униженное состояние которой служило теперь всеобщему согласию, остались еще по эту сторону Юры незанятые территории – Поррантрюи и бывшее епископство Базельское. Там и подыскали компенсацию, которую поспешили предложить Берну и которую он в конце концов принял. Кроме того, решили, что новые кантоны выплатят старым, которые обеднели, отделившись от них, денежную компенсацию. Новые кантоны, довольные тем, что спасают свое существование такой ценой, согласились, и таким образом все трудности, касавшиеся территориальных интересов, были сглажены. Кроме того, потребовали, чтобы в федеральном пакте были провозглашены и закреплены принципы гражданского равенства – как между кантонами, так и между классами граждан. Наконец, Швейцарию одарили еще несколькими драгоценными камешками, осыпавшимися с короны Франции. Было оговорено, что Невшатель, пожалование Бертье, Женева, недавно вновь ставшая вольным городом, и Вале образуют три новых кантона в добавление к девятнадцати старым.

Идея, заимствованная из Акта посредничества и состоявшая в поочередном переходе функции федерального правительства от одного к другому между главными кантонами, была сохранена. Берн, Цюрих и Люцерн остались тремя кантонами, в которые должно было поочередно перемещаться правительство Швейцарской конфедерации.

Таким образом, Акт посредничества был почти повторен, с некоторыми исправлениями и прибавлением трех кантонов. Эти решения, сообщенные Швейцарии и облеченные согласием всех кантонов, должны были получить санкцию Европы с гарантией вечного нейтралитета.

Оставалось покончить с двумя вопросами величайшей важности: пармским и неаполитанским. Талейран, поначалу столь рьяно сражавшийся в отношении дела Мюрата, так увлекся вопросом Саксонии, что почти перестал говорить с Меттернихом об Италии.

Однако Людовик XVIII не прекращал подстегивать своего полномочного представителя по этому поводу. Монарх, цели которого во внешней политике были ограниченными, но здравыми, совершенно не хотел, чтобы его миссия играла в Вене слишком активную роль. Довольный возвращением на французский трон, он желал теперь на нем удержаться и хотел только, чтобы его избавили от Мюрата, которого он считал тайным сообщником Наполеона, готовым предоставить тому средства вернуться на сцену (что, скажем прямо, обнаруживало в нем больше проницательности, чем в Талейране).

Решив, наконец, саксонский вопрос, Талейран вновь заговорил со всеми членами конгресса об Италии. Но император России слушал его так, будто считал свои обязательства в отношении Франции выполненными; лорд Каслри – как союзник, желавший быть приятным, но равнодушный к вопросам наследственного права и стесненный обязательствами в отношении Мюрата; Меттерних – как хитрый дипломат, сумевший превосходно воспользоваться Францией, но вовсе не старавшийся ее отблагодарить. К счастью для Талейрана, ценное подкрепление доставил ему в своем лице лорд Веллингтон, недавно прибывший в Вену. Людовик XVIII, приобретший в Англии склонность к англичанам и искусство уживаться с ними, ловко польстил британскому главнокомандующему и весьма его к себе привязал. Потому, прибыв в Вену, Веллингтон оказал Людовику XVIII подлинную услугу своей манерой говорить о нем и его правлении.

«В Париже совершают много ошибок, – говорил он, – но король более благоразумен, нежели его семья, и повсеместно уважаем. Армия грозна как никогда. Ее было бы опасно использовать внутри страны, но за пределами Франции она будет верна и страшна. Финансы восстановлены и даже процветают. Недостает руководства: есть министры, но нет правительства. Однако это можно исправить. По всему, Франция более всего из европейских держав подготовлена к войне и испытает меньшие затруднения, нежели мы все, если придется ее возобновить. Посему следует считаться с ней, и считаться всерьез». Такие речи были для нас полезнее, чем вся суета, которой предавалась французская миссия, и, будучи сказаны и повторены в ту минуту, когда пруссакам и русским следовало решиться, они произвели необычайное впечатление.

Веллингтон полностью разделял мысли Талейрана в отношении Неаполя, но не из почитания принципа легитимности, а из практических соображений. Он понимал, что по водворении Бурбонов в Париже, Мадриде и Палермо мир с оставшимся в Неаполе Мюратом скоро станет невозможен; что через полгода Европа будет снова потревожена и потому неосмотрительно распускать конгресс, не предотвратив опасности. Он выражал свое мнение на этот счет императору Александру, королю Пруссии, императору Францу и Меттерниху. На его весьма обоснованные замечания выдвигали возражения, не менее, следует признать, обоснованные, ссылаясь на трудность исполнения, ибо пришлось бы начинать в Италии войну и быть готовыми к тому, что война охватит всю страну. Талейран отвечал, что Франция и Испания берут на себя все опасности предприятия, а посредством простой декларации, объявлявшей, что собравшиеся в Вене державы признают королем Обеих Сицилий только Фердинанда IV, Франция возьмется покончить с проблемой. На это возражали, ссылаясь сначала на взятые обязательства, затем выказывая некоторое недоверие относительно средств исполнения: не то чтобы с трудом верили, что Франция одолеет неаполитанскую армию, но весьма сомневались, что французская армия, встретив Мюрата и, вероятно, Наполеона, сохранит верность Бурбонам. Никто в Вене не интересовался Мюратом, каждый желал его падения, но, сбросив бремя Саксонии и Польши и получив всё, что требовалось, каждый готовился к отъезду, едва слушая, что говорилось о неаполитанском деле, и собираясь высказаться в последний день сообразно тому, что решат меж собой Австрия и Франция.

При таком всеобщем безразличии на помощь Талейрану пришло случайное обстоятельство. Лорд Каслри нуждался в нем из-за одного вопроса – вопроса о торговле рабами, который весьма занимал английскую нацию, но мало трогал другие европейские кабинеты, чем получал много общего с неаполитанским делом. Лорд Каслри, возвращавшийся в Англию с миром, с желанным унижением Франции, новым Королевством Нидерландов, окончательным обладанием Мальтой, Мысом и Иль-де-Франсом и еще множеством других чудесных подарков, нуждался, между тем, еще кое в чем. Он хотел удовлетворить популярное пожелание нации, к тому же весьма благородное, ибо речь шла об отмене рабства. Воодушевленные многочисленными и частыми проповедями, англичане воспылали к освобождению негров подлинной страстью, и эта страсть была искренней, но да будет позволено нам сказать, что к достоинству искренности она не присоединяла достоинства бескорыстия. Если бы освобождение рабов вызвало потрясение в Индии, англичане, возможно, проявляли бы меньше усердия, но поскольку оно потрясло бы только Америку, они могли со всем пылом предаваться своей убежденности, ничуть не страдая. Потому англичане пылко желали запрещения работорговли, и Людовик XVIII, пораженный такой страстью, посоветовал Талейрану взять на вооружение этот вопрос и без зазрения совести воспользоваться им.

Ну а поскольку континентальные державы не имели в данном вопросе ни мнения, ни авторитета, а среди них, каковыми были Франция, Испания и Португалия, наибольшим весом обладала Франция, Талейран мог многое и обещал лорду Каслри всю свою поддержку в обмен на его поддержку в неаполитанском деле. Таким образом, эти два вопроса, оставленные под конец, стали делом чистой снисходительности конгресса в отношении немногих заинтересованных в них кабинетов.

Поначалу лорд Каслри требовал абсолютного и немедленного запрещения работорговли на берегах Африки. Он также хотел, чтобы все морские державы получили право надзора друг за другом, то есть право взаимного досмотра, дабы убеждаться, что ни одна не занимается работорговлей. Кроме того, он требовал отказа от колониальных товаров тех наций, которые не вступят в эту лигу человечности. Переговоры велись только между морскими державами, но лорд Каслри, чувствуя себя в изоляции, добился того, чтобы в заседаниях принимали участие и континентальные державы, и тогда нашел чуть больше поддержки. Он старался доказать Франции, Испании и Португалии, что работорговля им вредит, что опасно иметь в колониях слишком много негров при малочисленном белом населении и лучше ограничиться тем количеством негров, которым они уже обладают. Ему отвечали, что он, может быть, и прав, но в испанских и португальских колониях почти поровну негров и белых, тогда как в английских на двадцать негров приходится один белый, а потому англичанам лучше сохранить этот совет при себе. К тому же во время морской войны они уже приняли меры и наполнили неграми свои колонии, а испанцы, португальцы и французы были лишены такой возможности, и им нужно еще несколько лет, чтобы обеспечить себя рабочими руками, после чего они смогут отменить работорговлю. В результате долгих переговоров Франция ограничила себя сроком в пять лет и убедила Испанию и Португалию ограничиться сроком в восемь лет, по истечении которых они обещали запретить работорговлю. Лорд Каслри желал большего, но его не стали слушать.

Когда выразили притязание на право взаимного досмотра, оно вызвало всеобщее удивление и неприятие. Сохранили принцип, согласно которому каждая нация обладает исключительным правом досмотра своих судов в мирное время. Решение по торговым репрессивным мерам против тех, кто не примкнет к английской системе, отложили на те времена, когда работорговлю запретят повсеместно и добавят к ее запрету штрафные санкции. Чтобы удовлетворить лорда Каслри, которому хотелось представить своему парламенту что-нибудь весомое, от имени собравшихся в Вене держав приняли декларацию с обращением ко всем народам, в которой осудили работорговлю, назвали ее покушением на цивилизацию и человечность и высказали пожелание ее скорейшего уничтожения. Составленная шомонскими союзниками совместно с представителем Реставрации декларация была сравнима по стилю разве что с самыми напыщенными документами, выпущенными Учредительным собранием. Тем не менее Нессельроде, Меттерних и Талейран поддержали лорда Каслри и произнесли речи, над которыми между собой посмеивались, ибо манера делить народы Европы достаточно ясно показала, какую степень усердия они могут вложить в освобождение чернокожих.

В последние дни, когда конгресс, удовлетворивший все материальные притязания, пожелал отдать дань и моральным принципам, были приняты превосходные правила о свободе навигации по большим рекам всего мира. Решили, что судоходство на всех реках станет свободным; что прибрежные жители, не принимая те или иные товары, не могут запрещать их провоз; что они могут взимать пошлину за тоннаж, независимо от вида и стоимости провозимых товаров, и обязаны поддерживать судоходство и содержать в хорошем состоянии буксировочные пути. Эти благородные принципы, продиктованные здравым смыслом и провозглашенные совершенно искренне, делают честь Венскому конгрессу и являются, вместе с нейтралитетом Швейцарии и осуждением рабства, единственной частью, занявшей прочное место в международном праве.

Итак, в Вене всё было окончено, не считая редакции договора и неаполитанского и пармского дел. Талейран смог добиться от лорда Каслри, которому помог в деле о работорговле, только обещания представить неаполитанский вопрос на рассмотрение кабинета прямо в день его приезда в Лондон. По вопросу же о том, оставить Наполеона на Эльбе или перевезти на Азорские острова, объяснений избегали, ибо решение этого вопроса соединяли с решением вопроса о Мюрате. Говорили, что в тот день, когда решится один, решится и другой, а теперь их решить невозможно. Вновь настояв на выплате Наполеону 2 миллионов, заявили Талейрану, что отказом от уплаты Франция выказывает мелочность и даже неосмотрительность, ибо обеспечивает Наполеону законный предлог считать себя свободным от обязательств в отношении Европы.

Все уже собирались разъехаться, а последние дела, интересовавшие Бурбонов, оставались нерешенными. Лорд Каслри должен был отбыть 15 февраля, а император Александр – 20-го, когда Мюрат, со своевременностью, свойственной большинству поступков его жизни, пришел на помощь тем, кто хотел его уничтожить, но не умел найти для этого предлог. Его представителем на конгрессе был герцог Кампокьяро, которого не допустили к заседаниям по той же причине, что и представителей Саксонии, Дании и Генуи. Герцог, довольно хорошо информированный, сообщил Мюрату об усилиях двух домов Бурбонов и о вероятности скандала из-за саксонского дела. Бедный Мюрат счел случай подходящим и задумал послать герцогу Кампокьяро ноту, в которой, изложив всё совершаемое против него в конгрессе, потребовал категорических объяснений. Он хотел знать, пребывает он с обоими домами Бурбонов в мире или в войне и уведомлял, что в случае, если ему придется обороняться, он пройдет через территории нескольких итальянских государств. Мюрат льстил себя надеждой, что нота, появившись в минуту разрыва между главными державами, обеспечит ему и возможность, и право действовать против тех, кто жаждет его трона. Так осуществился прогноз Меттерниха касательно того, что нужно лишь подождать, чтобы получить благовидный предлог для объявления себя свободными от всех обязательств в отношении этого несчастного.

Получив упомянутую ноту, герцог Кампокьяро счел ее несвоевременной, ибо саксонское дело и все дела, угрожавшие доброму согласию кабинетов, окончательно разрешились. Он отправился к Меттерниху, показал ему полученный документ, но просил считать его недействительным. Меттерних тем не менее уведомил о ноте Веллингтона и лорда Каслри, который, в свою очередь, сообщил о ней Талейрану. Тот, естественно, рассказал о ней всем.

Документ, адресованный людям, которые выискивали, что бы поставить Мюрату в вину, произвел такое впечатление, будто был сообщен официально. Меттерних договорился с Талейраном и Веллингтоном о том, что Австрия, избавленная теперь от забот по поводу Саксонии и Польши, соберет на По 150 тысяч человек и официально заявит, что эта мера нацелена на защиту ее территории и территорий принцев Австрийского дома, водворившихся в Италии. Это значило почти открыто объявить войну Мюрату и обеспечить лорду Каслри возможность отдернуть перед парламентом все завесы, которые еще скрывали это дело. Заботу нанести последний удар предоставили Франции. Талейран счел себя удовлетворенным.

В то же время покончили с пармским вопросом. По настоянию Франции и Испании комиссия по итальянским делам признала, что при повсеместной реставрации прежних государей трудно отказать в восстановлении Пармскому дому. Но мешал договор от 11 апреля, остававшийся под защитой Александра, и почтение к отцу Марии Луизы. Никто не знал, как выйти из затруднения. Меттерних задумал вернуть Парму королеве Этрурии, а Марии Луизе отдать Лукку, где она окажется ближе к морю и к острову Эльба, а также добавить содержание, которое Австрия будет выплачивать вместе с Францией. После смерти Марии Луизы Лукка вернется к Тоскане, а не отойдет к сыну Наполеона. Австрия же, передавая Парму в неавстрийские руки, сохранит за собой Пьяченцу ради моста через По.

Франция и Испания сочли сделку приемлемой, осталось предложить ее самой Марии Луизе. Меттерних взялся сообщить ей новости. Он встретился с принцессой, говорил с ней от имени держав и ее отца и постарался описать все трудности дела. Но, к своему великому удивлению, он получил весьма дурной прием. Принцесса, обычно слабовольная, упорно защищала в герцогстве Пармском достояние сына и собственное наследство, оставшееся от мужа. Граф Нейперг, дававший ей ловкие советы, внушил Марии Луизе мысль обратиться к императору Александру и императору Францу и смутить обоих силой сопротивления и убедил ее, что она победит, действуя таким образом. Мария Луиза последовала совету, тронула отца, задела честь Александра, заметив, что ее слушают, ободрилась и, когда Меттерних пришел к ней, категорически отвергла его предложение. Она даже привела довод, который удивил австрийского министра и о котором было бы достойнее промолчать. Она сказала, что соседство Лукки с Эльбой ее скорее отталкивает, нежели привлекает, поскольку она решилась не воссоединяться с мужем. Очевидно предпочтя личное счастье славе, величию и даже собственному достоинству, она искала его уже в иных узах.

Пришлось объявить комиссии по итальянским делам, что предложенное устройство невозможно из-за несогласия Марии Луизы. Не знали, что делать, когда Меттерних вдруг попросил у Талейрана отсрочки в несколько дней, пообещав в скором времени доставить ему решение этой последней трудности. Поскольку намного более важное неаполитанское дело почти решилось, Талейран счел возможным подождать с решением пармского. И вот какое решение нашел Меттерних.

Лорд Каслри уезжал в Лондон и намеревался проехать через Париж. Он должен был встретиться с Людовиком XVIII и, поскольку имел на государя большое влияние, надеялся склонить его к задуманной комбинации, чего нельзя было ждать от Талейрана, который считал пармское дело династическим и вкладывал в его разрешение в пользу дома Бурбонов почти личную заинтересованность. Поскольку Лондонский и Венский кабинеты сблизились как никогда, лорд Каслри взялся оказать австрийскому двору услугу и попросить Людовика XVIII от имени императора Франца и во имя всех семейных жертв, которые уже пришлось понести этому монарху, оставить Парму Марии Луизе до окончания ее жизни. Королева Этрурии получит Лукку и содержание, а после смерти Марии Луизы герцогство Пармское вернется к ней или ее детям, а Лукка – в Тоскану.

Такое устройство, прямо предложенное Людовику XVIII первым государственным секретарем его величества от имени двух дворов, державших в руках решение неаполитанского дела, имело все шансы быть принятым.

Итак, конгресс завершил свои труды и государи намеревались удалиться, когда в первых числах марта внезапно прогремела новость, никого при всей ее неожиданности не удивившая, настолько сильным было ее предчувствие. Из депеши австрийского консула в Генуе стало известно, что Наполеон, сбежав с острова Эльба, высадился в заливе Жуан. Куда он направляется? Какова его цель? Все с ужасом задавались этими вопросами. Меттерних думал, что Наполеон идет на Париж, и это было самым естественным предположением. Талейран, еще пытавшийся строить иллюзии, думал, что Наполеон направляется в Италию. В течение нескольких дней метались между двумя предположениями, вероятными далеко не в равной степени, и чрезвычайное волнение владело всеми умами. Всеобщим чувством был страх, а после страха – гнев. Все обрушились на Александра, автора договора от 11 апреля, который предназначил Наполеону Эльбу. Он и сам совершенно чистосердечно винил себя и обещал исправить ошибки своего великодушия гигантскими усилиями против беглеца. Тотчас все отъезды были отменены, и государи договорились не расставаться до исхода ужасного кризиса.

Впрочем, все принятые решения остались в силе, и хотя их закрепление в Заключительном акте Венского конгресса пришлось отложить на несколько месяцев, они не утратили своей окончательности.

LVII

Остров Эльба

Отбыв из Вены 15 февраля 1815 года, лорд Каслри 26 февраля прибыл в Париж, где остановился ненадолго, ибо в Лондоне его с нетерпением ожидали коллеги, не решавшиеся в его отсутствие приступать к обсуждению актов конгресса. Он встретился с Людовиком XVIII и добился успеха в переговорах о том, чтобы оставить Парму Марии Луизе до конца жизни, а наследницу Пармы, королеву Этрурии, временно разместить в Лукке. Людовик XVIII согласился на предложенное устройство, дабы угодить Англии и заручиться ее содействием в деле неаполитанского короля. Впрочем, вооружение Мюрата наделало в Италии столько шуму, что облегчило дело английским послам, ибо нетрудно стало заявить, что неаполитанский король, выступая как нарушитель европейского спокойствия, не верен своим обязательствам и потому заслуживает низвержения с трона, на котором его терпели лишь временно. Австрия отправила в Италию еще 100 тысяч человек в подкрепление уже находившимся там 50 тысячам, а Людовик XVIII постановил собрать между Лионом и Греноблем 30 тысяч французов, дабы также содействовать запланированным против Мюрата операциям. Так готовились к уничтожению последнего обломка империи Наполеона.

Но судьба распорядилась иначе. Прежде Мюрата в еще отверстую бездну революций падут сами Бурбоны, чтобы затем вновь подняться и править уже дольше и, к сожалению, не столь безвинно. Добившись от палат всего, чего желали, к концу декабря, Бурбоны распустили их до 1 мая 1815 года. Избавившись от видимой помехи, монархия лишилась и наилучшей своей опоры, ибо несмелая, но благоразумная палата депутатов в точности выражала общественное мнение, которое находило действия Бурбонов неосторожными и порой даже оскорбительными, но желало их исправления и сохранения. Палата депутатов, с трибуны которой иной раз сурово порицали безрассудство эмигрантов, давала сатисфакцию общественному мнению и спасительное предупреждение правительству и оставалась своего рода посредником, содействовавшим тому, чтобы раздражение одной стороны не слишком усилилось, а ошибки другой не зашли слишком далеко. Отсутствие палат в подобную минуту было достойно бесконечного сожаления, ибо без регулирующей власти, способной сблизить и сдержать нацию и эмиграцию, им предстояло всё более отдаляться друг от друга.

Так, ошибки и последствия ошибок нарастали как снежный ком. Духовенство не прекращало проповедей против присвоения церковного имущества; миряне, бывшие собственники распроданных владений, неотступно преследовали новых владельцев, принуждая их вернуть имущество, купленное за бесценок. Статья хартии, гарантирующая нерушимость государственных продаж, должна была бы успокаивать сколь-нибудь грамотных приобретателей, но им твердили, что хартия – только временная уступка обстоятельствам, и они, живя в эпоху перемен, естественно, испытывали беспокойство. К тому же газеты роялистской партии вели самые тревожные речи, а когда им отвечали ссылками на основной закон, они возражали, что закон гарантирует продажи только в материальном смысле, никак не касаясь морального аспекта, и не делает бесчестное – честным.

Барон Луи, опасавшийся дурных последствий для кредита, убедил Людовика подписать ордонанс о выставлении на продажу части государственного имущества, включавшей довольно обширные лесные угодья, прежде принадлежавшие церкви. Как только ордонанс вышел, министр, не теряя времени, приступил к торгам, дабы ободрить приобретателей, ибо трудно было предположить, что правительство хочет отменить прежние продажи, если предпринимает новые. Весьма скромные стартовые цены привлекли спекулянтов, которые охотно шли на риск, получая право собственности почти за бесценок. Однако эта мера не вернула чувства безопасности весьма многочисленным в сельской местности собственникам, приобретшим имущество во времена Революции, и они продолжали жить в постоянной тревоге. А ведь страх беды действует на людей так же, как сама беда, а зачастую и сильнее.

Открытые выступления против Французской революции не прекратились. Новым поводом для них стала годовщина 21 января. Один набожный человек купил участок земли на улице Мадлен, где были захоронены останки Людовика XVI, Марии-Антуанетты и мадам Элизабет, и при приближении 21 января начал раскопки в поисках останков августейших жертв. Как ему показалось, он их отыскал. Правительство распорядилось провести траурную церемонию перенесения королевских останков в Сен-Дени, но, к несчастью, церемония сопровождалась всякого рода проклятиями в адрес Революции, на что люди, связанные с Революцией словом и делом, отвечали тысячью сомнений и насмешек над находкой. Роялисты, в свою очередь, бранились и повторяли, что если и простили бывших революционеров и милостиво не отправили их на эшафот, то на большее им притязать не позволительно, ибо нельзя задушить общественную совесть и помешать ей осудить их мерзкие преступления. Будто желая повторения прискорбных взаимных обвинений, правительство решило ежегодно проводить церемонию в искупление преступления, свершившегося 21 января 1793 года.

К этим событиям прибавились еще более многозначительные. Согласившись в принципе на несменяемость судей, король сохранил за собой возможность, проверив весь состав магистратуры, наделить инвеститурой или отказать в ней тем, кто служил ныне. Вследствие этого судьи всех уровней с тревогой ожидали решения своей участи и пребывали в состоянии зависимости, которая могла пагубно сказаться на тех, кто судился, особенно на тяжбах из-за государственного имущества. Перед тем как разойтись, палаты потребовали положить конец неопределенности, и в январе 1815 года правительство приступило к реформе, начав с Верховного суда. Сместили Мюрера с должности первого председателя из-за его личных дел, а Мерлена – с должности генерального прокурора из-за того, что он вотировал за казнь Людовика XVI. Их сменили соответственно Сез и Мурр. Перемены были неизбежны, но революционная партия немедленно увидела в них проявление враждебности, поскольку действия сопровождались самыми недобрыми речами. Чтобы прощать друг другу, партии должны были обладать духом справедливости, которым не были наделены вовсе.

Из всех происшествий того времени самым досадным и вызвавшим наибольшую огласку стал процесс против генерала Экзельмана. Мы уже рассказали, какого рода преступление вменялось в вину знаменитому генералу. Среди конфискованных у лорда Оксфорда писем, предназначавшихся неаполитанскому двору, нашли письмо Экзельмана, в котором тот заверял Мюрата в совершеннейшей преданности и в том, что многие французские офицеры его поддержат, если возникнет угроза его трону. Публика знала, что французский двор старается добиться низложения Мюрата, но война против него не объявлялась, а потому перехваченное письмо не содержало ничего противного воинской дисциплине. В худшем случае можно было упрекнуть генерала в недостатке приличия, но никак не в нарушении долга. Так же рассудил и генерал Дюпон, ограничившись объявлением Экзельману выговора и предписанием соблюдать сдержанность в будущем. Но Дюпона в военном департаменте сменил маршал Сульт, обещавший восстановить в армии дисциплину и вернуть в ее ряды верность и повиновение. И одним из средств, которое он намеревался использовать, стало возобновление забытого дела генерала Экзельмана. Дав почувствовать свою власть одному из самых популярных генералов, Сульт надеялся припугнуть остальных. Он перевел Экзельмана на половинное жалованье и предписал ему отправляться в родной город Бар-сюр-Орнен, в свое рода изгнание.

В то время офицеры на половинном жалованье оспаривали право военного министра назначать им местопребывание. Они говорили, что коль скоро не имеют должности, а значит и обязанностей, исполнение которых требует их присутствия в определенном месте, то вольны сами выбирать, где жить. Военный министр, со своей стороны, утверждал, что может этого требовать, и имел на то некоторые основания, ибо при нынешнем положении вещей и при склонности незанятых офицеров собираться в Париже важно было иметь возможность разогнать их простым административным предписанием. Такое предписание не раз повторялось, но довольно часто не выполнялось, и офицеры на половинном жалованье продолжали стекаться в столицу, где вели самые неподобающие и бунтарские речи, а попытка решить вопрос за счет такого выдающегося военного, как генерал Экзельман, вменив ему в вину столь смехотворное преступление, оказалась оплошностью.

Экзельман не отказался повиноваться предписанию, он лишь ограничился тем, что попросил отсрочки, сославшись на состояние жены, только что родившей и нуждавшейся в уходе. Было бы разумнее довольствоваться его половинчатым согласием и не провоцировать открытого неповиновения. Но Сульт настоял на своем и потребовал незамедлительного отъезда генерала. Тот, подстрекаемый друзьями, категорически отказался повиноваться. Тогда маршал, не принимая во внимание состояния молодой жены, приказал арестовать Экзельмана. Препровожденному в Суассон генералу удалось скрыться от своих стражей, и он написал министру, требуя суда и обещая отдаться в руки властям, как только назначат день суда.

Происшествие произвело на военных и бо́льшую часть публики живейшее впечатление. Поведение маршала Сульта, бывшего ревностного служителя Империи, сделавшегося не менее ревностным служителем Бурбонов и гонителем своих старых товарищей в куда большей степени, чем генерал Дюпон, глубоко возмутило всех. Пошли разговоры о насилии в отношении одного из самых блестящих армейских офицеров, о причиненном его молодой жене беспокойстве – и всё это только за то, что генерал напомнил о себе Мюрату, своему бывшему командиру и благодетелю.

Остановиться после такой злосчастной огласки, оставив генерала в бегах без суда, было уже невозможно. Следовало судить его во что бы то ни стало. Сульт представил королевскому совету скверно написанный и скверно мотивированный рапорт, вызвавший замешательство даже у самых неумеренных членов правительства. Надо было ограничиться обвинением в неповиновении, и тогда оставалась возможность выступить и в пользу прав военного министра. Ведь государство, предоставив офицерам половинное жалованье, должно было сохранить на них какие-то права. Право предписывать место пребывания было вполне законным, ибо военные могли понадобиться в том или ином месте и министр должен был обладать властью туда их отправить. Но Сульт не ограничился более или менее обоснованным обвинением в неповиновении и предложил предать генерала Экзельмана военному суду 16-го военного округа, заседавшему в Лилле, обвиняя его не только в неповиновении, но и в переписке с врагом, шпионаже, неуважении к королю и нарушении клятвы кавалера ордена Святого Людовика.

Когда генерал Экзельман узнал, что его вызывают в военный суд 16-го округа, он без колебаний отдался в руки властям, следуя совету своих многочисленных друзей, справедливо полагавших, что ни один военный и ни один судья не смогут его осудить.

Генерал явился в суд 23 января. Докладчик перечислил обвинения, предъявленные министром, и генерал дал на них простые и достойные ответы самым умеренным, не свойственным ему обыкновенно тоном. На обвинение в переписке с врагом он отвечал, что Франция пребывает в мире со всеми государствами Европы, а потому нельзя утверждать, что он переписывался «с врагом». На обвинение в шпионаже он с достоинством, понятым и одобренным всеми присутствовавшими, заявил, что отвечать на него даже не намерен. Что до неповиновения, Экзельман утверждал, что министру не надлежит требовать каких-либо услуг от офицеров на половинном жалованье, а потому, заявляя о праве произвольно предписывать им место проживания, он присваивает себе в их отношении право ссылки. В ответ на обвинение в неуважении к королю генерал заявил, что исполнен почтения к его величеству Людовику XVIII и уверен, что не написал ничего, что было бы противно этому почтению. Наконец, на последнее обвинение он довольно легкомысленно отвечал, что, видимо, не знаком с обязанностями кавалера, ибо не может припомнить ни одну, которая противоречила бы тому, что он сделал.

Ответы эти были столь естественны и обоснованы, что сделали всякую защиту ненужной. Дебаты оказались недолгими, и военный совет почти без обсуждения единогласно оправдал генерала. Легко представить себе радость военных, толпами сбежавшихся сопровождать своего героя.

Впечатление от суда в Лилле за несколько дней распространилось по всей Франции, среди многочисленных врагов правительства. Просвещенные друзья правительства сожалели о процессе, на котором столь неумело поставили и столь опасным образом решили многие важные вопросы. Очевидные выводы из процесса состояли в том, что армия не считает Мюрата врагом и не признает за военным министром права предписывать место проживания офицерам на половинном жалованье, а все военные – и судьи, и обвиняемые – не боятся выказывать явное несогласие с существующей властью.

Ни при каких обстоятельствах не выявлялась еще так разительно слабость реставрированной монархии. На кого же она могла опереться при откровенной враждебности армии? Несомненно, оставалась Национальная гвардия, набиравшаяся из средних классов, которые желали сохранения Бурбонов, сдерживаемых разумным вмешательством общественных властей. Но спесь телохранителей в Париже и вернувшихся дворян в провинции, нетерпимость духовенства повсюду, угрозы приобретателям государственного имущества, притеснения промышленности, разоренной ввозом английских товаров, территориальные потери, несправедливо вменяемые Реставрации в вину, наконец, пробуждение либерализма, который Бурбоны сделали своим врагом, вместо того чтобы сделать союзником, – всё это весьма подпортило расположения средних классов, и уже только бесконечно благоразумные люди думали, что нужно поддержать Бурбонов, пытаясь их исправить. Мысль о скорых переменах, которая зачастую к ним и приводит, начала постепенно завладевать умами. Ведь когда распространяется роковое убеждение, что режим обречен, охладевшие остывают еще больше, заинтересованные обращают взоры в другую сторону, растерянные друзья совершают еще больше ошибок, а чиновники, ответственные за защиту трона, боятся скомпрометировать себя ради власти, которая не сможет ни вознаградить их за усилия, ни защитить в случае опасности. Таково было отношение к Бурбонам различных классов французского общества, проявлявшееся всё отчетливее с каждым новым происшествием, которые следовали одно за другим с необычайной быстротой.

Военные, самый опасный из всех равнодушных и враждебных классов, чувствовали, что правительство зависит только от них и будет свергнуто, как только они этого захотят. Революция 1814 года, совершенная восставшей Европой против вождя, злоупотребившего своим гением и доблестью своих солдат, казалось, была направлена именно против французской армии. Обласканная Бурбонами в лице своих командиров, армия вскоре обнаружила, что от правительства ее отделяет пропасть, какая только может разделять защитников родной земли и тех, кто хотел ее захватить. И тогда (единственный раз на нашем веку) она решила сыграть политическую, революционную роль. «Вон эмигрантов!» – призывали молодые офицеры, собиравшиеся в Париже. Придет ли Наполеон возглавить их, чего они пламенно желали (не понимая, увы, чего хотят), не придет ли, военные были полны решимости свергнуть правительство своими руками, и как можно скорее. Офицеры без должностей заявляли об этом вслух, и их слова встречало молчаливое или открытое одобрение офицеров на действительной службе, готовых им содействовать. Что до солдат, их чувства сомнений не вызывали, ибо после массового дезертирства молодежи в 1814 году ее место заняли вернувшиеся из плена и отдаленных гарнизонов старики, враждебные Бурбонам и преданные Наполеону.

Усилий одного военного министра было совершенно недостаточно, чтобы победить подобные настроения, и маршал Сульт, которого выбрали в надежде, что он сумеет одержать верх над этими настроениями, потерпел полную неудачу. Не могли офицеры всех званий, тысячами собиравшиеся в Париже, не подумать от слов перейти к делу. Хотя их было довольно много, чтобы самим попытаться осуществить переворот, они чувствовали, что результат будет вернее, если на их сторону перейдут некоторые их товарищи, обладавшие командными должностями и располагавшие войсковыми корпусами.

Обстоятельства играли бунтовщикам на руку, ибо некоторые из их наиболее известных товарищей командовали невдалеке от Парижа. Блестящий офицер Лефевр-Денуэтт возглавлял кавалерию гвардии, расквартированную в департаменте Нор. Братья Лаллеманы, офицеры высочайшего достоинства, весьма враждебно настроенные к Реставрации, командовали в департаменте Эна и в Ла-Фере. Наконец, один из первых дивизионных генералов Империи, граф Друэ д’Эрлон, сын бывшего начальника почты Варенна, командовал 16-м военным округом в Лилле. Вчетвером они могли собрать 15–20 тысяч человек, привести их в Париж, соединить с несколькими тысячами собравшихся там офицеров и, поскольку в столице опасаться было некого, кроме королевского дома, попробовать все-таки добиться успеха. Тем не менее, несмотря на столь грозные для правительства обстоятельства, успех военных был не так обеспечен, как им мнилось, что и показали вскоре события: к великому счастью, чувство повиновения во французской армии таково, что войска не просто увлечь, даже в направлении их искренних страстей, если это противоречит их долгу.

Но недовольные офицеры были полны уверенности в себе. Они сговорились и, отлично понимая, что важным условием успеха в предприятии может стать какое-нибудь громкое имя, решили заручиться поддержкой попавшего в опалу великого воина – маршала Даву. Суровый и степенный маршал, самый твердый блюститель воинской дисциплины, не годился для заговоров. Однако то, как с ним обошлись, глубоко его оскорбило: обхождение было действительно неслыханным, ибо маршала сослали за оборону Гамбурга, одну из самых памятных в истории. Поэтому он не оттолкнул обратившихся к нему молодых и бойких генералов. Как и они, Даву был склонен считать Бурбонов чужаками и льстил себя надеждой, что может одним словом, посланным на остров Эльба, вызвать Наполеона и сделать его вновь главой Империи. Не взяв на себя никаких обязательств перед молодыми заговорщиками, маршал выказал им достаточно сочувствия, чтобы внушить уверенность, что поддержит их, и обрадованные появлением такого союзника молодые генералы, болтливые, как любая молодежь, вовсе не старались держать свои надежды в секрете.

Между тем, чтобы трудиться для Наполеона, нужно было трудиться вместе с ним, заручившись его согласием и содействием, а потому надлежало найти того, кто мог его представлять. Подумав о видных военных Империи, молодые офицеры подумали и о видных гражданских деятелях. Не имея возможности обратиться к осторожному Камбасересу, избегавшему всяких сношений, и к подозрительному и состоявшему под явным надзором Савари, они обратились к Лавалетту и Маре, слывшим доверенными лицами Наполеона. Но Лавалетт во время последней кампании получил на хранение от Наполеона 1,6 миллиона франков металлическими деньгами (всё личное состояние бывшего императора) и старательно хранил его, чтобы вернуть по первому требованию. В своей преданности, боясь выдать вклад, который мог стать спасением для его повелителя, Лавалетт прятал деньги со всяческими предосторожностями в собственном доме и прятался сам, стараясь никого не принимать. Поэтому заговорщикам пришлось обратиться к верному Наполеону и всегда расположенному к общению Маре. Однако тот заявил, что у него нет связи с императором и потому он не может ничего сказать от его имени. Он умолял офицеров не подставлять под удар Наполеона, который находился на милости врагов и мог по одному слову из Вены быть насильно перевезен в далекие края, в убийственный климат. Но сдержанность герцога была воспринята как обычная осторожность, свойственная политикам, а манера бывшего доверенного лица императора выражаться не обескуражила и не повергла в сомнения молодых людей, горевших нетерпением восстановить Империю.

Так же естественно было желать содействия и революционной партии. Поначалу удовлетворенные падением Наполеона, революционеры теперь о нем сожалели и желали его возвращения. Во главе их, как всегда, суетился Фуше, по-прежнему пытавшийся сыграть какую-нибудь видную роль и потому вмешивавшийся во всё подряд. Лишившись надежды на скорое возвращение к власти, он перешел, как и его однопартийцы, но из других побуждений, от снисходительности в отношении Бурбонов к возмущению против них и готов был примкнуть к любому, кто захочет их свергнуть. Однако главной целью Фуше было свержение Бурбонов, а не замена их Наполеоном. Он говорил, что при новом положении вещей нужен и новый государь, либеральный, как нынешнее поколение, не внушающий Европе ненависти, как Наполеон, и не рискующий, как он, навлечь на Францию нашествие 600 тысяч неприятельских солдат, которые ринутся через Рейн, чтобы низложить его. Франция устала от войны и деспотизма, она не хочет ни Бурбонов, ни Наполеона, и потому возможны только два государя – герцог Орлеанский или Наполеон II под регентством Марии Луизы. Связанный семейными узами герцог Орлеанский не может отделиться от семьи и помочь революции, и единственным кандидатом на трон остается король Римский. Поставив такую цель, можно привлечь к ее реализации Австрию, через Австрию – Европу, а с Европой и весь мир. Кроме того, армия будет довольна возрождением Империи, а Наполеон получит возмещение за потерю трона. Революционеры и либералы будут совершенно удовлетворены, ибо обретут в сыне славу, а не деспотизм отца, избавятся от публичных оскорблений эмигрантов и смогут с полным основанием примкнуть к режиму, который обеспечит им все преимущества Империи без каких-либо ее неприятных сторон.

Эти здравые во многих отношениях доводы грешили предположением, что Бурбонов можно заменить кем-то, кроме Наполеона. Регентство Марии Луизы являлось чистой химерой, ибо Австрия не выдала бы ни Марии Луизы, ни ее сына, и сама принцесса была столь же не способна к этой роли, сколь мало желала ее исполнять. Внешне благоразумный Фуше в действительности был безрассуден и куда менее невинен, чем молодые сорвиголовы, которыми он вознамерился руководить. Однако его речи производили впечатление на многих старых служителей Империи, помнивших о деспотизме и честолюбии Наполеона и страшившихся его злопамятства (ибо почти все они его бросили) и реакции Европы на его появление.

Молодых генералов, готовых рискнуть головой, трудно было убедить думать о ком-либо, кроме Наполеона, и Фуше решил пренебречь этим вопросом, сосредоточившись на главной цели – свержении Бурбонов. Авторы плана свержения представляли себе только один способ действий: собрать войска, которыми располагали некоторые из них, привести их в Париж, соединить с офицерами на половинном жалованье и осуществить переворот. В январе и феврале 1815 года этот план обсуждался с несдержанностью, которая шокировала маршала Даву, слишком серьезного для столь легкомысленного отношения к делу, и встревожила Маре, опасавшегося поставить под удар Наполеона. Лавалетт, хоть и прятался, но в конце концов встретился с генералами и умолял их сохранять спокойствие и не пытаться предупреждать волеизъявления Наполеона, а те отвечали, что им не нужно ничье согласие и содействие, чтобы свергнуть несовместимый ни с ними, ни с нацией режим, само существование которого полностью в их руках.

Они продолжали строить планы и часто бывали у Фуше, который старался привязать их к себе, видя в них лишнюю нить, за которую можно дергать. Чтобы преуспеть в том, он применял простое средство: выслушивал их без возражений.

Если считать заговором всякое желание свергнуть власть, сопровождающееся угрожающими речами, то, безусловно, явление, о котором мы рассказали, было заговором. Но если полагать, что заговор – это продуманный план настроенных серьезно людей, твердо желающих достичь своей цели, готовых рискнуть ради нее головой и осмотрительно пользующихся средствами, то нельзя сказать, что в данном случае речь шла о чем-либо подобном. Молодые офицеры во что бы то ни стало хотели избавиться от Бурбонов, даже ценой своей жизни, которую не привыкли беречь. Однако с вождями армии, как мы уже писали, дело обстояло иначе. Единственный человек, который оказался посвященным в эти планы, был Фуше, и по существу он сделался подлинным вождем молодых генералов только потому, что давал им советы и почти не сдерживал. По правде говоря, если заговор и существовал, то только между ним и молодыми военными, но это самое большее, что можно утверждать, ибо ни время исполнения, ни план действий, ни участники предприятия намечены не были.

Между тем Маре – и обеспокоенный, и удовлетворенный тем, что узнал, – дрожал при мысли о том, что Наполеон останется в неведении относительно столь серьезного предприятия, ибо оно могло помешать его целям, навлечь на него жестокие кары и, наконец, принести выгоду не ему, а другим. Верный соратник страстно желал предупредить Наполеона, и в то время как он тщетно изыскивал средства, судьба неожиданно их ему предоставила в лице одного пылкого юноши.

Флёри де Шабулон, бывший чиновник Империи, наделенный пылкостью, умом и честолюбием, заскучал в Париже от безделья и решил отправиться на Эльбу, дабы использовать неистраченные силы на пользу ссыльному императору. Ему требовалась рекомендация, и он обратился к Маре. Тот поначалу принял Флёри сдержанно, но затем, усмотрев в его побуждении добрую волю, стал откровеннее. Он поручил рассказать Наполеону о положении дел во Франции и о повсеместно распространившемся чувстве, что такое положение долго не продлится и переменится в пользу семьи Бонапартов или герцога Орлеанского. Флёри поручили донести до острова Эльба точное описание ситуации и не говорить ничего, что могло бы побудить к действиям в том или ином направлении. Маре не вручил ему письма, но дал опознавательный знак, который мог указать Наполеону, от кого тот явился. Флёри уехал в январе, поехал через Италию, в дороге заболел и прибыл на остров только в феврале.

Прежде чем сообщить о результате этой миссии, уместно рассказать, как жил Наполеон на Эльбе, перейдя от мирового господства к верховной власти на одном из самых малых островков Средиземного моря.

Будучи доставлен на Эльбу на английском фрегате «Неустрашимый», который встал на якорь на рейде Портоферрайо 3 мая 1814 года, Наполеон сошел на берег днем 4-го. За несколько дней до его приезда жители сожгли его портрет, подвергнув заочной казни за то, что возмутило против него все народы Империи, – за войну, конскрипцию и дополнительные налоги. Узнав о его приезде, островитяне забыли свой давешний гнев и вышли встречать Наполеона, движимые жгучим любопытством. Они выказывали шумную радость, решив, что теперь будут избавлены от ига Тосканы, что новый монарх привез им огромные богатства, привлечет на остров торговлю и вообще вскоре совершит что-нибудь необыкновенное. Жители с почестями проводили Наполеона в церковь и пропели в его честь Te Deum. Он с любезной готовностью уступал их пожеланиям, будто мог разделить эту ребяческую радость.

С покорностью принимая дары, ему предлагавшиеся, и не замечая, казалось, их малости, Наполеон немедленно принялся за дело и начал с того, что на следующий же день объехал верхом весь остров. Сразу после экскурсии он наметил план своего нового правления с таким же усердием, с каким пятнадцатью годами ранее разрабатывал преобразования во Франции.

Первые заботы Наполеон посвятил городу Портоферрайо, расположенному на высоте на подступах к прекрасному заливу, обращенному к Италии. Некогда город имел укрепления и мог стать крепостью, способной к сопротивлению. Наполеон тотчас постарался привести его в полное состояние обороны. Привезя на Эльбу подразделение гвардии, он обеспечил себе несколько сотен преданных людей, которые могли защитить его от низкого насилия и послужить опорой рискованного предприятия, если он захочет таковое предпринять. Тысяча его товарищей по изгнанию, закрывшись в морской крепости с провиантом и боеприпасами, могли обороняться несколько недель и дать ему время скрыться, если государи, пожалев, что оставили так близко от Франции, задумают убрать его подальше. Наполеон поспешил починить укрепления, собрать в них артиллерию, разбросанную по берегам острова во время последней войны, втащить ее на стены, достроить и вооружить форты, возвышавшиеся над рейдом, а также приготовить склады и собрать в них продовольствие и боеприпасы. Всего за несколько недель Портоферрайо стал крепостью, для захвата которой потребовалась бы весьма серьезная экспедиция.

Наполеон не ограничил свою предусмотрительность крепостью. Островок Пианоза, входивший в состав его владений и расположенный в трех лье, представлял условия, благоприятствовавшие его замыслам. Плоский и покрытый прекрасными пастбищами, весьма ценными при местном климате, островок был увенчан отвесной скалой с фортом, в котором могли с успехом обороняться даже пятьдесят человек. Наполеон приказал привести форт в состояние готовности, отправил в него продовольствие и небольшой гарнизон и втайне устроил так, чтобы из форта можно было ночью спуститься на берег, сесть на корабль и выйти в море. Он распорядился, чтобы на Пианозу перевезли лошадей и скот: таким образом использовали пастбища и отгоняли всякую мысль о существовании на острове военного заведения.

Позаботившись об обороне острова, Наполеон организовал на нем самую бдительную полицию. Пристать к берегу можно было только в столице или в Рио, Портолонгоне и Кампо, небольших портах на западе и на востоке острова, предназначенных для обслуживания рудников и торговли. Посты жандармов закрыли доступ к берегам во всех других местах, а организованная в каждом из портов, оставшихся открытыми, морская полиция подвергала всех новоприбывших быстрой и надежной проверке. Уже через несколько часов после прибытия судна в самый отдаленный от Портоферрайо пункт Наполеон знал, кто и зачем прибыл на его остров. Для подобных действий у него имелись достаточно серьезные причины. Французское правительство поместило на Корсике генерала Брюлара, пожаловав ему звание и чин, превосходившие его положение: очевидно, чтобы сделать надсмотрщиком над островом Эльба. Конечно, не было ничего более законного, чем подобный надзор, но до Наполеона дошли слухи о том, что надзор не единственная цель и замышляется покушение на его жизнь. Впрочем, найденные впоследствии документы не содержат против генерала Брюлара никаких улик, и мы должны признать, что то ли из страха, то ли по безобидности намерений генерал вел себя спокойно и его поведение не выходило за рамки законного надзора.

Так Наполеон принял меры предосторожности и против покушения, и против похищения, и теперь был уверен, что всегда будет вовремя предупрежден.

Что до войска, он распорядился тысячью человек столь же искусно, как некогда миллионом. Прежде чем покинуть Фонтенбло, Друо тщательно отобрал из солдат Старой гвардии, готовых последовать за Наполеоном, примерно 600 пеших гренадеров и егерей, сотню конников и два десятка моряков, всего 724 отборных солдата. Пройдя пешим ходом от Фонтенбло до Савоны и погрузившись на английские суда, они прибыли в Портоферрайо к концу мая. Наполеон, несколько опасавшийся, что их к нему не пустят, встретил солдат с радостью, в которую видны были и удовольствие от обретения старых товарищей по оружию и удовлетворенная предусмотрительность. Он как можно лучше расположил солдат в казармах, а лошадей отправил на пастбища Пианозы. Поскольку на острове не нашлось серьезного применения конникам, он превратил их в канониров и принялся с удовольствием обучать. Когда шесть десятков поляков, находившихся в Парме, получили разрешение сесть на борт в Ливорно, Наполеон оплатил фрахт и получил подкрепление в виде нового подразделения преданных солдат. Он принял и нескольких французских офицеров, умиравших от голода и пробравшихся к нему через Италию. Так его войско выросло примерно до восьмисот человек.

Наполеон нашел средство добавить к ним новое подкрепление. Во времена его правления охрана островов вверялась батальонам легкой пехоты, в которые зачисляли склонных к дезертирству новобранцев, непокорных, но крепких и храбрых. Два таких батальона, принадлежавшие 35-му легкому и состоявшие из провансальцев, лигурийцев, тосканцев и корсиканцев, держали гарнизон на острове Эльба в 1814 году. В ту минуту, когда они готовились к отплытию во Францию, Наполеон объявил, что оставит при себе тех, кто захочет поступить к нему на службу. Так он удержал около трехсот человек, в основном корсиканцев, которые были ему верны, за исключением нескольких дезертиров. В результате в его распоряжении оказались 1100 превосходных солдат регулярных войск, и к ним он добавил четыреста местных, организовав их следующим образом.

Остров Эльба располагал батальоном ополчения из четырех рот, весьма дисциплинированным и состоявшим из таких же хороших, как корсиканцы, солдат. Наполеон распорядился, чтобы ежемесячно 25 человек из каждой роты батальона несли охрану, а 75 оставались дома, что позволяло располагать сотней человек на службе и тремястами, готовыми прибыть по первому сигналу. Платили только этой сотне, следившей за порядком на острове и побережье. Так новая армия Наполеона доросла до полутора тысяч человек.

Это были вовсе не пустые занятия маньяка, забавлявшегося с солдатиками, вспоминая о былом величии; для Наполеона это было средством предотвратить акт насилия или депортацию. Наконец, если бы перед ним открылась новая будущность, эта маленькая армия помогла бы ему высадиться на материк и овладеть ситуацией, не рискуя быть остановленным горсткой жандармов или застреленным на большой дороге.

С теми же целями Наполеон обеспечил себя флотом. Он нашел в Портоферрайо бриг «Непостоянный», в довольно хорошем состоянии, на 60 человек экипажа, и шхуну «Каролина» – на 16 человек. В Ливорно он купил фелюгу «Звезда» – на 14 человек, и вестовые суда «Муху» и «Пчелу», которым вместе достаточно было всего 18 человек экипажа. В целом требовалось около сотни моряков, и с парой дополнительных фелюг, которые нетрудно было раздобыть, Наполеон получил бы средства для погрузки всех одиннадцати сотен человек. Моряков он зачислил на постоянное довольствие, а набрав небольшое число матросов на месте, мог за сутки полностью снарядить флотилию.

В то же время с помощью вестовых судов Наполеон наладил сообщение с Генуей, Ливорно и Неаполем, получая оттуда провизию, письма и газеты. «Каролина» служила для охраны рейда Портоферрайо, а на бриге «Непостоянный» он время от времени совершал прогулки под флагом своего маленького государства (белым, разделенным малиновой полосой, усеянной пчелами), приучая к нему английских, французских, генуэзских и турецких моряков.

Позаботившись о безопасности и о будущем, каким бы оно ни было, Наполеон задумал украсить свое пребывание, сделав его сносным для себя, своей семьи и своих солдат, улучшить благосостояние своего маленького народа и, наконец, распорядиться финансами так, чтобы их хватило надолго. По прибытии он поселился в ратуше Портоферрайо, а затем перебрался во дворец бывших губернаторов, обветшалый и тесный. Наполеон расширил дворец пристройками, дабы иметь возможность достойно принять в нем мать, сестер и даже жену, если та решится, против всякого вероятия, к нему присоединиться, закупил мебель в Генуе и постепенно сделал свое жилище пригодным к обитанию. Он построил также дом для офицеров своего батальона, дабы они находились под рукой и были размещены лучше, чем в городе.

Помимо резиденции в Портоферрайо Наполеон пожелал иметь летний коттедж и приказал построить простой и крепкий дом в прелестной долине Сан-Мартино, с видом на горы. Он распахал землю, устроил плантации и насмешил мэра, человека простого и не привыкшего угодничать, заявив, что вскоре посеет пятьсот мешков зерна. «Вы смеетесь, господин мэр, – сказал ему живо Наполеон, – потому что не знаете, как всё развивается и растет. В первый год я посею пятьдесят мешков, во второй сто, в третий двести, и так далее». Увы, на эту сельскохозяйственную затею Наполеону просто не хватило времени!

Подготовив себе жилище, он занялся столицей, населенной тремя тысячами жителей. Приказал расчистить и вымостить улицы и построить красивый фонтан; а также сделал пригодными для проезда карет две большие дороги, которые пересекали весь остров и из Портоферрайо вели в Портолонгоне – порт сообщения с Италией – и в Кампо – в маленький порт, обращенный к острову Пианоза и открытому морю.

Финансы не позволяли Наполеону выделить на работы больше 600–700 тысяч франков, и ему удалось уложиться в эту сумму, использовав для подвоза камня, мрамора, кирпича, цемента и дерева солдат, которым он платил за эту работу скромное жалованье.

Наполеон равным образом позаботился обо всем, что могло улучшить почву и помочь торговле острова. Он хотел покрыть остров тутовыми деревьями, чтобы развить производство шелка, и начал с того, что рассадил эти ценные деревья вдоль двух проложенных дорог. Рядом с Кампо имелись карьеры белого мрамора – он приказал приступить к их разработке. Солеварни и ловля тунца составляли два других источника дохода страны – Наполеон занялся улучшением их эксплуатации и качества продукта. Наконец, он уделил пристальное внимание железным рудникам, составлявшим главное богатство Эльбы. Шахты острова издавна обеспечивали руду превосходного качества, содержавшую более восьмидесяти процентов чистого металла. Но за отсутствием топлива ее невозможно было превратить в железо и приходилось продавать итальянским торговцам, готовым взяться за переработку. Наполеон возобновил добычу руды, сократившуюся к тому времени почти до нуля, и привлек для этого рабочих с острова.

Однако скудость финансов представляла для его предприятий труднопреодолимое препятствие. Жители острова, солдаты, европейская публика и, главное, Бурбоны не сомневались, что Наполеон увез с собой несметные богатства, ибо, когда речь шла об императоре, никто не верил ни во что, имевшее малые размеры, кроме собственных его физических размеров. При мысли о богатствах Наполеона враги тряслись от страха, а наивные подданные трепетали от радости. Но сокровища были химерой, ибо этого человека, самого честолюбивого из людей, менее всего заботило то, что относилось к нему лично. Он пришел к отречению, так и не задумавшись, на что будет жить вдали от трона. Сумев искусно сэкономить с цивильного листа 150 миллионов, которые потратил потом на чрезвычайные военные нужды, он впервые занялся подсчетами в минуту отъезда из Фонтенбло, и оказалось, что у него осталось только несколько миллионов, перевезенных в Блуа, львиную долю которых отобрал у императрицы комиссар временного правительства.

К счастью, еще до разграбления Наполеон успел послать гвардейских улан за 2,5 миллионами, распорядившись, чтобы Мария Луиза оставила себе 2,9 миллиона. Из них императрица сумела прислать ему еще 900 тысяч, что довело его состояние до 3,4 миллиона франков. Это и был единственный ресурс для жизни на острове Эльба, если он останется на нем до конца своих дней. Ведь годовая субсидия в 2 миллиона, обещанная договором от 11 апреля, так и не была выплачена, и Наполеону оставались только доходы с острова. А доходы эти были весьма невелики. Город Портоферрайо приносил около 100 тысяч франков въездной пошлины; сам остров приносил еще 100 тысяч франков прямых налогов. Рыбная ловля, солеварни, рудники в их нынешнем состоянии давали около 320 тысяч франков, что составляло в целом 520 тысяч. Муниципальные расходы Портоферрайо и других городков и расходы на дороги поглощали не менее 200 тысяч франков. А ведь Наполеону приходилось содержать дом, флот и армию, и эти предметы требовали не менее 1,5–1,6 миллиона франков. Следовательно, в год требовалась сумма в 1,2 миллиона, тогда как его состояние после расходов на строительство домов уменьшилось до 2,8 миллионов. Значит, не получая обещанной субсидии, он не сможет долго прожить на Эльбе, если не отпустит охрану, то есть последовавших за ним верных солдат. Не составив еще никаких планов, Наполеон тщательно следил за малейшими расходами, удивляя даже тех, кто более других привык к его любви к порядку, и вызывая в своем окружении упреки в скупости. На шестой месяц пребывания на острове он отказался от услуг ополченцев, сократил конюшни, оставив только кареты для матери, сестры и себя, а из верховых лошадей оставил только тех, что требовались для поездок по острову с Друо, Бертраном и несколькими сопровождавшими. Наполеон сократил также до скромного, хоть и приличного уровня содержание главных офицеров, не сумев, однако, заставить что-либо принять Друо. Тот говорил, что получает кров и пищу у своего бывшего генерала и ни в чем более не нуждается.

Так Наполеон обустроил свою жизнь на острове Эльба. Впрочем, его жизнь была спокойной и заполненной, ибо высокий ум покоряется суровой судьбе, особенно когда он заслужил таковую, и умеет интересоваться малыми предметами, потому что они, как и великие идеи, имеют свою глубину. Его мать, женщина жесткая и властная, но строго исполнявшая свой долг, сочла необходимым разделить судьбу сына и сделалась в Портоферрайо предметом почитания ссыльного двора. Принцесса Полина Боргезе, страстно любившая брата, также не преминула приехать, и ее присутствие было бесконечно приятно Наполеону. Она приложила все старания к тому, чтобы примирить брата с Мюратом, что оказалось не так трудно. Наполеон был не злопамятен, потому что знал людей. Он знал, что Мюрат легкомыслен, тщеславен, пожираем желанием царствовать, но добр и храбр, и простил его за то, что тот уступил чрезвычайным обстоятельствам. Раскаявшийся Мюрат, поняв глупость и неблагодарность своего поведения, послал на Эльбу выражение раскаяния, а Наполеон поручил Полине доставить в Неаполь вместе с его прощением совет соблюдать осторожность и держаться наготове в ожидании любых неожиданных событий, которые еще могут произойти.

Полина доставила Мюрату восхитившее его сообщение, а затем вернулась к брату. Она была центром маленького общества, состоявшего из знати острова, которая окружила Наполеона как своего государя. На острове открыли театр, и Наполеон приглашал в него всё это общество, а нередко и солдат своей гвардии. В театре он демонстрировал мягкость, вежливость, безмятежность и всяческое внимание к представлениям, будто не присутствовал некогда при шедеврах французской сцены в исполнении лучших актеров того времени. Он проводил много времени с Бертраном и Друо, то верхом объезжая остров и наблюдая за работами, то прогуливаясь с ними всюду пешком. Порой Наполеон вместе с офицерами всходил на борт большого полупалубного баркаса и совершал морские прогулки, узнаваемый и приветствуемый всеми моряками. Во время сухопутных и морских прогулок он вел беседы – веселые или степенные, в зависимости от обсуждаемых предметов, порой с молодой горячностью, но чаще с серьезностью обширного и глубокого ума. Наполеон не оставлял мысли написать историю своего правления и довольно откровенно обсуждал темные пятна своей карьеры, часто возвращаясь к непоправимому отказу от мира в Праге. Это была единственная ошибка, которую он признавал с легкостью.

Ведя мирную жизнь в мечтах о создании бессмертного исторического труда, Наполеон был почти счастлив, ибо с покоем соединял остаток надежды. Он тщательно прочитывал газеты и проницательно угадывал правду в противоречивых утверждениях журналистов, будто сам присутствовал на заседаниях кабинетов. Он полагал, что Революция, ненадолго остановленная в своем течении, уже возобновляла неодолимое движение. Старому режиму и Революции предстояли новые ожесточенные схватки, и среди этих волнений он должен был найти случай вновь выйти на сцену. Наполеон не знал в точности, будет ли еще царствовать; в любом случае, он был уверен, что не сможет царствовать так, как раньше, ибо умы, ненадолго оцепеневшие от страха, вновь обрели всю пылкость и независимость. Кем он станет, какую роль придется ему сыграть? Он не знал о том ничего, но, наблюдая неуклюжесть Бурбонов в Париже и притязания держав в Вене, думал, что мир еще не готов успокоиться, а в волновавшемся мире его место по-прежнему могло оставаться великим, как и он сам.

Наполеон был, как всегда, жаден до новостей и хотел узнавать их не только из газет. Он, конечно, посылал агентов на материк, и те рассказывали ему, что вся Италия поднимется при его появлении, если он пожелает там высадиться; но такая перспектива Наполеона не прельщала, ибо вовсе не с итальянцами надеялся он противостоять Европе. Он хотел получить известия из Франции, но не решался писать видным лицам из страха скомпрометировать их, а те, в свою очередь, хранили молчание из страха скомпрометировать его. О событиях в Вене Наполеон был осведомлен лучше: это не жена держала его в курсе, а секретарь и камердинер Меневаль, которому не изменили верность и усердие, часто посылал через знакомых в Генуе весточки о короле Римском и о конгрессе. Он получал эти сведения от госпожи Бриньоль, благородной генуэзки редкостного ума, преданной Франции и тщетно взывавшей к чувству долга Марии Луизы, чьей придворной дамой она являлась. Госпожа Бриньоль получала сведения от главных действующих лиц Вены, в частности, от герцога Дальберга, приходившегося ей зятем. Она внимательно следила за событиями и вовремя узнала о плане отправки Наполеона на острова в Атлантике. Меневаль не замедлил сообщить об этом плане Наполеону, преувеличив вероятность его исполнения, ибо, как мы уже говорили, все собирались покинуть Вену, так ничего и не решив по этому предмету. Меневаль рассказал также о скором роспуске конгресса и отъезде государей не позднее 20 февраля.

Все эти сведения произвели на Наполеона сильнейшее впечатление и побудили к глубоким размышлениям о его настоящем и будущем положении. Он уже не раз думал, что не может так и умереть на острове, что для него и для его славы лучше трагический конец, нежели вялая старость в тихой тюрьме острова Эльба. Видимая скука его товарищей по несчастью поощряла Наполеона в этих мыслях. Бертран страдал от изгнания чуть меньше после приезда семьи; Друо вел себя как обычно, так, как ведет себя простая добродетель при исполнении долга. Но не то было с другими. Когда прошла первая горячка преданности, солдаты и офицеры заскучали от праздности. Они часто выказывали эти чувства Наполеону и простодушно спрашивали: «Сир, когда же мы поедем во Францию?» Он отвечал им молчанием и дружеской улыбкой, но угадывал, что происходило в глубине их сердец, и понимал, что их терпение не сравняется с продолжительностью его изгнания. К очевидным настроениям солдат присоединялось и то простое соображение, что скоро он не сможет их прокормить, ибо оставшихся денег хватит лишь на то, чтобы оплачивать флот и армию в течение двух лет.

Одних этих доводов, не считая неукротимой энергии души, хватило бы, чтобы заставить Наполеона вновь устремиться навстречу великим приключениям. Размышления еще не привели его к точному плану в ту минуту, когда он узнал последние новости, но два мощных соображения поразили его тотчас. Во-первых, если государи собрались разъезжаться, значит, решение о нем уже принято, а значит, скоро будет исполнено. Во-вторых, коль скоро государи разъедутся по домам, представляется удобный случай предпринять революцию во Франции, ибо после отъезда им будет нелегко собраться вновь, а согласование действий издалека, путем переписки между кабинетами, будет медленным, неполным и слабым. Оба соображения были весьма весомы, но поскольку Наполеон всегда тотчас думал и о средствах исполнения, он нашел еще одну причину принять немедленное решение. Стояла середина февраля, и вскоре долгие ночи должны были смениться долгими днями. А для того чтобы ускользнуть с острова на флотилии, Наполеону нужны были очень длинные ночи. Этот довод оказался решающим, и 16 февраля Наполеон приказал на всякий случай завести бриг «Непостоянный» во внутреннюю гавань, чтобы его подремонтировали, покрасили в цвета английского судна и загрузили запасом продовольствия на несколько месяцев. В тот же день он предписал своему агенту на рудниках в Рио зафрахтовать два больших транспортных судна под предлогом отправки руды на материк.

Тем временем на острове получили сразу много газет после двухнедельного перерыва. С жадностью набросившись на них, Наполеон с удовлетворением обнаружил новые указания на брожение умов во Франции, ибо газеты содержали рассказ о процессе Экзельмана и доказывали, что военные созрели для революции. «Журналь де Деба», довольно точно осведомляемый Дальбергом о событиях в Вене, подтвердил сообщение Меневаля о скором отъезде государей, и это совпадение укрепило Наполеона в решении готовиться к отъезду.

В эту минуту ему и доложили о появлении в Портоферрайо неизвестного молодого человека, который утверждал, что прибыл с важным поручением. Молодым человеком оказался Флёри де Шабулон, о котором мы уже рассказывали. Едва высадившись в Портоферрайо, он попросил, чтобы его отвели к генералу Бертрану, и предупредил, что он посланец Маре. Поначалу Наполеон встретил Флёри с некоторым недоверием. Однако, присмотревшись, понял, что имеет дело с честным и пылким молодым человеком, а когда тот сообщил о некоем обстоятельстве, известном только Маре и императору, выслушал его со всем вниманием. Хотя Флёри не сообщил ничего нового, Наполеон был рад получить подтверждение от очевидца, к тому же передавшего собственные слова Маре. Его растрогало подтверждение горячих чувств армии и ее нетерпеливое желание уйти из-под власти Бурбонов. Это была серьезная причина поверить, что при первом же появлении прежнего вождя армия с силой проявит свои чувства, а отважной душе Наполеона, чтобы решиться, довольно было и предположения, основанного лишь на вероятности успеха.

Он отослал Флёри, не открыв ему своих планов, но намекнув на них. Опасаясь, как бы волнение молодого человека, впервые в жизни посвященного в важные тайны, не привело к огласке, Наполеон отправил его с некой миссией в Неаполь, предписав только по ее выполнении возвращаться во Францию к Маре, который и передаст ему новые приказы. К тому времени Наполеон уже должен был либо опрокинуть трон Бурбонов, либо пасть окончательно.

Никому не разгласив тайны, Наполеон в последнюю минуту всё же открыл ее Бертрану, преисполнив того радости, ибо генерал, не побоявшийся изгнания, страдал от него, даже несмотря на присутствие семьи. Наполеон объяснился и с Друо, тем самым поселив в верном соратнике тревогу. Этот герой и честнейший из людей спрашивал себя, простирается ли его долг до того, чтобы последовать за Наполеоном в предприятии, которое может навлечь на Францию ужаснейшие несчастья. Наполеон поборол его сомнения, рассказав о состоянии Франции, разделенной и раздираемой партиями, обреченной на скорое нападение тех или иных врагов, терпевшей недостойное отношение Европы и, напротив, имевшей шанс восстановить свое положение под могучей рукой, уже организовавшей ее в 1800 году.

Новые идеи Наполеона, его решимость не скатываться в пропасть войны и предоставить французскому народу свободу и широкое участие в управлении были дополнительными причинами надеяться, что Франции удастся обеспечить покой, единство, умеренную свободу и сильное положение – всё, что она могла иметь в первое правление Наполеона, если бы он сумел сдержать себя. Преданность довершила дело, и Друо покорился воле своего повелителя и занялся тайными приготовлениями к скорой экспедиции.

Под благовидным предлогом Наполеон призвал в Портоферрайо расквартированный на острове корсиканский батальон и приказал шить для него новое обмундирование. Лошадей польских улан, перевозка которых была бы затруднительна, он оставил на пастбищах Пианозы. Собрали примерно одиннадцать сотен здоровых солдат, в том числе восемьсот гвардейцев и триста корсиканцев, пьемонтцев и тосканцев из 35-го легкого. Никто из них не подозревал о задуманном предприятии; солдаты предполагали, что им намерены устроить смотр.

Плану бегства благоприятствовало еще одно обстоятельство. Англичане оставили для надзора за островом полковника Кэмпбелла, одного из комиссаров, сопровождавших Наполеона из Фонтенбло в Портоферрайо, и, дабы лучше скрыть его роль, поручили ему миссию при тосканском дворе. Кэмпбелл постоянно перемещался из Флоренции в Ливорно, а из Ливорно в Портоферрайо и был подлинным надзирателем, хотя и не казался таковым. В эту минуту он как раз покинул Портоферрайо и отправился в Ливорно. Бдительное око английской политики закрылось, остались только крейсеры, которые легко было обмануть.

Чтобы лучше сохранить тайну приготовлений, Наполеон за два дня до погрузки приказал наложить эмбарго на все суда, причалившие к острову, и перекрыл всякое сообщение по морю. Он приказал своему ординарцу Вантини конфисковать большое судно в порту, обеспечив себе средства (помимо уже имевшихся) для погрузки тысячи ста человек и четырех полевых артиллерийских орудий.

Наконец, еще раз хорошенько обдумав свое решение и план, сказав себе, что при таком состоянии Франции другие попытаются сделать то, что должен сделать он, но без таких же шансов на успех, и следует поспешить, пока ночи длинны. Наполеон назначил 26 февраля днем своего невероятного предприятия.

Перед отъездом он отправил в Неаполь послание с одним из вестовых катеров, служивших ему для связи с побережьем Италии. Сообщив Мюрату об отплытии во Францию, Наполеон поручил ему отправить курьера в Вену, дабы возвестить австрийскому двору, что в скором времени французский император будет в Париже, но прибудет туда с твердой решимостью сохранять мир и соблюдать Парижский договор от 30 мая 1814 года. Кроме того, он указал, какого поведения следует придерживаться королю Неаполитанскому. Мюрату рекомендовали срочно подготовить войска, сосредоточить их в Марке, где они уже были частично собраны, но не начинать самому военных действий и терпеливо дожидаться событий в Париже и Вене, а если придется сражаться, то скорее отступать, чем выдвигаться вперед, пока ему не пришлют помощь, – ибо чем ближе к Неаполю он будет биться, тем будет сильнее, а австрийцы слабее.

До середины дня 26 февраля Наполеон позволил солдатам продолжать работы, на которых они были заняты. После полудня он внезапно созвал их, приказал накормить, а затем собрал в порту с оружием и багажом, сказав им, что они погрузятся на суда. Хотя им не признались, что суда направятся во Францию, солдаты в этом не усомнились и предались шумным выражениям радости. Перспектива выйти из утомительной неподвижности, начать движение, действовать, снова увидеть Францию, вернуться к вершине могущества и славы привела их в восхищение, и рейд Портоферрайо огласился возгласами «Да здравствует Император!». Молчаливые и хмурые жители, загрустившие при виде сборов, ибо им казалось, что фортуна покинет остров вместе с Наполеоном, окружили оживленную толпу всходивших на борт. Многие из островитян, сдружившиеся с нашими офицерами и солдатами, трогательно прощались с ними, желая благополучного исхода их предприятию, и утешались мыслью, что если звезда Наполеона, как они были убеждены, снова воссияет на небе, то она непременно отбросит несколько лучиков и на их остров.

Наполеон не замедлил появиться в сопровождении Бертрана, Друо, генерала Камбронна и всего своего штаба, последовавшего за ним в изгнание. Он пообедал с матерью и сестрой и, несколько раз обняв их и напрасно попытавшись осушить их слезы, напомнил им, что своего рода чудо двадцать лет защищало его среди войн Европы. Он расстался с ними с сердцем взволнованным, но твердым, и появился на берегу, озаренный надеждой. При его появлении раздались новые воодушевленные крики, и вскоре маленькая армия, вознамерившаяся на виду у всей Европы завоевать Францию, погрузилась на суда. Около трехсот человек и весь штаб плыли на бриге «Непостоянном»; остальные разместились на шхуне «Каролина» и пяти других судах флотилии. В семь часов вечера, на глазах столпившихся на берегу жителей и матери с сестрой, прильнувших к окнам дворца, император вышел в море и взял курс на мыс Сент-Андре. Отплывая в этом направлении, флотилия хотела обойти Эльбу и подняться к северу между островом Капри и берегом Италии как можно дальше от пределов, контролируемых крейсерами. Дул южный ветер, и фортуна, казалось, благоприятствовала смелой экспедиции.

Вскоре начались превратности, случающиеся даже при самом блестящем успехе. Попутный южный ветер стал слабеть, и, когда Сент-Андре появился в виду, флотилия замерла в неподвижности. Смогли подняться лишь немного севернее в направлении Капри и к утру 27-го прошли только 7 или 8 лье. Флотилия находилась в тех самых водах, где крейсировали англичане и французы, и рисковала с ними встретиться. Капитан фрегата «Шотар», присоединившегося к Наполеону на Эльбе, капитан Тайяд, командовавший бригом «Непостоянный», и несколько моряков считали, что нужно вернуться в Портоферрайо и дождаться под парусами благоприятного ветра. Но это значило во избежание одной опасности подвергнуться опасности худшей, ибо, несмотря на эмбарго, наложенное на суда в Портоферрайо, до англичан могло дойти какое-нибудь сообщение и тогда Наполеон оказался бы заперт на рейде, захвачен с поличным при покушении на всеобщий мир и отослан на отдаленный остров не как государь, а как пленник. Поэтому он решил не возвращаться и ждать, когда снова подует южный ветер. Наибольшей опасностью оставалась встреча с французским крейсерством, состоявшим из двух фрегатов и одного брига. Но ведь был известен дух, одушевлявший экипажи, и наверняка можно было захватить их без единого выстрела, пойдя на абордаж с орлами и триколорами. Стали ждать, решив в случае появления французов выйти из затруднения посредством дерзкого нападения.

В полдень ветер окреп, и удалось дойти до Ливорно. Справа у берегов Генуи виднелся фрегат, слева в открытом море – еще один; вдали какой-то линейный корабль на всех парусах направлялся, казалось, прямо к флотилии. Пришлось пренебречь опасностями и возложить упования на фортуну. Продолжили плавание и внезапно оказались борт о борт с военным французским бригом «Зефир» под командованием капитан-лейтенанта Андриё, доброго офицера, часто встречавшего в море небольшой флот острова Эльба. Можно было попытаться захватить бриг, но Наполеон не хотел без нужды подвергаться опасности. Он велел гренадерам лечь на палубу, а капитану Тайяду, знакомому с капитаном Андриё, приказал вступить с последним в переговоры. Тайяд взял рупор, поприветствовал Андриё и спросил у него, куда тот направляется. «В Ливорно, – сообщил капитан, – а вы?» «В Геную», – отвечал Тайяд и предложил исполнить какие-нибудь поручения «Зефира», на что капитан Андриё заявил, что у него нет поручений в этом порту. «Как поживает император?» – спросил офицер королевского флота. «Отлично», – ответили ему. «Тем лучше», – заметил капитан Андриё и продолжил путь, не подозревая, кого только что встретил и какое великое событие проглядел.

К ночи военные суда, внушавшие тревогу несколькими часами ранее, исчезли, и флотилия взяла курс на Францию. День 28-го ушел на пересечение Генуэзского залива;

мореплавателям повстречался только один 74-пушечный корабль, который они поначалу приняли за вражеский крейсер, но вскоре обнаружили, что вовсе его не интересуют. Наконец, утром 1 марта, в навеки памятный, хоть и роковой для Франции и Наполеона день, с несказанным удовлетворением увидели берег. В полдень в поле зрения возник город Антиб и остров Сент-Маргерит. В три часа встали на якорь в заливе Жуан, и Наполеон, самым благополучным образом преодолев первые трудности своего предприятия, вновь поверил в благосклонность фортуны, а солдаты, не перестававшие верить в него, огласили воздух криками «Да здравствует Император!».

По сигналу и при пушечных залпах на всех судах подняли трехцветные флаги, солдаты нацепили трехцветные кокарды и спустили на воду шлюпки. Наполеон приказал пехотному капитану Ламурэ взять двадцать пять человек и захватить береговую батарею, расположенную посреди залива. Капитан передвинулся к ней в шлюпке и обнаружил только таможенников, обрадовавшихся известию о прибытии Наполеона и поспешивших к нему примкнуть. К берегу пристали с легко понятной радостью, и пока шлюпки сновали от судов к берегу и обратно, капитан Ламурэ задумал направиться на Антиб и захватить крепость, дабы обеспечить опорный пункт большой значимости.

Отважный офицер подошел к городу, приступил к посту, охранявшему ворота, и был очень хорошо встречен. Генерал Корсен, комендант Антиба, инспектировал в ту минуту остров Сент-Маргерит, и его заменял полковник Кунео д’Орнано. Узнав, что происходит, и стремясь исполнить свой долг, полковник впустил двадцать пять гренадеров, а затем внезапно приказал поднять подъемный мост и взял их в плен. Но гренадеры обратились к солдатам 87-го, державшим гарнизон в Антибе, и взволновали их до такой степени, что те начали кричать «Да здравствует Император!» и решили во что бы то ни стало сдать крепость Наполеону. Тем не менее полковнику д’Орнано удалось их успокоить и разоружить гренадеров: он обещал вернуть им оружие, когда события прояснятся.

Так двадцать пять излишне доверчивых солдат оказались потеряны для Наполеона, и можно было бы счесть такое начало дурным предзнаменованием, если бы в то же время многие солдаты 87-го не покидали укрепления и не убегали в Канны, чтобы присоединиться, как они говорили, к своему императору.

К пяти часам высадка закончилась. Одиннадцать сотен солдат Наполеона с четырьмя орудиями и багажом высадились на сушу и встали на бивак в оливковом поле, на пути из Антиба в Канны. Поначалу, завидев несколько судов с солдатами, палившими из пушек, жители приняли их за берберов, похищавших рыбаков, и пришли в ужас. Но вскоре, лучше разглядев прибывших, они сбежались поглазеть на них, не выступая ни за, ни против, ибо население побережья обычно не слишком сочувствует империи, которая стоит ему многих лет морской войны.

Наполеон отправил в Канны Камбронна с авангардом, чтобы заготовить продовольствие и закупить лошадей, и приказал за всё платить наличными. Продовольствие заготовили, купили еще несколько мулов и лошадей. Несмотря на приказ никого не выпускать из Канн, особенно на дорогу, ведущую в Тулон, один жандармский офицер, у которого Камбронн хотел купить лошадей и который сделал вид, что хочет их уступить, проскочил мимо него галопом и помчался в Драгиньян, дабы уведомить префекта о свершившемся событии. К счастью для Наполеона, этот офицер заметил, что выгруженная артиллерия размещена на дороге в Тулон, и доверился первым впечатлениям, что экспедиция направляется в Прованс, то есть на Тулон и Марсель.

Ничуть не бывало, как мы увидим. На оливковом поле, где стали биваком, Наполеону принесли сиденье и стол и развернули карты. Перед ним открывались две дороги: легко проходимая в Нижний Прованс, ведущая в Тулон и Марсель, и дорога, в Дофине, ощетинившаяся отвесными скалами, покрытая в это время года снегом и льдом и перерезанная ужасными ущельями, в которых пятьдесят смельчаков могут легко остановить целую армию. Эта дорога, проложенная через Французские Альпы, была во многих местах непроходима для повозок; двинувшись по ней, пришлось бы сразу расстаться с артиллерией. Несмотря на пугающие трудности, Наполеон без колебаний выбрал вторую дорогу, и своим выбором обеспечил успех опасной экспедиции.

Физические препятствия, которыми изобиловал путь через Альпы, состояли в крутых и обледенелых дорогах, в ущельях, которые следовало форсировать или обходить, и эти препятствия можно было одолеть терпением, упорством и отвагой. Наполеон вел с собой одиннадцать сотен людей, способных на всё, и их было совершенно достаточно, чтобы преодолеть сопротивление маленьких гарнизонов под командованием капитана или командира батальона. Напротив, моральные препятствия, поджидавшие на дороге через побережье, были намного страшнее. Следуя дорогой через Тулон, Марсель, Авиньон и Валанс, предстояло столкнуться с ожесточенным населением, приверженным самому необузданному роялизму и способным сдержать пылкость войск. Вдобавок, Наполеон нашел бы здесь высокие власти – адмиралов в Тулоне и маршала в Марселе (в Марселе командовал Массена). А ведь в затеянном предприятии высшие чины представляли величайшую из опасностей. Солдаты, почти все старослужащие, вернувшиеся из плена или дальних гарнизонов, относились к Наполеону с подлинным фанатизмом. Офицеры разделяли такое расположение, но чуть более сдержанно, ибо их стесняла присяга и чувство долга. Генералы же и маршалы, сдерживаемые этими же соображениями и к тому же лучше понимавшие опасность восстановления Империи, с еще бо́льшим трудом, чем офицеры, уступали воодушевлению войск. И потому было меньше шансов увлечь 8—10 тысяч человек во главе с маршалом, нежели несколько сотен солдат во главе с полковником или капитаном.

По всем этим причинам следовало избегать высоких властей – гражданских и военных – и предпочитать дороги, пусть даже наихудшие, если на них можно столкнуться только с офицерами низших званий. Самый большой город, через который предстояло пройти, двигаясь через горы, был Гренобль. А Наполеон знал, что жители Гренобля, одушевленные сильным военным духом, как всё приграничное население, и верные либеральным традициям после знаменитой Визильской ассамблеи[10], настроены против Бурбонов. Был в его гвардии хирург, дофинец по происхождению, доктор Эмери, который поддерживал тайное сообщение с родным городом и гарантировал поддержку соотечественников. И Наполеон выбрал горную тропу, отказавшись от прекрасной прибрежной дороги и марсельских роялистов, и тем самым снова выказал прозорливость, которая столь часто обеспечивала ему великие военные победы и которой теперь предстояло обеспечить ему величайший политический триумф.

Он принял решение бросить артиллерию, в которой не имел нужды, ибо мысль об артиллерийских боях даже не приходила ему в голову. Тысяча сто солдат могли защитить его от жандармов или командира батальона, прочее сопротивление он рассчитывал преодолеть самим эффектом своего появления. Либо при виде знаменитого сюртука и шляпы падет к его ногам первое же посланное навстречу подразделение, а за ним и вся армия, либо он умрет на большой дороге смертью самых отъявленных злодеев. Артиллерия была тут бессильна. Наполеон приказал погрузить на мулов остатки своей небольшой казны, составлявшие 1,7–1,8 миллиона франков, и двинулся в путь.

Он решил покинуть Канны в полночь. В то же время послали в Грас гонцов, чтобы заготовить продовольствие и сдать в печать две прокламации, множество копий которых уже изготовили офицеры Наполеона на борту брига. Прокламации имели следующее содержание.

«Французы, – говорилось в первой, – победы в Шампобере, Монмирае, Шато-Тьерри, Вошане, Мормане, Монтро, Краоне, Реймсе, Арси-сюр-Обе и Сен-Дизье, восстание храбрых крестьян Лотарингии, Шампани, Эльзаса, Франш-Конте и Бургундии, а также позиция, которую я занял в тылах неприятельской армии, отделив ее от складов, боеприпасов и экипажей, поставили захватчиков в отчаянное положение. Французы никогда не были так близки к победе, и отборные войска коалиции нашли бы себе могилу в краях, жестоко ими опустошенных, если бы предавший нас герцог Рагузо не сдал столицу и не дезорганизовал тем самым армию. В ту же минуту предательство герцога Кастильоне, которому я вверил достаточные для разгрома австрийцев силы, способные довершить в тылах неприятеля наш триумф, ускорило разгром. Непредвиденное поведение двух генералов, предавших родину и своего государя и благодетеля, переменило исход войны. Эти прискорбные обстоятельства сокрушили мое сердце, но мой дух остался непоколебим. Считаясь только с интересами родины, я удалился на остров и сохранил себе жизнь, которая еще может быть вам полезной…»

Объяснив свое поражение, Наполеон старался охарактеризовать дух эмиграции, которая опиралась, по его словам, на иностранцев и стремилась восстановить все несправедливости феодального режима.

«Французы, в изгнании я услышал ваши жалобы и ваши пожелания; я пересек моря среди опасностей всякого рода; я возвращаюсь к вам востребовать свои права, которые являются и вашими правами. Я предам забвению всё, что люди сделали, написали и сказали после взятия Парижа, и сохраню память только о важных услугах, которые они оказали мне, ибо природа некоторых событий превышает человеческие силы. Французы, нет такой нации, как бы мала она ни была, которая не имела бы права уйти от бесчестия повиноваться государю, навязанному победившим врагом. Когда Карл VII вернулся в Париж и опрокинул эфемерный трон Генриха VI, он признал, что получил трон доблестью своих храбрецов, а не от принца-регента Англии. И только вам одним и храбрецам армии я всегда буду обязан всем».

Армии Наполеон говорил:

«Солдаты!

Мы не были побеждены: два человека из наших рядов предали нашу славу, свою страну и своего государя и благодетеля.

Разве могут притязать командовать вами и сковать наших орлов те, кто никогда не мог вынести их взгляда, кто в течение двадцати пяти лет носился по Европе, натравливая на нас врагов, кто провел жизнь в борьбе с нами в рядах иностранных армий, проклиная нашу прекрасную Францию? Разве мы потерпим, чтобы они унаследовали плоды наших трудов, завладели нашими почестями, нашим достоянием, оклеветали нашу славу?! Если их правление продлится, погибнет даже память о наших незабываемых победах.

Ваш генерал, призванный на трон народом и возвеличенный вами, вернулся к вам, присоединяйтесь к нему!

Сорвите отвергнутые нацией белые кокарды, под которыми двадцать пять лет объединялись враги Франции. Наденьте трехцветные кокарды, которые вы носили в ваши великие дни. Мы должны забыть, что были властителями народов, но мы не потерпим и вмешательства в наши дела. Кто посмеет повелевать нами? Водрузите орлов, которые были с вами в Ульме, Аустерлице, Йене, Эйлау, Ваграме, Фридланде, Эсслинге, Смоленске, Москве, Лютцене, Монмирае! Встаньте под знамена вашего командира. Его жизнь – это ваша жизнь; его права – права народа и ваши права; его интересы, честь и слава – не что иное, как ваши интересы, честь и слава. Победа двинется атакующим шагом; орел с флагом нации долетит с колокольни на колокольню до самых башен Нотр-Дама. Тогда вы сможете с честью показать свои шрамы; тогда вы сможете похвалиться своими делами: вы станете освободителями родины».

Так Наполеон, не заботясь о справедливости, предавал суду солдат Ожеро и Мармона, которых, как он знал, ненавидели в армии. Правам Бурбонов он противопоставлял народное право и тем самым прикасался к самому чувствительному нерву французов. Он обещал забвение, приписывая некоторые людские слабости всесилию революций, и призывал надеть трехцветную кокарду, припрятанную, как он знал, в ранцах солдат.

Прежде чем пуститься в путь, Наполеон отправил обратно к острову Эльба свою флотилию, дабы она возвестила его матери и сестре об успехе первой половины экспедиции, и приказал «Непостоянному» перевезти их в Неаполь, где они могли в безопасности дожидаться окончания кризиса.

К вечеру он приблизился к Каннам, а в полночь отбыл в Грас следом за Камбронном, который вышел вперед с подразделением в сто человек. В центре двигался батальон Старой гвардии, сопровождавший казну и боеприпасы, замыкал движение корсиканский батальон.

По выходе из Канн начиналась горная дорога, по которой предстояло двигаться до Гренобля восемьдесят лье. К рассвету 2 марта прибыли в Грас. Несколько часов, проведенных в окрестностях Канн, были употреблены на то, чтобы приготовить рационы, раздобыть лошадей и напечатать обе прокламации. Начиная с этой минуты, Наполеон решил не терять более ни часа, дабы прибыть в Гренобль раньше, чем туда подоспеют приказы из Парижа. Он позавтракал стоя, в окружении членов своего штаба, вне городских стен и на глазах любопытных, но недоумевавших жителей, не выказывавших ни малейших признаков энтузиазма, который он надеялся вскоре встретить.

В восемь часов утра Наполеон пустился в путь и потратил многие часы на то, чтобы взобраться по обледенелой тропе на возвышенную цепь, отделяющую морское побережье от бассейна реки Дюранс. Наибольшая часть пути была проделана пешком. Солдаты, которые смогли раздобыть лошадей, двигались рядом с животными, остальные шли следом, перенося снаряжение на плечах. Холод был жестоким, и Наполеону нередко приходилось спускаться с лошади, чтобы согреться на ходу: упражнение, к которому он был непривычен.

Вечером остановились на ночлег в Сераноне, деревушке, состоявшей из нескольких ферм. Солдаты устроились в ригах, а Наполеон нашел подходящую постель в сельском доме одного из жителей Граса. В первый день удалось пройти пятнадцать лье и не пришлось преодолевать иных препятствий, кроме льда и скал. Люди чрезвычайно устали, но их поддерживало воодушевление, и они были готовы осуществить предсказание об орле, летящем с колокольни на колокольню.

Третьего марта отправились в путь ранним утром. Снова ступили на горные дороги, покрытые снегом, и вечером, пройдя расстояние, почти равное пройденному накануне, заночевали в Барреме, уже в долине Дюранса, но в десяти лье от берегов реки.

На следующий день двинулись в путь на рассвете, несмотря на возраставшую усталость; сделали остановку в Дине для завтрака и продвинулись до Малиже. Почти дошли до берегов Дюранса, и теперь нужно было всходить вверх по течению, чтобы перебраться затем по узкому перешейку в бассейн Изера. Здесь предстояло встретиться с одним из самых опасных препятствий. В Систероне дорога переходила с левого берега Дюранса на правый и шла по мосту, который мог сделаться неприступным в случае огня из крепости. Любой офицер, верный Бурбонам, мог остановить экспедиционную колонну, просто закрыв ворота крошечной крепости. Опасность была велика, но Наполеон, веривший в свое влияние, без колебаний двинулся на Систерон.

Он угадал правильно: пребывая в смятении, те, кто ему противостоял, вместо того чтобы громоздить трудности на его пути, их удаляли. Согласно указаниям упомянутого жандармского офицера префект Вара счел, что Наполеон направляется на Тулон и Марсель, и поместил всех национальных гвардейцев и войска, какие сумел собрать, в лесу Эстереля, то есть на прибрежной дороге. Приняв эти меры днем 2 марта, он отправил к Массена в Марсель эстафету, которая могла прибыть туда не раньше 3-го, а в Гренобль отправил другого посланца, который мог прибыть туда не раньше 4 марта. В то же время он попытался известить о происходившем комендантов мелких крепостей в Альпах, но не дал им никаких инструкций, которые, впрочем, несмотря на всё свое усердие, и неспособен был дать.

Все коменданты, испытав своего рода потрясение при получении ужасного известия, думали только о том, чтобы спрятаться за стенами своих крепостей, и не осмеливались преграждать Наполеону путь. Генерал Ловердо, командовавший в департаменте Нижние Альпы, отвел немногочисленные войска, которыми располагал, в низовья Дюранса и на Экс; коменданты Амбрёна и Мон-Дофена, в свою очередь, торопясь запереться в крепостях, вверенных их чести, отозвали все свои посты в верховья Дюранса. Таким образом расположенный посередине Систерон оказался лишенным обороны. Это своеобразное движение, естественное для удивленных и напуганных людей, открыло Наполеону дорогу. Одно его имя вызывало эти безотчетные действия, которыми он мог с таким успехом воспользоваться.

Подойдя к Систерону во главе ста человек, Камбронн без труда вошел в него 5 марта, и Наполеон прибыл в город уже к завтраку. Сюда уже прибыли храбрые монтаньяры Дофине, неравнодушные к славе оружия, ненавидевшие врага, проклинавшие дворян и священников, встревоженные проповедями о государственном имуществе и десятине и по всем этим причинам ставшие пылкими сторонниками Наполеона. Заслышав крик «Да здравствует Император!», они толпами спускались с гор, охотно предоставляя продовольствие и лошадей бесплатно и еще охотнее – за деньги.

Несмотря на добрый прием, оказанный ему в Систероне, Наполеон не стал там задерживаться и отправился ночевать в Гап, дабы завладеть ущельями, ведущими из бассейна Дюранса в бассейн Изера. Войско падало с ног от усталости, ибо он заставлял солдат проделывать по 10–12 лье в день, и многие отставали. Но крестьяне подбирали и подвозили отставших на повозках, и достаточно было нескольких часов отдыха, чтобы подтянулись все. Прибыв в Гап вечером 5 марта, Наполеон прошел почти пятьдесят лье за четыре дня по ужасным горным дорогам. Удивительный марш должен был сделаться еще более поразительным в последующие дни.

Прекрасно принятый в Гапе, Наполеон узнал новости, которые не позволяли ему задерживаться. Ранее он отправил посланца, чтобы прощупать настроения гарнизона в Амбрене, и тот сообщил, что солдаты готовы надеть трехцветные кокарды по первому сигналу, но офицеров сдерживает чувство долга, и они не хотят сдавать крепость, а напротив, думают занять ущелье Сен-Бонне, соединяющее долину Дюранса с долиной Драка, притока Изера. Ущелье начиналось по выходе из Гапа, пересекало высокую гору и затем спускалось на Сен-Бонне. Опасаясь, что его упредят на опасном переходе, Наполеон ранним утром 6 марта направил туда авангард и сам последовал за ним, до полудня прождав в Гапе хвост колонны. Ущелье не охранялось, и Наполеон смог стать на ночлег в городок Корп на границе департамента Изер. До сих пор ему превосходно удавалось всё: он был посреди Дофине и до него уже доходили чувства жителей Гренобля, глубоко взволнованных его приближением. Если он захватит этот город, значительный по своему местоположению, укреплениям, арсеналу, многочисленному гарнизону и политическому и моральному весу населения, то станет почти хозяином Франции, ибо Гренобль даст ему Лион, а Лион даст Париж. Не пренебрегая предосторожностями, Наполеон тем не менее выслал вперед доктора Эмери, который мог лучше подготовить умы к приходу императора.

Эстафета, отправленная префектом Вара из Драгиньяна, прибыла в Гренобль вечером в субботу, 4 марта. Префектом Изера был знаменитый ученый Фурье, а командовал в Гренобле, центре 7-го военного округа, генерал Маршан, один из самых почтенных офицеров Империи. Префект и генерал были весьма неприятно удивлены известием, ибо оно означало великую опасность для всей Франции и накладывало на них огромную ответственность. Префект Вара сообщил им, что Наполеон следует через Грас, Динь, Гап и Гренобль. Буря надвигалась прямо на них. По склонности, довольно естественной для всех администраций, узнающих о досадном событии, они сохранили известие в тайне, что оставляло им преимущество в несколько часов для обсуждения будущих планов.

Фурье был из тех ученых, которым общественные волнения весьма досаждают и которые требуют от правительств только удобных условий для своих исследований. И потому ему очень хотелось, чтобы Провидение избавило его от ужасного испытания. Связанный с Наполеоном славными воспоминаниями (он участвовал в Египетском походе), а с Бурбонами – почтительностью и любовью к покою, Фурье не питал выраженного предпочтения ни к одной из династий и был склонен более сердиться на ту, которая нарушит его мирную жизнь. Если добавить к этому чувству честную любовь к долгу, станет понятно, что он прежде всего хотел сохранить верность Бурбонам, не доводя, однако, преданности до мученичества.

Что до Маршана, хоть и причастного к императорской славе, он был строгим блюстителем воинской дисциплины и, порицая поведение эмигрантов, в то же время понимал, каким опасностям подвергает Францию возвращение Наполеона. Его решимость была тверже решимости префекта, но в ту минуту один избыток энергии не доставлял средств сопротивления. Войск в округе имелось достаточно. Началось сосредоточение в Альпах, приказ о котором отдали вследствие опрометчивости Мюрата, и теперь во Франш-Конте, ЛионнJ и Дофине было больше солдат, чем числилось в действующем составе армии. Но, к сожалению, в присутствии Наполеона имела значение не численность войск, а их преданность. Сумеют ли они устоять перед его именем, а вскоре и перед ним самим? Генерал Маршан достаточно хорошо знал армию, чтобы усомниться в этом. Он тайно созвал командиров корпусов, и те, готовые исполнить свой долг, заявили, что почти не отвечают за своих офицеров и совсем не отвечают за солдат. В Гренобле неважно обстояло дело и с подбором полков. Наряду с дисциплинированным 5-м пехотным (с сильным командиром), там располагался и 4-й артиллерийский, в котором некогда начинал служить Наполеон и который после роспуска артиллерии гвардии принял несколько ее рот. Там же находился 3-й инженерный полк, настроенный по отношению к Бурбонам весьма враждебно, и имелись все основания опасаться его влияния на остальные войска. Поэтому Маршан испытывал сильное беспокойство и дожидался, чтобы принять решение, прибытия генерала Мутона-Дюверне, командующего подразделением Валанса. Седьмой военный округ, формировавшийся тогда четырьмя департаментами, состоял из двух подразделений: Гренобльского, включавшего Изер и Монблан, и Валанского, включавшего Дром и Верхние Альпы. А значит, Мутон-Дюверне, чтобы отдать приказ в Верхних Альпах, то есть в Гапе, вынужден будет проехать через Гренобль.

В свою очередь узнав о случившемся, Мутон-Дюверне принял меры для обороны моста через Изер в городке Роман на случай, если Наполеон будет двигаться берегом Роны, после чего спешно отбыл в Верхние Альпы и оказался в Гренобле утром 5 марта. Собравшись на совет, Фурье, Маршан, Мутон-Дюверне и офицеры штаба стали обсуждать, что они в силах предпринять, чтобы противостоять Наполеону.

Посылать войска навстречу Наполеону значило, скорее всего, ему их отдать, ибо, несмотря на преданность командиров, солдаты вряд ли устоят при его появлении. Отводить войска, создавая вокруг Наполеона пустоту, значило в перспективе отдать ему страну. Так или иначе, имелся риск уступить либо войска, либо участок. В то же время вступление Наполеона в Гренобль было столь опасно, что все сомнения отпадали. Столица Дофине обладала не только огромным моральным значением, но была и старейшей крепостью. Кроме того, она располагала артиллерийской и инженерной школами, множеством снаряжения, включая 80 тысяч ружей, 200 орудий и всё оснащение, сопутствовавшее подобному снаряжению. Оставить пост столь высокой значимости было невозможно. Договорились собрать в Гренобле все войска, разбросанные в Дофине и в той части Савойи, которой владела Франция. В Шамбери послали приказ привести два расквартированных там пехотных полка, 7-й и 11-й линейные, а во Вьен – приказ прислать 4-й гусарский, в котором крайне нуждались, ибо испытывали недостаток в кавалерии. К сожалению, 4-й гусарский был ненадежен, хоть и состоял под началом превосходного офицера майора Бло; во время недавнего визита графа д’Артуа командир не смог помешать солдатам кричать «Да здравствует Император!». Но приходилось использовать те войска, какие имелись, и надеяться, что удастся вдохнуть в них воинский дух, а с ним и чувство долга.

Приняв такое решение, Мутон-Дюверне отбыл в Верхние Альпы, направившись той самой дорогой в Гап, по которой приближался Наполеон. Генерал надеялся успеть к проходу Сен-Бонне раньше Наполеона и собирался принять меры предосторожности, которых будет, возможно, достаточно, чтобы его остановить.

Новость, поначалу известная только властям города, вскоре разнеслась повсюду. Тогда Фурье и Маршан сочли, что уместно объявить о ней официально, и обнародовали прокламацию, в которой призывали чиновников всех классов исполнить свой долг, подавая им в том пример. Гренобль представлял собой совершенный образчик Франции того времени. В городе проживали представители старого дворянства, прежде неосторожно афишировавшие свои надежды и пожелания, но после процесса Экзельмана понявшие, что нужно сдерживаться, дабы не навлечь на себя новые беды. Имелась и буржуазия, богатая, просвещенная, восхищавшаяся гением Наполеона и ненавидевшая его ошибки, глубоко задетая поведением эмигрантов, но остро чувствовавшая опасность восстановления Империи на глазах вооруженной Европы. Имелся, наконец, храбрый трудолюбивый и зажиточный народ, увлеченный воинской славой, ненавидевший дворянство и духовенство, словом, разделявший все настроения крестьян Дофине.

Нетрудно догадаться, какие чувства возбудила новость о приближении Наполеона в различных классах населения. Дворяне разразились гневными воплями и бросились к властям, побуждая их исполнить свой долг и угрожая им всей своей яростью. Однако, несмотря на весь крик и суету, серьезных средств сопротивления они предложить не могли. В их распоряжении имелось только одно средство. Они надеялись предоставить нескольких верных людей, которые сделают первые выстрелы, что было единственным способом втянуть в игру войска. Таких людей обещали найти, но это вызывало сомнения, и роялисты сами сомневались в успехе своего начинания. Буржуазия встревожилась и разделилась, ибо если она и осуждала политический курс Бурбонов, то ясно предвидела и опасности, связанные с их падением. Что до народа, с которым смешалось множество офицеров на половинном жалованье, он трепетал от радости и вовсе не скрывал своих чаяний и надежд. Чиновники прятали свои истинные чувства, но в глубине души желали успеха Наполеону, надеясь избавиться от утомительного лицемерия в отношении Бурбонов, унизительного и не вселявшего притом уверенности в сохранность должностей. Настроенное таким образом население не представляло значительного ресурса. Власти могли надеяться только на линейные войска, преданность которых также вызывала величайшие сомнения.

Конец дня 5 марта и первая половина 6-го прошли в горячих волнениях, в быстрой смене надежд и страхов, поминутно превращавшей радость одних в предмет горьких страданий других. Офицеры на половинном жалованье, чье влияние стало определяющим, старались приблизиться к войскам и вступить с ними в сообщение. Офицеры были растеряны и молчаливы, а солдаты не скрывали радости и припрятывали в кивера трехцветные кокарды. Генералы, понимавшие опасность подобных сношений, пытались их избежать и держали солдат в казармах или под ружьем, но им удалось только возбудить в войсках недовольство, не помешав общению, происходившему благодаря полному родству чувств.

В понедельник 6 марта пришли известия от генерала Мутона-Дюверне. Быстро продвигаясь по дороге в Гап, генерал встретил путешественника, которого приказал остановить. Это был доктор Эмери, отправленный в Гренобль Наполеоном. Генерал расспросил его, и тот заявил, что ничего не знает, отбыл с острова Эльба несколькими месяцами ранее и спокойно возвращается на родину в Гренобль. Обманутый этими словами, Мутон-Дюверне пропустил Эмери и двинулся дальше. Вскоре он узнал, что Наполеон накануне заночевал в Гапе и уже двигается на Корп. Времени его остановить не оставалось, и генералу пришлось вернуться в Гренобль. В дороге он спохватился и приказал догнать и арестовать Эмери. Но доктор уже успел добраться до Гренобля, где спрятался у друзей, которым и поручил распространить прокламации Наполеона и весть о его приближении.

Когда в Гренобле узнали, что Наполеона уже невозможно остановить в ущельях и что вечером он будет в Корпе, а назавтра, возможно, в Гренобле, волнение удвоилось. Роялисты осаждали власти, упрекая их в бездействии, но сами делали не больше. Нашли еще одно место, где можно было остановить Наполеона, взорвав мост. Это был мост Пон-О через речушку Бон, впадающую в Драк и пересекающую дорогу из Гапа. Говорили, что если взорвать мост, Наполеону придется уйти в горы или спуститься на равнину, то есть на берег Роны, где войска, собранные в Лионе, обязательно его уничтожат. Гражданские и военные власти так настаивали, что префект и генерал приняли решение послать к мосту две роты, артиллерийскую и инженерную, и батальон 5-го линейного, на который полагались из-за его дисциплинированности.

Поскольку колонна выступила вечером, известия от нее могли подоспеть лишь на следующий день, и их с нетерпением ожидали. Седьмого марта прибыли 11-й и 7-й линейные из Шамбери и 4-й гусарский из Вьена. В то же время активно трудились над вооружением крепости, вытаскивая пушки из арсенала и втаскивая их на стены. Роялисты возлагали большие надежды на 7-й пехотный из Шамбери, состоявший под началом полковника Лабедуайера, молодого блестящего офицера, принимавшего участие в самых сложных кампаниях Империи. Он принадлежал к старинному дворянскому роду, через жену был связан с семьей Дама, пользовался покровительством двора и казался преданным ему.

Войска, выступившие накануне вечером, направились на Пон-О через Визиль, Лаффре и Ла-Мюр; при этом инженерная, и артиллерийская роты усыпали всю дорогу белыми кокардами и вели весьма опасные речи, а батальон 5-го полка, напротив, никак не выказывал своих чувств. Инженерная и артиллерийская роты остановились в деревне Ла-Мюр, неподалеку от моста Пон-О. Мэр и жители Ла-Мюра, узнав, зачем к ним пришли, заволновались и стали возражать против разрушения моста, который являлся для них главным средством сообщения с Провансом. В качестве довода они ссылались на то, что чуть выше Пон-О Бон можно перейти вброд, и весь вред, который причинят императорской колонне, будет состоять только в том, что ее вынудят перейти через речку с холодной водой. Солдаты инженерной роты притворились, что нашли доводы жителей Ла-Мюра вполне обоснованными, не стали настаивать и попросили предоставить им кров, который жители с готовностью и предложили в ожидании прибытия 5-го линейного.

Наполеон, как мы сказали, заночевал в Корпе, поскольку торопился завладеть ущельями между Гапом и Греноблем. Он благополучно прошел через ущелья и уверенно двигался вперед, понимая, что следующий день будет решающим, ибо он впервые встретится с войсковым подразделением и от поведения солдат будет зависеть исход всей экспедиции. Решив передохнуть несколько часов в Корпе, Наполеон послал вперед Камбронна с авангардом в двести человек, чтобы захватить мост через Бон и воспрепятствовать его уничтожению. Польские уланы, раздобывшие лошадей по дороге, опередили Камбронна и, перейдя через Бон, попросили пристанища у мэра Ла-Мюра. В тот же час, то есть около полуночи, подошел и батальон 5-го полка. Уланы ясно видели отношение солдат к Наполеону и смущение, вызванное присутствием офицеров. Тем не менее между ними завязались разговоры, и солдаты 5-го уже очевидно склонялись к уланам, когда появился командир батальона Лессар, решивший пресечь разговоры с солдатами с острова Эльба и отвести своих солдат назад к деревне Лаффре. Камбронн, в свою очередь, также прибывший в Ла-Мюр и опасавшийся, как бы среди разговоров какой-нибудь солдат, напившись вина, не спровоцировал столкновения, пошел собирать своих людей, дабы также отвести их от Пон-О. Таким образом, обе стороны сами покинули Ла-Мюр, однако мост Пон-О остался во власти Камбронна.

Тревога царила и среди тех, кому было поручено остановить Наполеона, и среди тех, кто следовал за ним. Так прошла ночь. Лессар встал на удобной позиции, которая годилась для обороны, и предоставил своему войску отдых. Он прождал до полудня, но никто не появлялся, и он уже начал надеялся, что Наполеон пошел другой дорогой: это избавило бы его от огромной ответственности. Однако в час пополудни появились уланы. Некоторые из них подошли так близко, чтобы их могли услышать солдаты 5-го; и стали говорить солдатам, что сейчас появится император, и просить их не стрелять и переходить на его сторону. Доблестный командир батальона, верный своему долгу, потребовал, чтобы уланы удалились, угрожая открыть огонь, если они продолжат давать его войску подобные советы.

Всадники отступили к более внушительной колонне, которая состояла, казалось, из нескольких сотен человек. Это была колонна с острова Эльба, которую вел сам Наполеон. Он заночевал в Корпе, пришел в Ла-Мюр, где солдат накормили, а затем выдвинулся к позиции, на которой, как ему сказали, засел, приготовившись к обороне, батальон 5-го линейного с артиллеристами и инженерами. Вернувшиеся уланы сообщили Наполеону, что офицеры склонны оказать сопротивление, но солдаты, вероятно, стрелять не станут. Некоторое время Наполеон разглядывал в подзорную трубу находившееся перед ним войско, оценивая его выправку и позицию. В эту минуту к войскам подошли офицеры на половинном жалованье, переодетые горожанами, и рассказали ему о настроениях в войсках, которым приказали преградить ему путь. «Артиллеристы и инженеры не будут стрелять, – уверяли они, – пехоте же наверняка прикажут открыть огонь, но вряд ли она повинуется». Услышав донесение, Наполеон решил двигаться вперед и личной отвагой решить вопрос, который не мог быть решен иначе. Он построил слева от дороги авангард Камбронна, справа – основную часть колонны, а впереди – пять десятков конников, которых ему удалось снарядить. Затем он ясным голосом приказал солдатам переложить ружья под левую руку дулом вниз и предписал одному из своих адъютантов выйти к фронту 5-го линейного и объявить, что сейчас он выдвинется и те, кто начнет стрелять, будут держать ответ перед Францией и потомками за события, которые на нее навлекут. Увы, он был прав: тем, к кому он обращался, предстояло решить, будет ли вписано Ватерлоо в кровавые страницы нашей истории!

Отдав приказы, Наполеон двинул колонну вперед, возглавив ее вместе с Камбронном, Друо и Бертраном. Посланный вперед адъютант подошел к батальону, повторил ему слова императора и указал на приближавшегося Наполеона. При таком зрелище солдат 5-го полка охватило чрезвычайное волнение и, глядя то на Наполеона, то на своего командира, они, казалось, молили последнего, чтобы он не заставлял их выполнять невозможный приказ. Видя смятение и растерянность солдат, командир батальона понял, что они не смогут устоять перед своим прежним повелителем, и твердым голосом скомандовал отступление. Пятьдесят улан Наполеона бросились следом за 5-м полком, но не для атаки, а чтобы говорить с солдатами. Доблестный Лессар решил, что на него намерены напасть, и приказал солдатам остановиться и выставить штыки. Уланы, не вынимая сабель из ножен, закричали: «Друзья, не стреляйте, вот идет Император!» И в самом деле, вслед за ними к батальону приближался Наполеон. Остановившись в пределах слышимости, он крикнул: «Солдаты, вы узнаете меня?» «Да, да!» – отвечали несколько сотен голосов. Тогда, распахнув сюртук и открыв грудь, Наполеон крикнул: «Вы захотите стрелять в вашего императора?» Потеряв от этих слов самообладание, артиллеристы и пехотинцы взметнули вверх сабли и штыки с надетыми на них киверами и с криками «Да здравствует Император!» бросились к Наполеону, окружили его и целовали ему руки, называя своим генералом, императором и отцом!

Лессар, брошенный своим войском, не знал, как ему поступить, но тут Наполеон, высвободившись из рук солдат, подошел к нему, спросил его об имени, звании и заслугах и сказал: «Друг мой, кто сделал вас командиром батальона?» – «Вы, сир». – «Кто сделал вас капитаном?» – «Вы, сир». – «А вы хотели стрелять в меня!» «Да, – возразил храбрец, – чтобы исполнить свой долг». И с этими словами он вручил свою саблю Наполеону. Тот взял ее, пожал капитану руку и без малейшего раздражения сказал: «Приходите ко мне в Гренобле». Жест и интонация Наполеона указывали, что он взял саблю этого достойного офицера только для того, чтобы вернуть ее ему. Обратившись к Друо и Бертрану, он заявил: «Всё кончено, через десять дней мы будем в Тюильри». И в самом деле, после такого события вопрос казался решенным, сомнений в том, что Наполеон снова будет царствовать, не оставалось. Правда, как долго, никто не знал.

Спустя несколько радостных минут, покоренные в Ла-Мюре войска смешались с войсками, прибывшими с Эльбы, и все вместе двинулись к Лаффре и Визилю. По дороге им встретились воодушевленные приверженцы Империи, выбежавшие навстречу Наполеону и возвестившие, что из Гренобля к Ла-Мюру движется целый полк. Вскоре, в самом деле, вдалеке появилась колонна. Это был 7-й линейный под командованием полковника Лабедуайера. Молодой Лабедуайер был тесно связан семейными узами с домом Бурбонов и, следовало полагать, был ему предан. Однако в глубине души он таил чувства, противоположные происхождению и родству, и хранил самую горячую привязанность к Наполеону и к славе французского оружия. Собрав свой полк на одной из площадей Гренобля, он приказал достать орла 7-го полка, воскликнул: «Да здравствует Император!» – и, потрясая мечом, воззвал к своим солдатам: «Кто любит меня, пусть следует за мной!» За ним пошел почти весь полк, выдвинувшись на дорогу в Ла-Мюр под неистовые рукоплескания жителей.

Наполеону передали все эти подробности, способные окончательно рассеять беспокойство, если таковое у него еще оставалось. Когда 7-й приблизился, Лабедуайер спрыгнул с лошади и бегом бросился к Наполеону, а тот, в свою очередь, спешился, принял полковника в свои объятия и с чувством поблагодарил его за добровольный переход на его сторону в минуту, когда положение еще оставалось неясным. Лабедуайер отвечал, что действовал так, чтобы восставить униженную Францию, а затем, с сердечной доверчивостью человека, не владевшего собой, сказал, что Наполеон найдет нацию весьма переменившейся, что ему придется отказаться от прежней манеры правления и что он сможет царствовать только при условии обновления режима. «Знаю, – отвечал Наполеон, – я вернулся, чтобы восставить вашу славу, спасти принципы революции и обеспечить вам свободу, которая была нежелательна в начале моего правления, но теперь стала не только возможна, но и необходима».

Наполеон прошел через Визиль, где встретил самый радушный прием, и продолжил путь в Гренобль, куда прибыл в девять часов вечера того же 7 марта. За шесть дней он преодолел с вооруженным войском путь в восемьдесят лье: беспримерный в истории марш. Усердное содействие населения, доставлявшего лошадей и подвозившего солдат, чрезвычайно облегчило осуществление этого чуда скорости.

Гренобль был охвачен смятением. Узнав об уходе 7-го полка, Маршан приказал закрыть городские ворота и отдать ключи ему на хранение, что не помешало некоторым замешкавшимся солдатам попрыгать с укреплений и присоединиться к товарищам. Потрясенные дворяне попрятались по домам; буржуа, раздираемые радостью отмщения и страхом перед грозившими Франции несчастьями, едва показывались. Предоставленные себе простые жители города и офицеры на половинном жалованье метались по улицам с криками «Да здравствует Император!». Доведенные до последней степени возбуждения известием о событии в Ла-Мюре, люди бросились к городским воротам и, обнаружив их запертыми, столпились на укреплениях, нетерпеливо высматривая вдали колонну с острова Эльба.

Когда Наполеон показался ввиду Гренобля, толпа разразилась радостными криками. Народ, собравшийся на укреплениях, бросился к воротам, пытаясь их открыть, а снаружи их пыталась выломать толпа крестьян. Ворота уступили этому двойному натиску и обрушились в ту самую минуту, когда во главе своих солдат появился Наполеон. Он с величайшим трудом пробрался через теснившиеся толпы и остановился в гостинице «Три дофина».

Когда стало известно о его приближении, власти города исчезли. Маршан уехал в департамент Монблан, чтобы собрать там остатки войск и попытаться до последней минуты выполнять свои обязанности. Префект, смущенный своими прежними отношениями с Наполеоном, бежал из страха, что если увидит его, то преступит свои обязанности. Фурье направился в Лион, велев извиниться перед своим бывшим повелителем за столь внезапный отъезд. Наполеон не захотел остановиться ни в префектуре, ни в здании военного округа и остался в гостинице, поставив себе в этой экспедиции за правило всюду оплачивать свои расходы, дабы отличаться от Бурбонов, визиты которых становились тяжким бременем для посещаемых ими провинций.

Устроившись в скромных покоях, Наполеон стал принимать тех, кто ему представлялся, и провел вечер в беседах с мэром, муниципальными властями и войсковыми командирами, время от времени показываясь в окно, чтобы удовлетворить нетерпение народа. Официальный прием властей департамента, равно как и смотр войск, он отложил на следующий день.

Первую половину утра 8 марта Наполеон потратил на приказы, организуя свое правление в завоеванных краях, а затем принял представителей гражданских, судебных и военных властей. Все они, поздравляя его с успехом и предрекая еще более полный триумф в движении на Париж, радовались, что он вернулся, чтобы восставить попранные принципы Революции. Между тем, заверяя его в своей преданности, все смело говорили, что он должен подготовить новое правление, совершенно отличное от предыдущего, правление мирное и либеральное. Хотя почтение к едва восстановленной власти Наполеона было велико, с ним говорили уже не как с всесильным властелином, а как с главой свободного государства. На лицах, по-прежнему выражавших любопытство и восхищение, не обнаруживалось более униженной покорности, появлявшейся прежде при всяком появлении императора.

Наполеон не выказывал ни смущения, ни недовольства, был спокоен, безмятежен и будто сразу вжился в новую роль. Всем, кто с ним беседовал, он говорил, что потратил десять месяцев на размышления о прошлом и постарался извлечь из него полезные уроки; что нанесенные ему оскорбления вовсе его не разгневали, но научили многому. Теперь он понимает нужды Франции и попытается их обеспечить, понимает, что мир и свобода стали настоятельной потребностью времени, и сделает их правилом своего правления. Прежде он любил величие и слишком увлекался завоеваниями, но не он один виноват: покорность Европы и готовность органов власти предоставить ему солдат и сокровища Франции, а также рукоплескания самой Франции способствовали его увлечению, которое стало всеобщим. Искушение сделать Францию властительницей народов извинительно, и нужно себе его простить, но более к нему не возвращаться. Он не подписал бы Парижский договор, ибо без колебаний сошел с трона, чтобы не отнимать у Франции то, чего не сумел ей дать, но, поскольку соблюдение договоров есть правило всякого законного правительства, он принимает Парижский договор и положит его в основу своей политики. Он надеется посредством подобного заявления сохранить мир и уже написал тестю. У него есть все основания надеяться, что это сообщение обеспечит ему содействия Австрии; он намерен вновь написать в Вену и рассчитывает на скорый приезд в Париж жены и сына.

О самом правлении Наполеон сказал, что пришел спасти крестьян от десятины, приобретателей государственного имущества – от неминуемого разграбления, армию – от невыносимых унижений, а также обеспечить триумф принципам 1789 года, попранным эмигрантами. Бурбоны никогда не смогут вести себя иначе, ибо представляют феодальную монархию, опирающуюся на дворянство и духовенство. Из их ошибок нужно извлечь единственное заключение о том, что они несовместимы с Францией и что для защиты новых интересов требуется новое правительство, этими интересами порожденное, сформированное ими и ради них. Подлинным представителем такого правительства будет его сын, ради которого он и намерен трудиться; он пришел подготовить его правление, и подготовить его достойным и мирным. Если бы он не пришел, Бурбоны всё равно пали бы среди потрясений, которые сами и вызвали; он же, напротив, предупредит волнения, уничтожив их причину, обеспечив безопасность новым интересам и удовлетворив дух свободы. Он сам предложит пересмотреть имперские институты, чтобы вывести из них настоящую представительную монархию – единственный вид правления, достойный просвещенной Франции. Он приветствует всех, кто захочет помочь ему в этом деле, ибо желает извлечь из последних событий только уроки, а не поводы для злопамятства. Правильно сделали, что призвали Бурбонов и еще раз испытали их манеру правления; он не может ни на кого гневаться, ибо сам посоветовал, перед своим отъездом из Фонтенбло, верно служить им. Но теперь приходится признать, что правление Бурбонов невозможно, а потому он с доверием будет ждать и с сердечностью примет возвращение добрых французов к делу Революции, свободы и Франции, подлинными представителями которой являются он и его сын.

Объяснения Наполеона понравились всем, даже тем, кого пугала попытка восстановления Империи перед лицом вооруженной Европы и кто опасался склонности Наполеона к абсолютной власти. Понадеялись или, поскольку жребий был брошен, удовлетворились надеждами, что с такими расположениями и гением, обновленным покоем, размышлениями и несчастьем, ему удастся преодолеть трудности новой роли и дать Франции всё, что ему хватило благоразумия ей обещать.

Приняв представителей властей, Наполеон приступил к смотру войск, и, естественно, войска встретили его с воодушевлением. Расквартированный в Гренобле 5-й линейный, подошедшие из Шамбери 7-й и 11-й, а из Вьена 4-й гусарский, 3-й инженерный и 4-й артиллерийский полки разразились приветственными возгласами, горячность которых была близка к неистовству.

Два-три командира корпусов из щепетильности покинули свои полки, но большинство остались, сочтя себя освобожденными от присяги властью революции. Трехцветные кокарды, хранившиеся в глубине ранцев, с волшебной быстротой были извлечены на свет; даже орлы, неизвестно где прятавшиеся, вновь увенчали трехцветные знамена, словно императорский режим и не прерывался на целый год.

Наполеон напомнил солдатам об их славе, попранной эмигрантами, повторил, что хочет мира и рассчитывает на него, ибо решил более не вмешиваться в чужие дела, но не потерпит вмешательства в дела Франции, и если к несчастью в них вмешаются, он не сомневается в неизменной храбрости и удаче своих солдат. Он сказал, что дошел до Гренобля с товарищами по изгнанию, отплывшими с ним с острова Эльба, а теперь намеревается двинуться на Лион и Париж вместе с примкнувшими к его делу храбрецами и покорить Францию, как покорил Прованс и Дофине – не оружием, а неодолимым порывом армии и народа. Он добавил, что счет идет на часы, что нельзя дать Бурбонам опомниться и позвать на помощь иностранцев, что важно выступать тотчас же, не теряя ни минуты. И потому, раздав войскам подготовленные пайки, Наполеон сам в четыре часа пополудни проводил их в путь, направив на Лион через Бургуин.

Расставаясь с войсками, Наполеон объявил, что вскоре последует за ними, не позднее завтрашнего дня возглавит их и откроет ворота Лиона, как открыл ворота Гренобля, показав трехцветное знамя. С криками «Да здравствует Император!» полки с полевым парком из 30 орудий и во главе с 4-м гусарским отбыли в Лион. Вместе они составляли корпус в 7 тысяч человек, совершенно исступленных и способных победить солдат, верных Бурбонам, если таковых повстречают, но еще более способных увлечь чувством, захватившим их самих, любые войска, какие попытаются выставить против них.

Вернувшись к старой привычке трудиться в то время, как его армии выдвигаются вперед, Наполеон возвратился в отель «Три дофина», чтобы отправить необходимые приказы, предполагая отбыть на следующий день вместе с солдатами с Эльбы, которые благодаря этой диспозиции могли насладиться целым днем отдыха. Так, через день, 10 марта, он должен был подойти к Лиону во главе соединения куда более значительного, нежели все те, что могли направить против него.

Наполеон был недоволен префектом Фурье, который бежал из Гренобля, дабы избежать встречи с ним. В досаде он хотел было вынести против Фурье решение, но ему передали объяснения префекта, которые тот, покидая Гренобль, адресовал ему окольным путем. Наполеон успокоился и отправил Фурье приказ присоединиться к нему в Лионе. Такой же приказ он отправил генералу Маршану. Затем он обратился в письме к Марии Луизе и, возвестив о своем вступлении в Гренобль и выказав уверенность, что вскоре вступит в Париж, позвал ее присоединиться к нему и привезти сына, а затем повторил для императора Франца заверения в своих мирных намерениях. Это письмо он адресовал генералу Бубне, командующему австрийскими войсками в Турине, тому самому, с которым вел столь дружеские переговоры в Дрездене в 1813 году. Он просил передать письмо жене и хотел, чтобы курьер с письмом открыто передвигался по дороге Мон-Сени, что убедило бы всех в установлении сообщения с австрийским двором. В четверг 9 марта, отправив все приказы, Наполеон покинул Гренобль и направился на Лион.

В то время как Наполеон продвигался вглубь Франции, постепенно овладевая войсками, слух о его появлении вызывал повсюду глубокое волнение. Отправившись от залива Жуан в полдень 1 марта, известие распространялось так быстро, как позволяли средства сообщения. В Марсель оно было принесено 3 марта и повергло бурливое население этого города в состояние чрезвычайного волнения. Утром 5 марта оно прибыло в Лион, где разделило жителей и восстановило одних против других;

наконец, отправленное телеграфом в Париж, известие о подходе Наполеона прибыло в столицу в середине того же дня 5 марта и было тотчас передано Людовику XVIII. Новость чрезвычайно удивила государя, обычно принимавшего события довольно хладнокровно. В первую минуту он показался скорее удивленным, нежели встревоженным, и стал искать в глазах тех, кто его окружал, подсказки о том, как следует отнестись к случившемуся. По безумной радости одних, решивших, что осталось лишь схватить и расстрелять беглеца с Эльбы, и по ужасу других, уже видевших его повелителем всех посланных против него войск, Людовик скоро понял, что случившееся представляет величайшую опасность, и попытался понять среди противоречивых мнений своих советников, что уместнее всего было бы предпринять.

По примеру своих префектов король пожелал, чтобы новость как можно дольше держали в секрете. Поначалу в страшную тайну оказались посвящены только принцы, незаменимый в подобных обстоятельствах военный министр, неизменно во всё посвященный Блака и Витроль, из всех обломков власти сохранивший за собой телеграф. Принцы были весьма взволнованы, ибо положение обязывало их возглавить войска, а они как никто понимали трудность своей роли. Что до маршала Сульта, военного министра, опрометчиво бросившегося в объятия Бурбонов, будто ему не суждено было более увидеть грозного Наполеона, он был потрясен воздвигшимися перед ним трудностями.

Естественно, всеми завладела мысль предоставить принцам командование войсковыми соединениями, которые предстояло сформировать, а главное из них поместить под начало графа д’Артуа, самого активного из членов семьи и самого популярного у крайних роялистов, которые могли теперь оказать выдающиеся услуги, если их преданность окажется столь же действенной, сколь была шумной. Поскольку Наполеон начал движение 1 марта и должен был направляться на Лион, какой бы дорогой ни шел, через Гренобль или через Марсель, очевидно, что в Лионе и следовало его встретить и там требовалось собрать средства сопротивления. Граф д’Артуа выразил готовность отправиться в Лион, и эта мера оказалась настолько уместна, что была тотчас принята. Задумали дать ему в помощники обоих сыновей. Тот и другой должны были выехать из провинций, которые имели обыкновение объезжать, и привести с собой на фланги Наполеона войска.

Договорились, что герцог Беррийский, хорошо знакомый с восточными провинциями, отправится во Франш-Конте, соберет в Безансоне линейные войска и волонтеров из национальных гвардейцев и поведет их на Лон-ле-Сонье, расположенный слева от Лиона. Герцог Ангулемский немедленно покинет Бордо, отправится через Тулузу в Ним и с войсками, которые соберет по пути, захватит Наполеона с тыла. Эти операции, которые военный министр счел весьма искусными, предполагали два условия: во-первых, что войска успеют сосредоточиться в этих пунктах, и, во-вторых, что они останутся верны делу Бурбонов. А ведь совещались вечером 5 марта; приказы, отправленные 6-го, могли прибыть на места только 7, 8, 9 и 10 марта, в зависимости от удаленности, а кроме того, определенного времени требовало и их выполнение. Мы же только что видели, что Наполеон должен был подойти к Лиону уже днем 10 марта. Что до верности войск, предшествующий рассказ показывает, насколько обоснованной была надежда в этом отношении.

Тем не менее военный министр выказал величайшее усердие и активность и совершенно серьезно предложил вышеперечисленные меры в качестве верных средств спасения. Ему предоставили действовать, ибо он, в конечном счете, умел передвигать войска лучше, нежели прочие чиновники, окружавшие монарха. Не ведая о случившемся в Ла-Мюре и Гренобле, не теряли надежды на верность войск и, чтобы лучше ее обеспечить, решили поместить при принцах популярных и уважаемых в армии командиров. Маршал Ней, командующий во Франш-Конте, был выбран в компанию герцогу Беррийскому. Маршал Макдональд, командующий в Бурже, получил приказ тотчас отправляться в Ним на помощь герцогу Ангулемскому. Оба маршала, бывшие переговорщиками Наполеона в Фонтенбло, казалось, прекрасно подходили для того, чтобы ему противостоять. Никто не сомневался, что Макдональд исполнит свой долг с несгибаемой честностью. Что до Нея, хоть и было известно, что он недоволен двором и потому удалился в свое имение, предполагали, что он с трудом может представить себе возвращение Наполеона, особенно при воспоминании о сценах в Фонтенбло, и надеялись, что все его страсти при виде грозного призрака пробудятся.

Наконец, чтобы обеспечить графу д’Артуа еще одного помощника, и помощника весьма ценного, выбрали герцога Орлеанского. Принц, хоть и вел себя сдержанно, вновь пробудил к себе, как мы говорили, недоверие эмигрантов. Но он был приятен и военным, помнившим о его услугах в республиканских армиях, и приверженцам конституционных идей, которым нравилось, что их взгляды разделяет член королевской семьи. Такого рода популярность, которой герцог Орлеанский и не думал злоупотреблять, задевала двор, и Людовик XVIII был не прочь от него избавиться, придав его графу д’Артуа, который в свою очередь был не прочь иметь рядом с собой Бурбона-военного.

Кандидатура герцога была принята с такой же легкостью, как и все остальные, и военному министру поручили незамедлительно распорядиться о движениях войск и снаряжения, проистекавших из принятого решения. Договорились, что граф д’Артуа отбудет в Лион прямо в ночь на 6 марта. Герцога Орлеанского вызвали в Тюильри, чтобы сообщить ему новость, которую держали в тайне, и передать из уст самого короля приказы, его касавшиеся. Будучи убежден, что задуманные для обороны Лиона меры окажутся запоздалыми и недейственными, герцог Орлеанский не чувствовал склонности к предложенной ему миссии и пытался убедить короля оставить его в Париже, где в случае его отъезда не останется ни одного принца крови и где его общепризнанная популярность может стать полезной. Но он просил как раз о том, чего король меньше всего желал, и ему пришлось подчиниться и уехать. Своими советами герцог добился только того, что в Париж вызвали герцога Беррийского, подумав, что надо и в самом деле оставить при короле одного из племянников. Вследствие этого в Безансон было решено отправить одного маршала Нея. Маршал, находившийся в своем имении, был тотчас вызван в Париж телеграфом.

Приняв военные меры, созвали остальных министров, чтобы заняться мерами политическими. Впечатление, произведенное на министров известием, оказалось таким же, то есть крайне сильным. Оно было смешано с долей раскаяния у тех, кто помнил о совершенных ошибках, у других же сопровождалось только сожалением о чрезмерной мягкости, то есть, по их словам, слабости. И потому они хотели компенсировать недавнюю слабость величайшей энергией в нынешних обстоятельствах. Не раздумывая и не отдавая себе отчета в важности поступка, который намеревались совершить, министры составили ордонанс на основании 14-й статьи хартии, предписав всякому гражданину схватить Наполеона живым или мертвым, и если живым, то сдать военной комиссии, которая незамедлительно применит к нему существующие законы, то есть приговорит к расстрелу. Ордонанс был выпущен не только против Наполеона, но и против сообщников и пособников его предприятию. Довольно было установления его личности для немедленного осуждения и казни.

К этому диктаторскому акту, которому предстояло сделаться роковым для династии, добавили другой, законный и необходимый: решили созвать палаты, которые распустили до 1 мая. Не было ничего уместнее, чем собрать их вокруг короля и совместно принять защитные меры, требуемые обстоятельствами, противопоставив Наполеону, представлявшему военный деспотизм, законного монарха в окружении всего аппарата конституционной свободы. Палаты призывались собраться в самые короткие сроки, а их членов, присутствовавших в Париже, приглашали явиться немедленно, дабы начать заседания, как только они соберутся в достаточном количестве.

Решения, принятые 6 марта и обнародованные 7-го (в день вступления Наполеона в Гренобль), открыли широкой публике новость, которую скрывали, сколько могли, но которая постепенно просочилась из Тюильри и произвела на осведомленных людей глубокое впечатление. Однако обнародованные подробности несколько уменьшили первое волнение. Правительство знало пока только о высадке Наполеона в заливе Жуан во главе одиннадцати сотен человек, о неудавшемся покушении на Антиб и о выдвижении в Верхние Альпы. Сообщившие об этих фактах префекты выделяли наиболее благоприятные обстоятельства, а правительство, со своей стороны, постаралось произвести на публику ободряющее впечатление, ибо пыталось ободрить и самое себя. Поскольку огромное значение придавалось первому проявлению чувств армии, особо подчеркнули случившееся в Антибе и представили Буонапарте отвергнутым войсками, с которыми он столкнулся при высадке, и даже вынужденным броситься в горы, где он неминуемо падет под ударами нужды или правосудия. Оправившись от первого ужаса, пламенные роялисты уже видели в великом событии дня только повод для надежды.

Остальная публика рассудила иначе. Парижане не поверили официальной версии и не сочли Наполеона настолько пропащим, как то утверждалось. Народ, испытывая инстинктивное влечение к человеку, который так мощно потряс его воображение, затаил в душе радость при известии о его возвращении. Военные, взволнованные до глубины души, желали успеха своему бывшему генералу, чего и не думали скрывать, хотя их командиры всячески выказывали верность своему долгу. Революционеры, десятью месяцами ранее рукоплескавшие возвращению Бурбонов, которые мстили за них Наполеону, теперь так же рукоплескали возвращению Наполеона, который мстил за них Бурбонам. Приобретатели государственного имущества, бесчисленные в сельской местности, сочли себя спасенными от неминуемого разграбления. Буржуазия, напротив, спокойная и незаинтересованная в вопросе государственного имущества, которого покупала гораздо меньше, чем сельские жители, и желавшая мира и умеренной свободы, испытывала глубокое беспокойство. Хотя ее и задевала пристрастность Бурбонов к дворянам и священникам, она предпочитала их сохранить, оказывая им сопротивление, а не рисковать с Наполеоном новой войной с небольшими шансами на свободу. Такие чувства были присущи в основном парижской буржуазии, самой благоразумной во Франции, потому что она была просвещенной и избавленной от частных провинциальных интересов. В разоренных континентальной блокадой приморских городах, к примеру, буржуазия испытала род ярости, тогда как в промышленных городах, индустрия которых, созданная Наполеоном, сильно пострадала от сообщения с Англией, буржуазия ощутила подлинную радость, омрачаемую только страхом войны.

По-настоящему осведомленные люди испытывали только страдание. Эти обычно немногочисленные, но поневоле влиятельные люди ожидали от возвращения Наполеона только ужасных бедствий. Никто из них не сомневался, что будет война. Конгресс, который считали почти распущенным, продолжил свою работу, и было уже очевидно, что он не распустится и постарается низвергнуть, не оставив времени прийти в себя, человека, который поставил под удар всё сделанное в Вене. Значит, предстоял новый смертельный поединок Франции с великими европейскими державами. Одной этой опасности должно было хватить, чтобы отвратить всякого доброго гражданина от попытки переворота в такую минуту. Правда, вина за нее лежала не только на Наполеоне, но и на Бурбонах, которые своими ошибками подготовили успех подобной затеи; но кто бы ни был виноват, для Франции несчастье оставалось неизменным.

Тогда как роялисты волновались и ничего не предпринимали, не меньше волновались и бонапартисты и революционеры и точно так же бездействовали. Известие о возвращении Наполеона словно поразило громом и тех и других. Маре, единственный кто вступил в сообщение с Эльбой, и то только для того, чтобы отправить туда некоторые сведения, был удивлен не меньше других, ибо Флёри де Шабулон ничего не сообщал ему после своего отъезда и еще не вернулся. Опасаясь несчастливого результата, верный бывший министр Наполеона готов был сожалеть о том, что внес свою долю, как ни мала она была, в решение своего повелителя. Молодые военные, авторы заговора, о котором мы рассказывали, не имевшие никакого сообщения с островом и даже с полковником Лабедуайером, стремились немедленно перейти к действиям, дабы споспешествовать предприятию Наполеона. Бонапартисты гражданского толка, Реньо де Сен-Жан д’Анжели, Буле де ла Мёрт, Тибодо и другие, столь же мало осведомленные, как Маре, боялись и действовать, и бездействовать, ибо если диверсия на севере в пользу Наполеона могла быть уместной, с другой стороны, она могла и помешать его планам. Привыкшие ждать, а не упреждать решения императора, они погрузились в сомнения.

Революционеры были в основном удовлетворены. Однако главный из них, Фуше, хотя превыше всего и жаждал событий, всегда приятных его беспокойной натуре, был сильно раздосадован известием о возвращении Наполеона, нарушившим его расчеты. Ведь он уже считал, что Бурбоны у него в руках и он сможет сохранить или свергнуть их по своему желанию, в силу положения, которое занял во главе всех интриг, даже роялистских. «Мы могли составить, – говорил он своим сообщникам, – правительство цареубийц, таких как Карно, Гара и я, и непреклонных военных, таких как Даву, и отослать Бурбонов или овладеть ими. Но вот этот ужасный человек несет нам свой деспотизм и войну. Однако при создавшемся положении вещей ему следует содействовать, дабы повязать его нашими услугами. Потом решим, что делать, когда он придет сюда и, вероятно, будет приведен своим триумфом в такое же замешательство, в каком ныне находимся мы».

Более смелый, чем бонапартисты, подобные Маре, менее почтительный к непогрешимости императора и умевший рисковать если не собственной жизнью, то жизнью других, Фуше счел необходимым приложить руку к делу и дать волю молодым военным. Генералы Лаллеман, Лефевр-Денуэтт и Друэ д’Эрлон прибыли в Париж, и он поощрил их план немедленного перехода к действиям. Друэ д’Эрлон командовал в Лилле под началом маршала Мортье и мог располагать несколькими пехотными полками. Лефевр-Денуэтт располагал бывшими гвардейскими, а ныне королевскими егерями в Камбре, и бывшими конными, ныне королевскими гренадерами близ Арраса. Один из братьев Лаллеманов был комендантом в Эне, другой – генералом артиллерии в Ла-Фере. Договорились, что самый дерзкий и уверенный в своем войске, Лефевр-Денуэтт, выедет из Камбре с гвардейскими егерями, передвинется к Эне, появится перед Ла-Фером, куда братья Лаллеманы подведут войска, которые им удастся увлечь, а затем, спустившись вместе по Уазе, они прибудут в Компьень, где к ним присоединится Друэ с пехотой из Лилля. Возглавив, таким образом, 12–15 тысяч человек, они смогут оказать значительное влияние на ход событий, быть может, привести к восстанию всей армии и по крайней мере отрезать путь к отступлению Бурбонам, чтобы сдать их (целыми и невредимыми) Наполеону, который поступит с ними, как ему будет угодно.

План подлежал исполнению тотчас же, в сроки, необходимые только для того, чтобы добраться из Парижа до Лилля, ибо Наполеон высадился 1-го, а направление, в котором он двигался, было известно заговорщикам не более, чем правительству, но в любом случае важно было как можно раньше осуществить маневр в его пользу. Заговорщики по-прежнему льстили себе надеждой, что Даву возьмет на себя командование восставшим армейским корпусом, как только такой корпус где-нибудь соберется, и надеялись, что столь громкое имя во главе испытанных войск убедит неопределившихся присоединиться к движению. Но в организацию заговора привнесли столько суеты и шума, что маршал, из отвращения ли к предприятию, не сообразному его привычке к дисциплине, из опасения ли быть скомпрометированным безрассудными людьми, или же из опасения упредить приказы Наполеона, заявил Маре, что не следует причислять его к сторонникам столь непродуманной акции. Молодые генералы недовольно отвечали, что смогут обойтись без него и немедленно отбыли, дабы попытаться осуществить задуманный план без знаменитого командира.

Тогда как враги дома Бурбонов проявляли присущие им отвагу и энергию, сами Бурбоны, засыпаемые противоречивыми советами, колебались и ограничились некоторыми военными мерами, действенность которых целиком зависела от преданности армии. Как мы сказали, герцог Беррийский, которому назначили было ехать во Франш-Конте, должен был остаться при короле в Париже, и Нею приказали отправляться в Безансон одному. Маршал, вызванный телеграфом, с огорчением узнал о событии, вновь открывшем Наполеону путь к трону. Виновный в отношении бывшего императора не столько на деле, сколько на словах, Ней не хотел вновь оказаться в его власти; но к его чести следует сказать, что с присущим ему солдатским здравомыслием он полагал, что в случае восстановления Империи новая война с Европой неизбежна и неминуемо окажется гибельной для Франции. Так что у него были и личные, и патриотические причины со страхом и гневом отнестись к возвращению Наполеона. Не трудясь скрывать свои чувства, Ней выразил их вслух тотчас по прибытии в Париж. Обрадовавшись его расположениям, маршала осыпали ласками и отвели к королю, который оказал ему самый лестный прием. Ней обещал Людовику победить Наполеона и взять его в плен, после чего отбыл, обнадежив двор и сделав это достаточно искренне.

Граф д’Артуа, отбыв в ночь на 6 марта, 8 марта прибыл в Лион, охваченный чрезвычайным волнением. Немногочисленная, но ожесточенная партия ослепленных роялистов оттолкнула от Бурбонов всех жителей города, которые к тому же всегда считали себя обязанными Наполеону, потому что он поправил их дела и открыл континент для их торговли. Узнав о приближении колонны с острова Эльба, все, за исключением немногих благоразумных людей, затрепетали от радости, а после получения известия о Гренобле никто уже не сомневался в том, какие события в скором времени произойдут в Лионе.

Роялисты были разгневаны и ошеломлены, говоря, как повсюду, что ничего не делается, но, как и повсюду, не указывая, что же надо делать. Граф Роже де Дама, губернатор округа, не был лишен, разумеется, ни добросовестности, ни смелости, но не располагал силами, на которые мог положиться. Национальная гвардия, вернее всего выражавшая чувства населения, оставалась холодна, за исключением небольшой группы конников, которая формировалась, как и повсюду, местным дворянством. Войска гарнизона, состоявшие из 24-го линейного и 13-го драгунского полков, расквартированных в Лионе, и 20-го линейного, подошедшего из Монбризона, ничуть не скрывали своих чувств и, казалось, готовы были открыть объятия Наполеону, как только тот покажется у городских ворот. В городе не было ни одной пушки.

Таким оставалось положение в Лионе, когда туда прибыл граф д’Артуа. Он вскоре понял, что почтенное, но необдуманное усердие, которое его туда привело, лишь подвергнет его опасности столкновения, и весьма пожалел о своем приезде.

Он, как всегда, много суетился, расточал много слов и ласк, но, кроме тех, кто к нему приближался и на кого он воздействовал своей добротой и любезностью, не завоевал никого. Когда через сутки после его приезда в Лион прибыл герцог Орлеанский, граф обсудил с ним возможные действия. В Лионе вопрос стоял так же, как и в Гренобле. Выставить против Наполеона войска значило отдать их ему; отступить, уведя их с собой, значило отдать ему город, а затем и страну. Однако последнее решение и следовало принять, ибо лучше было отступить вместе с войсками, чем предоставить Наполеону подкрепление в несколько тысяч человек. Герцог Орлеанский постарался доказать графу д’Артуа, что отступить разумнее, но тот не желал оставлять Лион и захотел, прежде чем идти на подобную жертву, посоветоваться с маршалом Макдональдом, который должен был проезжать через Лион по пути в Ним к герцогу Ангулемскому.

Карета маршала разбилась в дороге, и он приехал в Лион только вечером 9 марта. Будучи приведен к графу д’Артуа, Макдональд выказал наилучшие расположения, но был весьма мало обнадежен донесением о положении вещей. Тем не менее он посоветовал не оставлять Лион, пока к этому не принудят обстоятельства. Он предложил перерезать или хотя бы перегородить мосты через Рону, провести смотр войск, обратиться к солдатам и постараться расположить их в пользу Бурбонов. Он также предложил отобрать из числа пламенных роялистов нескольких преданных людей, которые смогут сделать первые выстрелы, переодевшись солдатами, и завязать бой, что, возможно, заставит армию оказать Наполеону сопротивление. Предложения маршала не ввели в заблуждение прозорливого герцога Орлеанского, но не надлежало спорить о средствах, когда их было так мало, и принц не стал возражать. За неимением лучшего граф д’Артуа согласился на предложения, поручил маршалу отдать необходимые приказы и отправился отдыхать перед завтрашним днем. В самом деле, наступало 10 марта, когда, по всем расчетам, Наполеон должен был появиться перед воротами Лиона.

Макдональд провел ночь, перерезая и перегораживая мосты, отводя лодки с левого на правый берег Роны и принимая командиров полков, которых находил готовыми исполнить свой долг из чести, но не из любви; офицеры единодушно свидетельствовали о скверных настроениях среди солдат. Маршал рекомендовал им подготовить графу д’Артуа надлежащий прием, но пока он предавался этим хлопотам, явился комендант Лиона генерал Брайер, заявив, что следует поостеречься показывать Бурбона войскам, ибо их чувства вызывают большие сомнения. Маршал поспешил к графу, которого пришлось разбудить, и ничуть не удивил его столь печальными известиями. Договорились, что маршал начнет смотр один и позовет графа только в том случае, если добьется успеха.

Утром, под проливным дождем, Макдональд собрал 20-й и 24-й линейные и 13-й драгунский полки, оставшиеся среди царившей суматохи без продовольствия, что добавило к их враждебным расположениям недовольство лишениями. Построив их в круг, он напомнил им о двадцати годах войн, во время которых неизменно служил в их рядах, о своем лояльном поведении в Фонтенбло и об ошибках Наполеона, которые навлекли на Францию невзгоды в 1814 году. Он заявил, что если сдать Францию Наполеону, ее ждут еще бо́льшие невзгоды, ибо придется снова сражаться с Европой, как никогда сплоченной, могущественной и разгневанной. Он говорил убежденно и пылко, но безрезультатно. Пожелав, наконец, подвести итог своей речи, маршал выхватил меч и громко воскликнул: «Да здравствует Король!» Но никто ему не ответил.

Делая последнюю попытку, маршал пригласил к себе офицеров. Офицеры пришли и, не теряя почтительности к испытанному воину, с крайней горечью изложили свои претензии. Они были глубоко раздражены Военным домом короля и шуанами, оскорблены пренебрежением к Почетному легиону и, будучи убеждены в неизбежности новой войны с Европой, решились пренебречь ее опасностями и умереть, чтобы возвысить Францию, очистить ее от эмигрантов, шуанов, австрийцев, русских и англичан, которых одинаково именовали и одинаково ненавидели.

Невозможно было чего-либо добиться от столь предубежденных людей. Маршал отправился к графу д’Артуа и, хотя для его особы не было никакой опасности, разве только сделаться пленником Наполеона, обязал его немедленно покинуть Лион вместе с герцогом Орлеанским. Сам он решил остаться, чтобы попытаться в последний раз убедить войска выступить за Реставрацию против Империи.

Проводив принцев до кареты, Макдональд вернулся к мостам через Рону, дабы проверить, выполнены ли его приказы. Мосты, разумеется, не были перерезаны, ибо это возмутило бы население, но они не были даже перегорожены. Что до роялистских подстрекателей, которые так способствовали раздражению лионского населения, никто из них не захотел надеть солдатский плащ и сделать первый выстрел. Маршал приказал перегородить мосты и открыть траншею, чтобы устроить некое подобие плацдарма. В жестокой тревоге он ожидал появления неприятеля. Было 3 или 4 часа пополудни 10 марта;

посланные в разведку офицеры уверяли, что Наполеон уже приближается к предместью Ла-Гийотьер.

И действительно, Наполеон, которого мы оставили покидавшим Гренобль в полдень 9 марта, не терял времени и поспешил присоединиться к своим войскам, направленным на Лион еще 8-го. Поскольку он путешествовал в открытой коляске и продвигался шагом из-за притока населения, марш из Гренобля в Лион среди толп деревенских жителей, с любопытством разглядывавших этого необыкновенного человека, превратился в своего рода триумфальное шествие. Со всех сторон не смолкали крики «Да здравствует Император!», «Долой дворян!», «Долой священников!», и Наполеону поминутно приходилось останавливаться, чтобы выслушивать хвалебные речи и отвечать им. Он поужинал в Риве, заночевал в Бургуине и 10 марта продолжил движение на Лион, куда надеялся вступить до окончания дня.

В четыре часа его авангард, состоявший из подразделения 4-го гусарского, появился у входа в предместье Ла-Гийотьер, где располагалось в наблюдении подразделение 13-го драгунского полка. Едва завидев друг друга, оба конных войска объединились с криками «Да здравствует Император!», а затем проехали через предместье, где народ встречал их, испуская те же возгласы. Вскоре жители и конники подошли к мосту. Заслышав шум толпы, Макдональд приказал двум батальонам следовать за ним и выдвинулся к мосту, предписав офицерам взять сабли в руки, попытаться увлечь войска и добиться того самого первого выстрела, от которого он ждал спасения королевского дела. Пока маршал исполнял это движение, появились гусары 4-го полка вперемешку с драгунами 13-го и криком «Да здравствует Император!» вызвали неодолимый порыв у пехотинцев, охранявших мост. Те отвечали «Да здравствует Император!» и, бросившись на возведенные баррикады, принялись быстро разбирать их. Гусары, драгуны и жители предместья принялись за дело со своей стороны, и за несколько минут проход был расчищен.

Наблюдая это зрелище, маршал думал уже только о том, как скрыться, дабы ускользнуть от рвения своих солдат, которые хотели отвести его к Наполеону и заставить помириться с ним. Вонзив шпоры в бока лошади, он галопом устремился прочь в сопровождении адъютантов и генерала Дижона, во всю прыть пронесшись через Лион и нагоняемый несколькими всадниками, которые желали захватить его, хоть и без намерения причинить ему вред.

У моста в Ла-Гийотьере происходила сцена другого рода. Проход через мост расчистили со всей возможной быстротой, и огромная толпа, состоявшая из буржуа и патриотов, устремилась навстречу Наполеону и, смешавшись с войсками, провозгласила его императором. Спокойный и любезный, как хозяин, возвращавшийся в свое имение, Наполеон тепло отвечал на воодушевленные приветствия, расточаемые ему со всех сторон.

Он решил остановиться не на постоялом дворе, как в Гренобле, а во дворце архиепископства, который был его семейным дворцом. Представители гражданских, судебных и военных властей поспешили к императору с заверениями в верности и поздравлениями. Перед теми и другими он произносил речи, которые уже вел в Гренобле, но теперь говорил языком чуть более официальным. Он сказал, что пришел спасти принципы и интересы Революции, поставленные под удар эмигрантами, вернуть Франции ее славу, не возвращая ей, однако, войну, которой надеется избежать; заверил, что примет договора, подписанные с Европой, и будет жить с ней в мире, лишь бы она не думала вмешиваться в дела Франции; что учтет произошедшие перемены и предоставит Франции всю свободу, какой она достойна; что безраздельная власть была необходима, когда у него были обширные завоевательные планы, но для управления миролюбивой и счастливой Францией ему будет достаточно власти, разумно ограниченной; что он скоро прибудет в Париж и поспешит созвать нацию, чтобы сообща с ней изменить конституцию Империи и приспособить ее к новому положению вещей.

По завершении приемов и торжественных речей его первой заботой в Лионе, как и в Гренобле, было продолжение движения на Париж. Он решил поступить так, как уже делал: удержать при себе сопровождавшие его войска, дабы предоставить им недолгий отдых, и выдвинуть вперед войска, только что перешедшие на его сторону и еще не уставшие. Он предполагал последовать за ними с приведенными из Гренобля войсками, которые после однодневного отдыха смогут продолжать путь. Вместе с гарнизоном Лиона Наполеон располагал теперь примерно 12 тысячами человек и артиллерийским парком, который должен был пополниться при прохождении через Осон. Сомнительно было, что Бурбоны успеют собрать подобные силы, а главное, смогут заставить их сражаться. Однако, прежде чем направлять на Париж дивизию Брайера, сдавшую ему Лион, Наполеон пожелал предварительно встретиться с ней и приказал провести на следующее утро смотр Национальной гвардии и войск. На следующий день, 11 марта, он провел на площади Бель-кур смотр солдат с острова Эльба, из Гренобля, Лиона и лионской гвардии. Химерическая надежда иметь во главе правительства великого человека, преданного делу Революции, из здравомыслия и по необходимости принимавшего мир и принципы разумной свободы, и соединить в нем гений, славу и народное происхождение, без войны и без деспотизма, соблазняла воображение людей и вернула Наполеону сердца лионцев, отвернувшихся от него тремя годами ранее. Он с достоинством обошел строй дивизии, как генерал, умевший говорить с солдатами, поблагодарил ее и побудил немедленно выдвигаться, дабы завоевать новые полки и новые города.

Вернувшись во дворец, Наполеон без промедления предался хлопотам об администрации. Внезапно появился молодой Флёри, вернувшийся из Неаполя, и пал к его ногам, хмельной от радости из-за того, что Наполеон так чудесно ушел от всех опасностей на море и на суше. Наполеон встретил его с доброй улыбкой и тотчас прикрепил к своему кабинету. Затем он выбрал для города префекта. Как мы помним, в Гренобле Наполеон был недоволен стремительным отъездом Фурье, но вскоре, успокоенный его объяснениями, просил ему передать, чтобы тот присоединился к войскам в Лионе, и Фурье, неспособный предать падавшую власть, но также неспособный возмущаться властью поднимавшейся, поспешил явиться. Наполеон великолепно его встретил и, найдя уместным и даже пикантным сделать префектом Лиона префекта, пытавшегося воспретить ему вход в Гренобль, отдал ему префектуру Роны.

К административным актам Наполеон добавил и другие, более важные. По прибытии в Лион он счел себя уже завладевшим верховной властью и решил воспользоваться ею, чтобы нанести удар прямо в сердце властям, которые ему противились. Он провозгласил роспуск обеих палат Людовика XVIII, приведя против каждой из них доводы, наиболее способные сделать их непопулярными. Палату пэров он обвинил в том, что она составлена из бывших сенаторов Империи, вступивших в сговор с победившим неприятелем, и эмигрантов, вернувшихся вслед за врагом. Он напомнил, что срок полномочий палаты депутатов истек по крайней мере для двух третей ее членов, а также о том, что она тоже вступала в сообщение с неприятелем и приняла скандальное решение, предоставив королю, под предлогом уплаты долгов, сумму в 30 миллионов, предназначенную для оплаты двадцати лет гражданской войны.

Нанося удар по палатам, еще осуществлявшим свои функции, следовало постараться не пробудить в умах мысль о деспоте, который на протяжении пятнадцати лет самолично вершил судьбы Франции. Уничтожая палаты монархии, Наполеон одновременно принял меры, призванные подготовить формирование палат Империи. Он декретировал, что весь избирательный корпус соберется не позднее, чем через два месяца, в Париже на Марсовом поле, дабы присутствовать при коронации императрицы и короля Римского и привнести в имперские законы изменения, требуемые состоянием умов и необходимостью разумной свободы. Тем самым, Наполеон косвенным образом возвещал о скором приезде Марии Луизы и короля Римского и обращался к нации за новыми институциями, видя в основе императорской власти суверенитет нации, а не божественное право, на которое ссылались Бурбоны.

Наполеон не ограничился ударом по главным учереждениям, составлявшим правительство Бурбонов, и провозгласил образование новых, которые должны были составить его правительство: он захотел обеспечить себе содействие главных чиновников государства посредством некоторых других мер. Так, Бурбоны предвозвещали обновление магистратуры и, в ожидании этого обновления, держали судей в постоянной тревоге. Наполеон объявил отставки и назначения, произведенные с апреля 1814 года, недействительными и приказал бывшим императорским судьям незамедлительно вернуться на свои рабочие места. Так, одним росчерком пера он привязывал к себе всю магистратуру. Однако Наполеон не предписал ничего касательно префектов и супрефектов. Большинство из них были чиновниками Империи, оставшимися служить Реставрации, и о них нельзя было выносить постановления на скорую руку.

К этим мерам, политически оправданным, Наполеон добавил несколько других, менее извинительных. Одни из них удовлетворяли страсти партии революционеров и военных, другие – сдерживали некоторых врагов, запугивая, но не поражая их. Он издал декрет о том, что незаконно вернувшиеся эмигранты обязаны покинуть страну, а те из них, кто получил военное звание, снимут эполеты и немедленно оставят ряды армии. Эта была весьма суровая, но неизбежная мера, ибо, если не позаботиться о том заранее, солдаты насильно выгонят офицеров-эмигрантов, которых ввели в их ряды. Но эта мера была намного превзойдена другой, которая не извинялась необходимостью и произвела плачевное впечатление, поскольку затрагивала известных лиц. Наполеон гневался на Талейрана, Дальберга, Витроля, Мармона, Ожеро и других, одни из которых привели неприятеля, а другие вели с ним переговоры. И он составил декрет, предписывавший подвергнуть судебному преследованию (а прежде него – конфискации имущества) Талейрана, Дальберга, Витроля, мэра Бордо и маршалов Мармона и Ожеро под тем предлогом, что все они без разбора содействовали захватчикам. Поскольку большинство из них отсутствовали, а другие намеревались уехать, это была угроза только в отношении имущества, которая отменялась, если эти лица захотят примкнуть к новому режиму. Тем не менее со стороны Наполеона это был акт жестокой реакции, противоречивший обещанному в прокламациях прощению и способный причинить гораздо больше вреда его делу, нежели жертвам.

Бертран, получивший должность начальника Главного штаба, контрассигновал эти декреты, в некотором роде военные. Великодушный характер гофмаршала восстал против подобных актов, и он пылко им воспротивился. Он заявил, что одна только эта мера способна разрушить всякое доверие к обещаниям Наполеона и доставить его врагам возможность сказать, что он вернулся во Францию озлобленным и как никогда укорененным в своих деспотических привычках. Наполеон отвечал Бертрану, что он ничего не понимает в политике и что милосердие производит впечатление, только если сопровождается некоторой дозой суровости, особенно в отношении опасных и неумолимых врагов; что в действительности он не хочет применять суровые меры и только что доказал это, назначив префектом Лиона Фурье, выступившего против него;

что нужно различать тех, кто уступил обстоятельствам, и тех, кто содействовал неприятелю; что такая видимость суровости доставит огромное удовлетворение его сторонникам во Франции; что он хочет напугать, а не ударить, и готов открыть объятия любому, кто проявит намерение вернуться к нему. Однако Наполеон уступил замечаниям Бертрана, и декрет был не оставлен, но отложен.

Перед тем как покинуть Лион, Наполеон снова написал Марии Луизе, дал ей знать о своем продвижении, возвестил о триумфальном вступлении в Париж, намеченном на 20 марта, день рождения короля Римского, и просил ее вернуться во Францию. Он также отправил послание Жозефу, который находился в это время в кантоне Во, прося помочь доставить в Вену письмо, информируя его о своих необычайных успехах и разрешая официально заявить всем послам держав, пребывавшим в Швейцарии, о твердом намерении французского императора сохранять мир на условиях Парижского договора.

Позаботившись обо всем, Наполеон решил покинуть Лион утром 13 марта, проведя там только два дня, то есть время, необходимое, чтобы присоединить войска, постепенно прибывавшие из Гренобля, предоставить им однодневный отдых и направить вслед за дивизией Брайера, отбывшей из Лиона уже 11 марта. Из двух дорог, ведущих из Лиона в Париж, он выбрал дорогу через Бургундию, более надежную по причине настроения окрестных жителей.

Некоторую опасность представляло движение посланного во Франш-Конте маршала Нея, которому назначалось передвинуться через Безансон и Лон-ле-Сонье во фланг Наполеону. Он мог догнать императорскую армию, но ему было трудно собрать более 6 тысяч человек, которые стали бы сражаться наперекор себе (или даже вообще не стали бы) с 12–15 тысячами солдат Наполеона, исполненными энтузиазма и твердо настроенными опрокинуть любого, кто встанет у них на пути. Так что последняя опасность не внушала большой тревоги, но столкновение было крайне нежелательно Наполеону, который надеялся дойти до Парижа, не пролив ни капли крови. Поэтому он старался избегать любых конфликтов, но решил не писать ни Нею, ни другим, желая быть обязанным всем только солдатам и ни в коем случае – военачальникам.

Однако Бертран был не столь сдержан. Он написал Нею, описав ему триумфальное шествие от Канн до Лиона и предсказав продолжение его до Парижа, дал почувствовать важность предстоявшего Нею решения, опасность такового для маршала и бесполезность его для Бурбонов. Кроме того, Бертран поручил нескольким старым офицерам с Эльбы отправиться в корпус Нея, пообщаться с его солдатами и воспламенить их огнем, пожиравшим их самих.

Наполеон покинул Лион 13 марта утром, возвестив всем, что войдет в Париж 20 марта. В самом деле, имелась большая вероятность того, что скорость его орла, перелетающего с колокольни на колокольню, будет между Лионом и Парижем не меньшей, нежели между Каннами и Лионом.

Выдвигаясь в Бургундию, Наполеон встречался с населением, в высочайшей степени одушевленным тем духом, который обеспечил его триумф в первой части экспедиции. Края, по которым протекает Сона, процветали во времена Империи, потому что, когда речные коммуникации заменили коммуникации морские, Сона сделалась континентальным торговым путем. Помимо этого обстоятельства, вторжение неприятеля, с которым так скверно сражался Ожеро в 1814 году, привело в отчаяние жителей, патриотичных, как все жители пограничных провинций. Неосторожное поведение дворянства и духовенства довершили дело, и Франш-Конте с Бургундией, как и Дофине, встречали Наполеона с распростертыми объятиями. Города Макон и Шалон при известии о событиях в Лионе и Гренобле были охвачены настоящей лихорадкой.

Наполеон ненадолго остановился в Вильфранше и отправился на ночлег в Макон, двигаясь среди чрезвычайно воодушевленных народных толп. Узнав о скором его появлении, жители Макона захватили ратушу и сами осуществили революцию в своем городе. Уже только приближение Наполеона совершало то, что несколькими днями ранее вызывало его присутствие. Его встретили в Маконе с неслыханными изъявлениями энтузиазма. «Долой дворян, долой священников, долой Бурбонов, да здравствует Император!» – кричала толпа, состоявшая из крестьян, солдат и речников с Соны и воодушевленная всеми национальными и революционными чувствами, которые Бурбоны имели неосторожность задеть.

Наполеон принял муниципальные власти, непринужденно побеседовал с жителями, объяснил, почему покинул Эльбу в выражениях, подобных тем, которые использовал в Лионе и Гренобле; говорил о мире и о свободе и очаровал всех своим добродушием в величии, которым так искусно умел пользоваться.

Теперь Наполеон приближался ко второму решающему обстоятельству экспедиции – к возможной встрече с маршалом Неем. Он не особенно страшился этой встречи, ибо к его делу уже примкнуло более половины войск, сосредоточенных Бурбонами на востоке Франции. А ведь согласно всем донесениям маршал мог собрать от силы 6 тысяч солдат, вероятнее всего, дурно настроенных и совершенно незаметных среди населения, преданного Империи и Революции. Однако невозможно было предвидеть, на что способна дурная голова Нея, и Наполеон послал ему приказ о движении, написанный так, будто Ней и не переставал служить под его командованием. Он предписал маршалу направить войска на Отен и Осер, где ожидал встретиться с ним самим. Ней был совсем близко, по слухам, в Лон-ле-Сонье, и если некоторые осторожные люди тревожились, народ в целом считал Нея и его солдат уже завоеванными.

Вот-вот должна была произойти одна из самых странных сцен нашей долгой и необычайной Революции. Прибыв в Безансон, маршал Ней с усердием, умом и решительностью сделал всё, чего требовали обстоятельства. Почти ничего не было подготовлено для формирования армейского корпуса. Он исправил положение, насколько это было в его силах, пожаловавшись министру с присущей ему жесткостью. Приказав запрячь несколько артиллерийских орудий, изготовить патроны и раздобыть недостающее снаряжение, Ней решил разделить свои войска на две дивизии и поручить их двум надежным генералам. Он располагал пятью пехотными полками: 15-м легким, расквартированным в Сент-Амуре, 81-м линейным в Полиньи, 76-м в Бурге, 60-м и 77-м, уже собранными в Лон-ле-Сонье, и тремя кавалерийскими полками: 5-м драгунским, расквартированным в Лон-ле-Сонье, 8-м егерским, двигавшимся туда же, и 6-м гусарским, посланным в Осон для защиты артиллерийского склада. Нею обещали, кроме того, 4-й линейный и 6-й легкий, которые должны были подоспеть только дней через десять. Во главе дивизий маршал поставил генералов Бурмона и Лекурба. Бурмон, комендант Безансона, давно был под рукой. Как бывший вождь шуанов он внушал доверие роялистам, как отличившийся при Империи – войскам. Он соединял в себе все нужные качества сразу и не мог отказаться от службы, когда речь шла о защите дела Бурбонов. Иначе обстояло дело с генералом Лекурбом. Этот славный офицер был старым республиканцем, который попал в опалу при Наполеоне, жил в своем имении и остался обойденным милостями Бурбонов. Ней вызвал его, напомнил о бывшем братстве в Рейнской армии, их общей неприязни к императорскому деспотизму, о бедах, причиненных Франции честолюбием Наполеона, и об опасностях, которыми оно снова ей грозило. Он нашел генерала незлопамятным в отношении Наполеона, но встревоженным его возвращением, за которым могла последовать гражданская война и война с иностранными захватчиками, и добился его согласия принять командование одной из двух дивизий.

Покончив с назначениями и наспех снарядив артиллерийские упряжки, Ней вместе с Лекурбом и Бурмоном отбыл в Лон-ле-Сонье. Прибыв в город утром 12 марта, он нашел там 60-й и 77-й линейный и 5-й драгунский полки. Ожидалось прибытие 8-го егерского. Представлялись возможными два решения: броситься на Лион, если еще оставалось время преградить Наполеону путь, либо, если было уже поздно, повернуть вправо, передвинуться на Сону и перерезать дорогу на Париж через Бургундию. Но едва вступив в Лон-ле-Сонье, Ней узнал, что Лион оставлен, и наконец начал замечать потрясение, повсеместно производимое на страну приближением Наполеона. Войска молчали, но в глазах солдат читалось глубочайшее волнение. Любопытное и обеспокоенное население жаждало новостей, желало, чтобы они были благоприятны для Наполеона, и вовсе не трудилось скрывать своих чувств. Духовенство заперлось в церквях. Растерянные дворяне сбегались к маршалу, ища в нем опору утраченной уверенности.

Уже через несколько часов после прибытия Ней произвел смотр своих полков. Затем он собрал вокруг себя офицеров и с жаром и решимостью обратился к ним. Он напомнил им, что последовал за Наполеоном до Москвы и до Фонтенбло и служил ему до последней минуты, но после его отречения присягнул Бурбонам и намерен сохранить верность присяге. Восстановление Империи неизбежно навлечет на Францию море бедствий, восстановит против нее всю Европу и приведет к возобновлению гибельной войны, а потому всякий добрый француз должен этому противиться. Сам он решился идти до конца, но не желает никого принуждать. И потому, если среди тех, кто его слушает, найдутся люди, которым пристрастия мешают исполнить их долг, они должны об этом заявить, и он отошлет их восвояси, ибо намерен оставить при себе только надежных и преданных людей.

Несмотря на всё свое влияние на солдат, в качестве единственного ответа Ней получил ледяное молчание, которое достаточно ясно показало, что ему придется отослать восвояси почти всех офицеров.

Чем больше всеобщие чувства захватывали его могучее сердце, тем сильнее Ней оборонялся, и этой внутренней борьбой трогал проницательных роялистов, не обнадеживая их, но огорчал бонапартистов, сокрушенных тем, что он вступает на тупиковый путь. Многие офицеры графа д’Артуа прибыли к маршалу. Ней горько жаловался на то, что Лион оставили с такой легкостью, заклинал больше не отступать, приблизиться к Наполеону движением влево к Соне, тогда как он приблизится к нему движением вправо, и утверждал, что им удастся, может быть, остановить неприятеля, если они объединят свои силы. Он с прежней искренностью обещал вступить в бой первым и добавлял, что, как только прибудет его артиллерия, он выдвинется на Макон или на Шалон навстречу графу д’Артуа. Он не знал, несчастный, что на Соне вот-вот окажется не граф д’Артуа, уже возвратившийся в Париж, а сам Наполеон!

На следующий день, 13 марта, в то время как Наполеон двигался на Макон, ситуация стала весьма напряженной. Поминутно приходили сообщения, что то в одном, то в другом пункте разразился пожар, так что казалось, будто пожаром окружены со всех сторон. Капель, префект Эны, прибыл в середине дня, преследуемый жителями Бурга, которые подняли мятеж. Занимавший город 76-й полк присоединился к жителям и водрузил на ратушу трехцветное знамя. Еще ближе, в Сент-Амуре, 15-й легкий грозил сделать то же самое. В десять часов вечера офицер, выехавший из Макона, принес известие, посланное самим префектом: город Макон поднял мятеж и прогнал королевские власти. В полночь депеша от мэра Шалона известила о том, что батальон 76-го полка, сопровождавший артиллерию, которую маршал ждал с таким нетерпением, взбунтовался и отвел ее к Наполеону. Час спустя офицер, следовавший по Бургундской дороге, рассказал, что 6-й гусарский под командованием принца Кариньяно передвинулся галопом на Дижон, чтобы возмутить этот город; часом позже стало известно, что столица Бургундии провозгласила восстановление Империи.

Сообщения, постепенно доходившие до маршала в течение роковой ночи, были подобны ударам кинжала. Не сумев погрузиться в сон, без конца прерывавшийся ужасными переживаниями, Ней встал и принялся ходить из угла в угол, ожидая новых, еще более болезненных известий. Он знал, что некоторое количество солдат с Эльбы уже пришли из Лиона, смешались с его войсками и стараются вдохновить их на мятеж.

Маршал пребывал в смятении, когда в середине ночи к нему привели двух торговцев, выехавших из Лиона днем; их рассказ произвел на него глубокое впечатление. Они рассказали, с какой легкостью в Лионе совершилась революция, сколько имеется причин верить в то, что революция уже совершилась в Париже, и насколько бесполезно проливать кровь, чтобы ей помешать. В ту же минуту появились с письмом от Бертрана лично знакомые Нею офицеры, которым было поручено добавить к письму устные объяснения. Мешая правду с неправдой и повторяя услышанное в окружении Наполеона, они снабдили слова Бертрана самым прискорбным комментарием, заверив маршала в том, что между Парижем, островом Эльба и Веной всё давно уже согласовано; что в Париже составили обширный заговор, включавший всю армию вплоть до военного министра, и уже свергли или вот-вот свергнут Бурбонов; что стоявший в центре заговора Наполеон действует в согласии с тестем; что австрийский генерал Колер ездил договариваться с ним в Портоферрайо, а английские корабли сами удалились и пропустили императорскую флотилию; что уставшие от Бурбонов державы решили принять Наполеона, если он обещает сохранять мир и соблюдать договор от 30 мая; что всё уже обговорено и улажено и потому будет безумием сопротивляться революции, которая готовилась давно и наиболее тревожные последствия которой предотвращены заранее.

Из предшествующего рассказа мы знаем, насколько правдивы были подобные утверждения. Они только еще раз доказали, какую ложь можно возводить в минуты кризиса на основе нескольких фактов и случайно услышанных и безрассудно истолкованных слов. Из этих поверхностных показаний вокруг Наполеона сплели целую сеть неправд, которую и донесли до несчастного Нея. «Так вот что означают слова Бертрана о том, что все необходимые меры уже приняты, – подумал он, – а меня посылают в одиночку сражаться с революцией, всеми желаемой и подготовленной, даже Европой!» Ней счел себя одураченным, принесенным в жертву ради поддержки проигранного дела и неспособным даже попытаться сразиться, ибо его солдаты не пойдут за ним, а если он их и убедит, то только бессмысленно прольет кровь, за которую придется ответить перед Наполеоном и Францией.

Но как поступить, взяв столько обязательств и обещав бороться против Наполеона до конца? Несчастный маршал пребывал в жестоком смятении. Его попытались убедить, что нужно действовать открыто, объявив, к примеру, в прокламации войскам, что Франция недвусмысленно выступила за Наполеона и он, как послушный слуга Франции, не желает провоцировать гражданскую войну ради династии, враждебной национальной славе и навсегда осужденной ее собственными ошибками. Прокламацию составили немедленно, и Ней был уже готов ее обнародовать и даже лично зачитать солдатам, но перед этим счел должным посоветоваться с Бурмоном и Лекурбом. Один из генералов был, как мы сказали, старым роялистом, другой – старым республиканцем, оба были настроены против Наполеона, но мыслили здраво и понимали, что зарождавшееся вокруг них движение неодолимо. Генерал Бурмон, человек мягкий и тонкий, хоть и энергичный военный, грустно промолчал в ответ, как бы признавая силу вещей, а что до способа ей покориться, предоставил маршалу самому о нем позаботиться. Лекурб, сохранивший откровенность старого офицера Рейнской армии, сказал Нею: «Теперь ты отказываешься от сопротивления, и думаю, что ты прав, ибо мы впустую пытались бы остановить этот поток. Но лучше бы тебе последовать моему совету и вовсе не вмешиваться во всё это».

Не считая этого несколько резкого замечания, Ней не встретил в своем окружении серьезных возражений. Не мешкая более, он позвал адъютантов и, даже не известив их о своих намерениях, приказал собрать войска на главной городской площади. Выйдя к своим солдатам, он судорожным движением вынул меч из ножен, а затем зачитал знаменитую прокламацию, за которую ему предстояло заплатить жизнью. «Солдаты, – воскликнул он, – дело Бурбонов навеки проиграно! Законная династия, принятая Францией, взойдет на трон. Отныне нашей прекрасной страной надлежит править императору Наполеону, нашему государю!» При этих словах, вызвавших несказанное удивление у приближенных маршала, на лицах солдат вспыхнула безудержная радость. Водрузив кивера на ружейные дула, они принялись испускать неистовые крики «Да здравствует Император!» и «Да здравствует маршал Ней!», затем строй их рассыпался, они устремились к маршалу и, целуя ему руки и фалды одежды, благодарили за то, что он уступил пожеланиям их сердец. Те, кто не мог приблизиться, окружали адъютантов Нея, несколько смущенных почестями, которых не заслужили, ибо были чужды свершившемуся перевороту. «Вы храбрецы, – говорили им солдаты, – мы рассчитывали на вас и на маршала и были уверены, что вы недолго останетесь с эмигрантами». Жители, не менее бурно выражавшие свои чувства, присоединились к солдатам, и Ней вернулся к себе в сопровождении шумной ликующей толпы.

Однако по возвращении в свою резиденцию он встретил на лицах большинства адъютантов смущение и неодобрение. Один из них, бывший эмигрант, сломал свою шпагу со словами: «Господин маршал, вы должны были нас предупредить и не делать свидетелями подобного спектакля». – «Чего вы от меня хотите? – отвечал маршал. – Разве я могу остановить море руками?» Другие соглашались, что невозможно повести солдат сражаться с Наполеоном, но сожалели о том, что Ней взял на себя две столь противоположные роли в столь краткий промежуток времени. «Вы дети, – возразил Ней, – нужно желать одного или другого. Могу ли я прятаться, как трус, избегая ответственности за события? Маршал Ней не может прятаться в тени. К тому же, есть только одно средство уменьшить зло – объявить о своей позиции немедленно, дабы предотвратить гражданскую войну, завладеть вернувшимся тираном и помешать ему творить безрассудства; ибо я намерен служить не человеку, а Франции, и если он захочет вновь повести нас на Вислу, я не намерен следовать за ним!»

Выговорив своим противникам, Ней принял за обедом генералов и командиров полков, кроме одного, который прийти отказался. Не считая некоторого смущения собравшихся, происходившего от нарушения воинского долга, в котором упрекали себя все, за обедом сумели подвести итоги ошибкам Бурбонов, которые вольно или невольно (каждый судил по-своему) предались эмигрантам и иностранцам и продемонстрировали чувства, противные чувствам Франции. Все так же единодушно возмущались ошибками императора, его страстью к войне, деспотизмом, отказом слушать представления генералов в 1812 и 1813 годах. Наконец, все выказали энергичную решимость сказать ему правду и потребовать гарантий свободы и верной политики. «Я увижу его, – сказал Ней, – буду с ним говорить и заявлю, что мы не позволим больше вести нас в Москву. Не ему я намерен служить, а Франции, и если мы примыкаем к нему как к представителю нашей славы, мы не намерены содействовать восстановлению императорского режима».

Генералы Лекурб и Бурмон присутствовали на этом обеде, принимали в разговорах мало участия, но соглашались, что свершившаяся революция была неизбежна и обязана своим возникновением ошибкам Бурбонов.

Маршал отправился выполнять приказы, полученные из Лиона и предписывавшие направить войска на Отен и Осон. Он послал жене письмо, в котором рассказал о том, что сделал, и которое заканчивал такими примечательными словами: «Друг мой, ты больше не будешь плакать, выходя из Тюильри».

После решения маршала Нея успех необычайного завоевания Франции посредством одного только появления на сцене, начатого в Ла-Мюре и почти завершенного в Гренобле и Лионе, не мог более вызывать сомнений. Переночевав 14-го в Шалоне, Наполеон продолжил путь через Отен и Аваллон, то отставая от войск, то их опережая, дабы обеспечить себе проживание в сколь-нибудь удобных условиях. Семнадцатого марта он прибыл в Осер в окружении жителей Бургундии, поднявшихся вместе с войсками и провозгласивших восстановление Империи, а префект Йонны, родственник маршала Нея, вышел встречать императора к Вермантону. Наполеон дружески принял его и расположился в префектуре, где поспешил приготовиться к последнему маршу, который должен был привести его в Париж.

В то время как Наполеон приближался к Парижу, братья Лаллеманы, Лефевр-Денуэтт и д’Эрлон отбыли на север, принявшись за исполнение своей бессмысленной и опрометчивой затеи. Договорились, что д’Эрлон приведет пехоту из Лилля в Компьень, а братья Лаллеманы приведут из Эны в Ла-Фер все войска, какие смогут увлечь. Лефевр-Денуэтт отбыл утром 9 марта из Камбре с королевскими егерями, велев передать королевским кирасирам, чтобы они присоединились к нему позже. Конные егеря, привыкшие слепо повиноваться генералу, который в течение десяти лет водил их в бой, последовали за ним и утром 10 марта появились перед Ла-Фером. Братья Лаллеманы пытались захватить артиллерийский полк, расквартированный в Ла-Фере, говоря, что в Париже произошла революция, Бурбоны свергнуты и пленены и нужно выдвигаться на помощь Наполеону. Артиллерийский полк выразил готовность последовать за ними, но находившийся в Ла-Фере генерал д’Абовиль, твердо соблюдавший свой воинский долг, воспротивился этому решению, и Лаллеманы, не теряя времени, отбыли в Компьень с Лефевром-Денуэттом в надежде, что д’Эрлон приведет из Лилля конных гренадеров и пехоту.

Добравшись с бывшими гвардейскими егерями до Компьеня, Лефевр-Денуэтт и Лаллеманы попытались захватить 6-й егерский, но потерпели неудачу из-за сопротивления его офицеров. Им нужно было дождаться генерала д’Эрлона, который никак, между тем, не появлялся. А генерал не смог привести в исполнение намеченный план, ибо в ту минуту, когда он собирался начать движение, его застал маршал Мортье, прибывший из Парижа. Маршал приказал д’Эрлону успокоиться, предоставить революциям идти своим чередом, ни во что не вмешиваться и спрятаться, дабы не навлечь на себя суровых мер. Так д’Эрлон лишился возможности действовать, и ему даже пришлось скрыться, чтобы избежать преследований.

Известие о неудаче генерала д’Эрлона ошеломило Лаллеманов и Лефевра-Денуэтта, которые слишком поздно поняли, что в столь серьезных обстоятельствах, когда души колеблются между долгом и чувством, любой, кроме Наполеона, кто явится убеждать людей, только смутит их, а не увлечет. Они пребывали в растерянности, когда заместитель командующего полковник Лион, видя их недоумение, приступил к ним с расспросами и вынудил рассказать, как они намеревались использовать вовлеченные корпуса. Тогда они во всем признались и предложили ему броситься с ними на Лионскую дорогу: это было единственное, что им оставалось. Полковник, напуганный подобным предприятием, отказался и в некотором роде вывел их из затруднения, взяв на себя командование корпусом и предложив им скрыться. Он тотчас же отправил в Париж от имени егерей акт повиновения и раскаяния, основанный на неведении относительно намерений генералов, пытавшихся ввести солдат в заблуждение.

Новость об этом бессильном покушении, разнесшаяся по Парижу 12 марта, уравновесила эффект, произведенный сокрушительными известиями из Гренобля и Лиона. Надежда на сей раз могла ввести в заблуждение даже разумных людей, ибо хотя войска, сохранив верность, устояли перед какими-то сорвиголовами, а не перед Наполеоном, из этого можно было заключить, при некоторой склонности питать иллюзии, что руководимые энергичными командирами войска устоят и перед Наполеоном. Донесения из Франш-Конте и из штаба маршала Нея (о его отступничестве еще не знали) также обнадеживали. Отбывший в Мец маршал Удино, со своей стороны, сообщал о превосходных расположениях бывшей Императорской гвардии. Все эти известия сочли ободряющими, стали им верить и заставляли поверить других. Говорили, что на пути из Канн в Лион Бонапарт заставал всех врасплох, нигде не нашел готовности к сопротивлению и восторжествовал, как много раз прежде в своей жизни, только потому, что настиг врагов неожиданно и поверг их в изумление. Но после Лиона, – добавляли все, – он повсюду будет встречать энергичное и неодолимое сопротивление. Ней захватит его с фланга, и он не одолеет храбрейшего из храбрых. Удино выдвинется из Меца и захватит его с тыла. Войска, собранные в Париже и в окрестностях, составят армию в сорок тысяч человек, которой будет командовать лично герцог Беррийский с маршалом Макдональдом в качестве начальника штаба, и на глазах принца и почтенного маршала армия доблестно исполнит свой долг.

Итак, герцога Беррийского назначили командующим Парижской армии, которая встала лагерем перед Вильжюифом, а в начальники штаба ему дали Макдональда, только что показавшего в Лионе чудеса преданности и храбрости. Герцогу Орлеанскому поручили отправляться на север, составить резервную армию из войск, выказавших преданность, собрать их в Амьене или Сен-Кантене и, снабдив необходимым снаряжением, повести на Париж, дабы сформировать левый фланг герцога Беррийского и сражаться бок о бок с ним. Удино приказали привести в движение пехоту Старой гвардии, если он думает, что на нее можно положиться, двигаться так, чтобы перерезать дорогу из Лиона в Париж, и обещать офицерское звание всякому, кто обязуется открыть огонь.

В Париже тем временем начали запись волонтеров. Пламенные роялисты принялись ходить по улицам столицы, размахивая белыми знаменами и призывая к оружию против узурпатора и тирана, вознамерившегося навлечь на Францию новые бедствия деспотизма и войны. Эти демонстрации не производили на население заметного впечатления, однако либеральная молодежь, попавшая под влияние газеты «Цензор», выказала готовность защитить свои взгляды с оружием в руках, и в волонтеры записалось довольно много студентов права. Надеялись, что с не меньшим усердием послужит королевскому делу Национальная гвардия, так же дорожившая миром, как студенческая молодежь дорожила свободой. Одним словом, все старались подбодрить друг друга и оправиться от подавленности, вызванной известиями из Гренобля и Лиона.

Дабы усилить эти чувства отзвуками с трибуны, добились созыва палат. Возвестили, что король и принцы 16-го придут в палату депутатов, дабы возобновить альянс с нацией и предоставить твердые заверения в верности Конституционной хартии.

Король подготовил речь, которую тщательно составил и выучил наизусть, дабы лучше ее произнести. Будучи сообщена совету, речь была расценена как шедевр и в самом деле была сколь благородна, столь и искусна. Ободренный, Людовик XVIII с помпой отбыл из Тюильри, надев ленту Почетного легиона и двигаясь за двойным ограждением из национальных гвардейцев и линейных войск.

Прибыв во дворец Бурбон, Людовик вошел в зал заседаний и поднялся по ступеням трона, опираясь на Блака и Дюра. Члены обеих палат при виде монарха вскочили с мест и стоя рукоплескали ему. Самыми рьяными были свидетельства депутатов, заседавших с левой стороны. Все они хотели мира, короля и гарантий хартии и старались показать, что если король будет честен с ними, они будут честны с ним.

Людовик чистым и ясным голосом произнес следующие слова: «Господа, в эту критическую минуту, когда враг общества завладел частью моего королевства и угрожает свободе оставшейся части, я пришел к вам, чтобы упрочить узы, соединяющие вас со мной и составляющие силу государства. Обращаясь к вам, я намерен объяснить мои чувства и мои пожелания всей Франции.

Я вернулся на родину и примирил ее с иностранными державами, которые будут, не сомневайтесь, верны нашим договорам. Я потрудился ради благополучия моего народа и каждодневно получаю самые трогательные знаки его любви. Умереть в шестьдесят лет ради его защиты стало бы лучшим завершением моего пути!

И поэтому я не боюсь за себя, но страшусь за Францию. Тот, кто пришел к нам разжечь пламя гражданской войны, несет с собой и бич войны с заграницей. Он пришел, чтобы вернуть нашу родину под свою железную пяту и уничтожить данную мной вам хартию. А ведь хартия будет моей лучшей заслугой в глазах потомков, ею дорожат все французы, и ее я клянусь соблюдать.

Сплотимся же вокруг нее! Да станет хартия нашим священным знаменем! Потомки Генриха IV придут под нее первыми; за ними последуют все честные французы. И наконец, господа, содействие обеих палат придаст власти всю необходимую ей силу; а счастливый исход поистине национальной войны покажет, на что способен великий народ, объединенный любовью к своему королю и к основному закону государства».

Едва прозвучали последние слова, как граф д’Артуа, встав и с почтительностью взяв короля за руки, произнес следующие слова: «Позвольте, сир, от имени вашей семьи присоединить мой голос к вашему, заявить о нашем открытом и сердечном союзе с вашим величеством и поклясться в верности вам и хартии». «Да, да! – воскликнули герцог Беррийский и герцог Орлеанский, – мы клянемся!»

При этой неожиданной сцене обе палаты поднялись, рукоплеща родству чувств, которое могло бы стать спасительным, будь оно выказано раньше, выражая свою признательность монарху за то, что он ищет опору в нации, и обещая ему всецелую поддержку. Но, увы, они таковой не располагали, ибо в своей крайней осторожности не достаточно сопротивлялись монархии, чтобы обрести среди французов популярность, которая позволила бы им ныне защитить монархию и спасти ее.

Людовик XVIII удалился при всеобщем волнении, весьма растроганный успехом своей речи и заседания. Успех этот мог быть полезен двумя неделями ранее, но сегодня польза от него была сомнительна.

Тем временем Наполеон, прибывший в Осер 17 марта, готовился к маршу на Париж. С войсками из Гренобля и Лиона и войсками из Франш-Конте, подводимыми Неем, он мог собрать около 20 тысяч человек и 60 орудий. Четырнадцатый линейный, отправленный в Осер, чтобы его уничтожить, присоединился к Наполеону и увеличил силы еще на один пехотный полк. В Осере получили известие о формировании армии в Мелёне. Говорили о 40 тысячах человек линейных войск и национальных гвардейцев под непосредственным командованием графа д’Артуа и нескольких маршалов, и имелась некоторая вероятность, что под Парижем будет, наконец, произведен первый ружейный выстрел, столь желанный роялистам и столь страшивший Наполеона. Ведь невозможно было поверить, что среди 5–6 тысяч человек, составлявших Королевский военный дом, не найдется достаточно желающих развязать конфликт.

Однако Наполеона нисколько не тревожили эти слухи. Он думал, что перед Парижем войска продержатся ничуть не дольше, чем перед Греноблем и Лионом, что при его приближении правительство потеряет голову, а король сбежит, как сбегали префекты, по крайней мере те, что хотели остаться верными. К тому же очевидцы утверждали, что не встречали солдат на своем пути и видели в Мелёне только соединения офицеров на половинном жалованье, весьма скверно настроенных в отношении правительства, которое им надлежало защищать. Поэтому Наполеон не придавал большого значения ходившим слухам, но был слишком искусным полководцем, чтобы вовсе списывать их со счетов, и решил провести два-три дня в Осере, дабы сконцентрировать войска, перед тем как двигаться на Париж. Он ждал маршала Нея с корпусом из Франш-Конте и, может быть, даже со Старой гвардией, которая, по слухам, выскользнула из рук Удино, и был уверен, что за два дня придаст своей армии достаточную прочность. Чтобы следовавшая за ним пехота не слишком устала, Наполеон задумал посадить пехотинцев в Осере на лодки и отправить Сеной до Монтро. Таким же способом он решил отправить артиллерию, а кавалерию направил в Монтро сушей. Итак, всё было готово к тому, чтобы 19 марта вступить в лес Фонтенбло со всеми войсками.

Приняв эти меры с присущей ему быстротой и точностью, Наполеон стал принимать мэров, супрефектов и командиров корпусов, произнося перед ними такие же речи, какие произносил повсюду. Вечером, за ужином у префекта в более узком кругу, состоявшем из Друо, Бертрана, Камбронна и самого префекта, император говорил откровеннее, свойственным ему ясным, выразительным и язвительным языком. «Я распустил слух, будто договорился с державами, но это не так. Я не договаривался ни с кем, даже с теми, кого в Париже обвиняют в заговорах. Я увидел с острова Эльба ошибки, которые тут совершают, и решил ими воспользоваться. Моя экспедиция кажется необычайно смелой, а на деле она есть лишь следствие разумных выводов. Я не сомневался, что солдаты, крестьяне и даже средние классы после нанесенных им оскорблений встретят меня с воодушевлением. В Гренобле мне пришлось только постучать в ворота табакеркой, чтобы они открылись. Конечно, Людовик XVIII – благоразумный государь, наученный невзгодами, и если бы он был один, мне было бы намного труднее отобрать у него Францию. Но его семья и друзья разрушают всё благо, которое он способен сделать. Они вообразили, что вернулись в вотчину отцов и могут вести себя в ней как им вздумается, и не понимают, что вернулись они в мою вотчину, а моей вотчиной нельзя управлять таким способом». На замечание префекта, что Бурбоны строго придерживаются законности, Наполеон отвечал, что недостаточно править согласно букве закона, нужно править согласно его духу. «Сегодняшние законы, – заметил он, – исполняли в духе прошлого и этим не могли не возмутить нынешнее поколение. Это единственная причина моего успеха. В прошлом году говорили, что Бурбонов вернул я. В этом году они вернули меня, так что мы квиты».

На следующий день, 18 марта, прибыл маршал Ней. Наполеон ждал его с нетерпением и, казалось, даже удивился, что тот не прибыл раньше. Задержанный необходимостью разослать приказы, маршал в самом деле запаздывал, к тому же он приближался к штаб-квартире не без смущения. На то у него были две причины: его поведение в Фонтенбло и его недавнее поведение в Лон-ле-Сонье. Поведение в Фонтенбло, за исключением грубости формы, можно было объяснить силой обстоятельств. Недавний переворот, свершившийся в душе маршала, хотя и мог объясняться тем же, был столь внезапным, что смущал его даже перед Наполеоном. В свое оправдание Ней всюду повторял сказанные им в Лон-ле-Сонье слова о том, что он уступил пожеланиям Франции, выказавшей единодушие в Гренобле, Лионе, Маконе и Шалоне, но не намерен служить человеку, который водил французов на Москву. Он говорил, что обстоятельства переменились, что сегодня Франции нужны мир и свобода, что он так считает и скажет об этом императору при скорой встрече; но если император не захочет прислушаться к его словам, он навсегда вернется в свое имение. Такие речи вел Ней в пути, повторил их по приезде префекту и хотел сказать Наполеону. Однако с приближением к императору его смелость улетучивалась, и маршал, опасаясь, что не решится или не сумеет высказать то, что у него на уме, описал свое поведение и чувства на бумаге, начав с Фонтенбло и закончив Лон-ле-Сонье. Он зачитал изложенное своему родственнику префекту, который счел, что в записке нечего исправлять, и отправился с ней к Наполеону почти сразу после прибытия.

Наполеон с присущей ему проницательностью догадывался обо всем, что захочет сказать маршал; ему было довольно того, что он уже слышал из многих уст, чтобы предвидеть, что Ней придет к нему с извинениями и предостережениями, и он хотел избавить бывшего соратника от первых, а себя – от вторых. Наполеон вышел к Нею с распахнутыми объятиями и воскликнул: «Обнимемся, дорогой маршал!» Когда Ней стал разворачивать свои записи, Наполеон даже не позволил ему начать. «Вам не нужны извинения, – сказал он. – Вас, как и меня, извиняют события, которые сильнее людей. Но не будем говорить о прошлом и станем вспоминать о нем лишь для того, чтобы лучше вести себя в будущем».

После этих слов Наполеон, не дав маршалу проронить и слова, принялся описывать положение и свои намерения, которые не оставляли желать лучшего, ибо он признавал необходимость и мира, и свободы и казался решившимся предоставить Франции и то и другое. Он заявил, что принимает Парижский договор, что сообщил об этом в Вену и рассчитывает, что его сообщение и вмешательство Марии Луизы помогут предотвратить новую войну с Европой; что по прибытии в Париж он соберет самых просвещенных людей и обсудит с ними, какие изменения надлежит внести в устройство государства. Маршал на свой лад повторил всё только что услышанное, дабы иметь возможность похвалиться хотя бы тем, что не смолчал, и Наполеон спокойно выслушал его. В целом беседа получилась весьма любезной. Однако хотя Ней и не обладал тонкой интуицией своего собеседника, он отлично понял, что тот не хотел позволять ему ставить условия, а Наполеон понял еще лучше, что ему хотели их поставить. Поэтому в глубине души собеседники были чуть менее довольны друг другом, чем постарались показать.

Утром 19 марта, когда все приготовления были завершены, а войска должны были добраться до Монтро, Наполеон покинул Осер. К ночи он уже подошел к опушке леса Фонтенбло. Ему доложили о движениях войск, производившихся перед Парижем; он пренебрег этими донесениями и углубился в лес в сопровождении нескольких всадников. В четыре часа утра 20 марта Наполеон ступил во двор замка Фонтенбло, где одиннадцатью месяцами ранее (20 апреля) обращался со словами прощания к Старой гвардии. Там его уже поджидала группа всадников, дезертировавших из Мелёнской армии. Когда император вступил во дворец, где закончилась первая Империя и, казалось, начинается вторая, его лицо осветилось глубоким чувством удовлетворения. Реванш, предоставляемый ему фортуной, был, несомненно, блистателен, и радость на миг затмила проницательность этого великого ума, исцелившегося от иллюзий на острове Эльба!

Тем временем в Тюильри царило жестокое волнение. Узнав о триумфальном шествии Наполеона через Бургундию и о переходе на его сторону маршала Нея, двор впал в отчаяние. Роялисты не видели иного выхода, кроме бегства за границу, где надеялись вновь обрести поддержку, какую получали во все времена. Ведь если известия из Франции были сокрушительными, известия из Вены, напротив, обнадеживали; выяснилось, что конгресс, вновь собравшись в чрезвычайных обстоятельствах, вынес Наполеону смертный приговор. К сожалению, приходилось покидать страну, чтобы получить поддержку иностранцев, опасную поддержку, ибо она могла обеспечить материальную силу, но отнимала силу моральную!

В тот час совет почти перестал быть королевским советом, ибо, как случается в дни кризисов, целая толпа готовых к услугам окружала правительство, отворяла все двери, вмешивалась в обсуждения и притязала вести дела почти в той же мере, как те, кто за них отвечал. В такие минуты происходит распад власти, ибо все приказывают и никто не повинуется; когда наступает подобное положение, можно утверждать, что начинается агония.

Крайние роялисты, упорно не признававшие за правительством иной вины, кроме слабости, считали уступки усугублением той же слабости, ведущим только к усилению неуважения без ощутимого эффекта. Они полагали, что следует покинуть Париж и удалиться, дабы обрести поддержку Европы. Они заявляли с едва скрываемым удовлетворением, что коалиция накажет неблагодарную нацию, с которой они не смогли совладать, ибо совладать с нею можно только железной рукой Наполеона или Европы. Они добавляли, что сами они от этого только выиграют, поскольку избавятся от хартии, главной причины всех бедствий, грозивших наследственной власти. Вина правительства, на взгляд роялистов, состояла не в том, что ее плохо соблюдали, а в том, что ее вообще изобрели.

Однако даже между крайними роялистами не было взаимного согласия. Находились среди них те, и Витроль в их числе, кому была ненавистна помощь иностранцев. Они недавно уже ощутили, сколь обременительно подобное вмешательство, и не хотели снова впадать в зависимость. Чтобы ее избежать, задумали после оставления Парижа отойти не на север, в Лилль или Дюнкерк, а на запад, в Анжер, Нант или Ла-Рошель. Полагали, что соберут там 50 тысяч солдат, которые при опоре на Нант, Ла-Рошель и Бордо, получая от англичан помощь деньгами и снаряжением, продержатся довольно долго, отвлекут часть сил у узурпатора и позволят Европе, без видимого сообщничества с ней, решить основной вопрос между Рейном и Сеной. Герцог Бурбон уже отбыл в Тур и Анжер, и никто не сомневался, что ему удастся возмутить Вандею. Имелись известия из Бордо, где герцог и герцогиня Ангулемские смогли вызвать горячий энтузиазм, и потому поиск пристанища на западе был сочтен сколь надежным, столь и почтенным; к тому же там был выход к морю и всегда можно было сесть на корабль и вернуться в Англию.

Один из советников, аббат Монтескью, не видел иного выхода, кроме отхода к северной границе, к Дюнкерку или Лиллю, с тем чтобы остаться в одной из двух крепостей, не покидая Франции, и предоставить Наполеону выдержать поединок с Европой, не принимая в нем участия. Такой же совет подавали Людовику XVIII и герцог Орлеанский, маршал Макдональд, да и все благоразумные люди, на случай, если придется, как всё предвещало, оставить столицу и сдать ее Наполеону. Но этот план нравился старому монарху не более, чем план бегства в Вандею. Оставление Парижа для ленивого Людовика XVIII было решением в высшей степени неприятным, и любой план, начинавшийся с перемещения, был ему отвратителен. Отъезд в Вандею казался ему авантюрным решением, не подобавшим ни его возрасту, ни здоровью, ни достоинству. Поиск пристанища в северной крепости казался не более осуществимым, ибо требовалась крепость с преданным гарнизоном, а 3–4 тысяч всадников, до которых сократился бы Военный дом при оставлении Парижа, было явно недостаточно для защиты такого города, как Лилль: его оборона требовала не менее 12–15 тысяч человек наилучшей пехоты.

Приятнее всего Людовику был Париж, а за неимением Парижа – Лондон. По сути, он втайне решил оставаться в Тюильри до последней крайности, ибо с трудом представлял себе новую эмиграцию. «В первый раз нас приняли хорошо, – говорил он, – потому что приписали наши невзгоды великой и неодолимой катастрофе Революции; но теперь их припишут нашей неуклюжести и отнесутся к нам как к неумехам и докучливым визитерам». Поэтому король хотел выжидать до последнего часа, ни на что не соглашаясь и предоставляя Блака неблагодарную задачу отвергать все предложения.

Утром 19 марта, когда пришло известие, что Наполеон вот-вот прибудет в Фонтенбло, очевидно, настал крайний срок, который назначил себе Людовик XVIII для принятия решения. С его взглядами и склонностями выбирать не приходилось и оставалось только удалиться к северной границе. Этот план больше соответствовал его духу благоразумия, и Людовик предпочел его всем остальным. Герцог Орлеанский отправился во Фландрию, но Макдональд, которому предстояло командовать Мелёнской армией под началом герцога Беррийского, находился в Париже, и Людовик призвал его к себе для совета. Маршал заявил королю, что Мелёнская армия не внушает ему доверия; что Военный дом предан и храбр, но неопытен и не продержится против императорских войск и двух часов; что количество волонтерских батальонов гвардии ничтожно, а линейные войска перейдут к неприятелю, как только тот окажется на расстоянии пушечного выстрела. Их настроения столь мало обнадеживали, что Макдональд еще не решился собрать их в Мелёне из опасения, что воссоединение заставит их обнаружить скрытые чувства. Откровенное описание ситуации маршал заключил тем, что королю следует удалиться в Лилль, запереться и ждать исхода войны, которая разразится между Европой и восстановленной Империей.

Король нашел мнение маршала здравым и согласился с ним. Только он не считал, что в Лилле продержаться будет легче, чем в Париже, и склонялся к тому, чтобы попросту вернуться в свое пристанище в Хартвелле, где он в продолжение шести лет наслаждался совершенным покоем и где теперь опасался окончить свои дни из-за ошибок друзей и брата. Но поскольку Лилль находился на пути к Лондону, Людовик согласился с планом маршала и приказал ему подготовить его выполнение. Одно опасение тревожило короля, и маршал в некоторой степени разделял его. Память услужливо подсказывала королю, что Людовик XVI был остановлен в Варенне при попытке скрыться и силой возвращен в Париж. И Людовик XVIII ныне опасался, что взбунтовавшиеся жители предместий остановят его карету и тоже помешают уехать. Разделяя его опасения, маршал решил послать войска в Вильжюиф, якобы для формирования армейского корпуса, а затем, избавившись от них, собрать Военный дом на Марсовом поле, поместить среди его рядов королевскую семью, неожиданно перейти через Сену и выбраться через Сен-Дени на Северную дорогу. Король одобрил план Макдональда, ничего не сказал о своих планах Мармону, которому не доверял, и только дал последнему приказ держать военных в полной готовности для возможного сражения.

Утром 19 марта никто уже не возражал королю. Точно зная о перспективе вступления Наполеона в Париж в ближайшие сутки, всякий думал лишь о том, как скрыться от его свирепости, воображая ее равной ненависти, которую к нему испытывал. Так Людовик XVIII избавился от тех, кто ему противоречил, и всё было тайно подготовлено для отъезда днем или ночью, когда не останется сомнений в приближении Наполеона.

Согласно принятому плану маршал Макдональд направил войска на Вильжюиф, а королевских волонтеров под командованием Вьомениля – на Венсенн, и объявил, что едет с принцами в Вильжюиф, дабы принять командование армией. Распространение этих слухов имело целью обмануть публику, но от придворных не скрыли, что нужно готовиться покинуть Париж. Потому весь день был наполнен отдельными отъездами. В политическом отношении приказывать было уже нечего, ограничились тем, что предписали министрам следовать за королем, но не сделали никакого сообщения палатам.

Весь день 19 марта беспокойная, любопытная и по видимости благожелательная толпа заполняла площадь Карусель, глядя на въезжавшие и выезжавшие кареты, и по отъездам, замеченным в предместье Сен-Жермен, подозревая, что вскоре совершится и самый главный отъезд, из Тюильри. Хотя в толпе скрывались офицеры на половинном жалованье, в целом горожане выказывали королевской семье сочувствие и время от времени выкрикивали «Да здравствует Король!».

После полудня Людовик, по уговору с маршалом Макдональдом, решил совершить первую вылазку, прощупать настроения народа и понять, сможет ли он свободно покинуть столицу. Мармон получил приказ собрать военных на Марсовом поле. Было решено, что король выедет из дворца якобы для того, чтобы провести смотр, и вернется, если обстановка покажется ему спокойной. Если же вид толпы внушит ему тревогу, он переедет через Сену по Йенскому мосту, проедет через Булонский лес и выедет на дорогу в Сен-Дени, приказав телохранителям следовать за ним.

Король выехал между двумя и тремя часами, нашел толпу на площади Карусель любопытной, но спокойной и даже приветливой и почтительно расступившейся, чтобы его пропустить. Отправившись на Марсово поле, Людовик повсюду обнаружил величайшее спокойствие и вернулся в Тюильри, решившись уехать только вечером, что оставляло ему чуть больше времени на приготовления.

К концу дня стало известно, что Наполеон передвинулся в Фонтенбло, и уже никто не сомневался, что он вступит в Париж на следующий день, а потому было решено не затягивать с отъездом. В 11 часов, когда толпа любопытных разошлась, решетки Тюильри закрыли и вся королевская семья села в карету. Карета направилась к Сен-Дени, не встретив ни сопротивления, ни любопытства, ибо в тот час улицы столицы совершенно опустели. Макдональд приказал войскам, которые еще не отбыли в Вильжюиф, следовать дорогой в Сен-Дени, совершенно не надеясь, впрочем, уберечь их от всеобщего настроения и сохранить для монархии. В полночь проехали через Сен-Дени. Так, по прошествии одиннадцати месяцев, несчастливое семейство Бурбонов второй раз отправилось в изгнание.

На следующий день, 20 марта, когда дневной свет озарил опустевший дворец Тюильри, великая тревога овладела любопытными, собравшимися, как и накануне, на площади. Еще можно было заметить слуг в ливреях, но не видно было ни офицеров, ни телохранителей, а только выставленные снаружи посты национальных гвардейцев. Белое знамя по-прежнему реяло над главным куполом, изредка слышался возглас «Да здравствует Король!». Кричать «Да здравствует Император!» не решались, хотя в толпе было много офицеров на половинном жалованье.

Вскоре роковая тайна раскрылась и разнеслась по Парижу. Вожди партий кинулись сообщать ее друг другу. Некоторые отправились к старику Камбасересу, спрашивая у него, что делать. Он посоветовал не бежать впереди Наполеона, который не обрадуется никому, кто будет действовать без него. Ему говорили о государственных кассах и почте, словом, обо всем, что важно спасти от народных беспорядков, но он отвечал: «Ни во что не вмешивайтесь, будь что будет, но не пытайтесь подменить власть императора». Такова была старая Империя, но новая не должна была на нее походить.

Не вняв совету, Лавалетт пошел на почту, которой так долго управлял, но только для того, чтобы раздобыть каких-нибудь новостей, и не ведая, что тем самым готовит себе смертный приговор. Завидев начальника, служащие окружили его и умоляли возглавить их, а Ферран, директор почт при Людовике XVIII, настоятельно просил заменить его и выдать ему разрешение на получение лошадей. Этот старый роялист, убежденный, что Бурбоны пали в результате заговора, счел совершенно случайное появление Лавалетта следствием этого заговора. А Лавалетт, чуждый всяким интригам, только отправил курьера в Фонтенбло, дабы уведомить Наполеона об оставлении дворца Тюильри.

При известии об оставлении дворца несколько тысяч молодых офицеров, уже год наполнявших Париж, перебрались на площадь Карусель; одним из первых там появился генерал Экзельман. Простояв некоторое время перед тихим и пустынным дворцом, над которым продолжало реять белое знамя, они проникли внутрь, обнаружили слуг, с готовностью распахнувших перед ними двери, и к великой радости всех присутствовавших спустили белое знамя и водрузили трехцветное. Затем офицеры разбежались по Парижу в поисках бывших министров и чиновников Империи, королевы Гортензии и бывшей королевы Испании, жены Жозефа. Дворец в один миг наполнился служителями Империи, с нетерпением ожидавшими своего повелителя. Великое множество военных всех званий вышли навстречу Наполеону на дорогу из Фонтенбло.

Наполеон, добравшийся до Фонтенбло ночью, отдохнул несколько часов, дожидаясь своей кавалерии; вскоре он уже принимал курьера от Лавалетта и самого Коленкура, примчавшегося на первой же почтовой карете, какую сумел раздобыть. Наполеон обнял верного соратника и долго прижимал его к сердцу. Он решил ехать и вступить в Париж тотчас, чтобы захватить бразды правление без малейшего промедления. К тому же, 20 марта было днем рождения его сына, а у Наполеона имелось давнее суеверие в отношении годовщин, суеверие, присущее тем, кто многого ждет у фортуны и многое от нее получает.

Отдав несколько приказов о движениях войск, он в два часа покинул Фонтенбло в почтовой карете, вместе с Коленкуром и верными товарищами Бертраном и Друо. Близ Вильжюифа навстречу ему вышли войска, которым назначалось сформировать Мелёнскую армию: ее главный штаб направился в Сен-Дени, солдаты остались без командиров и последовали зову чувств. Приняв свидетельства их энтузиазма, Наполеон продолжил путь в сопровождении целой толпы конных офицеров, принадлежавших всем полкам. Толпа замедляла его движение, и он вступил в Париж только в девять часов вечера. Проехав по внешнему бульвару до Дома инвалидов и избегая узких улочек центра столицы, Наполеон затем проехал до въезда в Тюильри по набережным. Парижане не знали о его прибытии, и свидетелями необычайной сцены стали только несколько любопытных и множество офицеров, собравшихся на площади Карусель.

Карета въехала во двор, и поначалу никто не догадался, кто в ней сидит. Но одной минуты хватило, чтобы это стало известно. Офицеры, охваченные безумной радостью, вырвали Наполеона из объятий Коленкура, Бертрана и Друо и понесли во дворец на руках. Громовой крик «Да здравствует Император!» долетел до толпы высших чиновников, наполнявших Тюильри. Они лавиной бросились к лестнице и столкнулись с встречным потоком офицеров, едва не передавив друг друга и самого Наполеона. Так его донесли до вершины лестницы, а он, впервые в жизни не справившись с охватившими его чувствами, прослезился и, когда его наконец отпустили, прошел вперед несколько шагов, никого перед собой не видя. Несколько мгновений спустя Наполеон пришел в себя, узнал своих вернейших соратников, обнял их и затем, без малейшего передыха, заперся с ними, чтобы составить правительство.

Так, за двадцать дней, с 1 по 20 марта, свершилось необычайное пророчество о том, что императорский орел полетит без остановок с колокольни на колокольню до самых башен Нотр-Дама. Не было в судьбе Наполеона события более необыкновенного и с виду более необъяснимого, хотя на деле легко поддающегося объяснению. Ведь подлинными причинами необычайной революции, помимо ошибок Бурбонов, была проницательность Наполеона, прочитавшего сердце оскорбленной эмигрантами Франции, и его отвага, когда он привлек на свою сторону первый же колебавшийся между долгом и чувствами батальон.

Разве могли старый режим и Революция, оказавшись лицом к лицу в 1814 году, не вступить в последний и решительный бой? Конечно, нет, новая схватка была неизбежна. Правда, вмешавшись в нее, Наполеон придал ей общеевропейский, гигантский размах. Без него схватка была бы, возможно, не столь скорой, возможно, не вызвала бы вмешательства иностранцев, и тогда следует вечно сожалеть, что, будучи неминуемой, она была усугублена его присутствием.

LVIII

Дополнительный акт

Вечером 20 марта во дворце Тюильри царила беспорядочная и шумная радость, особенно когда нечаянно встречались те, кто не виделся целый год и уже не надеялся встретиться вновь, тем более в этом дворце. Едва появлялся кто-нибудь, о ком уже забыли думать и кто имел весьма редкую по тем временам заслугу уклониться от милости Бурбонов, как ему начинали рукоплескать, позабыв о величии места и хозяина, вернувшегося в свое жилище. Большой интерес вызвали прошествовавшие через плотные ряды королева Испанская и королева Гортензия. Появился постаревший, разбитый и едва способный радоваться Камбасерес, а вслед за ним Маре, обрадованный скорее возвращением повелителя, нежели монаршей благосклонности. Первого Наполеон встретил с почтительностью, второго – с открытым выражением дружеских чувств, а затем долго беседовал с обоими. Появились Коленкур, Годен, Савари, Декре, Мольен, Реньо де Сен-Жан д’Анжели, Лавалетт и Дефермон. Маршала Даву встретили бурными рукоплесканиями, и пришлось напомнить присутствовавшим, что они находятся не в общественном месте.

Наполеон не видел маршала со времени их мрачного расставания в Сморгони в 1812 году, когда он покинул Русскую армию. Маршал отступил сначала в низовья Эльбы, затем заперся в Гамбурге и перед лицом всех европейских армий удерживал над городом трехцветный флаг до конца апреля, а когда вернулся в Париж, Бурбоны правили уже больше двух месяцев. Наполеон обнял Даву, поблагодарил за славную оборону Гамбурга, похвалил его мемуары и лукаво добавил: «Читая ваши записи, я с удовольствием отметил, что мои письма вам пригодились…» Маршал и в самом деле цитировал некоторые пассажи грозных писем, которые Наполеон писал ему из Дрездена, опустив всё же его распоряжения о чрезмерно строгих мерах, так и оставшиеся невыполненными. «Я привел лишь малую часть писем вашего величества, потому что вы отсутствовали, – отвечал Даву. – Ныне я процитировал бы их полностью». Наполеон улыбнулся ответу и засвидетельствовал маршалу свое высочайшее почтение.

Вскоре появился иной персонаж, которого неразумные придворные поспешили привести к императору как того, чье присоединение было важнее всего. Речь идет о герцоге Отрантском. Силясь играть роль человека нужного, Фуше сделался таковым в глазах публики, и его сочли главой мнимого заговора, триумфом которого и стал нынешний день, но то была пагубная химера, в которую имели глупость поверить бонапартисты. Сбежавшие эмигранты обещали жестоко покарать заговорщиков, и из-за этой химеры должны были теперь слететь самые знаменитые головы! Придворные расхваливали перед Наполеоном услуги Фуше и даже опасности, которым он себя подвергал, и при его появлении провозгласили: «Пропустите герцога Отрантского!» – будто он должен был подвести к ногам Наполеона закованными в цепи партии, тайным двигателем которых предположительно являлся. Наполеон не поддался всеобщей иллюзии, но, чувствуя необходимость поприветствовать всех, встретил Фуше как старого друга Революции и Империи, выказав в его отношении и меньше непринужденности, и меньше суровости, чем прежде.

Он любезно выслушал всё, что сказали ему Фуше и другие, желавшие придать себе весу. «Понимаю, – ответил он наконец, – вы составили заговор, и хотелось бы верить, – улыбнулся он, – что ради меня. Я же заговоров не составлял. Моими единственными корреспондентами были газеты. Когда я понял, как обращаются с армией, приобретателями государственного имущества и вообще со всеми людьми, примкнувшими к делу Революции, я более не сомневался в чувствах Франции и решил прийти и освободить ее от влияния эмигрантов. К тому же я был уверен, что меня хотят похитить и перевезти в тропики. Я выбрал минуту, когда конгресс собирался разъехаться, а ночи были еще довольно длинны, чтобы прикрыть мое бегство. Высадившись на берег, я предстал перед солдатами и спросил их, хотят ли они стрелять в меня. Они ответили мне криком «Да здравствует Император!». Крестьяне подхватили этот крик, добавив к нему «Долой дворян, долой священников!». Они следовали за мной от города к городу, а когда не могли идти дальше, предоставляли другим провожать меня до Парижа. После провансальцев меня сопровождали дофинцы, после дофинцев – лионцы, после лионцев – бургундцы, а настоящими заговорщиками, подготовившими для меня стольких друзей, оказались сами Бурбоны. Теперь нужно воспользоваться их ошибками, да и нашими тоже, – добавил он, склонив голову. – Речи не может быть о возвращении к прошлому.

Я пробыл на острове Эльба целый год, и там, как в могиле, я услышал голос потомков. Теперь я знаю, чего следует избегать и чего следует желать. Я хочу мира и обязываюсь верно исполнять Парижский договор, хотя сам никогда бы его не подписал. Я написал в Вену жене и тестю и предложил мир на этих условиях. Несомненно, нас ненавидят, но если мы оставим всем то, что они взяли, быть может, выгода заглушит недобрые чувства. У Австрии есть веские причины пощадить нас. Англия раздавлена долгами. Только Александр из тщеславия и пруссаки из ненависти будут пытаться начать всё заново, но неизвестно, последует ли за ними кто-нибудь. К тому же мы будем готовы, и, если нас не послушают, когда мы предстанем перед Европой с Парижским договором в руках, мы будем молить Бога о помощи и, надеюсь, снова победим. Но я хочу дать Франции не только мир, но и свободу, – продолжал Наполеон. – Наша роль состоит в том, чтобы решительно и верно сделать то, что не сумели сделать Бурбоны. Они потревожили законные интересы Революции и оскорбили нашу славу, пожелав при этом обласкать военачальников: нужно защитить эти интересы и восставить славу. Более того, нужно открыто дать свободу, которую они дали вынужденно и насильно и, предоставляя ее одной рукой, другой рукой отнимали. Я любил безграничную власть и нуждался в ней, когда старался восстановить Францию и основать огромную империю. Ныне я в ней больше не нуждаюсь. Пусть мне позволят умиротворить или победить захватчиков, и я удовольствуюсь властью конституционного короля. Единственная слава, к которой я стремлюсь, – спасти дело Революции, обеспечить нашу независимость и подготовить конституционный трон моему сыну. Я сочту себя достаточно сильным, если выполню эти задачи. После первых хлопот по реорганизации армии и восстановлению отношений с Европой, я вместе с вами займусь пересмотром наших институций и приспособлением их к нынешнему состоянию умов. И мы без промедления, завтра же, вернем свободу прессе. Свободу прессе! – воскликнул Наполеон. – Зачем мне теперь опасаться ее? После того что газеты писали целый год, им больше нечего сказать обо мне, но осталось еще многое, что можно сказать о моих противниках».

Эти речи, обращенные то к одним, то к другим, с бесконечным умом, непринужденностью и полной видимостью доброй воли, столь хорошо отвечали положению и всеобщей озабоченности, что никому не пришло в голову усомниться в их искренности. Конечно, самые проницательные, если бы волнение минуты позволило им поразмыслить, могли задаться вопросом, способен ли Наполеон подчинить свой нрав суровым испытаниям свободы. Но и прозорливцы, ослепленные событием и чудом столь необычайного возвращения, наслаждались только настоящим, не помышляя погружаться в будущее и отыскивать в нем предмет для печали.

Как бы то ни было, в привычки Наполеона не входили пустые разговоры, хотя он был красноречив и любил говорить. Сказанное им было необходимо, чтобы довести до всеобщего сведения намерениями, с какими он появился. Было у него и еще одно срочное дело – составление правительства. Желая доказать свои намерения стране выбором министров, он был вынужден весьма обдуманно подойти к их назначению, ибо они уже не могли оставаться простыми порученцами.

Тем же вечером посовещавшись с Камбасересом, здравомыслие которого он всегда ценил, и с Маре, неизменную преданность которого только что ощутил в очередной раз, Наполеон с присущей ему быстротой составил список новых министров. Многих из них довольно просто было вернуть к работе, ибо они оставались достойны ее при любом режиме. Это были, например, Декре в морском министерстве, Годен в финансах, Мольен в управлении Казначейством и Коленкур в министерстве иностранных дел. По поводу этих назначений сомнений не возникало. Иначе обстояло дело с военным министерством, внутренними делами, полицией и юстицией. Здесь требовались новые люди. О герцоге Фельтрском (Кларке), последовавшем за Бурбонами, не могло быть и речи. Но можно было выгодно заменить его человеком, которого общественное мнение указало бы само, если бы успело прозвучать: то был защитник Гамбурга маршал Даву, трудолюбивый, честный и твердый администратор, а также неустрашимый воин, соединявший с основными заслугами заслугу по случаю, ибо был единственным маршалом, изгнанным Бурбонами. Наполеон решил предложить ему портфель военного министра.

Министром внутренних дел Наполеон хотел бы назначить Лавалетта, прямота души которого равнялась прямоте его ума и с которым он привык быть откровенным уже двадцать лет. Наполеону возразили, что для столь важного поста нужен человек более видный, который лучше укажет на новые намерения правительства, и предложили Карно, честного революционера, соединявшего со старыми заслугами новые заслуги защитника Антверпена и автора «Мемуаров». Этот кандидат сразу понравился Наполеону. Карно уже завоевал его сердце, попросившись на службу в 1814 году и затем смело сопротивляясь Реставрации. Наполеон побаивался влияния его имени на республиканцев, ибо Франция, говорил он, ныне увлечена конституционной монархией, но не перестала бояться республики. Дорожа кандидатурой Карно, Наполеон придумал средство умалить значимость его имени, пожаловав ему графский титул в качестве заслуженной награды за оборону Антверпена.

Ведомство полиции было не менее важно, чем министерство внутренних дел, и Наполеон хотел бы вновь поместить во главе его герцога Ровиго (Савари), хотя последний нередко докучал ему своей откровенностью. Но одно только упоминание этого имени вызвало единодушный протест – не против самой личности герцога, а против прежнего императорского произвола, живым олицетворением которого он являлся. Наполеон не стал настаивать, но с большим неудовольствием встретил предложение о герцоге Отрантском, прозвучавшее одновременно из всех уст. В Фуше он видел не просто не переводившего дух интригана, а скрытого врага, способного на самые опасные махинации.

Но Наполеон чувствовал, что опасно делать Фуше врагом явным, обманув ожидания в отношении должности, к которой он пламенно стремился. К тому же он решил приставить к Фуше надзирателя, поместив Савари, давнего его врага, во главе жандармерии. Так Наполеон вознаградил и верного соратника, и ненадежного министра, которого вынужден был взять.

Оставалось подобрать министра юстиции. Наполеон хотел хотя бы временно доверить этот пост Камбасересу, который только и обладал достаточным тактом и властью, чтобы сплотить магистратуру, обеспокоенную, разделившуюся, недовольную ретроградным духом Бурбонов, но встревоженную и предприимчивым духом Наполеона. Если бы Наполеону удалось убедить уставшего великого канцлера принять участие в правительстве, его выбору можно было бы только рукоплескать.

Деятели, согласием которых необходимо было заручиться, в настоящее время находились в гостиной Тюильри, прямо под рукой у Наполеона. Он завладел ими без промедления и, за одним исключением, не отпустил без назначения. Декре, Годен и Мольен согласились вернуться на прежние должности. Герцог Виченцы (Коленкур), во всякое время, а тем более ныне, склонный предвидеть дурной оборот событий, не достаточно надеялся на сохранение мира, чтобы взяться за миссию его поддерживать. Он воспротивился настояниям Наполеона и, при всей своей преданности, покинул Тюильри, не приняв департамента иностранных дел. Камбасерес, исполнившийся отвращения ко всему и всем, не испытывал ни малейшей склонности обременять себя министерством; и тем не менее, из преданности и послушания, уступил Наполеону и принял титул великого канцлера, временно управляющего юстицией.

Затем Наполеон отвел в сторону Даву и объявил ему о своих намерениях. Маршал выразил желание служить в действующих войсках, что делал всегда, и указал вдобавок, что внушает мало симпатии армии, где его жесткость вошла в поговорку. «Именно жесткость в соединении с вашей неоспоримой честностью мне и нужна, – отвечал ему Наполеон. – Армия уже год как утопает в дарах. Бурбоны расточали звания всем и каждому без разбора. Все, кто примкнул к моему делу, а число их значительно, также ждут милостей и будут не менее жадны до них. Мне нужен несгибаемый министр, чья беспристрастная справедливость, руководствующаяся только любовью к общественному благу, не может быть обвинена в склонности к роялизму. Ваше положение ставит вас вне подозрений, и вы окажете мне услуги, каких я не могу ждать ни от кого другого». Поскольку маршал продолжал возражать, император добавил: «Вы человек надежный, я могу сказать вам всё. Я дал понять, что сговорился по крайней мере с одной из европейских держав и что установлена тайная связь между мной и моим тестем, императором Австрии. Это не так: я один, понимаете, один перед лицом Европы! Уверен, что найду ее сплоченной и непримиримой. Так что нам придется биться до конца, и для этого за три месяца следует подготовить мощнейшие средства. Я нуждаюсь в администраторе неутомимом и цельном, а кроме того, когда я уеду в армию, мне нужен будет надежный человек, которому я смогу передать абсолютную власть над Парижем. Видите, речь не о том, чтобы потакать нашим вкусам и прихотям, а о том, чтобы победить или погибнуть. От этого зависит всё наше существование». После таких откровенных и энергичных слов маршал Даву повиновался как солдат и принял военное министерство, обменявшись с Наполеоном крепким рукопожатием.

Затем Наполеон побеседовал с Савари и с присущей ему ловкостью высказался о полиции так, чтобы спровоцировать его отказ. Его верный слуга понимал, что полиция не может более быть ему доверена, и сам указал причины, по которым не должен ее возглавлять. Наполеон притворился, будто сдался его желаниям, и объявил, что вверяет ему жандармерию и, тем самым, надзор за Фуше. Наконец, он побеседовал наедине и с Фуше. Кто бы мог подумать, что последний хотел возглавлять не полицию, что так ему подходило, а министерство иностранных дел! Он самонадеянно полагал, что сумеет с помощью интриг привести европейские державы к согласию с императором, либо, если это окажется невозможным, заставит их принять того, кого выберет он сам, например Марию Луизу, герцога Орлеанского или кого-нибудь другого. Фуше убеждал себя, что именно так добьется великой роли, о которой мечтал с тех пор, как вновь открылся революционный путь. И потому он имел смелость намекать, что от него будет больше пользы во внешних сношениях, нежели внутри страны. Наполеон, с одного взгляда угадавший глубокое тщеславие Фуше, поостерегся высмеивать его, ибо несчастье научило его сдержанности. Он извинился, что не ставит герцога Отрантского во главе министерства иностранных дел, сославшись на Коленкура, перед именем которого любые другие притязания отпадали. Он обратился к Фуше с лестными словами о великих услугах, которые тот призван оказать в полицейском ведомстве, и тогда Фуше понял, что другого ему не дадут, и принял предложенный пост.

Осталось получить согласие будущего министра внутренних дел. Но Карно не было в Тюильри. Он жил уединенно в одном из предместий Парижа, узнавая о событиях вместе с публикой, и еще не знал о прибытии Наполеона. Было уже поздно, и Наполеон приказал вызвать его на утро.

Так завершился день 20 марта, начавшийся в лесу Фонтенбло и закончившийся в Париже, в окружении прежнего императорского двора.

На следующий день, после недолгих часов отдыха, Наполеон возобновил активную переписку, посредством которой приводил в столь мощное движение пружины управления. Прежде всего он наметил Даву всё, что тому необходимо было сделать, чтобы овладеть столь обширной администрацией, которую обстоятельства, к тому же, делали столь важной. Он приказал объявить о событиях 20 марта по всей Франции телеграфом либо с помощью нарочных, дабы убедить войска, которые еще не проявили публично своих чувств, и колебавшиеся местные власти. Он рекомендовал Даву отправить смелых и смышленых офицеров в департаменты, где префекты воспротивятся восстановлению Империи, дабы использовать против них войска; послать инструкции комендантам приграничных крепостей, чтобы они водрузили триколор и затворили ворота от неприятеля, который может попытаться застать их врасплох.

Министру полиции Наполеон предписал тотчас заняться префектами и супрефектами, утвердить их на должностях или отозвать, в зависимости от поведения, а новому начальнику жандармерии – как можно быстрее завладеть своим войском, столь ценным сообразительностью, бдительностью и преданностью долгу.

Затем Наполеон вызвал графа Лобау (Мутона), чье здравомыслие, такт и моральный авторитет были испытаны в армии, чтобы поручить ему командование Парижем и войсками, которые должны были пройти через столицу. Принимая эту меру, Наполеон решал задачу, достойную глубины его ума. Революция, вновь поместившая его на трон, была по сути революцией военной. Большинство полков выступили за Наполеона в присутствии офицеров, некоторые из которых были смущены, хоть и преданы его делу, другие же, напротив, были преданы Бурбонам. И вот в отношении последних, впрочем, довольно малочисленных, солдаты оказались в положении мятежников. Это положение следовало прекратить как можно скорее, чтобы не впасть в анархию. Мутон превосходно подходил для того, чтобы исправить подобное положение вещей. Помимо командования 1-м военным округом Наполеон наделил его диктаторской властью над проходившими войсками, поручив сменить офицеров или примирить их с солдатами и восстановить в армии порядок и дисциплину. Он намеревался постепенно привести в Париж почти все полки, пусть всего на несколько дней, дабы пропустить их через бережные, но твердые руки Мутона. Наполеон рекомендовал Мутону приступить к реорганизации без промедления, ибо требовалось срочно отобрать примерно 20 тысяч человек и направить их на Лилль для отражения возможных нападений.

Во время движения на Париж Наполеон собирал с Юга известия, которые не были тревожными, но тем не менее заслуживали некоторого внимания. Ему говорили, что Марсель полыхает и население Нижнего Прованса движется на Гренобль и Лион под водительством герцога Ангулемского. Утром 21-го пришли известия из Бордо и из западных департаментов. Сообщали, что Бордо, под влиянием герцогини Ангулемской и в подражание Марселю, пытается возмутить департаменты за Гаронной; что расположившийся в Анжере герцог Бурбон разжигает мятеж в Вандее; что маршал Сен-Сир прибыл в Орлеан с чрезвычайными полномочиями от Людовика XVIII, добился удаления трехцветной кокарды, надетой войсками по побуждению генерала Пажоля, арестовал генерала и вновь водрузил на берегах Луары белое знамя. Наконец, и это было уже серьезнее, утверждали, что нельзя доверять Парижской гвардии. Гвардия состояла из столичной буржуазии, без удовлетворения приняла падение конституционного трона Людовика XVIII и превыше всего опасалась войны. И если судить о ее настроениях по речам некоторых офицеров, были основания приписывать ей поистине враждебные Наполеону намерения.

Все эти факты не составляли предмета серьезного беспокойства для столь твердого человека, как Наполеон. Он знал о благоразумии Парижской гвардии и полагал, что после первой минуты недовольства она вновь расположится к нему, когда узнает о его мирных и либеральных намерениях. Наполеон был убежден, что чудесное впечатление от его вступления в Париж расстроит происки роялистов на западе и юге, и не верил, что сбежавшие Бурбоны, не сумев оказать ему сопротивление, когда были хозяевами Парижа, сумеют найти войска теперь.

Поэтому, завладев браздами правления, Наполеон решил предложить державам мир на основе Парижского и Венского договоров; стерпеть унизительные отказы и предать их огласке, дабы привлечь на свою сторону гордость нации; воспользоваться периодом переговоров для активных вооружений; держать корпуса между столицей и северной границей для облегчения операций;

и затем внезапно обрушиться на неприятеля, проникнув вглубь его разбросанных расположений. Таковы были планы Наполеона, – здравые, основательные и достойные его административного и военного гения.

Поручив Мутону проинспектировать собравшиеся в Париже войска, Наполеон предписал ему тотчас сформировать корпус в 20 тысяч человек под началом благоразумного и храброго Рейля и выдвинуть войска на Лилль, где, по слухам, намеревался водвориться Людовик XVIII со своим Военным домом и, возможно, подкреплением из иностранных войск. К счастью, комендантом в Лилле был маршал Мортье, всё еще остававшийся под верховным командованием герцога Орлеанского. Наполеон был уверен, что маршал не согласится впустить английские и прусские войска, хоть и примет Людовика в крепости, ибо это был его долг; что герцог Орлеанский поведет себя так же, как Мортье; что тем самым Лилль, если и сделается временным пристанищем для Людовика XVIII, не будет сдан неприятелю. Однако следовало присмотреть не только за Лиллем, но за всеми крепостями на северной границе, и генерал Рейль получал средства справиться с этой задачей с 20–30 тысячами человек, которых помещали под его начало. Поскольку войско Рейля не могло подготовиться ранее, чем через три-четыре дня, Наполеон приказал генералу Экзельману тотчас собрать свободную кавалерию и с 3 тысячами конников последовать за сбежавшим двором. Миссия Экзельмана заключалась лишь в том, чтобы с подобающей почтительностью выпроводить двор из страны и, возможно, забрать небольшую казну, которой он запасся, и бриллианты короны, которые он поместил в свои фургоны. Наполеон был уверен, что генерал, несмотря на свои личные претензии, не усугубит суровости миссии: гордец Экзельман и в самом деле желал, чтобы его поведение отличалось от поведения людей, назначивших цену за его голову.

Наполеон хотел точно знать, прежде чем что-либо предписывать, что происходит на Юге. К тому же ему требовалось время для воссоединения некоторых войск, помимо тех, что он намеревался дать Рейлю. Наполеон отправил в Орлеан офицера, дабы передать Сен-Сиру приказ, под страхом самых суровых кар, вернуть командование генералу Пажолю, а в Бордо отправил генерала Клозеля, приказав ему двинуть на город все войска, какие он найдет на пути, и прогнать герцогиню Ангулемскую.

Посвятив неотложным заботам утро 21 марта, Наполеон потратил остаток дня на смотр корпусов, находившихся в Париже, следовавших за ним от Гренобля и подошедших из Фонтенбло. На площади Карусель собрали около 25 тысяч человек, включавших войска, дошедшие до Фонтенбло из Гренобля, войска из лагеря Вильжюиф и знаменитый батальон с острова Эльба, исполнивший за двадцать дней пешим ходом необычайный марш в двести сорок лье. Сбежались парижане, и в числе самых усердных зрителей присутствовали, естественно, те, кто ненавидел эмигрантов и кому по-прежнему была дорога императорская слава, а также множество любопытных, привлеченных необычайной экспедицией с Эльбы. Народ из предместий явился на площадь, чтобы рукоплескать потрясшему его воображение человеку и особенно восьмистам гвардейским гренадерам и егерям, которые последовали за своим генералом в изгнание, а теперь с торжеством привели его обратно на французский трон. Вид этих старых солдат, покрытых шрамами, усталых, обутых в износившиеся башмаки, живо взволновал присутствовавших; многие из вояк отвечали на возгласы толпы не криками, а слезами. Жадные взгляды не покидали ряды солдат, выискивая среди них знаменитый сюртук человека, который только что совершил новое чудо, достойное его прошлой фортуны. Он казался растолстевшим, но сильно загоревшим, что скрадывало полноту, и по-прежнему осматривал всё вокруг пламенным взором. Он построил войска плотной массой и обратился к ним звонким голосом с энергичными и страстными словами.

«Солдаты, – сказал Наполеон, – я пришел во Францию с восемью сотнями людей, потому что рассчитывал на любовь народа и на память армии. Я не ошибся в ожиданиях. Солдаты, я благодарю вас! Слава нашего свершения принадлежит народу и вам! Моя же слава состоит в том, что я узнал и понял вас. Бурбоны правили незаконно, потому что их трон был опрокинут нацией двадцать лет назад и восстановлен руками иностранцев, потому что он защищал только высокомерное меньшинство, притязания которого посягают на ваши права. Только императорский трон может защитить интересы нации и самый благородный из них – нашу славу. Солдаты, мы выдвинемся, чтобы прогнать из страны принцев, сообщников и орудия неприятеля, но дойдя до границы, мы остановимся. Мы не хотим вмешиваться в дела других наций, но горе тем, кто захочет вмешаться в наши!»

Затем, подозвав офицеров из батальона Эльбы и показав их войскам, Наполеон продолжал: «Солдаты, вот офицеры, сопровождавшие меня в моих бедствиях; все они мои друзья, все они дороги моему сердцу! Каждый раз, когда я их видел, мне казалось, я вижу всю армию, ибо среди восьми сотен этих храбрецов есть представители всех полков. Они напоминали мне о бессмертных днях, которые никогда не сотрутся из нашей памяти. Любя их, я любил вас! Они принесли вам орлов обратно невредимыми и по-прежнему славными, орлов, которых ненадолго облекло в траур предательство. Солдаты, я возвращаю их вам; поклянитесь, что последуете за ними повсюду, куда призовут их интересы родины!» – «Клянемся!» – отвечали солдаты, потрясая штыками и саблями. Волнение охватило всех, потому что Наполеон взывал к самым глубоким чувствам собравшихся людей.

Затем он вернулся во дворец, оживленный и будто окруженный новым ореолом. Высшие чиновники, не представившиеся накануне, появились днем 21-го. Вырванный из своего уединения Карно пришел в Тюильри и, побуждаемый мыслью (которую разделяли все его друзья) о необходимости примкнуть к Наполеону и сообща защитить дело Революции, принял пост министра внутренних дел. Графский титул ему не нравился, но он счел неуместным возражать в столь серьезном положении. Коленкур также согласился принять портфель министра иностранных дел, и правительство Наполеона оказалось полностью составленным, а значит, он мог незамедлительно взяться за решение своей великой задачи.

В то время как Наполеон предавался первым хлопотам, Людовик XVIII продолжал отход на Лилль. Будучи не слишком уверен в том, что найдет пристанище во французском городе, и испытывая отвращение при мысли о жизни в Бельгии, Людовик стремился вернуться в страну, где на протяжении шести лет наслаждался покоем. Поэтому, избавившись от безумцев и мудрецов, он уступил своей склонности, как только проехал через Сен-Дени, и повернул на дорогу в Абвиль, которая должна была привести его в Кале, а из Кале – в Лондон.

Тем временем граф д’Артуа и герцог Беррийский, возглавлявшие Военный дом, двигались в Бове. Военный дом представлял в ту минуту самое жалкое зрелище. Люди преданные, но большей частью чуждые военной службе и скверно снаряженные, образовали нескончаемую вереницу: за неимением лошадей они перевозили свое снаряжение на тележках. Должным образом была организована только рота телохранителей Мармона, состоявшая из старых солдат и содержавшаяся прилично, как обычно содержались войска, порученные этому маршалу. Остальные являли собой зрелище жалкое и печальное. Еще более печально выглядели войска, собранные в Сен-Дени.

Как мы знаем, солдат, назначавшихся для Мелёнской армии, направили в Вильжюиф, дабы скрыть от публики предстоявший отъезд королевской семьи. После пробного выезда короля войскам отправили приказ повернуть на Сен-Дени. Однако они не повиновались, и в Сен-Дени прибыли только те немногочисленные войска, которые были направлены туда прямо: артиллеристы, батальон офицеров на половинном жалованье, а также некоторое количество молодых людей из Школы права, последовавших за Людовиком XVIII в качестве королевских волонтеров.

Маршал Макдональд прибыл в Сен-Дени, чтобы подобрать эти остатки и отвести их к Людовику XVIII. Прибыв днем 20 марта, он нашел батальон офицеров на половинном жалованье взбунтовавшимся и подстрекавшим к мятежу артиллеристов. Маршал был вынужден удалиться и последовать за Военным домом, который он нагнал на марше и нашел в вышеописанном состоянии. Расставшись с графом д’Артуа и герцогом Беррийским, Макдональд отправился к королю, дабы попытаться убедить его всё же удалиться в Лилль.

Добравшись вечером 21 марта до Абвиля, он предстал перед королем, которого нашел спокойным и, казалось, более страдавшим от неудобств внезапного переезда, нежели от потери трона. Будучи убежден, что Европа не окажет поддержки людям, не сумевшим удержаться во власти, Людовик XVIII предпочитал возвратиться в изгнание, нежели пытаться спасти свою будущность искусными маневрами. Он говорил только об усталости, подагре, неудобствах, которые терпел из-за потери багажа, и весьма рассеянно слушал маршала, убеждавшего его повернуть к Лиллю.

Людовик отвечал маршалу, что в Лилле он будет не в большей безопасности, чем где-либо еще, потому что понадобится гарнизон, а всякий гарнизон поведет себя так же, как и войска, которые он уже пытался использовать. Призывать же в Лилль англичан или пруссаков недопустимо в глазах Франции. В конце концов он всё же согласился последовать совету Макдональда, только попросил его выехать вперед, пообещав присоединиться к нему через несколько часов отдыха.

Маршал тотчас пустился в путь, дабы подготовить Лилль к прибытию королевской семьи. Утром 22 марта он приблизился к крепости, занятой герцогом Орлеанским, приказавшим запереть ее ворота. Как мы знаем, принц получил пост командующего войсками Севера с тем, чтобы сформировать из них резерв, который займет левый фланг герцога Беррийского, если придется сражаться перед Парижем, и прикроет отход королевской семьи, если столицу придется оставить. Герцог пользовался некоторой популярностью в войсках и нашел их спокойными, но явно не склонными сражаться за короля. Он направил в Лилль войска, чья дисциплина казалась ему наименее поколебленной, и закрылся в крепости с 6–7 тысячами человек и маршалом Мортье, который решил предоставить убежище королю и отказать в доступе пруссакам и англичанам. Получив утром 21 марта сообщение о том, что Наполеон вступил в Париж, герцог Орлеанский воспретил всякие внешние сообщения, дабы удержать солдат от дезертирства и не пустить в город бонапартистских эмиссаров.

Узнав от Макдональда о положении вещей, он заверил маршала, что король получит в Лилле безопасное пристанище при условии, однако, что не попытается призвать в крепость своих военных или англичан.

Людовик XVIII прибыл после полудня 22-го и был встречен с надлежащими почестями. Население Лилля, набожное и роялистское, неистово восклицало «Да здравствует Король!», тогда как войска хранили угрюмое молчание.

Тотчас по прибытии Людовик XVIII захотел услышать мнение герцога Орлеанского и маршалов относительно того, какого поведения ему следует придерживаться. В присутствии короля, Блака, Бертье и маршалов Макдональда и Мортье герцог точно и ясно описал положение. Он одобрил данный Макдональдом совет оставаться на французской территории как можно дольше, но в то же время указал, что в Лилле вряд ли можно остаться надолго, ибо шумно симпатизировавшее королю население и холодно почтительные войска выражают реальное положение вещей. Войска являются хозяевами Лилля и не потерпят и малейшего неприличия в отношении короля, но в то же время опасаются, что крепость хотят сдать англичанам, и потому никогда не согласятся впустить к себе Королевский военный дом или покинуть крепость. В течение нескольких дней войска будут охранять короля, но не выдержат этой роли долго, особенно после того как прибудут приказы из Парижа. Поэтому лучше переместиться в Дюнкерк, где население такое же роялистское, но для небольшого гарнизона хватит сил Военного дома, а выход к морю позволит при необходимости отплыть в Англию. Пребывание в Дюнкерке обеспечит в то же время и наибольшую удаленность от военного театра. Вероятно, можно будет удержать на своей стороне Кале, Ардр, Гравлин и небольшой флот и так образовать некое приморское королевство, над которым, без какой-либо видимости сообщничества с неприятелем, будет реять белый флаг.

Маршал Мортье поддержал герцога Орлеанского, Бертье также не выдвинул возражений. Маршал Макдональд возразил только против стремительности отъезда короля, сообщавшей ему вид беглеца, охваченного страхом или даже изгнанного из Лилля. Герцог Орлеанский отвечал, что путь до Дюнкерка составляет двадцать пять лье и хотя сегодня его проделать легко, завтра, возможно, окажется трудно, и поэтому откладывать отъезд неблагоразумно. Однако Людовик XVIII пожаловался на крайнюю усталость, и отъезд был перенесен на завтра.

На следующий день, 23 марта, случилась ложная тревога. Ввиду укреплений Лилля показалось несколько всадников, и пронесся слух, что приближается Королевский военный дом. В один миг войска выказали величайшее волнение и заявили о готовности открыть по непрошеным гостям огонь. Герцогу Орлеанскому и маршалу с величайшим трудом удалось их успокоить, но солдаты, казалось, по-прежнему были убеждены, что крепость намереваются сдать англичанам. При подобных настроениях король более не мог оставаться в Лилле. Герцог Орлеанский, Блака, Бертье, Макдональд и Мортье вновь собрались на совет прямо с утра и единодушно признали необходимость покинуть город, охраняемый войсками, исполненными почтительности к Людовику XVIII, но преданными Наполеону и склонными при первом же случае провозгласить императорскую власть.

Разногласия возникли только по поводу направления движения. Герцог Орлеанский, поддержанный тремя маршалами, вновь настаивал на французском Дюнкерке. Король не отверг совета, но сказал, что в сложившемся положении считает слишком опасной поездку по французской территории и намерен добираться до Дюнкерка через Бельгию. Поскольку доводы герцога Орлеанского не переменили монаршего решения, Макдональд почтительным, но твердым тоном объявил, что вынужден, к великому сожалению, покинуть короля; что он никогда не эмигрирует, особенно в страну, занятую войсками коалиции; что он оставался верным монарху, пока тот оставался во Франции, но не может последовать за ним за ее пределы; что он не имеет намерений предложить свой меч человеку, явившемуся вновь потрясти его страну, но удалится в свое имение и будет дожидаться более счастливых дней. Людовик XVIII благосклонно выслушал смелое заявление маршала, поблагодарил его за достойное поведение, освободил от присяги и самым сердечным образом попрощался с ним. Маршал Мортье произнес такие же слова, получил такой же ответ и те же свидетельства и объявил, что вместе с Макдональдом проводит короля до границы. Бертье промолчал, но отвел в сторону маршалов и сказал им, что вынужден, как капитан роты телохранителей, следовать за королем до места, выбранного им в качестве пристанища, и что по исполнении этого долга он вернется во Францию. Он даже просил их сообщить об этом в Париж.

Наконец, обратившись к герцогу Орлеанскому, Людовик XVIII с видимым лукавством спросил, что же намерен делать он. Герцог хладнокровно отвечал, что думает так же, как маршалы, но, будучи принцем крови, не может действовать сходным образом, то есть остаться во Франции; и тем не менее он последует за королем до границы, а затем попросит позволения его оставить, поскольку не желает ехать в Бельгию, где сосредоточены неприятельские армии. Король спокойно ответил, что он поступает правильно, и распорядился о немедленном отъезде.

В середине дня 23 марта Людовик XVIII выехал из Лилля по Бельгийской дороге; население выказывало горячие сожаления, войска – полнейшую почтительность, однако, казалось, и большое облегчение. Герцог Орлеанский и маршалы, верхом сопровождавшие карету, доехали до границы, находившейся примерно в двух лье от крепости, затем, приняв благодарность короля и попрощавшись с ним, вернулись в Лилль, дабы снять с себя командование войсками. Герцог Орлеанский написал всем подчиненным генералам, что освобождает их от воинских обязанностей и предоставляет самим себе и родине. Тогда Мортье сообщил ему о подробности, о которой деликатно молчал до сих пор. Оказывается, он получил из Парижа полномочия и приказ действовать, как сочтет нужным, для спасения границы, изгнания Бурбонов и даже их ареста в случае необходимости. Маршал не хотел ни стеснять принцев, ни даже торопить их с отъездом, объявляя им о новых обязанностях, возложенных на него тем, кто вновь стал хозяином страны, и открылся только тогда, когда они уже приняли решение и почти его выполнили.

Герцог Орлеанский отбыл в Англию, маршал Макдональд – в свое имение, а маршал Мортье сообщил в Париж телеграфом, что Людовик XVIII покинул Лилль и крепости не грозит никакая опасность. Он передал командование генералу д’Эрлону, который скрывался после дерзкой выходки братьев Лаллеманов. Рассказывая о революциях, волнующих и зачастую сбивающих с пути и самые честные сердца, историк рад описывать сцены, все участники которых – принцы, маршалы и солдаты – сумели с деликатностью и честью исполнить свои почти несовместимые обязанности.

Тем временем Королевский военный дом, возглавляемый графом д’Артуа и герцогом Беррийским, изнемогая от усталости, добрался до Абвиля, издалека сопровождаемый генералом Экзельманом, который с тремя тысячами всадников наблюдал за ходом движения, не пытаясь нагнать военных. От Абвиля они направились было к Лиллю, но, узнав по дороге об отъезде короля, передвинулись на Бетюн. Там принцы, понимая невозможность содержать Военный дом за пределами страны, приняли решение его распустить. Удержаны были только триста пригодных к службе солдат, содержание которых не превышало нынешние средства королевской семьи. Они последовали за Мармоном в Бельгию, где им предстояло составить личную охрану Людовика XVIII. Остальные разбрелись во все стороны. Граф д’Артуа и герцог Беррийский пересекли границу и присоединились к королю.

В то время как Людовик XVIII покидал страну, в восточных департаментах преобразования шли так же спокойно. Маршалу Виктору пришлось отказаться от попытки сформировать армейский корпус в Шампани и Лотарингии. Маршал Удино, брошенный королевскими гренадерами и егерями, отказался от губернаторства, и в его округе повсюду был водружен триколор. Бывшая Императорская гвардия самостоятельно двинулась в Париж. В Эльзасе маршал Сюше подчинился свершившейся революции, водрузил триколор над всей провинцией и привел пограничные крепости в состояние обороны.

Маршал Сен-Сир, отбывший с Витролем из Парижа 20 марта, прибыл в Орлеан, где командовал генерал Дюпон. Найдя войска готовыми к мятежу, он приказал закрыть городские ворота, спустить триколор и заключить под стражу Пажоля, возбудившего эти волнения. Но в город проникли офицеры, присланные из Парижа; они вступили в сообщение с 1-м гренадерским полком гарнизона, полк осадил ратушу, освободил Пажоля и обратил в бегство Сен-Сира, который поспешно удалился в низовья Луары. Генерал Пажоль принял командование и провозгласил в Орлеане и его окрестностях императорскую власть.

В Анжере герцог Бурбон обрел, после беседы с местными вождями, убеждение, что хотя старые роялисты Вандеи и склонны к волнениям, сельское население недостаточно пылко, чтобы бросить вызов тяготам гражданской войны, воспоминания о которой были еще живы во всех умах. Чувствуя себя скорее бременем для страны, нежели полезным для королевского дела, герцог пошел навстречу единодушному совету удалиться. Жандармский офицер майор Нуаро, осведомленный о положении вещей, предоставил ему паспорта при условии, что герцог воспользуется ими незамедлительно, на что тот согласился без колебаний и отправился в Нант, оставив край не обратившимся к Наполеону, но мирным.

Генерал Клозель, посланный в Жиронду, остановился в Ангулеме, проследил за переходом соседних департаментов под власть императора и затем, собрав часть жандармерии, двинулся на Дордонь, чтобы исполнить свою миссию в отношении Бордо. В этом городе царило чрезвычайное волнение, произведенное приездом герцогини Ангулемской, Лене и Витроля. Роялистское население, сокрушенное возвращением Наполеона, пришло в движение при появлении герцогини и обещало поддержать Бурбонов. Однако пылкие демонстрации жителей встретили мало обнадеживавшее молчание двух полков, 8-го легкого и 62-го линейного, стоявших в Бордо гарнизоном. Всё указывало на то, что при виде триколора, водруженного на правом берегу Жиронды, они проявят себя и положат конец внезапному восстанию.

Сообщив герцогине о намерениях Людовика XVIII, Витроль поехал в Тулузу, чтобы организовать там центр королевского правления на Юге. Он собрал людей и немного денег, собственной властью поставил маршала Периньона во главе роялистских соединений и попытался установить связь с Бордо, где осталась герцогиня Ангулемская, и Марселем, куда прибыл герцог Ангулемский. Марсель, всегда ненавидевший Империю, был охвачен яростью при известии о возвращении Наполеона и встретил герцога Ангулемского с воодушевлением, переходившим в неистовство. Командование в Марселе осуществлял Массена. Не любя ни уходившую, ни приходящую династию и сожалея о новых потрясениях, ожидавших Францию, маршал решил ограничиться строгим исполнением воинского долга. Он дал герцогу Ангулемскому два полка, 83-й и 58-й, и колонну волонтеров, с которыми тот намеревался, поднявшись по Роне, отбить Гренобль и Лион. Массена не пожелал последовать за герцогом и остался в Марселе, чтобы поддерживать порядок и наблюдать за Тулоном, пребывая в готовности немедленно покарать любого, кто попытается сдать его англичанам.

Таково было положение в различных частях Франции 23 и 24 марта. Уведомленный об отъезде Людовика XVIII, покорении северных и восточных провинций и сохранении приграничных крепостей, Наполеон не сомневался и в подчинении Вандеи, по крайней мере в настоящую минуту, и совершенно не принимал в расчет восстание на Юге. Его беспокоили только крепости, ибо захват Лилля, Меца или Страсбурга стал бы большим несчастьем, а потому, убедившись в сохранности крепостей, он счел себя вступившим в полное владение Империей. Если бы Наполеону удалось примирить свою власть с независимостью умов и умиротворить или победить Европу, он начал бы второе правление, возможно, менее блестящее, но более процветающее, чем первое, и более достойное похвалы. Но он по-прежнему сомневался в умиротворении Европы и рассчитывал только на краткую и мощную кампанию, исполненную с помощью ресурсов, которые несколько отдохнувшая Франция и 300 тысяч солдат, вернувшихся из-за границы, могли предоставить его могучему военному гению.

Наполеон находился в Париже лишь несколько дней и уже убедился в верности своих предчувствий. Бурбоны при отъезде распространили декларацию Венского конгресса, согласно которой Наполеон Бонапарт, нарушив договор от 11 апреля, уничтожил единственное законное основание своей свободы и посягнул на всеобщий покой, вследствие чего державы объявляли его вне закона как самого ужасного преступника. Любой, кто схватит Наполеона, мог расстрелять его на месте и стал бы считаться оказавшим Европе выдающуюся услугу.

Наполеон оставил за собой право обнародовать эту декларацию несколькими днями позже, когда окончательно решит дать Франции знать о ее положении. Пока же, сопоставив декларацию с некоторыми другими признаками, он увидел подтверждение своих предвидений и повод немедленно начать подготовку к кампании. Новые признаки, последовавшие за декларацией, не оставили на этот счет никаких сомнений. Едва Коленкур вступил в должность, как иностранные миссии начали запрашивать паспорта. Миссии Англии и России, главы которых отсутствовали, сделали запрос через секретарей; миссии Австрии, Пруссии, Швеции, Дании, Сардинии и Голландии запросили паспорта через глав представительств и настояли на отъезде, несмотря на усилия Коленкура их удержать. Коленкур имел по этому случаю беседу с Винсентом, послом Австрии, и всеми способами пытался убедить его, что Франция хочет мира и намерена соблюдать Парижский договор; ему с трудом удалось заставить себя выслушать, и Винсент даже не захотел взять письма Наполеона для жены и тестя. Пожелав покинуть Париж немедленно, он всё же разрешил одному из секретарей миссии, который уезжал днем позже, забрать оба письма. Смирение входило в расчеты Наполеона, однако, не желая заходить в смирении слишком далеко, Коленкур удовольствовался тем, что подтвердил мирные намерения своего повелителя, тем не менее не став чинить препятствий отъезду представителей различных дворов и выслав им паспорта в день запроса.

В то же время Коленкур поспешил воспользовался разрешением Винсента вручить секретарю миссии письма для Марии Луизы и императора Франца. Королева Гортензия, тесно связанная с русской миссией, написала императору Александру длинное письмо, как можно лучше описав новые расположения Наполеона во внешней и внутренней политике, и вручила письмо секретарю миссии Бутякину. Тем же путем воспользовались, чтобы известить императора о тайном договоре, заключенном 3 января между Людовиком XVIII, Англией и Австрией против Пруссии и России, приложив к сообщению некоторые документы, оставленные Блака в Париже и способные осведомить Александра о том, какие чувства испытывают к нему его союзники.

Отъезд миссий, хоть и весьма неприятный, был, между тем, до известной степени объясним, ибо, будучи аккредитованы при Людовике XVIII, миссии не имели полномочий оставаться во Франции при Наполеоне. Правда, ничто не мешало им дождаться новых приказов, но поспешный отъезд всё же не означал объявления войны, и важно было не упреждать ее объявление и переложить всю вину на Венский конгресс, непопулярный как во Франции, так и в Европе. Единственный достойный способ ответить на демарш иностранных миссий состоял в отзыве миссий французских, ибо неприлично было оставлять их при государях, разорвавших с нами отношения. К тому же большинство наших миссий состояли из бывших эмигрантов, неумолимых врагов Империи. Коленкур направил всем миссиям циркуляр, извещавший, что у них отзывают полномочия и тем самым повелевают незамедлительно вернуться на родину. Одновременно он позволял им представить заверения, что Франция не намерена начинать военные действия ни с одной державой и будет строго соблюдать существующие договоры.

В нынешнем положении невозможно было ни сказать, ни сделать ничего иного. При отзыве дипломатов разрешили несколько исключений, дозволенных приличиями и требуемых политикой. Серюрье, посол Франции в Соединенных Штатах, был оставлен на посту ради Америки, которая всегда выказывала себя другом Империи, и из-за самого Серюрье, который вел себя чрезвычайно благоразумно. Секретари миссий в Швейцарии, Риме и Константинополе получили приказ остаться, и им даже дали звание поверенных в делах. Швейцария, казалось, жаждала сохранить нейтралитет, а поскольку ее нейтралитет прикрывал немалую часть нашей границы, стоило попытаться не ставить его под удар. Известно было, что римский двор недоволен желанием Бурбонов отменить Конкордат, и Риму предложили не только забыть о подобных идеях, но и гарантировали прежние территории, включая Папскую область. Что до Порты, то назначенный Людовиком XVIII послом в Константинополе Ривьер был удержан в Тулоне, а наш бывший поверенный в делах Рюффен получил предписание польстить султану Махмуду всеми возможными способами. Чудесное возвращение Наполеона могло поразить чувствительное и суеверное воображение турок и вернуть императору их доверие. Наконец, зная о распрях между двумя домами Бурбонов по случаю ареста на французской территории Мины, отозвали из Мадрида посла Лаваля и отправили вместо него офицера для переговоров об обмене пленными, разрешив ему не замыкаться на очевидном предмете его миссии. Пусть коалиция и оставалась всеобщей, дружественные и нейтральные отношения с Америкой, Швейцарией, Святым престолом, Турцией и Испанией значили немало.

Наполеон прибег к этим средствам, чтобы сказать себе, что ничего не упустил, и доказать Франции, что готов поступиться личной гордостью ради сохранения мира. Но рассчитывал он только на свой меч и потому воспользовался подчинением восточных и северных провинций, чтобы тотчас постановить план военных приготовлений. Прибыв в Париж вечером 20 марта, утром он уже пригласил маршала Даву явиться в здание его министерства, назначил ему сведущих военных секретарей и вызвал их в Тюильри, дабы отдать первые приказы. Зная по опыту, что формирование армейских корпусов – дело более срочное, чем комплектование полков, потому что после формирования корпусов в них начинают стекаться и люди, и снаряжение, Наполеон начал с приказа об их формировании и придании каждому из них полного главного штаба.

Из войск, расквартированных в департаменте Нор (Север), он составил 1-й корпус, назначив его главнокомандующим генерала Друэ д’Эрлона, а местом размещения – Лилль. Войска, отбывшие из Парижа под началом генерала Рейля, составили 2-й корпус, местом сбора которого назначили Валансьен. Этому корпусу предстояло стать самым крупным и первому вклиниться в неприятельские массы. Хотя Наполеон планировал действовать через Мобёж, он разместил 2-й корпус немного левее, в Валансьене, дабы лучше скрыть свои замыслы.

Третий корпус, порученный генералу Вандаму и расквартированный вокруг Мезьера, включал войска, разбросанные в Арденнах и Шампани. Четвертый – генерала Жерара, расположенный вокруг Меца, – состоял из войск Лотарингии. Назначавшийся генералу Раппу 5-й корпус должен был формироваться вокруг Страсбурга из полков Эльзаса.

Каждый корпус прикрывал часть границы и в силу своего местоположения мог служить пунктом концентрации войск. Основным пунктом сосредоточения войск Наполеон наметил Мобёж. Он решил сформировать 6-й корпус из войск, которые обязательно будут проходить через Париж, а потом через Суассон, Лаон и Ла-Фер быстро перемещаться в Мобёж, и вверил этот корпус генералу Мутону, командующему 1-м военным округом. Мы уже говорили, что с целью восстановления дисциплины в полках Наполеон принял решение провести через Париж почти все полки, дабы они прошли через руки графа Лобау. По этой причине было нетрудно составить из них крепкий корпус, который отбудет из столицы в то же время, когда 1-й корпус отбудет из Лилля, а 4-й – из Меца, и сформирует вместе со 2-м и 3-м корпусами компактную силу в Мобёже.

К 6-му корпусу Наполеон присоединил Императорскую гвардию, в которой предполагал произвести широкомасштабные преобразования. Он восстановил Старую гвардию в составе четырех полков по четыре батальона в каждом (включая гренадеров и егерей) и Молодую гвардию в составе двенадцати полков по два батальона в каждом, присоединив к ним сильную кавалерию и бывший артиллерийский резерв, отличившийся во всей кампаниях того времени. Наполеон полагал, что 6-й корпус и гвардия обеспечат ему 50-тысячный резерв, который позволит, вместе с четырьмя корпусами, расквартированными от Лилля до Меца, начать наступление во главе 150 тысяч солдат. Поскольку он ничем не выдавал планов наступления, тем более через Мобёж, то надеялся достаточно хорошо успеть его подготовить.

Пятый корпус, расположенный в Эльзасе, то есть вне театра этих операций, должен был прикрыть Верхний Рейн и стать вторым пунктом концентрации войск на случай, если главные военные действия передвинутся в эту сторону. Он должен был поддерживать связь с войсками, которые Наполеон предназначал для охраны Альп и возможных действий против Швейцарии, если она нарушит свой нейтралитет, а также против Италии, если Мюрат окажется слишком слаб, чтобы самостоятельно занять австрийцев. Поскольку 5-й корпус располагался вне театра операций на Севере, ему нужен был самостоятельный командующий – из тех, кто не нуждается в том, чтобы его водили за руку. Наполеон выбрал маршала Сюше. Позднее он предполагал сформировать еще два корпуса, 7-й, для наблюдения за Морскими Альпами, и 8-й, для сдерживания юга Франции, настроения которого оставались подозрительными. Последний корпус предназначался генералу Клозелю, в настоящее время занятому усмирением Бордо.

Предписав состав корпусов, которым он дал наименование наблюдательных, дабы лишить свои действия провокационного характера, Наполеон собирался теперь в течение трех месяцев заниматься их организацией. Поставленные во главе генералы д’Эрлон, Рейль, Вандам, Жерар, Рапп и Сюше, превосходно выбранные и с политической, и с военной точки зрения, получили приказ незамедлительно отправляться на места и собирать войска. Каждый полк, отправляясь в свой корпус, должен был зачислить всех в его первые два батальона и оставить офицеров для третьих батальонов, чтобы последние играли роль сборного пункта. Располагая огромным количеством офицеров на половинном жалованье, Наполеон приказал немедленно сформировать в каждом полку четвертые, пятые и шестые батальоны. Когда солдаты будут прибывать на сборные пункты, сначала укомплектуются третьи батальоны, которые затем присоединятся к своим полкам в армейском корпусе, а по мере прибытия солдат будут комплектоваться четвертый и пятый батальоны.

Постановив такой простой способ организации корпусов, оставалось обеспечить средства их комплектования. Вот как Наполеон намеревался их получить.

По состоянию на 20 марта 1815 года под знаменами находилось 180 тысяч человек. В полугодичном отпуске числилось еще 50 тысяч, которые могли по первому зову довести общий состав войск до 230 тысяч человек. Этого было мало, однако и этой цифры удалось добиться лишь вследствие вооружений, затребованных Талейраном у Людовика XVIII. К счастью, Франция обладала гораздо более значительными силами – речь идет о вернувшихся и оставленных дома солдатах.

После отречения Наполеона во Франции и во всей Европе находилось следующее количество французских солдат всех родов войск. Во время кампании 1814 года Наполеон имел под своим прямым командованием 65 тысяч человек, Мезон – 15 тысяч, Сульт – 36 тысяч, Декан – 4 тысячи, Сюше – 12, а Ожеро – 28 тысяч, что составляло в целом 160 тысяч солдат действующей армии. Крепости внутри страны располагали 95 тысячами человек, что доводило действительный состав армии почти до 255 тысяч. Оставались 24 тысячи человек в гарнизонах Каталонии, 30 тысяч – в гарнизонах Пьемонта и Италии, более 32 тысяч, защищавших Эч под началом принца Евгения и приведенных во Францию генералом Гренье. В Магдебурге, Гамбурге и других крепостях Германии находилось 60 тысяч человек, а в крепостях, уступленных соглашением от 23 апреля, таких как Антверпен, Везель, Майнц, – 40 тысяч, что составляло в целом 186 тысяч человек в гарнизонах Испании, Италии, Германии и Бельгии. Из плена в России, Германии и Англии должны были вернуться 130 тысяч, хотя на деле их оказалось больше. Если бы все эти солдаты находились в стране, Франция располагала бы огромными силами, ибо помимо 40 тысяч жандармов, ветеранов и штабов, которые всегда следует причислять к общему действующему составу, в ее распоряжении оказалось бы 600–610 тысяч солдат, не менее половины которых прошли через все войны. Если бы в 1815 году Наполеон мог собрать всех этих людей, Франция оказалась бы непобедима.

После отречения в Фонтенбло, как мы знаем, началось массовое дезертирство. По разным оценкам, дезертировали 170–180 тысяч человек, как из войск, расположенных на территории Франции, так и из возвращавшихся полков. Под знаменами осталось около 420 тысяч человек, но бюджет Реставрации, как мы говорили, не позволял содержать и треть этих войск. От излишков пришлось избавляться самыми разными способами. Двадцать пять тысяч человек, сделавшихся иностранцами вследствие уступок территории, были отосланы восвояси. Посредством ордонанса уволили тех, кто принадлежал к конскрипции 1815 года, отправив по домам еще 46 тысяч. Наконец, окончательно уволили со службы 115 тысяч подданных всех возрастов, как полностью заплативших свой долг родине или получивших более или менее серьезные увечья. Так действительный состав сократился до 230 тысяч человек, но, поскольку при всей его малости на содержание и этих солдат не было денег, военный министр отправил 50 тысяч человек в полугодичный отпуск, что сократило общее число до 180 тысяч.

Таково было состояние наших вооруженных сил на 20 марта 1815 года: 180 тысяч человек под знаменами и 50 тысяч в отпуске; последних можно было без промедления собрать приказом. Поэтому первой мерой и стал призыв отпускников. Однако одно это средство не обеспечивало формирование трех первых боевых батальонов, и тем более не позволяло приступить к комплектованию четвертых и пятых; требовались новые призывы. Наполеон не мог прибегнуть к конскрипции, не пробудив тотчас же в народе самых печальных воспоминаний. Оставалось обратиться к личному составу, вернувшемуся во Францию и рассеянному по всей ее территории. Наилучшей его частью были вернувшиеся пленные, но большинство их уже были под знаменами, ибо других отправляли по домам как раз для того, чтобы освободить для них место. Невозможно было обратиться ни к окончательно уволенным 115 тысячам, ибо теперь они были полностью освобождены от военной службы, ни к тем, кого отпустили как иностранцев, ибо они покинули территорию страны. В результате, оставалось обратиться к бывшим дезертирам и, в качестве последнего ресурса, – к конскриптам 1815 года. Дабы не пришлось наказывать дезертиров, их в свое время объявили пребывающими в отпуске без содержания, и теперь можно было законно призвать их обратно под знамена. Из 160 тысяч человек, оставшихся подданными Франции, Наполеон надеялся набрать половину, что могло довести действительный состав до 300 тысяч с лишним человек. Но и этого было недостаточно, и приходилось обязательно прибегнуть к конскрипции 1815 года. Эта конскрипция была проведена в 1814 году декретом, не отмененным впоследствии никаким актом. Поэтому было позволительно воспользоваться ею, добившись соответствующего решения Государственного совета. Учитывая недостаток времени и скверный настрой некоторых провинций, Наполеон предполагал собрать не более 100 тысяч человек, что доводило состав армии до 400 тысяч.

Подобная армия могла противостоять коалиции только при условии освобождения от охраны крепостей. С этой целью Наполеон задумал использовать Национальную гвардию, объявив набор только способных к службе людей и только в патриотически настроенных провинциях. В законах имелось положение, позволявшее делать подобный отбор. Формируя отдельные элитные гренадерские и егерские роты, местные власти зачисляли в них только молодых и здоровых людей, склонных к воинской службе и даже порой уже служивших, не женатых и не единственных кормильцев в семье. Так уже поступали в 1814 году и в Фер-Шампенуазе получили пример того, на что способны элитные национальные гвардейцы. Правильно подобранные призывные комитеты могли легко сформировать из бывших военных и граждан, преисполненных пылких чувств, батальоны по 500–600 человек, годных для службы. Наличие значительного количества офицеров на половинном жалованье также облегчало формирование этих батальонов. Наполеон подсчитал, что если призывать только из приграничных провинций, доведенных до отчаяния последним вторжением и соседствовавших с крепостями, которые следовало оборонять, можно с легкостью получить 400 батальонов по 500 человек, в целом – 200 тысяч солдат. Нетрудно будет убедить лотарингцев защищать Тьонвиль, Нанси и Мец, эльзасцев – Страсбург, жителей Франш-Конте – Безансон, дофинцев – Гренобль, Амбрен и Бриансон, ограничившись для начала Арденнами, Шампанью, Бургундией, Лотарингией, Эльзасом, Франш-Конте, Лионне́. Помимо того что заброшенные в крепости солдаты формировали превосходные гарнизоны, они в крайнем случае могли составить и резервные дивизии, способные помочь действующей армии.

Таким образом, Франция была все-таки в состоянии выставить против Европы 600 тысяч солдат, в том числе 400 тысяч в действующих войсках и 200 тысяч в гарнизонах. Этих сил было довольно даже для самой кровопролитной кампании, а если первая кампания окажется удачной, коалиция, вероятно, не приступит ко второй, и тогда, не выказывая излишней требовательности, можно будет заключить дело миром, бесконечно более выгодным, чем Парижский.

Огромный административный опыт научил Наполеона, как и в какое время лучше осуществлять подобные планы, и он предписал принимать эти меры постепенно, в подобающем порядке. Если бы он попытался решить всё сразу (хотя и имел веские причины поспешить), то вызвал бы большую сумятицу и нежелательное волнение в умах. Он не хотел ничего скрывать, но не хотел и того, чтобы следующий день после его прибытия стал сигналом к массовому призыву в армию, ибо этот отчаянный призыв не преминули бы приписать его воинственным склонностям, а не необходимости.

Поэтому Наполеон решил начать с приказа об отзыве солдат из полугодичного отпуска. Несколько дней спустя декрет должен был призвать под знамена военных, которые покинули ряды без разрешения, а затем Государственный совет высказался бы по вопросу о том, действителен ли еще декрет, отменивший конскрипцию 1815 года. Если бы все три операции захотели исполнить одновременно, местные власти и жандармерия с ними не справились бы, а потому промежутки в несколько дней между ними были не лишними. К тому же солдаты из полугодичного отпуска и без приказа покинувшие ряды были уже более или менее обучены военному делу и могли тотчас зачисляться в боевые батальоны при условии, что будут обмундированы и вооружены в день прибытия в корпуса.

Предполагая реорганизовать Императорскую гвардию, Наполеон постановил, что все носившие оружие здоровые мужчины, которые захотят вступить в гвардию, будут приняты в двенадцать полков Молодой гвардии, которые он намерен создать. Это вполне могло привлечь 12–15 тысяч человек.

Не желая жертвовать на второстепенные нужды ни единым войсковым корпусом, Наполеон приказал отправить на Корсику из Тулона суда и забрать с острова три пехотных полка. Он воспользовался тем, что англичане продолжали уважать белый флаг, и оставил его на судах государственного флота, всё же приказав экипажам надеть трехцветную кокарду. Благодаря этой хитрости Наполеон собирался вернуть три полка для включения в состав будущего 7-го корпуса.

Позаботившись о пехоте, он занялся кавалерией. Главные ресурсы кавалерии состоят в уже сложившихся солдатах, что для этого рода войск гораздо важнее, нежели для пехоты. На 1 марта 180 тысяч человек действительного состава включали почти 20 тысяч конников. Наполеон решил сначала довести кавалерию до 40 тысяч, а как только сможет – до 50. Королевская администрация заключила сделки на поставку 4 тысяч лошадей. Он приказал немедленно осуществить эти сделки и восстановил сборный пункт в Версале под руководством генерала Бурсье, который был ему так полезен в 1814 году. Наполеон приказал генералу тотчас отправляться в Версаль, завладеть всеми помещениями, которые тот занимал годом ранее, и собирать снаряжение и лошадей. Он открыл ему кредит в несколько миллионов для закупки лошадей у крестьян за наличные.

Отправляя своих людей в Версаль пешком, конные полки предполагали найти там всё, чего им недостает, а поскольку действующая армия формировалась между Лиллем и Парижем, им не было нужды проделывать долгий путь, чтобы обзавестись лошадьми и снаряжением. Наполеон надеялся получить 2–3 тысячи лошадей из распущенного Королевского военного дома и предполагал забрать несколько тысяч лошадей у жандармерии, возместив жандармам их стоимость деньгами. Наконец, он отправил из Парижа в сельскую местность кавалерийских офицеров, которые должны были, по его расчетам, закупить еще 10–15 тысяч лошадей. Наполеон положил за принцип, что успеха можно добиться благодаря многообразию средств, ибо если не один, так другой способ обязательно доставит необходимое.

Поскольку артиллерия представляет собой род войск, который требует больше всего времени для введения в кампанию, даже при наличии снаряжения, Наполеон предписал вывести ее из арсеналов и направить армейским корпусам. Довольно большое количество артиллерийских лошадей было помещено на хранение к крестьянам. Наполеон приказал срочно их забрать и закупить недостающее количество, чтобы хватило для упряжек из расчета по три орудия на тысячу человек. Наконец, он предписал сформировать в Венсенне парк в 150 орудий, чтобы восстановить прежний гвардейский резерв.

Позаботившись об армии, Наполеон перешел к фортификациям. Оценив, благодаря роковому дню 30 марта 1814 года, роль столицы в обороне Империи, он решил окружить Париж укреплениями и прикрыть ими мощную артиллерию. Он знал, как важны в случае вторжения крепости Ла-Фер, Суассон, Шато-Тьерри, Лангр и Бель-фор, и запланировал укрепить их, насколько позволит оставшееся в его распоряжении время. Поскольку имелось множество других пунктов, которые могли оказаться временно полезными, Наполеон составил комиссию, дабы она быстро изучила границы и определила годные для обороны города, горные проходы и леса. Что до крупных крепостей, издавна считавшихся оборонительным поясом Франции, Наполеон приказал их отремонтировать, вооружить, снабдить продовольствием – словом, привести в полное состояние обороны.

Флот в нынешнем положении не мог принести большой пользы, ибо даже одержанная где-нибудь морская победа никак не могла прикрыть Париж. С присущей ему изобретательностью Наполеон придумал способ поставить флот на службу обороне и одновременно обеспечить занятость 60 тысячам матросов. Он решил сформировать двадцать полков под началом морских офицеров. Половину этих полков он предполагал оставить на побережье для охраны портов и берегов, а другую половину – привести в окрестности столицы для содействия ее обороне. Кроме того, Наполеон планировал поставить на укрепления Парижа несколько тысяч морских канониров, поручив их заботам 200–300 орудий большого калибра, доставленных из Бреста, Шербура, Дюнкерка и других частей побережья.

Оставалось снабдить призываемых под знамена солдат обмундированием и оружием. Закупка обмундирования из-за нехватки времени грозила большими трудностями, хотя с помощью денег их можно было уменьшить. Наполеон вызвал к себе постоянных поставщиков и приказал выплатить им те 16 миллионов, которые им задолжала Реставрация. На эти деньги в Париже и главных городах должны были открыть множество пошивочных мастерских, призванных срочно одеть армию. Наполеон требовал для линейных солдат плащей, курток и штанов, а для национальных гвардейцев – форменных блуз, которых было достаточно для гарнизонной службы.

Куда более трудным делом стало вооружение армии. Наполеон помнил, что из-за недостатка ружей в последней кампании 20 тысяч жителей предместий не смогли содействовать обороне столицы. К первым числам июня, предполагаемому сроку начала военных действий, Наполеону требовалось не менее 600 тысяч ружей. В наличии, на руках у солдат и в арсеналах, имелось почти 200 тысяч. Благодаря герцогу Беррийскому, неустанно заботившемуся об изготовлении нового огнестрельного оружия, на различных складах имелось еще 150 тысяч. Следовательно, оставалось обеспечить еще 250 тысяч ружей. Солдаты, вернувшиеся из-за границы, принесли с собой много оружия, которое могло еще послужить после небольшого ремонта; но всё оно было разбросано по приграничным районам, и чаще всего в местах, где невозможно было организовать мастерские. Наполеон решил перевезти оружие в Париж, где уже имелись 40 тысяч ружей, требовавших ремонта, и значительные средства для создания новых мастерских. Некоторые мастерские он распределил между крепостями от Гренобля до Страсбурга и от Страсбурга до Лилля, рассчитывая таким образом за два месяца отремонтировать 200 тысяч старых ружей и изготовить 30 тысяч новых. Он приказал выплатить государственным фабрикантам 1800 тысяч франков, которые им причитались, а кроме того, предоставить в их распоряжение все средства, какие им потребуются.

Финансовые средства, которыми Наполеон намеревался воспользоваться для обеспечения обороны страны, подготовил, не ведая, для кого трудится, искусный министр финансов первой Реставрации барон Луи. Помимо регулярного сбора обычных налогов министр оставил возможность досрочного использования налоговых поступлений, учредив боны казны на 50–60 миллионов. По расчетам Наполеона, такого ресурса, вместе с текущими налоговыми поступлениями, должно было хватить на первые месяцы, а через три месяца либо наступит мир, либо случится решающее сражение, после которого, в случае победы, будет нетрудно возместить бюджету часть прибыли, поглощенной заранее.

Благодаря этой совокупности средств Наполеон обрел уверенность, что через несколько месяцев получит 400 тысяч солдат действующих войск и 200 тысяч гарнизонных, одинаково хорошо снабженных, и тем больше приблизится к этим цифрам, чем дольше будет откладываться начало войны.

Следует добавить, что все меры принимались Наполеоном с тщательным учетом политических соображений. Не следовало откладывать срочные меры, но все они обладали тем преимуществом, что в первые минуты могли осуществляться посредством простой административной переписки. Спустя 10–15 дней, когда положение прояснится и отпадет нужда скрывать открытую враждебность Европы, придется известить страну, надеясь всколыхнуть ее нависшей опасностью, и тогда настанет черед других мер, которые невозможно принимать скрытно. Такими мерами будут призыв и сортировка по корпусам бывших дезертиров, мобилизация Национальной гвардии, решение Государственного совета о призыве конскриптов 1815 года, создание чрезвычайных мастерских и фортификационные работы вокруг Парижа. При этом не будет потеряно ни дня, поскольку административно эти меры станут возможны лишь после принятия предыдущих, а огласка, которую они подразумевают, не вызовет неприятных последствий, ибо политика потребует уже не молчать, а говорить во весь голос.

Через четыре дня после вступления в Париж, 24 марта, Наполеон убедился в оставлении Бурбонами территории Франции. Следующие три дня вышеизложенные меры были задуманы и рекомендованы начальникам военных бюро. Пока военный министр входил в курс дела, меры по вооружению Франции уже были постановлены, так что ему оставалось только следить за их выполнением. Министру внутренних дел Карно Наполеон указал превосходную кандидатуру для руководства комитетами по набору гвардии – генерала Матье Дюма, соединявшего в себе военные и гражданские качества, в точности соответствовавшие двойной природе ополчения, которое ему предстояло организовать.

Наполеон занялся также пересмотром пожалованных Бурбонами военных званий, розданных слишком обильно, чтобы можно было их все сохранить. Заложив в этот предмет несколько надежных и справедливых принципов, он поручил комиссии генералов, пользовавшихся общественным доверием, заботу их применить. Вопрос с маршалами он решил лично. В свой Лионский декрет, исключавший тринадцать человек из обещанного всем забвения, Наполеон включил Мармона и Ожеро. У него не хватало мужества настаивать в отношении Ожеро, который искупил, будучи губернатором в Кайене, свою Лионскую прокламацию одной из самых сильных прокламаций против Бурбонов, но оставил в декрете, исполнение которого, правда, было отложено, имя Мармона. Теперь Наполеон решил вычеркнуть из списка примкнувших к Бурбонам Удино, Виктора и Сен-Сира, выделив им пенсии, соразмерные их бывшим заслугам. Поступая таким образом, он думал не столько о каре, сколько о создании вакантных мест для тех, кто еще готов был преданно послужить обороне Франции.

Почти в таком же положении находились три других маршала – Бертье, Сульт и Макдональд. Наполеон отложил решение относительно них. Он так любил Бертье, что ему нелегко было выказать суровость в отношении этого старого слуги, и он велел передать ему, что охотно забудет о его слабости отца семейства, если Бертье быстро вернется в Париж. Что до Сульта, Наполеон вовсе не считал его несгибаемым и предполагал, что маршал весьма раздражен против Бурбонов, которые подвергли его столь странным и противоречивым приказам и столь плохо вознаградили. Наполеон не принял никаких мер в отношении Сульта, как и в отношении Макдональда, благородный характер которого сумел оценить. Он намеревался привлечь обоих маршалов в Париж, чтобы предложить должности с сохранением всех регалий. Что до Лефевра, Сюше, Даву, Нея и Мортье, уже примкнувших к Империи, и Массена, в котором Наполеон совершенно не сомневался, одним он уже нашел применение, а таланты других хотел использовать в соответствии с их достоинствами.

В отношении Нея Наполеон принял решение, продиктованное и интересами маршала, и интересами службы. Ней испытывал постоянную неловкость из-за своего противоречивого поведения в Фонтенбло и Лон-ле-Сонье, ему казалось, что он видит заслуженный упрек на лицах всех встречных, даже если не находит его у них на устах. Такое ложное положение смущало дух мужественного маршала и путало его речи. Стараясь найти в ошибках других оправдание своим собственным, он то и дело ронял о Бурбонах или Наполеоне досадные слова, которые вредили его достоинству и могли создать трудности для дальнейшей жизни. А поскольку Наполеон ни за что не хотел лишать себя услуг маршала, он задумал временно удалить его из Парижа и приказал проинспектировать границу от Дюнкерка до Базеля. Он наделил Нея обширными полномочиями в отношении гражданских и военных властей и особо рекомендовал разведать всё, что может быть выгодно для обороны территории и состава армии. Несмотря на трудный характер, Ней обладал необычайной прозорливостью и мог принести огромную пользу на границе, тогда как в Париже вредил и себе, и делу.

Распоряжения, касавшиеся всеобщего вооружения Франции, были задуманы и отданы, как мы сказали, с 25 по 27 марта. В это время приходили частые известия с южных границ Империи. Наполеону доложили, что в западных провинциях склонялись к подчинению, по крайней мере на время, но на Юге, особенно между Марселем и Лионом, роялисты добились некоторых успехов. Император не встревожился, но решил положить конец демонстрациям, которые могли помешать его военным приготовлениям. Он приказал генералу Морану направить в низовья Луары, по левому и правому берегу, две мобильные колонны, составив каждую из одного пехотного и двух кавалерийских полков, и безжалостно подавить повстанческое движение. Предписано было также забрать три пехотных полка на морском побережье и послать их генералу Клозелю, чтобы помочь покорить Бордо. Наполеон вызвал к себе генерала Груши, который публично рассорился с Бурбонами из-за пожалования принцам крови звания генерал-полковников, и повелел ему отправляться в Лион, чтобы остановить предприятия герцога Ангулемского. Он рекомендовал генералу действовать мощно и быстро, однако употребить в отношении принца иное обхождение, нежели то, что предназначалось ему самому. «Вытесните принца из страны, – сказал Наполеон, – обращайтесь с ним с величайшей почтительностью, если его захватите; немедленно напишите мне, и мы отошлем его целым и невредимым, только потребуем, чтобы нам вернули бриллианты короны, которыми я обладал в прошлом году и которые поторопился возвратить. Они принадлежат не Людовику XVIII и не мне, а Франции».

Произнеся эти слова, Наполеон тотчас отправил Груши в путь и, хотя был в нем вполне уверен, дал ему в сопровождение одного из своих самых доверенных адъютантов, генерала Корбино, предписав тому не покидать Груши, дабы подталкивать или сдерживать его при необходимости. В то же время он отправил на почтовых уже организованную Мутоном дивизию 6-го корпуса, как нельзя лучше подходившую для использования на Юге. Она состояла из полков, выступивших за Империю с наибольшим воодушевлением, – 7-го линейного (полка Лабедуайера), 20-го и 24-го (полков Лионского гарнизона) и 14-го полка, вышедшего навстречу Наполеону между Фонтенбло и Осером. Четырех полков было довольно для подавления мятежников Юга, а по выполнении этой несложной задачи им предстояло сделаться основой 7-го корпуса, предназначенного для охраны Альп.

Внимание Наполеона поглощали не только военные меры. Ему приходилось заниматься и внутренней политикой, ибо следовало объясниться по поводу уготованного Франции правления. Прием главных государственных чиновников он назначил на воскресенье 26 марта, но накануне пожелал совершить акт, который ясно обнаруживал его нынешние расположения.

Ни при каком режиме проявления общественного мнения не подавлялись с такой силой, как в его прошлое правление. В первые дни оно подавлялось всеобщим восхищением, никому не оставлявшим свободы суждения, а в последние дни император подавлял его посредством неумолимого надзора, не допускавшего выражения инакомыслия ни в газетах, ни в книгах. Но к концу правления Наполеону пришлось ощутить все неудобства подобного угнетающего общество режима. Главное, но не единственное неудобство состояло в таком росте недоверия, что словам правительства уже совершенно не верили, даже когда оно говорило правду. Что касается военных событий, то, к примеру, недоверие к французским властям перешло в доверие к врагу и публика, отказываясь верить нашим бюллетеням, стала слепо доверять бюллетеням неприятеля, еще более лживым, чем наши.

Жестокий опыт открыл Наполеону глаза по поводу свободы прессы. Он вернулся с Эльбы, где на протяжении целого года сталкивался в газетах с ужасающим разгулом страстей, и после такого испытания ему нечего было бояться, ибо, как он остроумно заметил, о нем уже нечего было сказать, тогда как еще многое осталось сказать о его противниках.

По-прежнему отдавая себе отчет в неприятных сторонах свободы прессы, Наполеон резко изменил мнение о ней благодаря двойному опыту государя и изгнанника. Но еще более он руководствовался веским мотивом – необходимостью во всем поступать противоположно Бурбонам. Ведь он не имел иного извинения тому, что пришел занять их место, рискуя навлечь на Францию ужасную войну, кроме того, что выкажет себя во всем их противоположностью. Так, они покусились на славу Франции, и теперь ее нужно было восстановить. Они потревожили интересы, порожденные Революцией, и поэтому следовало объявить их священными. Они дали свободу несмело, колеблясь, привнеся в нее множество ограничений; нужно было дать ее открыто и без оговорок, спокойно и уверенно, что бы из этого ни произошло. Хуже было бы позволить утверждать, что он действует как Бурбоны и не стоило труда ради избавления от них подвергать Францию новой революции и опасности войны со всей Европой. Цензура, в частности, представлялась Наполеону нарушением принципов хартии, поэтому он решил отменить ее простым декретом, обнародованным в «Мониторе». Он только углубил некоторые детали надзора за прессой, впоследствии освященные законом как благоразумные и необходимые, и потребовал, чтобы каждый публичный листок одобрял чиновник, отвечавший за его действие. Этого чиновника впоследствии стали именовать ответственным издателем. «Монитор» возвестил об отмене цензуры 25 марта.

Пожелав принять главных государственных лиц, Наполеон не имел в виду палаты. Он принял корпус министров (что придало им значимость, какой они прежде не имели), Государственный совет, Кассационный суд, Счетную палату и так далее. Камбасерес, взявший слово от лица министров, принял от их имени все обязательства, какие только были желательны со стороны носителей исполнительной власти. Обратившись с поздравлениями к монарху, которого Провидение, по его словам, призвало дважды, в первый раз для спасения Франции от анархии, а во второй – для спасения от контрреволюции, Камбасерес резюмировал принципы исполнительной власти следующим образом: «Ваше величество уже начертало министрам путь, которым они должны следовать; вы уже известили народы прокламациями о принципах, согласно которым должно осуществляться отныне управление Империей. Бурбоны обещали всё забыть и не сдержали слова. Ваше величество сдержит слово, забудет злоупотребления сторон и будет помнить только об услугах, оказанных родине. Сир, вы забудете и о том, что мы были повелителями мира, и будете воевать только ради отражения нападения. Вы захотите не произвола, а, напротив, уважения личности, уважения собственности, свободы выражения мысли, и мы будем счастливы помогать вам в исполнении этих пожеланий, которые будут стоить вам сладчайшей славы».

Ожидая гарантий от существующих институций, невозможно было требовать от правительства лучших слов. «Чувства, которые вы выражаете, я разделяю», – отвечал Наполеон, после чего дал аудиенцию Государственному совету. Этот орган предполагал установить принципы, в силу которых возобновлял правление Наполеон и возвращался к исполнению своих функций и Государственный совет, будто ничего не случилось в промежуток между апрелем 1814 и мартом 1815 года.

Вот какова была аргументация законодателей. В 1789 году Франция упразднила феодальную монархию и заменила ее представительной монархией, основанной на равенстве прав и справедливом вмешательстве граждан в управление государством. В 1790 году Бурбоны притворно подчинились новым принципам, провозглашенным нацией, но скрытым сопротивлением вскоре вызвали и заслужили свое падение, подтвержденное рядом общенациональных решений. В VIII и Х годах, после долгих и жестоких волнений, Франция поручила управление страной Наполеону Бонапарту, уже коронованному победой, и вновь вручила ему свои судьбы как Первому консулу и Императору. Народ дважды подтвердил голосованием делегирование своего суверенитета.

В 1814 году, когда державы коалиции, воспользовавшись временными неудачами, вторглись в нашу столицу, Сенат, обязанный защищать национальные интересы, их предал, упразднил Империю и призвал на трон Людовика-Станислава-Ксавье, чего делать не имел права. Однако с призванием Бурбона Сенат соединил условие – принятие до вступления на трон конституции, которая отчасти сохранит права нации.

Людовик XVIII не выполнил даже этого главного условия, ибо, вступив в Париж под защитой иностранных штыков, датировал свои акты девятнадцатым годом своего правления и тем самым объявил недействительными все предшествующие акты нации. Он дал народу несовершенную конституцию, усилив это несовершенство ее исполнением, унизил славу Франции, потакал старой знати, поставил под вопрос государственное имущество, лишил Почетный легион дотации, принизил его нагрудный знак, раздавая его всем подряд, – словом, подверг опасности всё, что увековечила Революция.

И потому всё, совершенное с 1814 года, следует рассматривать как недействительное и неверное, ибо Сенат не имел права упразднять Империю. Однако даже допуская таковое право, Людовик XVIII не выполнил главного условия, выдвинутого для его вступления на трон.

Наполеон, чудесным образом вернувшийся из изгнания и приветствуемый армией и народом, восстановил нацию в ее самых священных правах, и только он легитимен, ибо легитимна только та власть, которая делегирована нацией. Однако время и пожелания Франции указали на необходимость перемен в институтах первой Империи. Наполеон обязался их осуществить. Он выполнит обязательства и представит обещанные изменения на утверждение собранию представителей нации, намеченному на май месяц. В ожидании собрания Наполеон будет осуществлять власть и требовать ее осуществления в соответствии с существующими законами, а Государственный совет, призванный следить за соблюдением законов, будет обеспечивать ему лояльное и конституционное содействие.

Наполеон выразил свое согласие в следующих выражениях: «Государи есть главные граждане страны. Их власть велика более или менее, сообразно интересам нации, которой они правят. Сама верховная власть наследственна лишь потому, что того требуют интересы народа. Я не признаю наследственной власти вне этих принципов.

Я отказался от замысла Империи Запада, основы которой закладывал в последние пятнадцать лет. Отныне предметом всех моих помыслов станут благополучие и упрочение Франции».

По-настоящему важным во всех этих заявлениях был недвусмысленный отказ от прежней системы воинственной и завоевательной политики, от власти произвола, а также обещание строго придерживаться законности. Эти обязательства Наполеон хотел бы исполнить как можно скорее, но, естественно, находясь в Париже всего шесть дней, он был полностью поглощен внутренними делами Франции, установлением сношений с иностранными державами, подготовкой к реорганизации армии и изгнанием с территории врагов. Последняя часть этой задачи еще не была полностью выполнена, но Наполеон энергично этим занимался, и для полной победы ему требовалось только несколько дней.

И действительно, восстановление императорской власти нигде не встречало серьезных препятствий, несмотря на волнения в отдельных местах. Вандейские вожди, ошеломленные новым падением Бурбонов, смутно ощущали и свою долю вины в случившейся катастрофе и не решались строить планы мятежа, видя уныние сельских жителей и радость горожан. Потому Моран не столкнулся в Вандее ни с какими трудностями и, водрузив трехцветное знамя на обоих берегах Луары, готовился оказать помощь Клозелю, который не особенно в ней и нуждался. Последний собрал в Ангулеме несколько подразделений Национальной гвардии и жандармерии, затем двинулся на Дордонь, отправив надежного офицера в гарнизон Блая, чтобы присоединить его. Гарнизон состоял из нескольких рот расквартированного в Бордо 62-го полка. Едва узнав о событиях в Париже, он поддержал их и отрядил 150 человек к Клозелю в Кюбзак. Так знаменитый генерал оказался на берегах Дордони с сотней жандармов, 150 солдатами 62-го и тремя-четырьмя сотнями национальных гвардейцев. Мост в Кюбзаке был перерезан, и Клозель остановился на правом берегу; левый берег занимали бордоские волонтеры. Он сумел восстановить переправу с помощью собранных лодок и вступил в переговоры с командиром волонтеров, спешно оставлявших участок между Дордонью и Жирондой. Командиром волонтеров был Мартиньяк, впоследствии министр короля Карла Х, оставшийся дорогим поколению, оценившему умеренность его нрава и красоту его слога. Клозель сообщил ему о событиях в Париже, которые старались скрыть от жителей Бордо, дабы продлить их иллюзии и сопротивление. Генерал без труда доказал Мартиньяку, что серьезное сопротивление невозможно и только навлечет бедствия на прекрасный город. Он обещал доставить сообщения генерала в Бордо и вскоре вернуться с ответом, продиктованным необходимостью. Генерал последовал за Мартиньяком и расположил свое небольшое войско в Бастиде на правом берегу Жиронды, напротив Бордо.

В ту минуту в городе царила суматоха. Поскольку Наполеон снова завладел французским троном и последняя решительная схватка с Европой стала неотвратимой, всем здравомыслящим и патриотично настроенным людям надлежало как можно скорее примкнуть к нему, чтобы он располагал всеми силами нации. Некоторые жители Бордо понимали эту истину, но раздраженные двадцатилетними страданиями, сокрушенные новым закрытием морей, разделяли чувства герцогини Ангулемской и желали поддержать ее даже ценой своей крови. В таком положении всё зависело от поведения войск. Войска состояли из двух полков, 62-го линейного и 8-го легкого, и вели себя в точности как гарнизон Лилля, то есть выказывали глубокую почтительность к августейшей дочери Людовика XVI, но не скрывали, что их сердца принадлежат Наполеону.

Когда Мартиньяк доставил в Бордо предложения Клозеля, герцогиня Ангулемская посетила казармы и обратилась к солдатам. Войска единодушно объявили, что не потерпят непочтительного обращения с герцогиней, но в генерала стрелять не будут и никому не позволят. После подобного заявления оставалось лишь удалиться, так думали и все разумные люди в Национальной гвардии. Мартиньяк вернулся к Клозелю и заверил его, что город будет сдан, если не торопить события и позволить герцогине удалиться. Оценив положение, генерал обещал оставаться в Бастиде и дожидаться, когда разум возобладает над чувствами.

Первого апреля он занимал правый берег Жиронды, спокойно наблюдая за суматохой в Бордо. Перед ним, на другом берегу, стояла под ружьем гвардия, а рядом с нею располагались роты волонтеров. Уже разлетелся слух, что герцогиня Ангулемская намерена покинуть город, и отчаявшиеся волонтеры злились на Национальную гвардию, а особенно на некоторые ее батальоны, известные своей умеренностью. Вскоре случилась стычка, был убит уважаемый офицер гвардии, и тогда гвардейцы, разгневанные насилием волонтеров, высказалась за немедленную сдачу. Герцогиня Ангулемская спешно села на судно, Клозелю сдали мост через Жиронду, он вступил в Бордо и восстановил в городе спокойствие и покорность императорской власти.

В Тулузе, как мы говорили, Витроль пытался установить королевское правление и связь с Бордо и Марселем. Известие о вступлении Клозеля в Бордо ускорило конец этого роялистского покушения. В городе, ожидая только случая водрузить знамя императора, находился генерал Делаборд, тот самый, что так славно разбил англичан в Испании. Военный министр отправил к нему генерала Шартона с чрезвычайными полномочиями и приказом уничтожить роялистский призрак, волновавший край. В Тулузе находились остатки 3-го артиллерийского полка, почти полностью переданного герцогу Ангулемскому в Ним. Только одна его рота, сочтенная ненадежной, была отослана в Тулузу. Делаборд договорился с ее солдатами через офицеров на половинном жалованье, убедил их надеть трехцветные кокарды и затем, возглавив роту, арестовал от имени императора маршала Периньона и Витроля. Маршалу он позволил удалиться в его имение, но Витроля удержал, дабы его участь решило правительство. Эта небольшая революция, произведенная 4 апреля, не стоила ни капли крови и восстановила власть Наполеона вдоль всех Пиренеев, от Байонны до Перпиньяна.

Оставались Прованс и берега Роны до Валанса, где герцогу Ангулемскому удалось установить свою власть и где, казалось, его ждал некоторый успех. Посетив Марсель и Тулон и вернувшись в Ним, герцог чрезмерно воодушевил своим присутствием южных роялистов, которые в том и не нуждались. Маршал Массена предоставил ему действовать и передал часть войск, оставив при себе только те, что были ему нужны для защиты Тулона и Марселя от покушений англичан. Тулон он поручил 69-му и 82-му линейным и отвел в Марсель 16-й полк для поддержания порядка, что было нелегко при разбушевавшемся населении.

Выехав из Нима, герцог Ангулемский двинулся в верховья Роны, направив в долину Дюранса вторую колонну, которой назначалось передвинуться на Гренобль через Систерон и Гап. Герцог намеревался, заняв в долине Роны Монтелимар, Валанс и Вьен, а в Альпах – Гап и Гренобль, двинуть обе экспедиционные колонны на Лион, отбить столицу Юга и вновь водрузить в тылах Наполеона ненадолго спущенное белое знамя. Он располагал 58-м и 83-м линейными, посланными в первую минуту в погоню за Наполеоном и с тех пор остававшимися в долине Дюранса, а также 10-м линейным и 14-м конно-егерским полками, подтянутыми из Лангедока.

Во исполнение задуманного плана генерал Эрнуф возглавил 58-й и 83-й линейные и принял командование экспедицией, которая при восхождении по реке должна была привести в Гренобль. К его полкам присоединили волонтеров. Герцог Ангулемский с 10-м линейным, 14-м егерским, 400 солдатами 1-го иностранного полка и группой волонтеров (в целом с 5 тысячами человек) возглавил основную экспедицию в верховья Роны, дабы завладеть Монтелимаром, Валансом и Вьеном. Эрнуф обещал, что не заставит себя ждать и прибудет в Гренобль так же скоро, как герцог в Вьен.

Двадцать восьмого марта герцог Ангулемский захватил мост Сент-Эспри, оставил у него подразделение и 29-го вступил в Монтелимар. Герцога встретили с воодушевлением, и он решил закрепиться в городе и захватить мост через Дром.

Из Монтелимара герцог Ангулемский решил выдвигаться на Валанс. Он пробыл в Монтелимаре день или два, организуя край, 2 апреля форсировал переправу через Дром и 3-го вступил в Валанс, радостно приветствуемый роялистами. В Валансе герцог вел себя так же, как в Монтелимаре: оставался в городе два дня, назначил преданные ему власти и стал дожидаться известий от колонны, которая через Систерон и Гап выдвигалась к Греноблю. Однако успехи второй колонны были куда скромнее.

Генералу Эрнуфу, следовавшему той же дорогой, по которой в Гренобль двигался Наполеон, предстояло пересечь, для перехода из бассейна Дюранса в бассейн Изера, ущелья Сен-Бонне, образующие узкий и длинный проход, в котором едва не была остановлена колонна с Эльбы. Чтобы избежать опасности, генерал решил форсировать проход сразу в двух пунктах. Роялисты и 58-й полк с генералом Гарданном должны были двигаться большой дорогой в Гап, а затем повернуть влево в ущелье Сен-Бонне, а 83-й с генералом Ловердо, сойдя с большой дороги перед Гапом, должен был пройти боковым ущельем и выйти через Серр и Манс на Ла-Мюр, обойдя позицию Сен-Бонне. План был в точности исполнен, и оба подразделения двинулись к указанным пунктам. На следующий день подразделение Гарданна, проникнув в проход Сен-Бонне, обнаружило на своем пути власти и жителей, которые вышли к ним, крича во весь голос «Да здравствует Император!». При таком зрелище солдаты не выдержали, достали из ранцев трехцветные кокарды и надели их на кивера. Роялистских волонтеров и нескольких офицеров отпустили, не причинив им вреда, и они вернулись на дорогу в Систерон.

В то время как подразделение генерала Гарданна повело себя таким образом, подразделение генерала Ловердо действовало не лучше. Генерал с 83-м полком и колоннами провансальцев передвинулся 28, 29 и 30 марта на Серр и Сен-Морис и уже был готов дебушировать к Ла-Мюру, когда ему стало известно о поведении 58-го и о том, что Гарданн и Шабер направляются к нему, чтобы переманить его на свою сторону. Ловердо повернул обратно, уведя с собой весьма недовольный 83-й полк, но едва он очутился в Систероне, как полк дезертировал и ушел на дорогу в Гренобль, дабы присоединиться к генералу Шаберу. Эти два полка стали мощным подкреплением для сторонников Империи, и вскоре им пришлось оказать сопротивление герцогу Ангулемскому между Вьеном и Валансом.

В то время как эти досадные события происходили на дороге в Лион, в тылах города происходили события еще более опасные. Генерал Жилли, сосланный в Ремулен неподалеку от Нима, дожидался со многими офицерами на половинном жалованье случая поднять мятеж. С помощью старых товарищей по оружию он добрался до Нима, вступил в сообщение с 63-м линейным и 10-м егерским полками, оставленными герцогом Ангулемским в городе, и убедил их надеть трехцветные кокарды. Революция свершилась в Ниме в один миг, а затем генерал Жилли повел свои полки к мосту Сент-Эспри и отбил его у роялистских волонтеров. Так в тылах герцога Ангулемского делали то, что он хотел устроить сам в тылах Наполеона, то есть уничтожали всё им созданное по мере того, как он удалялся.

Оставленный справа колонной, направленной на Гренобль, и угрожаемый сзади войсками, оставленными в Ниме, герцог Ангулемский имел шанс спастись, только если выдвинется вперед и прорвется в Лион. Но и перед ним выходы не открывались, а закрывались. Прибывший в Лион 3 апреля генерал Груши нашел жителей города охваченными чрезвычайным волнением. Как только в ЛионнJ, Франш-Конте и Оверни стало известно, что на Лион двинулись марсельцы, началось движение сопротивления. Население ЛионнJ и всей округи более чем в тридцать лье поднялось, и для обороны Лиона стали стекаться многочисленные роты национальных гвардейцев. Один только Лион обеспечил более 6 тысяч человек, и не менее 30 тысяч были на подходе. Всё Дофине готовилось обрушиться на Вьен и Валанс.

Груши послал лионскую гвардию в Сен-Валье, отправил генерала Пире с 6-м легким полком к мосту Романа для охраны Изера и, наконец, послал к Сен-Марселлену батальон 39-го с 83-м полком, только что перешедшим на сторону императора. Так, Изер оказался охраняемым со всех сторон, а перед герцогом Ангулемским закрылся и Лион. Вокруг него образовалось железное кольцо. В таком положении герцогу оставалось только быстро отступать и возвращаться в Авиньон и на дорогу в Марсель, пока лангедокцы не перекрыли и ее.

Он принял решение отступить 5 апреля и утром 6-го оставил Валанс. На следующий день герцог прибыл в Монтелимар и узнал, что войска генерала Жилли, подкрепленные национальными гвардейцами Дофине, перешли через мост Сент-Эспри и преградили ему путь в Авиньон. Герцог Ангулемский был обречен сделаться пленником Наполеона, ему не оставалось ничего другого, как спасти себя и своих сторонников посредством почетной капитуляции, и он послал барона Дама к генералу Жилли, чтобы вступить в переговоры.

Условия с той и с другой стороны были настолько приемлемыми, что после небольших затруднений пришли к согласию. Договорились, что герцог с некоторым количеством офицеров свободно удалится к одному из портов Прованса или Лангедока и сядет на корабль;

линейные войска вернутся под императорскую власть;

роялистские волонтеры сдадут оружие и разойдутся; деньги и то, что принадлежит государству, будет возвращено финансовым агентам, и так исчезнет всякий след роялистского восстания. Условия были приняты и должны были быть подписаны 8 апреля бароном Дама и генералом Жилли, в случае согласия генерала Груши, назначенного комендантом провинций Юга.

В эту минуту Груши, добравшийся до Валанса, спускался на Монтелимар и Авиньон, дабы продолжить преследование роялистов. Узнав 9-го, что герцог Ангулемский взят в плен и ему надлежит принять решение об его участи, Груши послал в Лион курьера, чтобы из Лиона запросили телеграфом приказ императора. В ожидании ответа из Парижа герцог Ангулемский удерживался в Сент-Эспри со всеми, кто его сопровождал. Впрочем, с ним обращались с надлежащей почтительностью.

В то время как на Дюрансе происходили эти события, Массена, вынужденного выбирать между нелюбимыми им Бурбонами и Наполеоном, которого он любил ничуть не больше, но который в нынешних обстоятельствах представлял в его глазах дело Революции, исполнял воинский долг перед герцогом Ангулемским. Массена не хотел ни служить ему, ни предавать его и остался в Марселе, чтобы поддерживать порядок и препятствовать всякого рода насилию. Узнав о замысле объединить французские и английские суда и под предлогом объединения двух флагов сдать Тулон противникам нашего флота, он счел, что настало время действовать открыто. Маршал удалился в Тулон, созвал войска и приказал поднять трехцветный флаг. Затем он послал офицера в Марсель и дал городу двадцать четыре часа на то, чтобы спустить белое знамя и водрузить трехцветное. Угрожаемый с одной стороны Массена, а с другой – Груши, Марсель сдался и с великим сожалением провозгласил восстановление Империи. Десятого апреля весь Юг был покорен, а власть Наполеона признана от Антиба до Гюнингена, от Гюнингена до Дюнкерка, от Дюнкерка до Байонны и от Байонны до Перпиньяна.

Утром 11 апреля Наполеон узнал о развязке событий на Юге, пленении герцога Ангулемского и капитуляции, по условиям которой тот должен был сесть на судно в порту Сет. Наполеон без малейших колебаний одобрил всё, что было сделано, подтвердил отправленные Маре приказы об одобрении капитуляции и необходимости ее срочного исполнения и велел опубликовать в завтрашнем выпуске «Монитора» свое письмо генералу Груши. В письме он заявлял, что королевский ордонанс от 6 марта и Венская декларация от 13 марта позволяют ему обойтись с герцогом Ангулемским так, как хотели обойтись с ним самим, но он не намерен прибегать к мщению, и герцог может свободно удалиться, равно как и другие члены его семьи. Наполеон ограничился тем, что потребовал от герцога Ангулемского обещания вернуть бриллианты короны.

Император испытал огромное удовлетворение от столь быстрого и благополучного окончания беспорядков на Юге. Он никогда не сомневался в таком исходе, но в нынешнем положении дни и часы обладали бесконечной ценностью, и ему было важно не утомлять войска дополнительными движениями ради подавления гражданской войны.

Наполеон приказал привести в Париж полки, которые принимали участие в волнениях (особенно 10-й линейный), и главных офицеров, но только тех, кто не скомпрометировал себя бесповоротно. Он хотел их видеть, примириться с ними и привлечь на свою сторону. Он решил также необычайным образом вознаградить генерала Груши, но не потому, что генерал совершил подвиг, а чтобы показать армии, что преданность в нынешних обстоятельствах не останется невознагражденной. За короткую экспедицию почти без единого выстрела, обязанную своим успехом генералу Жилли, Груши получил маршальский жезл, который до сих пор вручали только за победы в сражениях. Так Наполеон захотел поощрить преданность делу и в то же время повысить в звании офицера, привыкшего командовать конными войсками, дабы подготовить командира для кавалерийского резерва, которого смерть и измена лишили Лассаля, Монбрена, Бессьера и Мюрата. Скоро ему предстояло, увы, пожалеть о чрезмерной милости, оказанной им скорее по политическим, нежели по военным мотивам.

Наполеон имел все основания срочно приступать к военным приготовлениям, ибо ежедневно выявлялись признаки неукротимой ненависти к нему всей Европы. Как мы помним, после отъезда иностранных миссий он отправил курьеров с приказами об отзыве наших представителей и заявлением, что Франция согласна сохранять мир с европейскими державами на основе существующих договоров. Все курьеры, отправленные 28 и 29 марта, были задержаны на границах. Тот, что появился на мосту в Киле, не был пропущен австрийским комендантом, который отказался впустить его даже под эскортом. Другой, попытавшийся проехать через Майнц, был задержан прусским комендантом и столкнулся с грубым обращением. Третий, направлявшийся через Швейцарию и Ломбардию, не смог пересечь Альпы. Такой способ действий был неприемлем даже во время войны, ибо, как говорил Наполеон, воюют ради достижения мира и даже во время самых ожесточенных военных действий никогда не препятствуют сообщениям, стремящимся положить конец кровопролитию. Такое беспримерное дипломатическое отлучение было, очевидно, личным и являлось следствием необычайной декларации от 13 марта.

Вовсе не стараясь скрыть, какой прием оказан его курьерам, Наполеон прибег к последнему, более очевидному, нежели другие, демаршу, безуспешность которого, по его мысли, сделалась бы еще более разительной. Случай представился сам собой. Когда Наполеон вновь взошел на французский трон, уместно стало написать различным государям, дабы уведомить их о своем новом восшествии на престол. Он довольно часто писал им раньше как союзник или повелитель, чтобы теперь не выглядеть самонадеянным выскочкой. И Наполеон лично набросал несколько исполненных сдержанности и достоинства строк, в которых объявлял, что признает существующие договоры и если его чувства разделяются другими монархами, справедливости, закрепившейся на границах государств, будет отныне довольно для их сохранения. Поскольку большинство государей находились в Вене, в эту столицу ему и следовало направить гонца, и приличия требовали, чтобы для этой миссии он выбрал одного из адъютантов, ибо письма государей обыкновенно доставляются только ими. Наполеон выбрал самого видного, хорошо принятого и наиболее часто посылаемого к иностранным дворам адъютанта, графа Флао, и вручил ему, помимо всего прочего, частное письмо для императора Франца. Если простого курьера могли остановить, генерал-лейтенант вызвал бы к себе более почтительное отношение.

Граф Флао отбыл 4 апреля, пересек мост в Киле, чего не смогли сделать прежние курьеры, вступил в Германию и уже надеялся, что преодолел все преграды, когда был внезапно арестован в Штутгарте по приказу вюртембергского двора. Его депеши забрали, пообещав передать их в Вену. Капитан императорского флота, отправленный через Па-де-Кале к английскому берегу в качестве парламентера, был ничуть не более удачлив. Его судно остановили, и, хотя с ним не обошлись как с врагом, у него забрали депеши, сообщив, что они будут вскрыты в Вене, откуда и придет, если таковой будет, ответ.

Чтобы объяснить столь необычайный запрет всяких сношений, нужно рассказать о том, что случилось в Вене при известии о высадке Наполеона во Франции. Покидая Эльбу, Наполеон полагал, что Венский конгресс распущен или что по крайней мере государи разъехались и остались только их послы. Эти сведения были точны, когда их ему передавали, но запоздалое прибытие в Пресбург короля Саксонии, его сопротивление решениям конгресса, а также военные демонстрации Мюрата удержали императора Александра и короля Пруссии, которые не захотели удаляться, пока не разрешатся все трудности. Поэтому, достигнув Вены, известия о высадке в заливе Жуан застали там и государей, и их послов, за исключением лорда Каслри, которого подменил на конгрессе Веллингтон. Первым их чувством был ужас, и своим ужасом они нам польстили, ибо сочли, что Франции хватило одиннадцати месяцев для восстановления ее изнуренных сил. Ошеломление сменилось неистовым гневом, направленным на подлинных и мнимых авторов несчастий, которые предвидели в будущем. Поначалу все набросились на императора Александра, который имел неосторожность предоставить Наполеону Эльбу, а после него – на Бурбонов, вновь открывших ему путь во Францию своим неумелым правлением.

Никому из членов конгресса не пришло в голову задаться вопросом, не переменился ли возвратившийся Наполеон и не готов ли он, к примеру, признать не только Парижский, но и Венский договор, в каковом случае останется требовать от него только его добросовестного выполнения. Но мысль о миролюбии, исправлении или перемене Наполеона не пришла в голову никому. Все продолжали видеть в нем только грозного полководца, умевшего так ужасно использовать французские армии, и объятые ужасом сердца союзников охватила решимость умереть в борьбе, ибо бывают минуты, когда страх порождает героизм. Все думали только об одном – о всеобщей, кровавой и ожесточенной войне до окончательной победы.

Между тем, прежде чем составлять декларацию, следовало выждать несколько дней и узнать, преуспел ли Наполеон и является ли целью его покушения Франция;

словом, следовало быть лучше осведомленными, чтобы не направить удар в пустоту.

В ожидании, пока сомнения рассеются, занялись самыми неотложными делами, а таковыми для участников раздела Европы было незамедлительное вступление во владение странами, которые они себе присудили, с присвоением соответствующих титулов. Для достижения этой цели требовалось получить согласие несчастного короля Саксонии на жертву, которой от него потребовали. Как мы уже говорили, согласно господствовавшим тогда теориям права (теориям истинным во все времена, но тогда исповедовавшимся с нарочитостью), правильно уступленным может быть только то, что уступающий оставляет сам, свободно и добровольно. Поэтому нужно было, чтобы Фридрих-Август согласился оставить провинции, которых домогалась Пруссия, после чего она могла уступить России то, что та желала получить в Польше. Россия, в свою очередь, делала соответствующие уступки Австрии, и так должен был последовать весь ряд оговоренных перемен – жертв для одних, приращений для других.

Выбрали трех полномочных представителей, защищавших на конгрессе короля Саксонии, – Талейрана от Франции, Меттерниха от Австрии и Веллингтона от Англии, – и отправили их к нему в Пресбург. Прибыв в Пресбург, те нашли Фридриха-Августа настроенным на решительное сопротивление и весьма мало тронутым услугами, которые ему, по их мнению, оказали. Когда несколько дней пылких настояний не дали результатов, три дипломата заявили королю, что если он не подпишет решения конгресса, Пруссия всё равно вступит во владение саксонскими провинциями, которые ей присвоены, тогда как он вовсе не вступит во владение теми, что были оставлены Саксонии, и останется пленником коалиции.

Несчастный государь не уступил угрозам, но всё же внушил переговорщикам убеждение, что не заставит долго ждать своего согласия. Они вернулись в Вену, дабы заключить последние договоренности. Баварию и Австрию привели к согласию относительно Зальцбурга, после чего всем государям осталось только облечься титулами их новых государств. Император Александр получил титул императора Всероссийского и царя Польши, король Фридрих-Вильгельм – титул короля Пруссии, великого герцога Познанского, герцога Саксонского, ландграфа Тюрингского, маркграфа двух Лузаций и т. д. Император Франц принял титул короля Италии и торжественным актом, тотчас обнародованным за Альпами, учредил Ломбардо-Венецианское королевство, включавшее итальянские провинции от Тичино до Изонцо. Король Сардинии, получивший Геную, и король Нидерландов, удвоивший свои владения благодаря присоединению Бельгии, облеклись титулами своих новых государств, с наименованиями, из них вытекавшими. Так, за несколько дней все государи позаботились завладеть своими приобретениями, дабы будущая война не могла ничего переменить в их положении, разве только, в случае победы, окончательно таковое закрепить.

Двенадцатого марта пришло, наконец, известие о триумфальном вступлении Наполеона в Гренобль, и стало невозможно сомневаться ни в природе его замыслов, ни в их успешном осуществлении. Представители держав тотчас собрались и предоставили Талейрану первому сделать предложения конгрессу. Талейран понимал, что лучшим средством навредить Наполеону в глазах изнуренной многолетними войнами Франции будет показать его несовместимость с Европой. И он задумал попросту повторить от имени конгресса ордонанс Людовика XVIII от 6 марта и отнестись к Наполеону как к преступнику, нарушившему приговор об изгнании и подлежавшему уничтожению тотчас по обнаружении. Образ действий в отношении человека, правившего с таким блеском, был весьма странный, но гнев против Наполеона был таким сильным, что не считались ни с актами, ни с их формой. Талейран предложил заявить, что поскольку Наполеон Бонапарт нарушил соглашение от 11 апреля и тем самым уничтожил единственное законное основание, на котором покоилось его существование, он ставится вне закона и подлежит соответствующему обращению в случае поимки. Вычеркнув два-три слишком одиозных выражения, декларацию приняли, датировали 13 марта и отправили с чрезвычайным курьером в Страсбург, дабы обнародовать близ наших границ и оказать, если еще оставалось время, услугу королевскому делу, дав знать Франции о единодушной непримиримости Европы с Наполеоном.

Затем несколько дней провели в ожидании новостей, то веря в успехи Наполеона, то сомневаясь в них при малейшем проблеске надежды, и все в эти дни думали только о немедленной и ожесточенной войне: Пруссия – из ненависти, Россия – от гнева обманутого великодушия, Англия – из страха упустить огромные выгоды, Австрия – из холодного убеждения, что войны избежать невозможно, и из опасения внушить недоверие союзникам.

Император Франц и Меттерних приложили все усилия, чтобы предотвратить всякую неосмотрительность со стороны Марии Луизы. Средств для ее подчинения у них оставалось в избытке, ибо они обладали и силой, и средством убеждения – герцогством Пармским. Им и не требовались, увы, подобные ресурсы для победы над характером принцессы. Она уже сдалась не только воле отца, что было извинительно, но и воле повелителя, который оказывал на нее огромное влияние, графа Нейперга, сделавшегося ее защитником и единственным другом. В своей изоляции и слабости она не сумела противостоять ни заботам, ни личному обаянию графа и совершенно забыла, чем обязана своему рангу и своей мучительной, но славной судьбе. В какой-то миг, узнав о первых успехах Наполеона, она разволновалась, ее будто охватило некоторое сожаление. Но вскоре, вспомнив об австрийских связях, которые пришлось бы прервать, и в особенности о собственных ошибках, она предпочла опасностям бурного пути, намного превышавшим ее мужество, спокойную, роскошную и свободную жизнь, ожидавшую ее в Парме.

Император Франц и Меттерних нашли Марию Луизу уже вполне убежденной и полностью покорившейся их условиям, ценой, разумеется, великого герцогства Пармского. Их условия гласили, что она не покинет Вену;

временно передаст сына императору Францу; все сообщения, прямо или косвенно полученные ею от мужа, передаст Австрийскому кабинету, который положит их запечатанными на стол конгресса. Она приняла эти унизительные условия, передала сына императору, который питал, впрочем, к внуку самую нежную привязанность, и, что менее извинительно, выдала и все письма, пришедшие ей от Наполеона всеми возможными путями. Однако, дабы действовать с некоторым чистосердечием, Мария Луиза объяснилась с Меневалем, оставшимся при ней верным служителем Наполеона. Она сказала ему, что не вернется во Францию; что не присоединилась к мужу побежденному и изгнанному, не присоединится и к победившему и восстановленному на троне; что она устала от волнений и хочет погрузиться в личную жизнь, посвятить себя сыну и подготовить ему скромную и надежную будущность.

Вследствие этих решений сына Наполеона забрали у матери и перевезли, несмотря на его детские протесты, во дворец деда. Письма, дошедшие до Марии Луизы через Меневаля и Бубну, положили на стол конгресса, поскольку Австрия всеми силами старалась показать союзникам, что между нею и Наполеоном не существует тайного сговора. Мария Луиза в обмен на свою покорность получила от всех дворов гарантии на пожизненное правление в Парме и Пьяченце.

Вскоре к этим письмам присоединились другие, от которых в Париже ожидали самого счастливого впечатления, но которые на деле произвели в Вене впечатление совершенно противоположное. Все письма доказывали, что Наполеон не убит и не остановлен в пути, что, впрочем, легко было предвидеть, что он не попытался в отместку убить Бурбонов и взошел на трон, пообещав хранить мир и уважать договоры. Но собравшимся в Вене государям было совершенно неважно, жестоким или великодушным выказал себя Наполеон, исправили его события или не исправили, миролюбив он или воинственен, свободен или связан новыми институциями. Даже самые непредубежденные были уверены, что после восстановления на троне он попытается отвоевать по меньшей мере границы Франции и тогда одним придется расстаться с половиной Королевства Нидерландов, а другим – с половиной Польши, Саксонии или Италии. Так что надлежало отбросить колебания и воспользоваться тем, что силы Франции еще не восстановлены, а силы союзников еще не рассеяны, и немедленно уничтожить ужасного человека, который поставил под удар их владычество в Европе и неправедный венский раздел.

И потому, как только были получены более полные сведения, перешли от первой жесткой декларации 13 марта к действиям более практическим и грозным, хотя и менее диким по форме. Было решено немедленно начать войну посредством заключения договора, попросту возобновлявшего Шомонский договор. Тот договор предусматривал, как мы помним, что каждая из четырех держав коалиции предоставит по 150 тысяч боеготовых солдат, пока цель альянса не будет полностью достигнута. Означенный контингент указывал далеко не на все усилия, какие намеревались предпринять для уничтожения Наполеона, ибо подразумевалось, что каждая из держав, обязанная предоставить оговоренное количество солдат, употребит для торжества общего дела все свои ресурсы. Договорились, как и в прошлом, о едином руководстве армиями коалиции, о том, что ничего не будут предпринимать друг без друга, и, главное, что никто не станет вступать с неприятелем в сепаратные переговоры. Из договора также вытекало, что Англия возобновит финансирование, предоставив союзникам субсидию в 6 миллионов фунтов стерлингов, обещанную ею на время войны, и, кроме того, возместит деньгами неполноту своего контингента.

Хотя обязательство для Англии было не самым опасным, оно являлось наиболее обременительным, однако в этой войне державы коалиции были настолько поглощены своей ненавистью и интересами, что не считали себя обязанными Англии, принимая ее деньги. Ее одну не представлял в Вене ни государь, ни премьер-министр, ибо лорд Каслри уехал в Лондон. Лорд Веллингтон, его замещавший, опирался на свои великие заслуги и огромную популярность в Англии и не боялся ответственности. Не успев еще получить инструкции, он без колебаний принял решение. Рассудив, что имеет смысл возобновить войну, чтобы сохранить установленное Англией в Европе положение вещей, он смутно надеялся увеличить свою славу в новой войне и не побоялся вовлечь свое правительство, ибо был уверен, что никто в Англии не решится его опровергнуть. И потому Веллингтон без единого возражения подписал новый договор.

Договор, о котором идет речь, был датирован 25 марта и незамедлительно отправлен в Лондон для получения согласия. До той поры он оставался тайным, не по содержанию, а по срокам.

Определив цели и средства, озаботились надлежащим использованием последних. У князя Шварценберга состоялись военные совещания, на которых присутствовал и император Александр. Шварценберг от Австрии, император Александр и князь Волконский от России, Кнезебек от Пруссии и Веллингтон от Англии обсудили план кампании. Хотели начинать военные действия без промедления, и более всего пылал таким желанием Веллингтон, уже явно выказывавший притязания на главную роль в кампании. Но решили, дабы действовать наверняка, ничего не предпринимать, пока на линию не подойдут значительные силы, чтобы каждая из армий коалиции могла держаться перед общим врагом самостоятельно. Силы коалиции разделили на три основные колонны. Первой колонне назначалось выступить в Италию, где, как предполагали австрийцы, Мюрат будет действовать заодно с Наполеоном. Австрийцы намеревались задействовать в Италии 150 тысяч человек. Этой части войск коалиции надлежало оттеснить Мюрата и передвинуться через Мон-Сени в Савойю.

Театром операций двух других колонн должна была стать Франция, а целью – Париж. Первая колонна заходила с востока, между Базелем и Майнцем, состояла из австрийцев, баварцев, баденцев, вюртембержцев, гессенцев и русских и доходила до 200 тысяч человек. Восточная колонна могла действовать наступательно только после того, как русский контингент в 80 тысяч человек, вынужденный пересекать Галицию, Богемию и Франконию, прибудет на Рейн, что было невозможно раньше середины или конца июня.

Последняя, но главная колонна должна была действовать на севере. Ее хотели составить из англичан, бельгийцев, ганноверцев, северных германцев и пруссаков и поместить под командование Веллингтона, осмотрительности которого всецело доверяли. Северная колонна могла набрать до 250 тысяч солдат, доведя общий состав действующих войск до 600 тысяч человек, не считая русских, австрийских и германских резервов (с ними численность союзных войск возрастала до 750–800 тысяч человек). Ненависть заглушила гордость пруссаков, и они выказали готовность сражаться под командованием Веллингтона, но этой склонности воспрепятствовало самолюбие Блюхера. Чтобы победить эту трудность, решили поместить под командование Веллингтона голландцев и бельгийцев, предоставлявших 40 тысяч человек и безгранично заинтересованных в войне. Ганноверцам не претила служба под началом британского главнокомандующего. Так Веллингтон получал 40 тысяч голландцев и бельгийцев, примерно 20 тысяч северных германцев и если бы добавил к ним 60 тысяч англичан, то мог бы собрать 120 тысяч солдат, не считая 12–15 тысяч португальцев, которых надеялись добиться от лиссабонского двора. От Испании Веллингтон ничего не ждал.

Было бы неразумно предстать перед Наполеоном со 120 тысячами солдат, но надеялись, что пламенный Блюхер не захочет оставить Веллингтону славу быть первым на линии и выдвинет 100–120 тысяч пруссаков; что его страстное желание сражаться сделает его послушным и он сам, без специальных договоренностей, перейдет если не под командование, то под руководство английского полководца, и так Веллингтон получит в свое распоряжение 240 тысяч человек. Когда эта сила выдвинется с севера, а силы князя Шварценберга – с востока, станут действовать так же, как в 1814 году, и, по очереди продвигаясь к Парижу, в конце концов задавят в нем Наполеона. Когда за первой русской армией последует вторая под началом Барклая-де-Толли, а к Блюхеру присоединятся прусские резервы, на линию выдвинется еще 150 тысяч человек. Не было сомнений, что 600 тысяч солдат сокрушат Наполеона, у которого не могло быть более 200 тысяч человек.

Эти несколько преувеличенные, но весьма близкие к истине расчеты были приняты как совершенно точные, и план, о котором идет речь, немедленно одобрили. Австрийские войска, предназначавшиеся Италии, были уже на марше. Договорились, что вторая австрийская армия будет скоро направлена на Базель; что баварцы, располагавшие уже 30 тысячами человек, поспешат собрать 50 тысяч, и вюртембержцы, баденцы и гессенцы равным образом поторопятся; что Англию будут просить, помимо ее финансовых щедрот в отношении главных держав, оказать некоторую помощь и союзникам второго порядка; и что Англия и Нидерланды не будут терять ни дня, собирая главные силы, способные противостоять Наполеону, если он вдруг выступит раньше предполагаемого срока, то есть середины июня.

Веллингтон решил даже отправляться тотчас, чтобы сплотить бельгийские, голландские, ганноверские и германские войска, сосредоточенные в Нидерландах. Перебравшись ближе к Лондону, он хотел также поддержать мужество своего правительства и добиться ратификации обязательств, которые взял, не имея на то одобрения. Ему поручили, кроме того, дать несколько советов Бурбонам, удалившимся в Бельгию, и пожелали удачи в новой войне. Государи решили оставаться в Вене до прибытия своих войск, а после их прибытия на линию последовать за штаб-квартирой Шварценберга, как они поступали во время кампании 1814 года.

Договор, доставленный в Лондон 5 апреля, был ратифицирован и отослан обратно 8-го. Сент-Джеймский кабинет послал в Брюссель двух своих представителей, дабы прийти к согласию с Веллингтоном по всем пунктам. Им поручили заверить генерала, что все хотят войны, как и он, и энергично ее поддержат. Кроме того, кабинет велел передать, что предоставит 6 миллионов фунтов стерлингов, обещанных трем великим державам, но не сможет ничего предоставить больше мелким германским государствам. Наконец, Веллингтона настоятельно побуждали сообщать о его планах и планах коалиции, чтобы можно было энергично содействовать им.

Прибыв в Брюссель, представители Англии нашли Веллингтона прилагающим все усилия к тому, чтобы сдерживать пруссаков, с одной стороны, а французских эмигрантов – с другой. Обе задачи были одинаково трудны, ибо страсти накалились в обоих лагерях. Пруссаки дошли до неописуемой ярости. Они говорили, что надо снова вторгнуться во Францию и на сей раз не оставить в ней в целости ни дворца, ни хижины. Их главные войсковые корпуса располагались в окрестностях Льежа, а поскольку город сохранил благосклонные к Франции чувства, пруссаки творили там всякого рода бесчинства: осуществляли за жителями инквизиторский надзор, задерживали или высылали тех, кого подозревали в сговоре с французами, были особенно суровы к саксонским войскам, которые после расчленения Саксонии горячо раскаивались в своем поведении в Лейпциге и не трудились это скрывать. Кроме того, Блюхер хотел включить саксонских солдат, перешедших на сторону пруссаков в силу венских договоренностей, в свою армию, а саксонцы отказывались подчиняться раздроблению и угрожали мощным сопротивлением, поддерживаемые симпатиями льежцев. Блюхеру советовали повременить с этой мерой, но он не желал слушать никаких умеренных советов.

Безрассудная газета «Рейнский Меркурий» стала рупором ненависти пруссаков. В ней писали, что нужно не сражаться с французами как с обычными противниками, а уничтожать их как бешеных собак. Нужно воевать не только с Наполеоном, но и с французским народом, ибо этот народ своей гордыней и честолюбием мучил Европу двадцать пять лет. Нужно уничтожить его как нацию, разделить на бургундцев, шампанцев, овернцев, бретонцев, дать им отдельных королей, отделить эльзасцев, лотарингцев и фламандцев, возвратить их во владение Германии и вернуть Германской империи единство, дав ей императора. Нужно забрать государственное имущество Франции, плод революционного грабежа, и сделать из него дотации для армий коалиции или бумажный залог, который послужит оплате новой войны. Статьи с подобными нелепостями, возмутительные по форме и по содержанию, каждое утро появлялись в этой газете и распространялись по берегам Рейна.

Подобные речи Пруссия соединяла с ничуть не более благоразумными военными планами. Пруссаки желали тотчас выдвигаться на Париж, не беспокоясь о том, готовы ли поддержать их усилия остальные армии коалиции, и заявляли, что могут самостоятельно, с помощью лишь англичан, ганноверцев и голландцев, смести всё на своем пути и одним ударом закончить войну.

В Генте, куда отправился Людовик XVIII, находился другой очаг страстей, не менее безумных. Если некоторые из министров, последовавших за Людовиком XVIII, пытались увидеть в произошедших событиях урок, другие видели в них только мотив для слишком долго откладывавшихся строгих мер. С легкостью заявляли, что французская армия – это сборище разбойников, от которых нужно отделаться, что ее вождей слишком обласкали, что нужно пересмотреть эту политику, снести несколько генеральских голов и применить, наконец, энергичные меры. В возвращении Наполеона видели результат заговора, а в поведении тех, кто содействовал его возвращению, – предательство, а не увлеченность. Несчастного маршала Нея осудили заранее и вслух проклинали. Так, вовсе не думая исправляться, намеревались только мстить и запятнать себя кровью, о пролитии которой предстояло сожалеть вечно!

Подобную запальчивость и пытался остужать благоразумный Веллингтон, и, надо думать, ему это удавалось с трудом. Но поскольку речь шла, главным образом, о военных операциях, а в этом предмете он обладал большим авторитетом и официальной властью, генерал довольствовался тем, что добивался перевеса своих осмотрительных взглядов в военных планах, а на остальное закрывал глаза. По военным вопросам Веллингтон совещался в Генте с представителями Британского кабинета, с прусскими генералами и с герцогом Фельтрским, военным министром Людовика XVIII. И хотя на этих совещаниях силы Франции оценивались весьма низко, Веллингтон находил во всем, что ему говорили, поводы скорее к осторожности, нежели к дерзости. Ему удалось убедить генерала Гнейзенау, представителя Блюхера, что торопиться невыгодно; что основной части прусской армии нужно сначала присоединиться к англичанам, дабы составить войско в 250 тысяч человек; затем дождаться, когда равная сила под началом князя Шварценберга выдвинется с востока и даже достаточно приблизится, чтобы стало ощутимым ее действие; следует отсрочить победу, дабы сделать ее более верной; двигаться методически двумя большими колоннами, каждая из которых будет превосходить предполагаемые силы Наполеона;

обеспечить движение, захватывая по пути крепости; затем прижать Наполеона к Парижу и задавить сокрушительной силой в 400–500 тысяч солдат, не дав ему возможности маневрировать, – таков был план герцога Веллингтона, скопированный с кампании 1814 года, из которой он исключил только безрассудства Блюхера.

Генерал Гнейзенау, человек умный, поддержал эти планы и обещал со стороны прусской армии почтительное отношение к советам английского полководца и преданность общему делу. Договорились как можно скорее осуществить сосредоточение войск, которым назначалось действовать на севере Франции: англичанам, голландцам, бельгийцам и ганноверцам, составлявшим армию Веллингтона, – воссоединиться между Брюсселем и Монсом на левом берегу Самбры; пруссакам – расположиться на правом берегу, передвинувшись от Льежа на Шарлеруа; обеим частям колонны – установить тесное сообщение между собой посредством наведения многочисленных мостов и быть готовыми оказать взаимную помощь, если их ужасный противник неожиданно обрушится на них, пока они будут дожидаться остальных членов коалиции. Спокойствие и благоразумие Веллингтона оказало на пруссаков сильнейшее влияние и должно было, к нашему несчастью, с силой повлиять и на исход событий.

Таковы были переговоры и военные комбинации держав коалиции с 20 марта по 10 апреля. Наполеон не строил на этот счет иллюзий. Однако когда его курьеров остановили в Майнце, Киле и Турине, а Флао, добравшемуся до Штутгарта, пришлось повернуть обратно, Наполеон понял, что страсти разбушевались сильнее, чем он предполагал. Он признал, что желание разгромить его дошло до неистовства, что его поразили настоящей политической изоляцией, влекущей запрет самых простых сношений, даже тех, которые публичное право требует поддерживать в интересах гуманности в военное время. В душе он не сомневался в том, что узнал, но действительность превзошла его предвидения, и он не был ни удивлен, ни разгневан, ибо понимал, что сам навлек на себя столь безудержный гнев.

Наполеон решил не поддаваться порывам, всё стерпеть и всё обнародовать. До сих пор, проводя смотры, он только повторял, что не будет вмешиваться в дела других наций, но не потерпит вмешательств в дела Франции, и не мог заходить дальше, поскольку ему не объявляли войны. Если бы он опередил громкие заявления иностранных кабинетов, его готовность обвинить Европу во враждебных намерениях не преминули бы приписать его воинственному духу. Но после явных фактов колебаться уже не следовало: следовало говорить вслух, чтобы Франция узнала, до какого состояния зависимости ее хотят довести, ибо ей даже не хотели позволить выбирать себе правление;

чтобы европейские нации тоже узнали, что готовятся вновь проливать их кровь, и не ради их независимости или даже притязаний, а ради удовлетворения страстей их хозяев. Кроме того, нужно было обнародовать декреты о бывших военных, о мобилизации Национальной гвардии и о различных мерах по вооружению, ибо если до сих пор предварительная работа велась в кабинетах, теперь требовалась огласка через «Монитор», чтобы добиться повиновения тех, кого предстояло призвать к обороне страны.

Наполеон начал с того, что приказал обнародовать как официальную декларацию от 13 марта, о которой прежде говорили туманно, как о сомнительном документе. Вслед за ней он опубликовал отзыв Государственного совета, который обладал в ту минуту высшим моральным авторитетом, ибо палаты были распущены. Совет, подтвердив подлинность декларации от 13 марта, заявлял, что документ, выпущенный государями, собравшимися на конгрессе, оскорбляет право, фактическую истину и здравый смысл и является безусловным побуждением к убийству. Совет утверждал, что по договору от 11 апреля Наполеон был настоящим государем острова Эльба;

что размеры его территории не имели значения и ему были обеспечены права суверенитета; что высадка в заливе Жуан и акт агрессии против навязанного Франции монарха подвергают его, в случае победы над ним, последствиям, связанным с военным правом, то есть уменьшению или лишению территории, даже пленению его особы, но не смерти, которая дозволительна только на поле боя в отношении солдат, отказывающихся сдаться. Ордонанс короля от 6 марта и декларация Венского конгресса от 13-го, ставя Наполеона вне закона и побуждая преследовать его, являются подстрекательством к убийству, запрещенным у цивилизованных наций. В акте от 13 марта истинные факты так же попраны, как и право.

Договор от 11 апреля нарушен всеми возможными способами: захвачено и секвестровано имущество семьи Бонапарт, оговоренная субсидия не выплачена ни Наполеону, ни его близким, отказано некоторым категориям военных в сумме 2 миллиона, которую Наполеон разрешил распределить между ними. Герцогство Пармское, обещанное Марии Луизе, отнято у ее сына; дотация, обещанная принцу Евгению, отрицается; Марии Луизе и королю Римскому помешали (что было верным в определенное время) приехать на Эльбу к мужу и отцу. Поэтому договор от 11 апреля нарушен не монархом, покинувшим остров Эльба, а королевским правительством, и поэтому Наполеон не является агрессором. Он имел все основания вести себя в отношении Франции так, как поступил, ибо узнал, что французская нация, слава которой унижена, а права попраны, и которой грозят неминуемые потрясения вследствие непрекращавшихся нападок на приобретателей государственного имущества, желает, чтобы ее избавили от бесчисленных опасностей, нависших над ней. Освобожденный нарушениями договора от 11 апреля от соблюдения его условий, Наполеон получил одобрение своего поведения воодушевленным приемом, оказанным ему Францией. За ним нет никакой вины, а вот перед ним виноваты, ибо побуждали к убийству, на которое он ответил великодушием, отпустив герцога Ангулемского и оставив во Франции герцогинь Орлеанскую и Бурбонскую.

Декларация, при всей ее обоснованности, означала лишь банальное встречное обвинение, но после нее Наполеон огласил более серьезный документ – доклад Коленкура о бесплодных попытках установить дипломатические отношения с державами Европы. Включенный в «Монитор» 13 апреля, доклад сообщал, что курьеры, отправленные возвестить о мирных намерениях императора, арестованы; что Флао задержан в Штутгарте; что в Дувре отказались принять послание принцу-регенту и отослать его Венскому конгрессу. Факты излагались сдержанным, но твердым слогом, не обнаруживавшим ни малейшего признака страха. Отвергнутые документы напечатали в «Мониторе», чтобы Франция и вся Европа могли судить о поведении обеих сторон. Из сообщений выводилось заключение, что строить иллюзии и тревожиться не следует, но нужно смотреть правде в лицо и готовиться отразить весьма вероятные враждебные действия.

Наполеон велел также обнародовать характерные выдержки из иностранных газет и из «Рейнского Меркурия», чтобы публика не могла более сомневаться в намерениях держав. Ничто не мешало теперь обнародовать декреты о вооружении Франции. Армии, хотевшей восстановления Империи, сельским жителям, хотевшим поддержать нерушимость продаж государственного имущества, всем, желавшим отомстить эмигрантам за Революцию, надлежало сплотиться и поддержать вождя, которого они вернули на трон.

Вместе с упомянутыми актами Наполеон повелел обнародовать декреты о призыве бывших военных и мобилизации Национальной гвардии. Декреты, основанные на предыдущих законах, имели законный характер и не означали применения абсолютной власти, которую Наполеон некогда себе присвоил. Бывших военных призывали защитить дорогую их сердцу Францию, обещая отпустить немедленно по заключении мира. Они могли явиться в полки, в которых служили раньше, или присоединиться к полкам, расквартированным поблизости. Национальные гвардейцы в возрасте от 20 до 60 лет подлежали гарнизонной службе, а гвардейцы от 20 до 40 лет, в зависимости от возраста, физической силы, склонностей и семейного положения могли быть призваны в элитные роты для службы в крепостях и на флангах действующей армии. Окружные комитеты, состоявшие из супрефекта, члена окружного совета и офицера жандармерии, отбирали людей для элитных гренадерских рот. Зажиточные граждане обязывались добыть обмундирование за свой счет, остальные получали обмундирование за счет департаментов. Вооружение тех и других брало на себя государство. Офицеры, начиная с командира батальона, назначались императором, ниже этого звания – департаментскими комитетами по представлению окружных комитетов. Министры полиции и внутренних дел присоединили к декретам циркуляры для префектов, в которых старались возбудить рвение граждан.

Будучи не удовлетворен обнародованием актов держав, Наполеон захотел лично выступить перед Национальной гвардией Парижа, на ненадежность которой ему указали в минуту прибытия. Гвардия состояла из высшего и среднего торгового сословия столицы, словом, из той доброй буржуазии, которая хотела скорее исправления Бурбонов, нежели их свержения и замены Наполеоном, ожидая от него войны и отсутствия свободы. Однако, хотя Наполеон вернулся без ее участия и почти вопреки ей, он вернулся в некотором роде чудом и не пролив ни капли крови; он удалял эмигрантов, хотел восстановить принципы 1789 года и славу Франции, столь дорогую жителям столицы; наконец, ему грозила Европа, желавшая уничтожить его средствами возмутительными и покушавшимися на национальную независимость! Этих мотивов было достаточно, чтобы парижская буржуазия примкнула к нему, как и все честные граждане.

Национальную гвардию собрали в воскресенье 16 апреля на площади Карусель, поставив с одной стороны 48 батальонов, из которых она состояла, а с другой – многочисленные войска, проходившие через столицу перед выдвижением к границам. Наполеон оставил за собой командование парижским ополчением, а генералу Дюронелю, своему адъютанту, делегировал подчиненное ему командование. Он объехал ряды гвардии верхом, с привычной уверенностью, которой был обязан твердости характера и двадцати годам командования величайшими армиями мира, затем построил вокруг себя офицеров и обратился к ним чистым и ясным голосом.

«Солдаты Национальной гвардии Парижа, – сказал он, – я рад вас видеть. Я сформировал ваши ряды пятнадцать месяцев тому назад для поддержания общественного порядка в столице и для ее безопасности. Вы не обманули моих ожиданий: вы проливали кровь, защищая Париж, и если неприятельские войска вступили в стены города, в том виноваты не вы, а предательство и рок, поразивший наши дела в этих прискорбных обстоятельствах.

Королевский трон не подходит Франции. Он не защищает самые драгоценные интересы народа. Он был навязан нам иностранцами и оставался бы памятником позора и несчастья. Я прибыл, вооруженный всей силой народа и армии, чтобы стереть это пятно и вернуть весь блеск чести и славе Франции.

Солдаты Национальной гвардии, этим утром лионский телеграф известил меня, что трехцветное знамя водружено над Антибом и Марселем. Сто пушечных выстрелов будут произведены на наших границах. Они известят иностранцев о том, что наши гражданские междоусобия кончились; я говорю “иностранцев”, потому что у нас еще нет врагов. Если они соберут войска, мы соберем свои. Наши армии состоят из одних храбрецов, отличившихся в сотне сражений. Они противопоставят врагу железную стену, а гренадерские егерские батальоны гвардии защитят наши границы. Я не буду вмешиваться в дела других наций, но горе тому, кто вмешается в наши!

Солдаты! Вам пришлось водрузить знамена, отвергнутые Францией, но национальное знамя оставалось в ваших сердцах. Вы клянетесь взять его в знак вашего присоединения и защитить императорский трон, единственную гарантию ваших прав? Вы клянетесь не терпеть, чтобы враги, у которых мы не раз появлялись как хозяева, вмешивались в наше правление? Вы клянетесь принести в жертву чести и независимости Франции всё, что в ваших силах?..»

Речь Наполеона, точно рассчитанная на аудиторию и заставившая еще раз прочувствовать серьезность положения, была встречена горячими рукоплесканиями. Потрясая мечами, офицеры вскричали: «Клянемся! Клянемся!» Затем перед Наполеоном продефилировали 20 тысяч национальных гвардейцев и почти столько же солдат линейных войск, и он мог смело поздравить себя с этим днем. Он сказал Франции то, что она должна была знать, и помирился с Парижской гвардией, то есть с той благоразумной и честной частью населения, которая всегда оказывает решающее влияние на судьбы правлений.

На следующий день, 17 апреля, Наполеон переехал из Тюильри в Елисейский дворец, который находил более удобным для жизни весной и который позволял ему перемежать труды небольшими прогулками в тенистом парке.

Его брат Жозеф вернулся из Швейцарии, и весьма вовремя, ибо прямо в день отъезда его намеревались арестовать по приказу коалиции. Наполеон поселил его в Пале-Рояле, дал титул французского принца и приличное содержание и рекомендовал соблюдать экономию и вести себя скромно. Предосторожности были не бесполезны, ибо один вид Жозефа уже вызвал некоторое недоверие. Народ опасался всего, что напоминало о прежней Империи, и особенно системы семейных королевств, которая так способствовала возмущению Европы против Франции.

Наполеон также послал фрегат за матерью, переехавшей с Эльбы в Неаполь, за сестрой, которую удерживали в Ливорно, и за теми из братьев, которые сумели выскользнуть из рук коалиции. Ему было радостно иметь их при себе, но он желал, чтобы их поведение ничем не оскорбляло новый дух, проявившийся во Франции, и намеревался принудить их к простоте, к которой принудил себя как по внутренней склонности, так и по расчету. К тому же, не видя их, Наполеон с каждым часом делался всё печальнее, и его сторонники равным образом исполнялись печали, не отдавая себе отчета в том, что испытывают, и не умея скрывать чувства так хорошо, как он.

Триумфальное возвращение Наполеона во Францию произвело на воображение людей сильное воздействие: не только его друзья, но и все, кто находил в восстановлении Империи удовлетворение своим страстям, интересам или предрассудкам, испытали мгновение воодушевления, от которого не смогли защититься. Но хмель был непродолжителен, и вскоре стали возникать трудности и внутри страны и снаружи: внутри – глубокое разделение партий, полное расхождение во взглядах; снаружи – неистовое стремление уничтожить страшного человека, вновь завладевшего силами Франции, и саму Францию, бесконечно возрождавшаяся энергия которой возбуждала ненависть. Хотя раньше сторонники Наполеона испытывали огромное доверие к его фортуне и гению и последние события отчасти это доверие восстановили, их охватила тайная тревога, когда все державы Европы ополчились против Франции, и они спрашивали себя, сумеет ли Франция противостоять стольким врагам, сумеет ли менее чем за год столь полно восстановить силы, сумеет ли Наполеон своими комбинациями раздавить врагов, ибо, для того чтобы обезоружить их беспощадную ненависть, требовалось именно раздавить их.

Сам он, хотя и наделенный неукротимой твердостью, не обладал более безмятежной отвагой прошлых лет, вдохновленной чередой чудесных побед. Он был серьезен, даже грустен, пытался скрывать это от всех, и ему это удавалось благодаря необычайной живости ума. Но он замыкался в себе, как только оставался один или в узком кругу, ограниченном пятью-шестью близкими – королевой Гортензией, Камбасересом, Коленкуром, Маре, Лавалеттом и Карно, который сердечно привязался к Наполеону, узнав его лучше. Среди этих лиц, с уст которых сходили порой советы, но никогда упреки, Наполеон говорил о своих ошибках с полной и воистину благородной искренностью. Он говорил, что переговоры, предпринятые вовне, не были даже переговорами, что через два месяца придется сражаться со всей Европой, располагая силами, несколько оправившимися вследствие года отдыха, но настолько меньшими по численности, что для победы понадобится совершить чудеса. Он понимал, что государи, возведенные его падением на высоту, какой никогда не занимали, не согласятся просто с нее спуститься; что если он победит их в одной кампании, они затеют вторую; что придется, тем самым, покориться борьбе насмерть, которую армия и некоторые приграничные провинции поддержат с силой и упорством, но нация, по-прежнему предубежденная против войн первой Империи, будет поддерживать неохотно. И потому Наполеон не обольщался и не принимал возгласы солдат, радовавшихся возвращению их старого генерала, приобретателей государственного имущества, очарованных обретением утраченной безопасности, и революционеров, избавившихся от оскорблений эмигрантов, за серьезное и единодушное согласие нации. Он не верил ни во вдохновенное усилие 1793 года, ни в честное и великодушное усилие 1813 года; он рассчитывал только на солдат и на себя и сохранял надежду только на неожиданные шансы, порождаемые войной, которыми может воспользоваться такой человек, как он, и за один день переменить картину мира.

Сильнее всего и с наибольшей горечью Наполеон ощущал недоверие, с которым сталкивался повсюду, когда говорил о мире и свободе. «Да, у меня были обширные замыслы, но разве я могу их еще иметь? – говорил он. – Кто способен предположить, что сегодня я думаю о Висле, Эльбе и даже Рейне? Конечно, больно отказываться от географических границ, завоеванных Революцией, и если бы ради них пришлось пожертвовать только жизнью моих солдат и моей собственной, жертва была бы принесена! Но речь не об этом патриотическом притязании, поскольку я принял Парижский договор; речь о спасении независимости, о том, чтобы не допустить контрреволюции от рук врага. Я прошу у судьбы лишь одну-две победы, чтобы восстановить престиж нашего оружия и отвоевать право быть хозяевами у себя дома, а когда наша слава будет возвращена и независимость отвоевана, я заключу самый скромный мир. Но, увы! Европа не верит мне, и Франция тоже!»

Беседы в узком кругу касались и другого, не менее важного и насущного предмета, – нового управления, которое Наполеон обязался дать Франции. В Гренобле, Лионе и повсюду, где он прошел, он обещал глубокие перемены в имперских институциях. Франция ловила его на слове, не выполнить обещания было невозможно. Конституционная монархия, или монарх, представляемый министрами перед палатами, облекающими доверием или отказывающими в нем министрам, правящим при свете ежедневной огласки, была тогда почти единодушным пожеланием нации, которая не хотела более, чтобы один человек мог повести фортуну Франции в Москву. Нравилась или не нравилась Наполеону конституционная монархия, его твердый ум не умел торговаться с необходимостью, и он решился ее испробовать.

Независимо от достоинства самой институции, Наполеон располагал решающим доводом для подобных действий. Ведь для того, чтобы извинить себя за изгнание Бурбонов и опасности предстоящей ужасной войны, он должен был быть не тем, чем были они. К примеру, его натура и происхождение гарантировали, что он не сделается угодником иностранцев или сообщником духовенства и дворянства, ибо он был олицетворением славы и гражданского равенства. Но было нечто, чем Наполеон не являлся, и чем Бурбоны являлись больше, чем он, – свобода. В его миролюбие готовы были поверить скорее, чем в его либерализм. Поэтому, придя на смену Бурбонам ценой величайших для Франции опасностей, Наполеон был вынужден предоставить свободу и дать ее не с колебаниями, как Людовик XVIII, и не пытаясь забрать обратно, едва дав, но открыто и всецело. Повторим, он принял такое решение если не по расположению, то по крайней мере из прозорливости.

Настало время сосредоточиться на конституционных вопросах и решить, наконец, какое правление дать Франции. Брожение умов достигло предела. Пробудившиеся от долгого сна республиканцы и роялисты, некогда находившие преступными малейшие пожелания свободы, требовали республики. Другие требовали разрушенной монархии 1791 года; иные, в том числе молодые люди, свободные от предрассудков и старого, и нового режима, склонялись к британской конституции, не понимая еще ее подлинного механизма. Наибольшая часть страны, следует добавить, склонялась к тому же. Франция предпочла бы попросту Хартию 1814 года, только несколько расширенную.

В целом, все, кроме упрямых революционеров, неспособных усвоить уроки опыта, или роялистов, подстрекавших к беспорядку из партийных интересов, желали конституционной монархии. Знаменитый Сийес, чей великий ум проник в глубокий механизм английской монархии, не просил иного и для Франции и, хотя не любил Наполеона, счел нужным примкнуть к нему, чтобы спасти с его помощью дело Революции и национальную независимость. Карно, пришедший в отчаяние от целого года правления Бурбонов и тронутый признанием Наполеона в своих ошибках, хотел, чтобы он попытался соединить монархию со свободой. Фуше был равнодушен к теориям, но боялся Наполеона, сожалел о его возвращении и, хотя не желал его падения, ибо оно незамедлительно вернуло бы Бурбонов, искал гарантий против него и стремился ослабить его власть в пользу оппозиции, которая могла зародиться в будущих палатах и которой он надеялся руководить путем интриг. Как и все, Фуше желал конституционной монархии, но со всем возможным ослаблением власти государя.

Конституционная партия была рассеяна революцией 20 марта, и ее главные члены поспешили спастись от мести Наполеона. Вскоре, поняв, что он не намерен мстить, они приободрились, и многие остались в Париже, где их никто не трогал. Госпожа де Сталь не покидала своего жилища, Лафайет удалился в свой замок Лагранж. Самый активный и наиболее себя скомпрометировавший оскорбительными сочинениями против Империи Бенжамен Констан раздобыл паспорт у посла Америки Кроуфорда и затаился в ожидании случая воспользоваться этим паспортом и бежать. Все эти люди, отшатнувшиеся от Бурбонов из-за последних событий, были расположены, если слухи о либеральных намерениях Наполеона подтвердятся, испробовать вместе с ним опыт конституционной монархии, который они впустую начинали при Людовике XVIII. Жозеф разделял взгляды конституционной партии, старался завязать отношения с ее вождями, в частности, с Лафайетом и госпожой де Сталь, и пытался убедить Наполеона вступить в сообщение с ними, к чему Наполеон и не выказывал нежелания.

Государственные деятели Империи, большей частью бывшие революционеры, возненавидевшие свободу, и бывшие роялисты, примкнувшие к Наполеону из-за престижа силы и славы, усвоившие при нем сладостную привычку к непререкаемой власти, не чувствовали склонности и доверия к предстоящему опыту свободы. Великий канцлер Камбасерес, с его практическим здравомыслием, признавал, что иного пути нет; но, служа с 20 марта из чистого послушания, он ограничил свое сотрудничество управлением юстицией. Мольен, Годен и Декре вернулись, вместе с исполнением своих функций, к привычке оставлять разрешение серьезных трудностей самому Наполеону. Маре по обыкновению одобрял Наполеона, но без привычной веры в результат.

В целом, самые горячие побуждения публики толкали к либеральной конституционной монархии. В этом духе писались брошюры и газетные статьи и даже самому Наполеону присылали записки о будущей конституции. Записки эти большей частью были странны, ибо обычно люди, направляющие государю планы, о которых их не просят, – либо интриганы, желающие привлечь к себе внимание, либо мечтательные чудаки. Наполеон просматривал эти тексты, то раздражаясь, то смеясь над их содержанием, но чаще печалясь о подобном состоянии умов накануне кровавой борьбы с Европой. Его привычным конфидентом был Лавалетт. Наполеон по-прежнему уважал старого Камбасереса, по-прежнему любил Маре, но его живая мысль, нуждавшаяся в выражении, не находила в них отклика. И потому он охотнее изливался перед Лавалеттом, человеком тонким, надежным и независимым, который не принимал вид непризнанной мудрости, когда его советы отвергались. Порой Наполеон проводил в беседах с ним часть ночи, даже после целого дня работы.

Что касается людей, способных написать конституцию, случай подсказал ему человека, самого подходящего для этой цели, хоть и самого неожиданного в данных обстоятельствах, – всё того же Бенжамена Констана. Девятнадцатого марта он изобличил Наполеона как бедствие для Франции и взял от имени друзей свободы обязательство никогда не примыкать к нему. Теперь он скрытно оставался в Париже, как мы сказали, не столько ища средства незаметно ускользнуть, сколько пытаясь выяснить, безопасно ли остаться. Обратились к генералу Себастиани, человеку снисходительного ума, с уверенностью, что выдать ему тайну Бенжамена Констана не опасно. Узнав о местопребывании этого человека, генерал явился к императору и объявил, что Бенжамен Констан во Франции и рассчитывает на его, генерала, скромность. «А, вы поймали его!» – воскликнул Наполеон, будто обрадовался, что может осуществить желанную месть. Удивленный генерал едва не встревожился, но Наполеон не оставил ему на это времени. «Успокойтесь, – сказал он, – я не хочу причинить вреда вашему протеже; пришлите его ко мне; он будет доволен».

Наполеон тотчас понял, что может в этом случае дать разительное доказательство великодушия, завоевать первое перо времени и обрести самого компетентного составителя будущей конституции, если простит и возвысит самого несправедливого своего соперника. Едва поняв, что это возможно, он решился и послал Констану через дежурного камергера самое вежливое приглашение.

Недовольный Бурбонами, дурно ответившими на добросовестность сторонников конституционной партии, воодушевленный либеральными заверениями Наполеона и убежденный в необходимости примкнуть к единственному человеку, способному спасти Францию от вторжения, Бенжамен Констан без колебаний откликнулся на приглашение.

Наполеон мог по-разному повести себя с этим умнейшим человеком, оказавшимся в его власти. Он мог быть ласковым или жестким, и в обоих случаях его поведение было бы неуместно. Но он оказался прост, вежлив и откровенен. Вовсе не заботясь о прошлом, он говорил только о сочинении, ради которого позвал Констана. Он сказал, что обещал Франции либеральную конституцию, хочет ее дать, и при этом такую, какую подобает, без ограничений робкой власти или просчитанных уступок власти хитрой, предоставляющей больше, чем нужно, чтобы иметь право затем всё отобрать. Умы весьма воодушевлены этим предметом и, естественно, неблагоразумны. Он не уверен, что это их последнее слово, ибо они сильно переменились с 1800 года, когда не хотели свободы, в то время как теперь они все ее требуют. Впрочем, не следует ошибаться, ибо пожелание свободной конституции исходит от меньшинства; народ же хочет лишь его, Наполеона, и только просит избавить его от дворян, священников и иностранцев. Но он намерен считаться с пожеланиями людей просвещенных и выказать себя столь же просвещенным, как они, и потому твердо решил предоставить конституционную монархию. Таковая, как ему известно, может быть только одна и состоит из ответственных министров, обязанных обсуждать дела страны в палатах, и полной свободы прессы, без всякой предварительной цензуры. В последнем он совершенно убежден, ибо желание обуздать прессу есть ребячество. Никаких трудностей по существу не возникнет, речь пойдет только о том, чтобы найти уместную, не унизительную для императора форму.

Можно, конечно, задаться вопросом, сумеет ли он приспособиться к путам, которыми намерен облечься. Недоверие позволительно и вовсе его не оскорбляет, но он подготовлен к тому, чтобы претерпеть неудобства конституционного режима, и в любом случае надеется, что его пощадят. Прежде у него были обширные замыслы, для которых конституционное правление было бы помехой, но теперь он заинтересован только в одном – в сопротивлении внешнему врагу. Борьба будет жестокой, не следует заблуждаться. Неминуемо придется сражаться до победного конца, и ему, разумеется, не откажут в средствах. Отбросив врага с территории страны, он тотчас заключит мир, и тогда ему не помешает просвещенное содействие ее представителей, даже придирчивых. В сорок шесть лет характер уже не таков, как в двадцать шесть: он знает, что переменился. В любом случае, либеральная монархия гораздо лучше подойдет его сыну, а он трудится в большей степени ради сына, нежели ради себя. Поэтому между ним и просвещенными друзьями свободы не возникнет серьезных разногласий. Весь вопрос в том, чтобы найти подходящую форму и с уважением отнестись к его достоинству и славе, которые принадлежат Франции.

Слова Наполеона, произнесенные спокойным, твердым и убежденным тоном, живо поразили впечатлительное воображение Бенжамена Констана, полностью или почти полностью убедили его, и он возблагодарил судьбу, сделавшую его пленником такого победителя. Наполеон вручил ему целую гору конституционных проектов, подписанных и анонимных. До сих пор вежливый, но серьезный, он вдруг повеселел, перебирая эти проекты, формулируя их смысл и называя авторов. «Вот проект от республиканца, – сказал он, – а вот другой, от монархиста на манер Мунье; вот третий, от чистого роялиста». Излагая их содержание, Наполеон улыбался контрасту идей с именами авторов, ибо республиканцы нередко ратовали за деспотизм, а роялисты – за анархию. «Делайте со всем этим что угодно, – добавил он, – определитесь с идеями, подыщите форму и приходите ко мне снова, мы без труда договоримся». Затем Наполеон отпустил Бенжамена Констана, не обласкав его и не обидев, но покорив простотой, обаянием и твердостью ума.

Констан обладал острым и ясным писательским талантом и лучше всех владел теорией конституционной монархии. Он не успел только узнать на опыте, в чем коренятся основные пункты ее механизма, и, хотя был ближе к их пониманию, чем любой из его современников, еще не знал с последней точностью, на чем следует безусловно настаивать, а в чем дозволительно выказать сговорчивость. Но его ум был свободен от всех господствовавших заблуждений, и как публицист, выступавший от либеральной партии против первой Реставрации, он, как составитель конституции, располагал таким доверием, каким не мог похвалиться во Франции никто.

Поскольку его идеи были уже выработаны, труд не мог занять много времени, и вскоре Констан вернулся к Наполеону. На сей раз беседа вращалась вокруг подробностей будущей конституции, и ни по одному пункту между собеседниками не возникло несогласия. Наполеон без споров принял, что ежедневная пресса должна быть избавлена от предварительной цензуры и будет отвечать за свои ошибки только перед судом. В этом предмете Наполеон был, как мы говорили, полностью обращен своим опытом. Что до двух палат и обязанности министров обосновывать перед ними свои действия, Бенжамен Констан встретил со стороны Наполеона не больше трудностей, что означало согласие разделить с ними правление, и даже более чем разделить, ибо в этой системе монарх оставляет за собой действие, но за палатами он оставляет руководство.

Наполеон принял, кроме того, что палаты будут вносить поправки в законы по своему усмотрению, хотя правительство будет вправе не санкционировать эти исправления. Палаты будут не просить, как в хартии Людовика XVIII, но побуждать правительство представлять некоторые законы и указывать их положения, при условии, что побуждение будет исходить от обеих палат. Палата депутатов будет первой рассматривать предложения о налогах; палата пэров станет высшей судебной инстанцией для министров, военачальников и всех людей, облеченных большой властью.

Для палаты депутатов, меньшей по достоинству, но более сильной по влиянию, Наполеон безоговорочно согласился на прямые выборы. Если бы располагали временем, можно было бы составить избирательный закон, который сразу бы и указал категорию граждан, наделенных правом назначать депутатов. Решили воспользоваться существовавшей системой, привнеся в нее некоторые изменения. Это была система Сийеса, согласно которой вся совокупность граждан выбирала 100 тысяч пожизненных выборщиков, разделенных на два класса коллегий, окружных и департаментских. Сто тысяч выборщиков представляли всю нацию. Наполеон согласился с тем, что 300 депутатов будут прямо назначать окружные коллегии, и почти столько же и так же прямо – департаментские коллегии, что должно было обеспечить ассамблею, почти равную по численности палате коммун Англии. Бенжамен Констан принял эти основы, которые означали огромное улучшение, ибо даже при Хартии 1814 года имелся только бывший Законодательный корпус, который был назначен Сенатом по спискам кандидатов, составленным избирательными коллегиями. Наполеон принял положение, впоследствии закрепленное опытом как единственно разумная комбинация, – полное обновление второй палаты каждые пять лет.

Относительно состава первой палаты между Наполеоном и Констаном возникло больше трудностей, но не потому, что один хотел меньше уступить, а другой больше получить, а потому что сам предмет вызывал серьезнейшие сомнения.

Не вполне определившись, Бенжамен Констан склонялся к наследственному пэрству. Он полагал, что такого рода состав верхней палаты обеспечит счастливое соединение степенности и независимости ума. Наполеон разделял его мнение, но в то же время ему претило вводить наследственность в новую конституцию. Наполеон опасался, что при нынешнем положении вещей невозможно будет с толком использовать имевшуюся во Франции аристократию. «Старая знать против меня, – сказал он, – а новая слишком нова. Она не похожа на английскую аристократию, родившуюся вместе с конституцией, способствовавшую ее появлению и не перестававшую проводить ее в жизнь. К тому же, наш народ исполнен предубеждений против наследственного дворянства. Больше всего в эту минуту его воодушевляет ненависть к дворянству и духовенству, и если вы ему представите наследственное пэрство, то вызовете его громогласное возмущение и при этом вряд ли получите настоящую аристократию в палате пэров, которая еще долго будет состоять из одних камергеров и генералов…»

Что до общих гарантий, таких как несменяемость магистратуры, свобода личности, свобода культов и др., Наполеон принял их беспрепятственно, потребовав лишь ясного и точного изложения, не оставлявшего места двусмысленности. Только одну из этих гарантий он оспорил, и даже с большой горячностью, – отмену конфискаций. Он не хотел, разумеется, оговаривать обратное, но желал умолчания. «Я не намерен ни у кого отнимать имущество и не хочу ни в чем подражать Конвенту. Но мне готовят новую эмиграцию. Если война продлится, мы получим восстание в Вандее. Продлится она или нет, мы получим соединения войск на границах, наподобие Кобленцкого. Одно такое соединение уже формируется в Генте, и в нем представлены люди, которых я осыпал почестями и богатствами. Оно растет с каждым днем, и если я не закончу войну в три месяца, оно организует там правительство, чьих приказов некоторые французы будут слушаться больше, чем моих. Не думайте, что я хочу лишить кого-то головы или у кого-то отнять имущество. Но я не могу оставаться безоружным, и если у меня не будет средств устрашения, я не смогу защититься от внешнего правительства, которое признают внутри страны и которому будут повиноваться. Ныне бывшие префекты Людовика XVIII отдают тайные приказы в Безансоне и Марселе. Я намерен их выдворить, но они будут держаться у границ и творить там не меньше зла, чем внутри страны. Я должен иметь возможность сдерживать решительных врагов и возвращать себе нерешительных. Будьте уверены, что с возможностью секвестровать имущество, без конфискации, я смогу воздействовать даже на Талейрана. К тому же по заключении мира я восстановлю эту гарантию, которая необходима, я признаю. Но до тех пор воздержимся говорить о ней».

Наполеон был неправ, несомненно, в том, что хотел оставить за собой хоть какую-то часть произвольной власти, ибо большее или меньшее количество средств запугивания не могло ни спасти, ни погубить его; только на поле боя должна была решиться его участь. Но следует признать, чтобы быть полностью правдивым, что поведение роялистов извиняло неудачную мысль Наполеона. Поначалу, исполнившись ужаса, они затихли; но когда поняли, что всем партиям оставлена свобода говорить, писать и действовать, они ободрились и широко воспользовались этой свободой, стали открыто ездить из Парижа в Вандею и Гент, подготавливая, очевидно, гражданскую войну в Вандее и роялистские мятежи в столице. Пока беспокоиться было не о чем, но при приближении неприятеля к Парижу опасность могла стать серьезной. Поэтому можно понять Наполеона, не одобряя при этом: человек действия, привыкший не останавливаться перед препятствиями, живущий во времена, еще близкие к революционным, имеет право требовать средств устрашения, даже не желая ими воспользоваться.

Бенжамен Констан отложил спор, решив, впрочем, к нему вернуться позже. Был один формальный вопрос, по которому Наполеон оказался еще более непреклонным, если это возможно, – наименование и способ представления нового конституционного акта. Он хотел пожаловать новую хартию, как Людовик XVIII пожаловал свою, но соблюдая приличия, а в этом предмете приличия много значат, ибо влекут признание или отрицание права. «Я признал суверенитет нации, – сказал он, – и вовсе не оказал ей великой милости, ибо нация действительно суверенна и государь может править, только если она этого хочет. Я не претендую, как Людовик XVIII, на то, чтобы выводить конституцию только из своего права; но если я хочу вывести ее из своего здравомыслия, сделать ее наилучшей, то в этом мы с вами лучше целой ассамблеи, которая погрязнет в бесконечных обсуждениях и только вызовет потрясения в стране, не придя ни к какому результату. Когда мы закончим сочинение, я предложу его нации на утверждение согласно способу, принятому для бывших имперских конституций, – вписыванием голосов в списки, открытые в мэриях».

Бенжамен Констан тоже считал необходимым обойтись без учредительного собрания и использовать форму утверждения более краткую, лишь бы она означала недвусмысленное признание суверенитета нации. Однако он желал, чтобы новая конституция отличалась от прежних императорских конституций не только содержанием, но и формой и названием, дабы внушить доверие и не походить на прежние сенатус-консульты, которые, будучи едва задуманными, тотчас превращались в основные государственные законы вследствие раболепства Сената. Нужно тем или иным способом предотвратить всеобщее недоверие и с этой целью придать нынешней конституции новый характер. «Нет, нет, – отвечал Наполеон, – меня хотят лишить моего прошлого, сделать меня тем, кем я не являюсь, стереть пятнадцать лет правления, стереть мою славу, стереть славу Франции, как будто всё в первом правлении было скверно! Я не согласен. Я легко могу уступить опыту и обстоятельствам, которые уже не допускают диктатуры, но не позволю себя унизить. К тому же, поверьте, Франция хочет своего старого императора, немного переменившегося, конечно, но именно его, а не другого…»

В этом пункте Наполеон выказал непоколебимость, и пришлось рассматривать конституцию как простое видоизменение прошлых конституций, а вовсе не как установление порядка вещей, совершенно отличного от предыдущих. Наполеон проявил такое же упорство относительно своей славы, какое проявил Людовик XVIII в отношении наследственного права. Это была существенная ошибка, ибо конституция 1815 года полностью отличалась от конституций 1802 и 1804 годов; тогда хотели в действительности дать меньше, чем кажется, на этот раз был риск дать больше, чем кажется: неверный расчет и плачевный плод гордыни!

В споре родилось новое название: Дополнительный акт к конституциям Империи, название, которое не могло не внушить публике мысль, что вносятся лишь изменения, тогда как в действительности старый порядок вещей менялся радикально. Радуясь, что добился нужного содержания, Констан уступил относительно формы, которой по ошибке, естественной для философического ума, не придавал большого значения. Он взял перо и в простых, ясных и элегантных выражениях составил наилучшую и наилучшим образом написанную конституцию из всех, что предлагались Франции за долгую череду революций. Он еще несколько раз виделся с императором и пришел к согласию с ним по всем пунктам, даже на предмет наследственного пэрства. Наполеон настоял лишь на умолчании касательно конфискации.

Новая конституция была написана довольно быстро, поскольку перо составителя было весьма тренированным; но следовало вывести ее из тени на свет и сообщить ей поддержку значительного авторитета. Настало время представить ее на рассмотрение Государственного совета, а чтобы Бенжамен Констан мог защитить свое сочинение, нужно было наделить его правом заседать в Совете. То был естественный предлог назначить его государственным советником, и Наполеон искусно выбранным путем получал удовольствие завоевать своего врага, некогда самого необузданного, тогда как враг, со своей стороны, получал удовольствие быть завоеванным приемлемым и почти благовидным способом.

Камбасерес, Реньо де Сен-Жан д’Анжели, Буле де ла Мёрт и председатели секций Государственного совета были вызваны в Елисейский дворец, чтобы принять участие в предварительных обсуждениях. Возникло мало возражений против нового труда, который и не мог вызвать серьезных разногласий, за исключением названия и умолчания о конфискации. В текст внесли несколько исправлений и вставили новую статью, бесполезную, но отвечавшую духу времени. Династия для бонапартистов, государственные продажи для приобретателей государственного имущества, отмена десятины и феодальных прав для крестьян и непререкаемое осуждение старого режима для революционеров всех оттенков были священными предметами. А потому под номером 67 вставили финальную статью, гласившую, что французский народ, делегируя свои полномочия властям, учреждаемым новой конституцией, не сообщает им права предлагать восстановление Бурбонов (в случае угасания императорской династии), старой феодальной знати, сеньориальных привилегий, десятины, культовых привилегий; как и права посягать на нерушимость продаж государственного имущества; а также категорически запрещает кому бы то ни было предложения такого рода. Статья имела только одно значение: она заносила в отдельную категорию важнейшие предметы и придавала им своего рода священный характер, правда, только на то время, пока священной будет оставаться сама конституция.

Новый акт был отнесен в Государственный совет. На общем заседании не сделали почти никаких замечаний. Однако в частных беседах подверглось критике наименование Дополнительный акт к конституциям Империи, которое слишком мало отличало его от прежних конституций и подвергало риску легких изменений, вносимых некогда сенатус-консультами, почти единогласно принимаемыми Сенатом и санкционируемыми в мэриях миллионами голосов «за» против нескольких тысяч голосов «против». Все также отметили умолчание о конфискации и выказали обеспокоенность по этому поводу. Даже на общем заседании сделали простое замечание: Хартия 1814 года провозгласила отмену конфискаций, ее отсутствие в Дополнительном акте будет выглядеть скандально. Потому горячо просили председателей секций и Бенжамена Констана настоять, чтобы император согласился заполнить эту достойную сожаления лакуну, которая, несомненно, будет дурно истолкована.

Вечером 21 апреля в Елисейском дворце состоялось последнее совещание, и новая конституция была завершена. Мандат, данный сотрудникам нового конституционного акта, был исполнен верно, и Наполеона умоляли решить вопрос о конфискации. Наполеон отвечал, что со стороны Бурбонов эта статья была лишь лицемерием, а их готовность номинально отменить конфискации не имела другой причины, кроме намерения заклеймить происхождение имущества, конфискованного у дворян и духовенства. Но их уважение к собственности было притворным, ибо они ничего не упустили, чтобы прямо или косвенно ограбить новых приобретателей имущества. И потому не следует поддаваться видимости и обманываться лживой статьей. Он же не хочет на деле ни у кого ничего отнимать, но если будут настаивать, его лишат единственного средства напугать новый Кобленц. Однако, не отрицая сказанного им о Бурбонах, продолжали настаивать на поддержании принципа собственности, который сам по себе был священным и который было неуместно не признать в минуту, когда претендовали на провозглашение гражданских прав.

Наполеон вскочил с горящими глазами и, обойдя быстрым шагом комнату, сказал, что хотят дать опасный простор самым скверным доктринам дня, что их поощряют и возбуждают; что общественное мнение портится с каждым часом и становится отвратительным; что настоящая Франция ищет прежней руки императора и уже не находит ее; что его хотят сдать мятежникам безоружным;

что народу и армии омерзительны эмигранты, они сердиты на него за снисходительность к ним и не простят, если он оставит им богатства, которые послужат для оплаты иностранной интервенции; что если средство несколько выходит за рамки благодушия либерального режима, следует уступить это обстоятельствам; что из него хотят сделать ангела, но он не ангел и нужно принимать его таким, какой он есть, то есть как человека, который не привык позволять безнаказанно нападать на себя. После этого выступления Наполеон успокоился, но так и не позволил включить статью об отмене конфискации, торжественно пообещав восстановить ее после заключения мира, как делают все власти, которые обязываются отказаться от произвола, когда в нем исчезнет надобность, то есть когда зло будет уже непоправимо для их жертв и для них самих.

Перед гневом Наполеона сдались все, и Бенжамен Констан, как и остальные, ибо ему не терпелось увидеть в «Мониторе» сочинение, которым он был горд и которым по справедливости мог бы гордиться и без этого замалчивания.

В воскресенье 23 апреля «Монитор» опубликовал новую Конституцию под наименованием Дополнительный акт к конституциям Империи. Вступление было весьма искусным. Оно напоминало, что в различные времена император, пользуясь приобретенным опытом, изменял предшествующие конституции, но всегда отсылал эти изменения на утверждение народа. Будучи в то время всецело поглощен установлением обширной федеративной системы в Европе, он был вынужден отложить до времени некоторые положения, необходимые для свободы граждан. Придя ныне к отказу от федеративной системы и посвятив себя исключительно благополучию Франции, император решил изменить имперское устройство, сохранив всё хорошее из прошлого и позаимствовав у светочей настоящего всё пригодное для закрепления прав граждан, придав представительской системе весь ее размах и сочетая высочайшую степень политической свободы с необходимой силой, чтобы заставить врага уважать независимость французского народа и достоинство короны.

Основная часть гласила следующее. Императору поручается исполнительная власть, и он осуществляет законодательную власть в соперничестве с двумя палатами. Палата пэров наследственна, назначается императором и не имеет ограничений в количестве членов; палата представителей является выборной, полностью сменяемой каждые пять лет и составляется из 629 членов, избираемых прямым путем департаментскими и окружными коллегиями. Торговле полагается иметь 23 особых представителя, отбираемых отдельно. Палата представителей назначает председателя, одобряемого императором. Палата пэров обладает привилегией высшей юрисдикции для министров, военачальников и др.; палата представителей обладает инициативой и приоритетом в решениях финансовых вопросов и вопроса воинских призывов. Бюджет вотируется ежегодно. Палаты могут вносить в законы поправки, даже предлагать их по собственной инициативе и посылать их императору в случае набора большинства голосов обеих ветвей законодателей. Министры могут быть членами палат, обладают правом представляться в них и обязываются являться в них и предоставлять о своих действиях все объяснения, какие у них попросят. Они ответственны за свои действия и в случае предъявления обвинения обвиняются палатой представителей и подлежат суду палаты пэров. Император имеет право распустить палату представителей при условии, что соберет новую не позднее чем через шесть месяцев. Магистратура несменяема; военные суды имеют юрисдикцию только над военными преступлениями; французы обладают свободой личности, не должны ни заключаться под стражу, ни высылаться произвольно. Состояние осады может быть установлено только в случае вторжения неприятеля или при возникновении гражданских беспорядков. В последнем случае оно устанавливается только посредством закона или, в отсутствие палат, декрета, который до́лжно как можно быстрее превратить в закон. Любой француз имеет право печатно выражать свое мнение без предварительной цензуры, при условии ответственности перед правосудием, включающим суд присяжных для прессы. Право индивидуальной петиции гарантируется. Культы объявляются равными и свободными. Династия, государственное имущество, упразднение десятины и бывших привилегий помещены под особую гарантию, ибо членам обеих палат воспрещаются какие бы то ни было предложения, которые могут означать покушение на них.

Положения предшествовавших сенатус-консультов, противоположные новому акту, отменяются. Прочие сохраняются. Настоящий Дополнительный акт подлежит утверждению французским народом, который будет допущен в мэрии главных городов, к мировым судьям и нотариусам, чтобы проголосовать «за» или «против» в открываемых по этому случаю списках. Учет голосов будет произведен на собрании Марсова поля, которое будет состоять из всех членов избирательных коллегий, пожелавших прибыть в Париж.

Никогда прежде свобода не предоставлялась Франции более полно. Наполеон предоставил ее в такой полноте не из хитрости, но потому что понял, что вынужден ее дать; потому что был озабочен исключительно мыслью о победе над Европой, сговорившейся против него. Бо́льшая или меньшая власть после победы была для него предметом второстепенным. Возможно, он полагал, что при исполнении конституции ему будут уступать благодаря его славе, гению и энергии его воли; возможно, наконец, он думал более о сыне, нежели о себе, и не желал для сына большей власти, чем для короля Англии.

Нам остается узнать, как была принята свобода, данная с такой полнотой, и в последующем рассказе мы найдем еще одно доказательство тому, что в политике, как и во всем, недостаточно найти подходящее лекарство, нужно еще применить его вовремя.

LIX

Майское поле[11]

Хотя никогда еще свобода не давалась Франции с такой полнотой, никогда ее не принимали столь скверно. Пробудившееся от долгого сна общество вновь устремилось к свободе, но всякий понимал ее по-своему, поскольку опыт не привел французов к единой системе. Люди представляли себе, что соберутся несколько сотен членов некоего учредительного собрания, обсудят различные формы правления, и из их обсуждения родится как раз та форма, которая и будет по душе каждому французу. Многие льстили себя надеждой оказаться в числе учредителей, а Государственный совет надеялся, что ему предоставят право составить новую конституцию, а не попросту дадут на рассмотрение уже готовую. Принятый Наполеоном способ действий разочаровал и дух общества в целом, и личные притязания его членов. К тому же все недолюбливали старые имперские институции, которым не без основания вменяли в вину несчастья первой Империи, и теперь питали надежду на радикальную перемену, которая полностью порвет с прошлым и по содержанию, и по форме. А вместе этого однажды утром французы нашли в «Мониторе» готовый акт, названный дополнительным, который казался лишь небольшим видоизменением существующего устройства, без всякой возможности его поправить, и его надлежало теперь утвердить немым согласием в мэриях и мировых судах. Разочарование было всеобщим и жестоким. Получив, как казалось, немногое и не сумев это немногое распознать, общество уверилось в том, что его недостойно обманули.

Название сочинения порождало предубежденность еще до его прочтения, а при прочтении требовались знания, чтобы распознать в тексте черты подлинной конституционной монархии, по крайней мере те, какие может описать законодатель, ибо опыт есть дело времени и если друзьям свободы и хватало знаний, им в ту эпоху недоставало опыта. Одни разочаровались, не найдя в Дополнительном акте республики, другие – найдя в нем две палаты; все возмутились, обнаружив наследственную палату: это положение, как и предвидел Наполеон, вызвало всеобщее осуждение. Так, к недовольству названием и формой добавилось и недовольство содержанием. Бывшие республиканцы были недовольны монархией; монархисты образца 1791 года – двухпалатной монархией, то есть монархией Мунье; молодые либералы, несколько более прогрессивные, – аристократической монархией, потому что пэрство оказалось наследственным.

Газеты в один голос разразились теми же обличениями. К врагам монархии, двух палат и наследственности присоединились даже ободренные осторожностью императорской полиции роялисты, которые принялись повторять весьма необычно звучавшие из их уст упреки в том, что Дополнительный акт – это лишь пожалованная хартия, освящающая феодальную монархию с двумя палатами, в том числе одной наследственной. Эти идеи быстро завладели умами, уже отравленными недоверием, и принесли самый страшный в ту минуту вред, ибо охладили пыл друзей революции и свободы, а ведь они одни и были способны подняться на защиту границ. Всякий человек, отвращенный или обескураженный таким образом, являл собой не только отнятого у Наполеона сторонника, но и отнятого у обороны страны солдата. Патриоты всех мастей, подстрекаемые роялистами, объявляли Дополнительный акт коварным порождением деспотизма, а люди, упрекавшие правительство в попустительстве революционной партии и под предлогом своих преувеличенных страхов предпочитавшие держаться в стороне в ожидании явной победы, всюду говорили, что не узнают Наполеона, что он лишился воли и энергии, идет на поводу у безумцев, навязал народу анархическую конституцию и, согласившись стать орудием якобинцев и цареубийц, будет вскоре ими обманут и сделается их жертвой.

Всякий в глубине души был взволнован великим кризисом, приближавшимся гигантскими шагами вместе с европейскими армиями. Все партии чувствовали, что их участь связана с его исходом, и от того, что с заблуждениями их суждений соединялся недостаток хладнокровия, партии делались более подозрительными и потому еще более безрассудными.

Наполеон различал умонастроения общества и глубоко страдал, видя, что внушает подобное недоверие. Он, конечно, предвидел, что наследственное пэрство вызовет неприятие, но совершенно не подозревал, что название, данное им новому акту, породит столь серьезные заблуждения. Однако он старался сохранять спокойствие среди всеобщего волнения. «Видите, – сказал он Лавалетту, – видите, у всех голова пошла кругом. Я один во всей стране сохраняю хладнокровие, и если я его потеряю, не знаю, что с нами станется!»

Он делал над собой постоянные усилия, сдерживая свою кипучую натуру: запрещал себе раздражаться и выслушивал самые смехотворные возражения со спокойствием и кротостью, какие выказывал обыкновенно только в минуты величайших опасностей. Так, остерегаясь усилить полыхание общественных страстей огнем страстей своих собственных, он искупал ошибки долгого деспотизма страданиями, свидетелями которых были только Бог и немногие друзья. Но, увы, если ошибки искупаемы перед Богом, они непоправимы перед людьми. Бог видит раскаяние, и ему этого довольно! Люди не обладают ни его прозорливостью, ни милосердием: они замечают только ошибки, и их грубое правосудие требует материального, полного и разительного возмездия. И Наполеону предстояло вскоре сделаться ужасным и памятным примером такового.

Дополнительный акт нашел защитников только в лице бывших представителей конституционной партии, и то только самых благоразумных. Им польстило, что блестящая роль составителя новой конституции досталась Бенжамену Констану. По прочтении сочинения они испытали еще большее удовлетворение. Госпожа де Сталь, которую от господствовавших заблуждений предохранили глубокий ум и прекрасное знание Англии, во всеуслышание одобрила Дополнительный акт. По ее побуждению и под влиянием Бенжамена Констана его одобрила и весьма просвещенная школа женевских публицистов. Самый ученый из них, Сисмонди, даже предпринял в «Мониторе» его форменную защиту. В ряде замечательных статей он постарался доказать, что принятая форма ни в чем не походит на пожалование Людовика XVIII, ибо тот допускал только собственное право и потому оставлял за собой возможность отнять то, что дает, тогда как Наполеон официально признал суверенитет нации, передал свое творение на ее суд и в случае ее согласия будет безвозвратно им связан. И хотя в способе написания и принятия новой конституции немалая доля предоставлена власти, этот способ является единственно допустимым в нынешних обстоятельствах, ибо выборы в новое учредительное собрание и его сбор, помимо затруднительности таких операций в присутствии неприятеля, приведут к бесконечным обсуждениям сочинения, относительно основ которого и так согласны все здравомыслящие люди. Сравнение новой конституции с предшествовавшими актами показывает, что это лучшая из конституций, какие получала Франция, ибо в некоторых отношениях она даже более либеральна, чем английская.

Сисмонди писал истинную правду, но правду для разумных, а не для предубежденных людей. Остальные же, движимые недоверием или неудовольствием, сочли, что в Дополнительном акте вновь проявился весь характер и деспотизм Наполеона. Насчет характера они, возможно, были правы, ибо он не мог достаточно перемениться, хотя невзгоды наложили на него сильный отпечаток, но насчет деспотизма люди заблуждались, ибо предложенная конституция была лучше английской. Коль скоро совершили ошибку, призвав Наполеона, нужно было использовать его против иностранцев и постараться сделать для него возможной и сносной роль конституционного монарха.

Лафайет, несмотря на неустойчивость своего либерализма, был более справедлив. Не одобрив форму Дополнительного акта, он простил ее ради содержания и поздравил своего друга Бенжамена Констана. «Ваша конституция, – написал он, – лучше, чем ее репутация, но надобно заставить в нее поверить, а чтобы в нее поверили, ее нужно без промедления ввести в действие».

Хотя Лафайет и был благодарен Наполеону за то, что тот вытащил его некогда из застенков Оломоуца, он не простил императора за отнятую у Франции свободу. Не испытывая дурных чувств к человеку, оказавшему ему большую услугу, а испытывая даже некоторое влечение к его личности и гению, Лафайет с непобедимым недоверием относился к его так называемому обращению. Он так мало менялся сам, что вовсе не понимал, как могут меняться другие. В настоящее время он считал важным немедленное приведение новой конституции в действие и был готов поверить Наполеону в случае немедленного созыва палат.

Наполеон же, решившись провести Дополнительный акт в жизнь и желая, чтобы предстоящее испытание удалось, ибо успех либеральной партии означал его собственный успех, а его неуспех стал бы триумфом Бурбонов, опасался созыва палат и боялся, что при первых же пушечных выстрелах им не хватит хладнокровия. Он ожидал жестоких военных событий, возможно, переменных успехов и не терял надежды восторжествовать, но только если не начнутся волнения, а правительство сможет со спокойствием взирать на ужасы войны до победного конца. Однако он предвидел, что палата представителей, сформированная в нынешних обстоятельствах, станет собранием всех партий в миниатюре, в один несчастливый день, вероятный даже в предположении окончательной победы, сделается примером разногласий и, возможно, даже попытается вырвать у него меч, которым он будет защищать Францию. Нельзя сказать, что такие опасения были лишены оснований, ибо новые и разобщенные ассамблеи являются, безусловно, скверным подспорьем в войне. Поэтому Наполеон хотел воспользоваться всеми возможными отсрочками, законно вытекавшими из Дополнительного акта, оттянуть созыв палат и обеспечить себе два месяца, чтобы успеть нанести по неприятелю первые удары и, возможно, породить такие события, которые предрешат исход кампании или всей войны. И тогда, когда его влияние на людей и их мужество будут укреплены успехом, созыв палат можно будет осуществить совершенно безопасно.

Размышляя о последующих событиях, которые привели к тому, что намного хуже поражения династии, – к поражению страны, невозможно не считать мнение Наполеона обоснованным. Но Франция питала такое же недоверие к его либеральным намерениям, какое Европа питала к его миролюбию. Помимо бессознательной неприязни к некоторым положениям новой конституции все как будто чувствовали, что она представляет собой лишь пустое обещание, от которого Наполеон отступится после первого же военного успеха. Победить всеобщее недоверие могла только ассамблея, помещенная при правительстве, состязательно обсуждающая с императором государственные дела, внимательно за ним следящая и всегда готовая расстроить его неконституционные затеи. Таково из-за ошибок прошлого было ужасное положение Наполеона: незамедлительный созыв палат означал опасность анархии в тылу, а отказ созывать палаты лишал его общественного доверия, которое только и могло обеспечить ему солдат!

Тогда как внутри страны Наполеона пытались изобразить неисправимым деспотом, ныне прибегшим к хитрости, но всегда готовым вернуться к застарелым привычкам, за границей его изображали свирепым тираном, окруженным такими же свирепыми солдатами, не осмеливающимся и шагу ступить без своих легионов и наводящим ужас, – словом, ненавистным порабощенной им французской нации. Напрасно появлялся он почти ежедневно на площади Карусель на смотрах, где всякий мог к нему приблизиться; на точные рассказы «Монитора» отвечали, что если он где и появляется, то всегда в окружении солдат. Настойчивость подобной лжи начинала воздействовать на общественное мнение Европы и убеждать, что довольно будет разбить 100–200 тысяч мамелюков, чтобы одолеть тирана, а затем Франция сама поспешит избавиться от его тирании. На вторую ложь было так же важно ответить, как и на первую. Немедленный созыв палат, при всех его неудобствах, мог положить конец лживым слухам и внутри страны, и снаружи и доказать, что Наполеон предложил Дополнительный акт всерьез, поскольку предоставляет нации воспользоваться ее правами, не дожидаясь законных сроков, и не боится контакта с ней, ибо окружает себя ее представителями. Оставалась одна трудность: как опередить всенародное голосование и привести конституцию в действие еще до ее принятия. Составили декрет и предварили его вступлением, объясняющим поступки Наполеона его желанием окружить себя представителями нации прежде отъезда в армию. За ловко написанным вступлением следовал сам декрет, который немедленно созывал избирательные коллегии для избрания 629 представителей. Тот же декрет постановлял, что коллегии, получавшие ранее пожизненных председателей, назначаемых императором, выберут их себе сами во время ближайших выборов.

Декрет был издан 30 апреля; Наполеон надеялся, что для выборов хватит одного месяца и избранные представители смогут присоединиться к выборщикам на великой ассамблее Майского поля, назначенной на 26 мая. Одной уступкой не ограничились. Дабы доказать, что нацию ходят ввести во владение всеми ее правами, еще один декрет предоставил коммунам право назначать путем выборов мэров и муниципальных служащих. Мера была применима исключительно к коммунам, в которых мэров назначали префекты, и объяснялась тем, что новые префекты не могут быть достаточно осведомлены о достоинствах своих подчиненных. Поскольку в указанную категорию попадало подавляющее большинство мелких коммун, эта мера позволяла составить муниципальные власти в сельской местности из приверженцев патриотической партии, среди которых должно было оказаться немало приобретателей государственного имущества.

Как ни велико было раздражение оппозиционеров, они вынуждены были притихнуть или хотя бы на несколько дней смешаться вследствие принятия мер, имевших целью столь скорое и честное исполнение Дополнительного акта. Теперь трудно было бы счесть конституцию уловкой и пустым обещанием, выполнение которого будет отложено до мирного времени, а затем будет откладываться бесконечно. Равным образом и Европе было бы трудно изображать свирепым тираном, вынужденным прятаться от людей, человека, который намеревается по собственному почину окружить себя представителями нации. Так Наполеон доказывал и свою искренность, и свою моральную силу.

На сей раз Лафайет был полностью удовлетворен и не скрывал этого. Жозеф предложил ему пэрство; он отказался, сказав, что может принять мандат только от страны и решил избираться от департамента Марна. Бенжамен Констан, со своей стороны, с радостью рассказав Лафайету о победе над нежеланием императора, попросил у него поддержки при какой-нибудь избирательной коллегии, дабы стать членом второй палаты. Лафайет согласился на всё, ибо в ту минуту был не склонен к отказам. Его попросили еще об одной услуге, которую его патриотизм мог оказать без колебаний и которую он с готовностью и оказал.

Кроуфорд, посол Соединенных Штатов в Париже, с которым у Лафайета были дружеские отношения, возвращался в Америку, чтобы сделаться военным министром. Он ехал через Англию, где имел друзей и пользовался доверием. Лафайет уговорил Кроуфорда взять с собой для видных деятелей Англии письма, ратовавшие за мир. Госпожа де Сталь, которую трудно было заподозрить в пристрастии к Наполеону и которая была способна своим умом и блестящей славой оказать некоторое влияние на британских министров, обратилась к ним с настоятельными советами удалиться из коалиции. Наполеон, по ее мнению, является уже не изолированным от нации деспотом, но либеральным монархом, опирающимся на всю Францию. Народ и армия ему преданы, поэтому война может стать ужасной, и в интересах человечности и свободы нужно скорее принять исправившегося Наполеона, связанного сильными институциями и откровенно обратившегося к миру, если не к свободе, нежели проливать потоки крови ради его низвержения без всякой уверенности в успехе. Если его принять, выслушать, поверить и поймать на слове, он даст обещанные мир и свободу. Если его отвергнуть, победит он или будет разгромлен, он уже не примет ни Парижский договор, ни тем более последствий Дополнительного акта. Интересы Европы, человечности и свободы совпадают и требуют мирной политики. Как мы видим, доводы госпожи де Сталь были сколь благовидны, столь и умно преподнесены.

Тогда как конституционная партия вознаграждала Наполеона за уступки горячей поддержкой, в провинциях происходили события довольно важные, особенно в интересах сопротивления иностранным захватчикам, что волновало Наполеона более всего остального. Население Шампани, Бургундии, Лотарингии, Эльзаса, Франш-Конте и Дофине с похвальным рвением готовилось к обороне. Бывшие военные возвращались под знамена, люди с радостью отвечали на призыв вступать в ряды мобильной Национальной гвардии. В то время как столь превосходный дух проявлялся в восточных провинциях, подобный же – и не менее почтенный, – хоть и вдохновленный другими мотивами дух проявлялся в провинциях западных. Действия вандейских вождей, их почти открытые сношения с Англией, появление у берегов английских судов, груженных оружием, а также несколько случаев открытого насилия вызвали чрезвычайное волнение в Нанте, Ванне, Кемпере, Ренне, Мансе и Анжере.

Жители Нанта не могли без содрогания думать о возобновлении гражданской войны. Умы пребывали в брожении, и когда прошел слух об убийстве какого-то старика, честные жители Нанта возмутились и задумали заключить с главными городами пяти департаментов Бретани пакт об альянсе – для оказания взаимной помощи в случае внешней или внутренней опасности – и назвать его Бретонской федерацией в подражание федерации 1790 года[12]. Едва возникнув, столь хорошо отвечавшая обстоятельствам идея захватила всех поголовно, и многие сотни нантцев отправились в Ренн, где зародилась та же мысль и где их с нетерпением ожидали. Гостей приняли с энтузиазмом и радостью, поселили у зажиточных горожан, а нескольким рассудительным гражданам поручили сформулировать пакт, объединявший граждан Бретани против внутренних и внешних врагов. Намерения доблестных бретонцев в этих обстоятельствах были совершенно чисты и свободны от фракционного духа. Они не стремились подчинить себе власти или подавить высшие классы общества, но хотели предотвратить поджоги и убийства со стороны бывших шуанов и воспрепятствовать высадке англичан. Однако господствовавший дух их собраний был весьма либеральным.

Договорились изложить в преамбуле мотивы ассоциации и присоединить к ней несколько уставных статей, уточнявших взаимные обязательства участников. Оговорили, что федераты не станут формировать отдельного от остальных граждан и действующего от своего имени корпуса, с собственной формой, оружием и командирами, а будут вступать в ряды существующей Национальной гвардии. Поскольку эта организация распространена по всей Империи, они всегда смогут найти в ней место и быть полезными всюду, где понадобится предотвратить опасность. Они будут предоставлять себя в распоряжение властей, вступать по их первому зову в летучие или гарнизонные батальоны, а в случае отсутствия гвардии на местах перемещаться в индивидуальном порядке туда, куда призовут их мэры, супрефекты и префекты. Федераты обязывались нести и службу другого порядка, скорее морального, состоявшую в том, чтобы рассеивать, насколько возможно, ложные представления, которыми пытались обмануть простодушных деревенских жителей, и своим примером и словом проповедовать исполнение гражданского долга.

Составив преамбулу и акт, их отдали на рассмотрение префекту. Как видим, власти не принимали ни малейшего участия в этом стихийном движении, вызванном исключительно тревогой самых независимых и честных жителей Бретани.

В Ренн прислали свои депутации большинство городов Бретани, и несколько дней прошло в празднествах, увеселениях и взаимных обещаниях преданности. Скоро в департаментах Нижняя Луара, Морбиган, Финистер, Кот-дю-Нор и Иль-э-Вилен, составлявших старую Бретань, насчитывалось уже более 20 тысяч федератов. Вести об этих начинаниях бретонцев вызвали большой отклик в соседних департаментах, а затем и во всей Франции. Жители Анжу, угрожаемые теми же опасностями, что и бретонцы, решили последовать их примеру. Бургундия, вдохновленная ненавистью не к шуанам, а к русским, австрийцам и пруссакам, собрала своих депутатов в Дижоне, и они подписали пакт федерации, попросту приняв текст бретонцев. Лотарингия, Франш-Конте, ЛионнJ и Дофине готовились поступить так же.

При таком движении в провинциях Париж не мог остаться безучастным. Но в Париже имелось несколько Парижей. В то время как высшие классы сожалели о Бурбонах, а средние – о мире, жители предместий, одинаково ненавидевшие и дворян с попами, и чужеземцев, по-прежнему сожалели, что в 1814 году им не дали ружей для защиты столицы. Наряду с запятнавшими себя в беспорядках 1793 года в Париже находились и искренне настроенные патриотичные молодые люди, и храбрые отставные военные; они побуждали жителей предместий брать пример с жителей Бретани и Бургундии. Движение началось в Сен-Марсо и Сент-Антуане и вскоре перекинулось на остальные предместья. Парижане приняли акт бретонцев, но захотели написать собственную преамбулу, как делали и в других местах, ибо каждый хотел, в точности принимая основную часть, мотивировать ее на свой лад, сообразно чувствам своей провинции. Федераты Парижа обратились к Наполеону и попросили, чтобы он принял их, провел смотр и разрешил зачитать адрес.

Наполеон без малейших колебаний разрешил федерации и даже содействовал им, найдя их полезными для поддержки общественного духа против роялистов в Лионе, Марселе, Бордо, Нанте и Ренне и не менее полезными в Париже для содействия обороне столицы. Последний пункт в его глазах был самым важным.

Он поручил генералу Даррико организовать федератов под наименованием тиральеров, придать их гвардии Парижа и в таковом качестве поручить внешнюю оборону столицы. Наполеон согласился также провести в один из воскресных дней смотр и выслушать адрес, которые они желали ему представить. Он решил в тот же день провести смотр злополучного 10-го линейного полка, сражавшегося за Бурбонов. Особые обстоятельства, в которых оказался 10-й, удержали его несколько лишних дней на службе королю. Наполеон повелел полку явиться в Париж, решив провести смотр и обратиться к солдатам со словами, которые найдут отклик в их сердцах.

Четырнадцатого мая, в воскресенье, назначенное Наполеоном для смотра федератов и 10-го полка, весь двор выказал величайшее недовольство такой двойной смелостью. Те, кто сожалел о попустительстве Наполеона революционной партии, пришли в негодование и стали говорить у него за спиной, что император связывается со сбродом и скоро будет невозможно оставаться с ним рядом. Напротив, те, кто был предан Наполеону и не искал фальшивых предлогов, чтобы от него удалиться, были всерьез напуганы, что он появится перед 10-м полком, в рядах которого, по слухам, вызревал план покушения на его жизнь.

Не придавая значения ни фальшивым стонам одних, ни преувеличенным страхам других, Наполеон вышел во двор Тюильри и начал смотр. Перед ним выстроились несколько тысяч федератов – без мундиров, весьма скверно одетых, но в большинстве своем старых закаленных солдат с энергичным выражением на загорелых лицах. Несколько раз Наполеон оборачивался к своему окружению и с насмешкой над разборчивостью некоторых из них с улыбкой произносил: «Вот такие соратники мне и нужны, они будут насмерть стоять под стенами Парижа». Затем он терпеливо выслушал речь оратора федератов.

«Сир, – сказал тот, – мы приняли Бурбонов с холодностью, потому что они стали чужими Франции и потому что нам не нравятся короли, навязанные иностранцами. Вас мы встретили с энтузиазмом, потому что вы человек из народа и защитник родины и потому что мы ждем от вас славной независимости и благоразумной свободы. Вы обеспечите эти драгоценные блага, навсегда освятите права народа и будете править с помощью конституции и законов. Мы пришли предложить вам для обороны столицы наши руки, нашу храбрость и нашу кровь.

Большинство из нас участвовали под вашим командованием в войнах за свободу и в войнах за славу; почти все мы – старые защитники родины; родина должна с доверием вручить оружие тем, кто проливал за нее свою кровь. Дайте нам ружья, сир; мы клянемся сражаться только за родину и за вас. Мы не станем орудиями партий и не будем служить никаким группам. Мы услышали призыв родины, мы пришли на зов нашего государя;

этим всё сказано; вы знаете, чего от нас ждать. Как граждане мы повинуемся суду и законам; как солдаты мы будем повиноваться командирам. Мы хотим сохранить честь нации и не пустим врага в столицу, если над ней нависнет новая угроза».

Император отвечал такими словами: «Я вернулся, потому что рассчитывал на жителей городов и сёл и на солдат армии, любовь которых к родине мне известна. Вы оправдали мое доверие. Я принимаю ваше предложение и дам вам ружья. Руководить вами я поставлю офицеров, покрытых почетными ранами и привыкших обращать неприятеля в бегство. Ваши крепкие руки, привычные к тяжелому труду, как никакие другие пригодны к обращению с оружием. Что до смелости, вы же французы! Вы станете дозорными Национальной гвардии. Мне не придется тревожиться за столицу, если ее оборона будет поручена Национальной гвардии и вам. Солдаты федерации, я очень рад вас видеть! Я верю в вас. Да здравствует нация!»

После этого краткого приветствия федераты прошли перед Наполеоном строем. Если судить о людях только по внешнему виду, впечатление они производили печальное. Тяжело было видеть, что некогда могущественный, гордый и окруженный прекрасными войсками император вынужден ныне прибегать к защитникам без формы и без ружей. Конечно, эти солдаты стоили многих, и Наполеон правильно делал, что принимал их; но что сказать о политике, которая довела его до такой крайности?

После смотра федератов Наполеон направился к 10-му линейному полку, построил его в каре и, спешившись, сам встал в центре. Кучка встревоженных офицеров теснилась вокруг него; он приказал им удалиться, оставив при себе только двух-трех адъютантов, и звонким голосом обратился к полку герцога Ангулемского с такими словами:

«Солдаты 10-го полка, вы единственные решились стрелять по трехцветному знамени, священному знамени наших побед, которое мы пронесли через все столицы. За такое преступление я должен вычеркнуть ваш номер из армейских списков и навсегда удалить вас из рядов армии. Но я хочу верить, что вас вовлекли командиры и вина за ваше недостойное поведение лежит не на вас, а на них. Я дам вам других, лучших командиров и пошлю вас в авангард. Вы будете всюду, где прозвучит хоть один выстрел, и, когда вы смоете ваш позор кровью, я верну вам ваши знамена. Надеюсь, в скором времени вы вновь будете достойны носить их».

Солдаты, которым Наполеон сказал так мало приятного, разразились неистовыми криками «Да здравствует Император!». Протягивая к нему руки, они говорили, что следовали за офицерами вынужденно; что показали свои подлинные чувства, как только освободились; что выкажут себя не хуже других солдат, куда бы их ни поставили. Никто и не думал стрелять в Наполеона, он слышал только воодушевленные возгласы и изъявления преданности. Ведь чтобы завладеть людьми и повести их к великим целям, нужно не льстить им, а обратиться с энергичными словами.

Именно так вел себя Наполеон в ту минуту и в отношении общественного духа и, дабы придать ему силы, принял решение оглашать всю правду. Если раньше он скрывал всё, то теперь он не скрывал ничего и позволял публиковать статьи из иностранных газет, где разнузданно нападали на него лично и выказывали безумную ненависть к Франции.

Теперь Франция могла ясно понять, что изгнание Бурбонов и восстановление Наполеона, вернув ей некоторые гарантии в отношении социальных принципов 1789 года и сомнения в отношении свободы, будут стоить еще и жестокого кровопролития. Между тем, французам же и надлежало поддержать то, что они допустили. Добрые граждане, которые хотели любой ценой остановить Наполеона между Каннами и Парижем, потому что думали, что при Бурбонах легче добиться свободы и сохранить мир, теперь, когда Наполеон заявил о своих благоразумных намерениях, стали думать, что нужно всячески поддержать его, дабы избавить себя от опасности и позора контрреволюции, произведенной иностранными штыками.

В то время как во Франции старались придать войне национальный характер, в Европе опасались, что такой она и сделается, и начали задумываться о своих дальнейших планах. Послания Наполеона продолжали отвергать, остановили еще одного гонца из Парижа. После ареста Флао, посланного в Вену возвестить о восстановлении Империи, Французский кабинет задумал послать нового вестника. Это был Стассар, бельгиец по происхождению, состоявший на службе у Марии Луизы, а после возвращения принцессы в Австрию ставший одним из камергеров императора Франца и оказавшийся в Париже проездом по частным делам. Такой человек имел на пересечение границы шансы, каких не было ни у кого другого. Ему вручили два письма: от Коленкура для Меттерниха и от Наполеона для императора Франца. В них речь шла уже не о мире и войне, то есть не о политике, но о священных семейных правах, правах мужа на жену и отца на сына. Обращаясь прямо к тестю, Наполеон требовал вернуть ему жену или хотя бы сына, отнимать которого у него не имели никакого законного права. Коленкур добавлял кое-какие размышления насчет странного запрета дипломатических сношений, на котором настаивали с таким упорством, и мимоходом напоминал о неоднократно повторявшемся предложении сохранить мир на условиях Парижского договора.

Стассар оказался более удачлив, чем предыдущие курьеры. В конце апреля он добрался до Линца, но там был всё же задержан под предлогом неисправности паспортов и вынужден сдать депеши, которые отправили в Вену и положили на стол конгресса. Чтение перехваченных писем не тронуло членов конгресса и не сообщило им ничего нового. Однако никто из них уже не выказывал расположений, вдохновивших их 13 марта на подписание злополучной декларации против Наполеона, а оценка, данная ей во Франции и Англии, их задела. Так что участники конгресса подумывали выступить с другой декларацией, не более миролюбивой, но менее жесткой по форме и более продуманной. Они также хотели ответить английской оппозиции, утверждавшей, что воевать хотят только ради Бурбонов, и в то же время успокоить умы во Франции и помешать тому, чтобы война для нее превратилась в национальную. Последний мотив был определяющим, ибо, хотя английские и германские газеты и старались изображать Наполеона опиравшимся только на армию, европейская публика начинала понимать, что с ним связаны не только многочисленные интересы, но и искренняя убежденность людей, возмущенных притязанием навязать Франции иностранное правление. Поэтому на конгрессе и пытались составить новую декларацию, отвечавшую всем потребностям положения: подыскивали приемлемые выражения, подтверждавшие, что державы не желают вмешиваться в управление Францией, навязывать ей какого-либо монарха или систему институций, а хотят только исключения, в интересах всеобщего покоя, единственного человека, потому что продолжительный опыт доказал, что всеобщий покой с этим человеком невозможен. Исключение одного государя, когда возможны лишь двое, и означало навязывание второго, но авторам декларации удалось примирить эти идеи с международным правом, а чтобы справиться с главным возражением британского парламента, Бурбонов они даже не упомянули.

Договор от 25 марта, ратифицированный всеми дворами, вернулся в Вену, только Англия добавила к статье 8-й оговорку, гласившую, что державы, не имея ничего против Бурбонов, ставят главной и даже единственной целью сохранение общей безопасности в Европе, которой угрожает присутствие Наполеона на французском троне. Следовало ответить на оговорку и сказать, в какой мере она принята, что предоставляло возможность сообщаться между кабинетами частными депешами, объясняться с меньшей, нежели в европейской декларации, торжественностью и лучше обозначать нюансы благодаря большему простору и непринужденности в языке. Вследствие чего лорду Кланкарти[13] поручили адресовать лорду Каслри депешу, дабы заявить Сент-Джеймскому кабинету, что конгресс полностью принимает оговорку к статье 8-й, ибо понимает эту статью так же, как Англия. Лорд Кланкарти заканчивал свою депешу уведомлением о том, что сообщил ее содержание главным послам различных кабинетов, дабы быть уверенным, что точно передал их мысль, и они единодушно ее одобрили и разрешили ему объявить об этом.

Пока в Вене приводили к согласию сторонников войны за Бурбонов, и тех, кто хотел добиться только удаления Наполеона, оппозиция вынудила объясниться британское правительство: кабинет признался в политике войны, и ему удалось вовлечь в нее парламент.

С этой минуты Лондон от лица всей Европы объявил нам войну, и, к несчастью, в это самое время она фактически началась в Италии. Покидая Портоферрайо, Наполеон отправил Мюрату послание, предупредив о своем отъезде с Эльбы и поручив написать в Вену и возвестить о его решимости придерживаться Парижского договора. Он, как мы уже знаем, советовал Мюрату не начинать военных действий первым и если давать сражение, то скорее на Гарильяно, нежели на По. Советы были достойны того, кто их дал, но превышали меру разумения того, кто их получил. При известии о благополучной высадке Наполеона и его вступлении в Гренобль голова Мюрата пошла кругом. Он не сомневался в триумфе шурина и, в возбуждении забывая об австрийцах, терзался страхом, что Италия вернется под императорский скипетр столь же быстро, как Франция, и железная корона вновь ускользнет от него, ибо несчастный мечтал не только сохранить Неаполитанское королевство, но и удвоить или утроить его размеры. И Мюрат не последовал ни одному из благоразумных советов Наполеона. Вначале, при известии о его отъезде, он не отправил в Вену послания и прибег к привычной скрытности. Он вызвал послов Австрии и Англии и объявил, что абсолютно ничего не знает о покушении своего шурина (что было бессмысленной ложью, ибо никто не поверил в его неосведомленность, и лучше было признать правду, чтобы иметь случай известить Австрию и Англию, что их интересы не пострадают).

Затем, когда в успехе Наполеона не осталось сомнений, Мюрат решил не держаться более в удалении от австрийцев на юге полуострова, но тотчас завладеть всей Италией и провозгласить себя ее королем прежде, чем Империя будет восстановлена по обе стороны Альп. Он принял решение выдвигаться немедля, под различными предлогами, которые не должны были слишком смутить Австрию и Англию: он желал обманывать их как можно дольше. Перед этим Мюрат занял Марке в отместку за то, что папа не захотел признать его, и, исходя из этого прецедента, задумал выдвинуть значительные силы к берегам По, заявив Австрии и Англии, что в настоящих обстоятельствах считает должным передвинуться к линии перемирия 1814 года (когда решили, что австрийцы займут левый берег По, а неаполитанцы – правый). Подобное предложение было приемлемо, если Мюрат оставался союзником коалиции против Франции. Он не сказал ничего, что противоречило бы такому предположению, и даже представил англичанам обнадеживающие заверения. Прежде чем отправляться в армию, он поручил регентство своей жене, которая всеми силами пыталась отвратить мужа от безрассудной затеи; но Мюрат не посчитался с ее советами, наделил ее самыми широкими полномочиями и оставил 10 тысяч солдат для охраны Неаполя, что было нелишней предосторожностью при умонастроениях в стране, но могло стать решающим доводом как раз против выдвижения и для сосредоточения сил за Гарильяно. Мюрат располагал примерно 50 тысячами человек, превосходно снаряженных, но лишившихся французских офицеров, которые оставили неаполитанскую службу из неприязни или повиновавшись отозвавшему их ордонансу Людовика XVIII.

Это первое и достойное сожаления разделение неаполитанских сил стало не единственным. Еще одну колонну Мюрат отправил через Римское государство в Тоскану, чтобы вытеснить из нее австрийского генерала Нугента. Колонна насчитывала 7–8 тысяч неаполитанцев, имела приказ пройти в виду Рима, направиться через Витербо и Ареццо на Флоренцию и воссоединиться с главной армией в Болонье. Появление вооруженной силы близ Ватикана не могло понравиться папе и успокоить его на предмет намерений неаполитанского двора, а потому Мюрат послал к нему генерала Кампана с заверениями в преданности Святому престолу и просьбой оставаться в Риме: новоявленный итальянский король желал во всем подражать Наполеону и располагать в своих землях умиротворенным, почитаемым, богато наделенным и по видимости независимым главой католической Церкви. Но Пия VII нелегко было убедить: отказавшись быть подданным нового Карла Великого, он тем более не хотел делаться подданным мелкого итальянского князька. Не выказав интереса к заверениям Мюрата, папа вместе с большинством кардиналов покинул свою столицу, а за ним последовали все видные лица, находившиеся в Риме: испанский король Карл IV, его жена, князь Мира и королева Этрурии. Все они удалились в Геную. Остальные итальянские дворы последовали их примеру. Великий герцог Тосканский отправился в Ливорно, где ему была обеспечена поддержка англичан; король Сардинии удалился за двором понтифика в Геную, где находился лорд Бентинк.

Неаполитанские войска, двигавшиеся в Тоскану, прошли под стенами Рима и направились на Флоренцию через Ареццо. Мюрат с главным корпусом двигался через Анкону и Римини, не переставая заверять в своих миролюбивых намерениях австрийцев и англичан. Он не уставал повторять, что, перемещаясь на По, хочет только придвинуться к границам перемирия 1814 года, что было с его стороны скорее намеком на альянс, нежели угрозой.

Однако такого рода комедия не могла продолжаться долго, и несчастному Мюрату скоро пришлось бы объясниться и явить взорам Италии корону, которую он притязал надеть на свою голову. Наполеон слал Мюрату одно послание за другим, надеясь его утихомирить, и наконец отправил к нему генерала Бельяра, превосходного советника как в политическом, так и в военном отношении. Но послания императора не догоняли Мюрата в пути, и он руководствовался только молвой и письмами Жозефа, который присылал ему из Швейцарии известия о триумфальном шествии Наполеона и горячо убеждал примкнуть к делу Франции.

Придя в Анкону, Мюрат узнал, что Наполеон уже миновал Лион, а французская армия переходит на его сторону всюду, где он появляется, и потому успех его уже не вызывает сомнений. Эти известия произвели на Мюрата магическое действие. Он тотчас увидел Наполеона вновь воссевшим на трон, протянувшим руку к Италии и изгоняющим из нее австрийцев с такой же быстротой, с какой он изгнал Бурбонов из Франции. Из своих видений Мюрат заключил, что не должен дать себя опередить, должен сам изгнать из Италии австрийцев, занять их место и предложить себя Наполеону в качестве соратника, располагающего двадцатью миллионами итальянцев, которого уже не так просто лишить владений ради принца Евгения. Беспокойство Мюрата усиливалось еще и по причине соседства австрийцев, которые занимали Папскую область и встреча с которыми предстояла ему по выходе из Марке. Ему приходилось либо остановиться на границе области и дожидаться событий, либо немедленно обнаружить свои притязания и атаковать австрийцев.

Между Мюратом и тремя сопровождавшими его министрами состоялся совет. Все трое умоляли его выждать и не бросать вызов державам коалиции. Ведь до сих пор он не предпринял ничего, чего нельзя было бы оправдать в глазах Австрии и Англии. Он еще мог в безопасности дождаться исхода событий во Франции, не скомпрометировав ни себя, ни Наполеона и не перенеся театра военных действий, если дойдет до войны, в чрезмерное отдаление от Неаполя. Доводов в пользу выжидательной позиции было более чем достаточно. Но Мюрат считал успех Наполеона во Франции столь же верным, как и в Италии, и ему виделось, что едва Империя восстановится в Париже, как она тотчас восстановится и в Милане, а принц Евгений вновь сделается вице-королем. Последнее предположение очень мучило Мюрата, и он хотел явить себя Наполеону, обладая двумя титулами: того, кто изгнал австрийцев из Италии, и того, кто фактически стал ее обладателем.

Тем временем, пока его министры прилагали величайшие усилия, убеждая его не начинать военных действий, и, казалось, даже поколебали его решимость, Мюрат вдруг получил от Жозефа еще одно письмо. Возвещая ему о последних успехах Наполеона, он заклинал Мюрата примкнуть к императору, содействовать ему в Италии оружием и политикой и в то же время успокоить австрийцев, дабы оторвать их от коалиции. А затем добавлял такие злосчастные слова: «Говорите и действуйте, как подскажет вам сердце; идите в Альпы, но не заходите дальше». Очевидно, Жозеф не знал, что австрийцы были уже на правом берегу По, и считал, что они, как в 1814 году, остаются на левом берегу, что позволяло, не столкнувшись с ними, дойти до подножия Альп. Очевидно и то, что совет идти в Альпы, но не заходить дальше был не столько побуждением, сколько пожеланием не нарушать границу Франции. К несчастью, Мюрат учел только совет идти в Альпы и захотел немедленно завладеть всей Италией. Не слушая более своих министров, он перешел границу Папской области и оттеснил авангарды австрийской конницы на Чезену. Малочисленные австрийцы под командованием генерала Бианки не могли противостоять армии в сорок с лишним тысяч человек и в правильном порядке отступили на дорогу в Болонью. Потери с обеих сторон были незначительны.

Тридцать первого марта Мюрат собственноручно возложил себе на голову корону Италии. В тот же день он обнародовал в Римини напыщенную прокламацию, призвав итальянцев к независимости и пообещав им объединить Италию, но ничего не говоря ни о Наполеоне, ни о Франции по двум довольно мелочным причинам: чтобы не встревожить англичан и чтобы не напоминать о вице-королевстве принца Евгения. Расчет Мюрата был неверен, ибо после разрыва с австрийцами попытки выгадать время с англичанами стали химерой, а еще одной химерой было желание в тот момент создать чисто итальянскую партию, которая не была бы ни австрийской, ни французской.

Прокламация, оставшаяся без отклика, сделалась первой и досадной неудачей. Она воспламенила несколько молодых голов, но оставила равнодушной нацию, которая не видела в поведении Мюрата ничего хорошего. Мюрат выдвинулся к Болонье, собрал немногочисленных сторонников, попытался составить там правительство, но не встретил значительного содействия. В густонаселенной и просвещенной Болонье, где бродил дух итальянского патриотизма, он мог бы найти себе сторонников, готовых ему послужить, хоть и вызвал уже недовольство, слишком явно показав свои личные цели. Однако он не подумал запастись ружьями и даже если бы возбудил настоящий энтузиазм, за неимением оружия таковой остался бы бесплодным.

Пробыв в Болонье два-три дня, Мюрат продолжил движение на Модену и Парму, планируя перейти через По и двинуться в Милан, что означало весьма своеобразное исполнение рекомендаций Наполеона и даже Жозефа, советовавших не задевать австрийцев. Последние отступили, начали концентрироваться, и на Панаро перед Моденой дали кровопролитный бой, который обошелся каждой из сторон примерно в восемьсот человек. Неаполитанцы показали себя превосходно и вступили в Модену. Австрийцы были еще не в состоянии перейти в наступление, отошли за По и стали ждать подкреплений.

Совершив ошибку и напав на австрийцев, вместо того чтобы остаться в Марке и сосредоточить армию перед Абруццо, Мюрат располагал лишь одним средством исправить эту ошибку – отозвать войска, посланные в Тоскану, двинуться на Парму, Пьяченцу и Павию во главе 50 тысяч солдат и оттуда передвинуться в Милан, перейдя через По в его верховьях. Так он обошел бы австрийские посты, установленные в нижнем течении реки, и потряс воображение населения, вступив в столицу Ломбардии. Такая мысль, конечно, приходила ему в голову, но Мюрат не мог не примешивать интриги к безрассудствам и пытался сохранить сообщение с лордом Бентинком. Он непрестанно твердил лорду, что извлек меч из ножен только потому, что австрийцы повели себя нелояльно и затеяли козни против обещанной ему короны, и если Англия будет с ним добросовестна, он тоже будет добросовестен с нею. Когда лорду Бентинку, несмотря на его совершенную прямоту, хватило ума сказать, что для начала Мюрат, чтобы ему поверили, должен уважать земли короля Сардинии, тот оказался настолько наивен, что остановился и повернул обратно. Отказавшись перейти через По выше Пьяченцы, где сделать это было проще, а австрийцев было меньше, Мюрат вернулся к Болонье, чтобы предпринять переправу в окрестностях Феррары.

Восьмого апреля он попытался атаковать Оккиобелло и, потеряв много людей, был вынужден отказаться от переправы. Тогда Мюрат вернулся в Папскую область, не зная что делать дальше: не решаясь идти в Пьемонт из-за англичан; не имея сил форсировать По из-за австрийцев; провозгласив себя итальянским королем и не получив ни одного народного приветствия в подтверждение этой самовольной инвеституры; не имея сил ни наступать, ни обороняться. Несчастный был морально раздавлен еще прежде, чем оказался разгромлен материально. Тогда он вспомнил, хоть и слишком поздно, о благоразумных советах шурина и захотел вернуться через Марке на дорогу в Абруццо, дабы дать на Гарильяно решающее сражение, которого Наполеон советовал ему по возможности избегать. Он отступил через Чезену и Римини, но австрийцы, успевшие сконцентрироваться, начали преследовать его во главе с генералами Бианки и Нейпергом, так что было весьма сомнительно, что Мюрат сможет вернуться в Капую и Неаполь, не дав боя. Исполняя наитруднейшее отступление, он ежедневно давал арьергардные бои, в которых поддерживал неаполитанских солдат личной доблестью, но которые постоянно заканчивались потерей спорного участка. Деморализация и дезертирство ослабили его ряды.

Прибыв в Толентино и получив в свое распоряжение наибольшую часть войск, Мюрат решил прояснить свою участь в отчаянной схватке. Сражение было долгим, и неаполитанцы показали себя превосходно. Мюрат совершал такие усилия, бросаясь в гущу неприятельских батальонов и за неимением победы ища смерти, что в какой-то миг даже блеснула надежда на успех. Но подошел Нейперг со свежими войсками, и Мюрат уступил численному превосходству австрийской армии. Неаполитанцы отступили дорогой на Фермо и Пескару, но один австрийский корпус, совершив фланговое движение, вынудил их вернуться на прямую дорогу в Неаполь. Мюрат при каждой встрече старался сдерживать неприятеля, но после битвы в Толентино его солдаты дезертировали тысячами, и вскоре у него оставалось не более 10–12 тысяч человек. Чтобы не попасть в плен к австрийцам, он поручил остатки своей армии барону Караскозе и тайно вернулся в Неаполь. Будучи весьма неприветливо встречен королевой, Мюрат сказал Каролине такие горестные слова: «Мадам, не удивляйтесь, что я жив, ибо я сделал всё возможное, чтобы умереть». Несчастный говорил правду. Он вел себя героически, но ничто не может заменить главе государства политический ум.

Мюрат отплыл в Прованс, а его жена повела с англичанами и австрийцами переговоры о сдаче Неаполя. Главным условием капитуляции стало, естественно, полное оставление Неаполитанского королевства этой ветвью семьи Бонапартов, а ее неизбежным следствием – скорая реставрация Бурбонов. Для себя и для детей Каролина просила только свободы, но это условие, как и многие другие, союзники нарушили и препроводили сестру Наполеона в Триест. Двадцатого мая в Неаполе всё было кончено.

Так завершилось правление Мюрата. Его жизни, несколько месяцев спустя, суждено было окончиться еще печальнее. Этот одаренный блестящими воинскими качествами, храбрый до героизма, превосходный кавалерийский генерал, добрый, великодушный и неглупый человек был болен желанием царствовать и от него погиб. Эта моральная чума превратила однажды превосходное сердце Мюрата в сердце неверное, почти вероломное, а его самого – в гибельного для Франции союзника, ибо, по мнению Наполеона, Мюрат погубил Францию дважды: оставив ее в 1814 году и вернувшись к ней слишком рано в 1815-м. Нужно сказать, что суровость суждения, несомненно, преувеличена, ибо значение Мюрата было не настолько велико, чтобы он мог погубить Францию.

Война в Италии закончилась к середине мая, и австрийцы могли свободно передвинуть основные силы к нашим границам. Туда направлялись все армии Европы. Помимо того, что австрийцы могли подвести 70 тысяч солдат к Вару и Мон-Сени, к Рейну двигались 40 тысяч баварцев, 20 тысяч вюртембержцев, 10 тысяч баденцев и 10 тысяч германцев из мелких княжеств. За ними следовали русские: 80 тысяч уже дошли до Праги, еще 70 пересекали Польшу. Пруссаки Блюхера в количестве 120 тысяч стояли лагерем между Самброй и Мёзом; прусские резервы стояли на Одере. Наконец, 100 тысяч англичан, ганноверцев, голландцев, объединившихся с бельгийцами, и северных германцев сосредоточивались вокруг Брюсселя под командованием Веллингтона. К концу июня на территорию Франции намеревались вторгнуться 450 тысяч солдат, не считая русских и прусских резервов. Англичане выделили субсидию в 5 миллионов фунтов стерлингов для России, Пруссии и Австрии, 2,5 миллиона для мелких германских князей и миллион для 2-й русской армии; всего – 8,5 миллиона фунтов стерлингов.

Европейские правительства были настроены самым решительным образом, хотя их народы испытывали к Франции уже меньшую враждебность. Англичанам не хотелось, чтобы ради восстановления Бурбонов нарушали их торговлю и увековечивали подоходный налог; германцы, разочарованные в надеждах на свободу, разграбленные, как саксонцы, и уставшие от расходов на войну, не особенно радовались ее возобновлению. Бельгийцы сожалели о французах, с тех пор как им приходилось терпеть у себя голландцев, англичан и пруссаков. Австрийцы были крайне недовольны преобладанием русских. Все эти чувства разделяли жителей Европы, и теперь они переносили на собравшихся в Вене властителей часть ненависти, какую годом ранее питали к Наполеону.

Государи же были разгневаны как никогда и не могли простить Наполеону того, что он отвлек их от пиршества тщеславия, устроенного в Вене. Их армии, хоть и обреченные снова сражаться, разделяли их чувства. Прусская армия, как мы уже сказали, превосходила в крайностях все остальные. Прусские офицеры в Льеже, задетые отношением местных жителей, нередко совершали насилие над бельгийцами, считавшимися друзьями французов, и возвещали, что на сей раз не оставят от французских провинций камня на камне. Они грозили истреблять даже женщин и стариков, но, к счастью, неспособны были сдержать свои жестокие обещания. Стычки с саксонцами случались каждый день. Газеты на берегах Рейна продолжали вести самые безумные речи. Бурбоны, говорили они, не смогли править; но Наполеон правит слишком хорошо, ибо за два месяца он извлек из Франции больше ресурсов, чем Бурбоны за год. Поэтому не нужны ни он, ни они. Нужно дать Франции дюжину королей, а единого императора приберечь для германцев; нужно отобрать у нее Эльзас и Лотарингию, а государственное имущество употребить на дотации германским солдатам, чтобы возместить расходы на предстоящую войну. И не нужно слушать никаких предложений Франции, если только она в знак покорности не отдаст Лилль, Мец и Страсбург!

Французские эмигранты в Генте продолжали переписываться с Веллингтоном и Блюхером, сообщая им обо всем, что узнавали из Франции, и горячо обсуждая важный вопрос о новом восстании в Вандее. Веллингтон, внимательно следивший за военными приготовлениями Наполеона, хотел, чтобы ему причинили серьезные неприятности, начав восстание на обоих берегах Луары. Даже если удастся отвлечь таким способом лишь 15–20 тысяч человек, которых Наполеону придется удержать между Нантом и Ла-Рошелью в то время, как начнутся военные действия между Мобёжем и Шарлеруа, это станет большим облегчением для тех, кому придется принять на себя первый удар французской армии. Однако вандейские вожди, находя пыл местных жителей недостаточным, предпочитали не опережать союзников и дождаться, пока те не притянут к себе все силы Франции. Веллингтон настоял, чтобы в Вандею отправили маркиза Ларошжаклена подать сигнал к восстанию, и обещал прислать в помощь вандейцам английские корабли с оружием и боеприпасами.

Вот такая зловещая картина разворачивалась на глазах Наполеона во второй половине мая. Трудно передать, до какой степени он был удручен катастрофой Мюрата. При виде падения зятя, всегда внушавшего ему антипатию своим легкомыслием, но столь искусно руководившего его кавалерией на полях сражений Европы и бывшего одним из его старейших товарищей по оружию, Наполеона охватила глубокая жалость и сумрачная озабоченность, которую он тщетно пытался скрыть и которую его друзья обнаруживали помимо его воли. Хотя Наполеон и был недоволен Мюратом, но отправил к нему доверенного человека, поручив доставить соболезнования, дать почувствовать, сколь многочисленны и серьезны его ошибки, и обязать остаться на некоторое время между Марселем и Тулоном в том месте, какое он найдет для себя приемлемым. В самом деле, не время было показывать парижанам побежденного короля Неаполитанского и радовать врагов Империи видом жертвы, предвещавшей в их глазах жертву более великую и более ненавистную.

Роялисты, казалось, угадывали, что было у Наполеона на душе, и испытывали чрезвычайную радость. Для них конец Мюрата стал прообразом падения Наполеона. Они не отдавали себе отчета в разнице и замечали не без основания, что хотя Наполеон и французская армия намного превосходят Мюрата, но Веллингтон, Блюхер, Шварценберг и 500 тысяч солдат, которыми они командуют, не менее превосходят генерала Бианки и австрийскую армию Толентино. Пользуясь предоставленной свободой, роялисты во весь голос говорили о том, что предвещает падение Мюрата, писали об этом в своих листках, суетились, волновались, особенно в Марселе, Тулузе и Бордо, и начинали формировать в Вандее соединения, которые должны были в скором времени взяться за оружие.

Наполеон всё подмечал и видел средство исправить положение только в том, чтобы быстрее начать войну и повести ее стремительно и мощно. Подлинный и единственный ресурс он видел в скорейшем нанесении удара по части союзных войск, находившихся в пределах досягаемости, и думал воспользоваться удаленностью одной из двух неприятельских колонн, колонны князя Шварценберга, и внезапно обрушиться на Блюхера и Веллингтона, расположившихся у северной границы Франции. Он обдумывал один из самых глубоких планов в жизни и если обретал надежду, то только погружаясь в свои замыслы и замечая, сколько возможностей оставляет его военной прозорливости недальновидность врагов. Наполеон был уверен, что стоит ему одержать одну победу, вроде тех, что он во множестве одерживал ранее, и роялисты угомонятся, Европа, ныне глухая к его предложениям, прислушается, а трудности, с которыми сталкивается его правление, сгладятся. И потому он денно и нощно трудился, подготавливая армию в 150 тысяч человек между Парижем и Мобёжем, чтобы обрушить ее, как дубину, на голову англичан и пруссаков, расположившихся у границы. По этой причине ему не терпелось уехать, и, по завершении голосования за новую конституцию, выборов и созыва палат, он рассчитывал покинуть Париж и отправиться во Фландрию, дабы за два-три дня решить свою собственную участь и участь мира.

Никогда Наполеон не трудился активнее и плодотворнее. Элитные батальоны национальных гвардейцев формировались с необычайной легкостью, особенно в пограничных провинциях, и Наполеон уже был уверен, что одни эти провинции дадут ему не менее 150 тысяч человек. Он направлял эти батальоны к крепостям, выдавая солдатам только блузы с цветным воротом и старые ружья, которые им предстояло починить на досуге в гарнизонах.

Набор в действующую армию продвигался не столь успешно. Призыв бывших солдат не дал того, что обещал. Многие из них предпочли служить в мобильной гвардии, потому что служба в ней была ограничена в отношении длительности и перемещений. Иные женились, третьи, принадлежа к классам 1813–1814 годов, не питали склонности к войне, в которой познали одни поражения. По всем этим причинам вместо 90 тысяч солдат из 150 тысяч дезертировавших в 1814 году, приходилось рассчитывать только на 70 тысяч, 58 тысяч из которых уже вернулись, а 12 были на подходе. Прибавив их к 180 тысячам действительного состава и 50 тысячам отпускников, полностью повиновавшихся призыву, можно было получить около 300 тысяч солдат, в том числе 200–210 тысяч в боевых батальонах и около 100 тысяч в сборных пунктах и в глубине страны. При масштабах грозившей Франции опасности этого было недостаточно.

Наполеон решил призвать конскриптов 1815 года. Для тех из них, кто не был задействован в 1814 году, требовался закон, составлением которого в настоящую минуту занимались, дабы представить его затем на рассмотрение палатам. При вычете всевозможных потерь от конскрипции 1815 года можно было рассчитывать на 112 тысяч человек, в том числе 45 тысяч, подлежавших немедленному призыву. Так действующая армия могла дорасти до 412 тысяч человек, включая негодных к строевой службе. Численность мобильных гвардейцев Наполеон надеялся довести до 200 тысяч, а с прибавлением к ним 25 тысяч моряков, направленных в Париж и в Лион, 20 тысяч федератов в Париже и 10 тысяч в Лионе Франция должна была получить для обороны достаточно ресурсов. Оставалась, наконец, еще одна возможность, о которой Наполеон уже подумывал. Он хотел попросить собравшиеся палаты объявить чрезвычайный призыв в 150 тысяч человек. Тогда он получил бы около 800 тысяч солдат и при единстве властей и чрезвычайных усилиях можно было попытаться спасти Францию.

В настоящее время Наполеон располагал только 300 тысячами солдат действующей армии и более чем 200 тысячами отборных национальных гвардейцев, занимавших крепости и проходы на границах. Он предписал затребовать 45 тысяч конскриптов 1815 года, что должно было предоставить 250 тысяч солдат; такая сила под его командованием могла нанести первый и ужасный удар. Но сама по себе эта сила могла быть готова не ранее середины июня.

Наполеон трудился неустанно, собирая и организуя войска, и писал с этой целью до ста пятидесяти писем в день. То нужно было отослать в боевые батальоны 100–200 рекрутов, оставшихся в сборном пункте, то кавалерийским полкам не хватало лошадей или хватало лошадей, но недоставало людей или амуниции. С удивительной точностью помня обо всех мелочах, Наполеон отдавал распоряжения и следил за их выполнением, рассылая во все стороны офицеров, тотчас по возвращении выслушивал их отчеты и тут же вновь отсылал. Он уже отправил из крепостей, куда стекались гвардейцы, третьи батальоны и повсюду формировал четвертые, которым назначалось служить сборными пунктами. В некоторых полках уже создавались пятые батальоны, после чего четвертые немедля присоединялись к войскам. Однако такие случаи были исключением, обычно полки располагали только тремя боевыми батальонами, которых было бы и довольно, если бы их состав был более многочислен, но, несмотря на все усилия, лишь немногие из них доходили до 600 человек.

Кавалерия притягивала внимание Наполеона не меньше, чем пехота. Благодаря версальскому сборному пункту, изъятию лошадей у жандармерии и закупкам в провинциях он надеялся набрать к середине июня 40 тысяч (включая Императорскую гвардию) превосходных, ранее служивших конников. Пошив обмундирования и починка оружия были предметом не меньших забот. Наполеон лично посещал мастерские портных, седельщиков, оружейников, воодушевляя работников своим присутствием. Величайшие услуги оказывали артиллерийские офицеры, руководившие работами с оружием. Новых ружей уже было достаточно для вооружения армии, отремонтированных – для мобильных гвардейцев, и еще оставалось 100 тысяч ружей для конскриптов 1815 года. Ценой такой необычайной активности Наполеон за два месяца (с конца марта до конца мая) набрал, снарядил и вооружил около 300 тысяч человек, в том числе 50 тысяч отпускников, 70 тысяч бывших солдат и 180 тысяч элитных национальных гвардейцев. Этот необычайный результат, впрочем, был бы невозможен без огромного количества военных, которым Франция располагала во все времена.

Предусматривая возможные превратности войны, Наполеон предполагал, что в случае вторжения неприятеля наши пограничные крепости и сборные пункты могут оказаться заблокированными. Поэтому он приказал произвести постепенный отвод сборных пунктов от северной границы на Абвиль, Амьен, Сен-Кантен, Бар, Бриенн, Арси-сюр-Об и Ножан; от восточной границы – на Шалон, Дижон, Отен и Труа; от южных – на Авиньон и Ним. Так он мог быть уверен, что внезапное вторжение, изолировав крепости, не изолирует полки и не лишит их ресурсов в людях и снаряжении.

Приведением в состояние обороны крепостей первой, второй и третьей линий занималась комиссия, составленная из генералов Ронья, Дежана, Бернара и Мареско. Под ее руководством производились срочные ремонтные работы, вооружение и снабжение запасами продовольствия и боеприпасов. Кроме того, комиссия отметила особые участки границы, где вовремя перерезанная дорога или правильно размещенное полевое укрепление могли дать дивизиям верное средство противостоять неприятелю. Париж и Лион, как две наиглавнейших оборонительных позиции, уже были прикрыты укреплениями.

Наполеон не мог забыть, что если бы в 1814 году Париж смог продержаться неделю, пока он маневрировал вокруг столицы, то он спас бы и свою корону и Францию. Он счел, что Лион на востоке может сыграть роль Парижа на севере, и предписал сделать в обоих пунктах всё, что можно успеть. Как мы знаем, он распорядился соорудить вокруг Парижа полевые укрепления, ибо на возведение каменных не хватало времени. Генерал Аксо покрыл редутами оба склона Бельвиля, так что со стороны Венсенской равнины с юга и равнины Сен-Дени с севера все высоты были заняты. Канал Сен-Мартен от Ла-Виллет до Сен-Дени снабдили флешами, и он превратился в линию, весьма пригодную к обороне. В Сен-Дени подготовились к затоплениям. Было маловероятно, что неприятель, прорвав эту линию, осмелится выдвинуться между высотами Монмартра и Сеной, ибо тогда он подвергался риску быть сброшенным в Сену. Но на всякий случай Монмартр, Клиши и Этуаль снабдили сильными редутами, превращавшими их в прочные опорные пункты. Наконец, и на левом берегу, между Монружем и Вожираром, было начато строительство полевых укреплений. Свои руки для участия в земляных работах предложили федераты и национальные гвардейцы. Наполеон принял их ради доброго примера, хотя у него были две тысячи хорошо оплачиваемых работников, чьи более умелые руки уже непрерывно трудились над сооружением редутов Аксо.

Наполеону уже нечего было скрывать, ибо он открыл французам всю правду о наших отношениях с Европой и мог приступать к вооружению редутов, чтобы лично проследить за этой операцией и заранее, еще до появления неприятеля, умерить волнение, которое могла вызвать эта мера. Теперь он рассуждал не так, как в 1814 году, и, не скрывая опасности, старался сделать ее более зримой. Из трехсот орудий крупного калибра, затребованных из портов и доставленных морем к устью Сены, двести уже прибыли в Руан и были на пути к Парижу. По мере поступления их расставляли на укреплениях. Во избежание путаницы с калибрами и ошибок в распределении боеприпасов, Наполеон приказал располагать на правом, наиболее угрожаемом, берегу орудия 12-го и 6-го калибров, а на левом – 8-го и 4-го. Некоторое количество тяжелых орудий он приказал поставить батареей на самых высоких точках холма Сен-Шомон. Учащиеся школ Сен-Сир и Альфор, а также студенты Политехнического ежедневно занимались артиллерийскими упражнениями. В Венсене подготовили резервный мобильный парк в двести полевых орудий. Два полка моряков из Бреста и Шербура двигались к Парижу. Кроме того, Наполеон распорядился произвести учет федератов и сформировал из них 24 батальона. Еще не вооружив их, он приказал выдать им по сто ружей на батальон, дабы обучить тех, кто никогда не служил. Наполеон предполагал постепенно сократить Национальную гвардию до 9-10 тысяч надежных солдат, а 15 тысяч ружей, которые таким образом освободятся, передать федератам. Он испытывал некоторое недоверие к Национальной гвардии (которую подозревал в симпатиях к роялизму), но искренне верил в преданность и доблесть федератов, которых без колебаний готов был послать на смерть под стены Парижа. И теперь, благодаря всем этим приготовлениям, Париж должен был получить к концу июня защиту от любой атаки.

Оборону столицы Наполеон объединил с обороной городов Ножан-сюр-Марн, Мо, Шато-Тьерри, Мелён, Монтро, Ножан-сюр-Сен, Арси-сюр-Об и Осер и поместил их под начало маршала Даву, которого предполагал назначить комендантом Парижа с чрезвычайными полномочиями. Он рассчитывал оставить Даву 70–80 тысяч солдат – национальных гвардейцев, федератов, моряков и сборные пункты. С такими силами, укреплениями и командующим столица казалась ему непобедимой.

В то же время велись работы по обороне Лиона. Применив ко второй столице те же принципы, что и к первой, Наполеон приказал доставить из Тулона 150 орудий крупного калибра и разместить их на укреплениях, а затем отправил в Лион полк моряков. Как и военным школам в Париже, часть батарей в Лионе назначалось обслуживать учащимся Ветеринарной школы. Веря в патриотизм лионцев, Наполеон предназначил для обороны города 10 тысяч национальных гвардейцев и послал им 10 тысяч неисправных ружей, которые надлежало починить на месте. Дополнить гарнизон Лиона он рассчитывал 10 тысячами федератов из Бургундии, Франш-Конте, Дофине и Оверни, а также сборными пунктами. Проследить за всем Наполеон поручил маршалу Сюше. Призвав его из Эльзаса, он вручил ему командование на этой границе с такими словами: «Я спокоен за то место, где вы находитесь; езжайте и сберегите для меня восток, пока я буду оборонять от всей Европы север». Сюше с 7-м корпусом располагал примерно 20 тысячами превосходных солдат, а также 12 тысячами элитных национальных гвардейцев, то есть мог занять Савойю силами 32 тысяч солдат. Опираясь на хорошо укрепленный город, он имел немало шансов дать отпор австрийцам.

В низовьях Роны у Авиньона располагались в резерве четыре из шести полков, привлеченных из 8-го корпуса. Маршал Брюн из двух оставшихся полков и еще трех, подтянутых с Корсики, формировал 9-й корпус для наблюдения за Варом, Тулоном и Марселем. Последний город был предметом особого надзора. Наполеон приказал разоружить марсельскую гвардию, оставив в ней 1500 надежных людей, вооружить форты Сен-Жан и Сен-Никола, забрать оттуда излишки боеприпасов и запереть их в арсенале Тулона. Он приказал укрепить городок Пон-Сент-Эспри на Роне и привести в состояние обороны малую крепость Систерона, дабы остановить неприятеля, если он попытается, захватив Прованс, проникнуть в Дофине и ЛионнJ.

Выше Лиона на Соне Наполеон поместил вспомогательный корпус генерала Лекурба, который не входил в девятку корпусов, предназначенных для обороны, потому что был сформирован позднее и состоял только из одной линейной дивизии. Наполеон добавил к нему две дивизии элитных национальных гвардейцев и вверил ему проход на Бельфор и перевалы Юры. Эльзасская армия (5-й корпус) охраняла Рейн. Элитные батальоны занимали Страсбург и крепости от Гюнингена до Ландау. Другие батальоны охраняли проходы в Вогезах, а легкая конница, при содействии волонтеров улан, собранных на местах, объезжала Рейн дозором. Было решено, что при первом появлении неприятеля ударят в набат, коменданты крепостей запрутся в своих стенах, префекты и генералы удалятся и уведут скот и ополчение, состоящее из граждан доброй воли. Они передвинутся к трудным проходам, заранее подготовленным к обороне, будут держаться в них как можно дольше, отступать только при последней крайности и отходить на армейские корпуса, прикрывающие границы. В краях, где имелось много бывших военных, сражающимся должны были оказывать содействие нерегулярные войска.

Стремясь задействовать все ресурсы страны, Наполеон задумался о последней комбинации, которая могла оказаться полезной. Наведя справки в военном министерстве, он обнаружил в списках отставников, получавших государственные пенсии, 15 тысяч офицеров и 78 тысяч младших офицеров. Хотя многие из них были неспособны переносить холод, жару и голод бивачной жизни, иные могли нести службу в городах и приносить немало пользы. Поскольку все они были привязаны к Революции или Империи и не любили Бурбонов, то внушили бы почтение злоумышленникам, и Наполеон задумал призвать 25–30 тысяч таких отставников-пенсионеров и разослать их по городам, в которых царили сомнительные настроения, дабы они оказали властям поддержку: словом – в общественных местах, а оружием – в минуту опасности. Наполеон хотел, чтобы отставников не принуждали, но только воззвали к их усердию и облегчили им перемещение, возместив расходы на дорогу и продовольствие. Он приказал послать их в Марсель, Тулузу, Бордо, Нант, Анжер, Тур, Лилль и Дюнкерк.

К этим мерам Наполеон присовокупил другие, которых требовала организация армии. Как мы знаем, армия включала пять корпусов: 1-й располагался в окрестностях Лилля под началом генерала д’Эрлона, 2-й – вокруг Валансьена под началом генерала Рейля, 3-й – вокруг Мезьера под началом генерала Вандама, 4-й – вокруг Меца под началом генерала Жерара, 6-й – между Парижем и Лаоном под началом генерала Мутона. Развернув на Мобёж слева направо корпуса д’Эрлона и Рейля, а справа налево корпуса Вандама и Жерара, подперев их гвардией и 6-м корпусом, отбывшим из Парижа, Наполеон предполагал осуществить прорыв через границу со 150 тысячами солдат. Еще не настало время рассказать, посредством какой комбинации он надеялся застать врасплох наиболее значительную и находившуюся ближе всего часть неприятельских армий. Но поскольку он решил приступить к операциям не позднее 15 июня, а май уже подходил к концу, Наполеон предписал Жерару, которому надлежало проделать более шестидесяти лье до места сосредоточения войск, начинать выдвижение. Он в величайшей тайне назначил генералу день выдвижения и предписал принять особые меры предосторожности, дабы придать этому отбытию значение, совершенное отличное от истинного. Мутон получил приказ направлять полки по мере готовности на Суассон и Лаон, где собирался 6-й корпус. Организацию гвардии, которую Наполеон надеялся довести до 20–25 тысяч человек, Наполеон вверил Друо.

Предметом особых забот стал, как всегда, большой артиллерийский резерв: Наполеон лично инспектировал батареи, готовые к отбытию, и выявлял недостающую упряжь. Не располагая еще достаточным количеством тягловых лошадей даже с 6 тысячами, которых забрали у крестьян, он приказал закупить еще 9-10 тысяч лошадей в провинциях, прилегавших к расположениям армейских корпусов.

Командующим Императорской гвардией Наполеон назначил маршала Мортье. Он хотел также призвать к себе Бертье – своего неизменного начальника штаба на всех войнах, точного и неутомимого соратника и друга – и назначить его начальником Главного штаба армии. Бертье допустил несколько ошибок, но Наполеон велел ему забыть о них, сказал, что забыл о них сам, и просил приехать. Бертье не устоял перед призывом и пытался вернуться, но был окружен надзором, и в Базеле ему пришлось повернуть назад и возвратиться в Германию, где его ждала гибель, печальная и таинственная[14].

Не зная, кем заменить начальника штаба, Наполеон обратил взор на самого трудолюбивого из своих соратников – на маршала Сульта, который стал служить Бурбонам, решив, что они пришли надолго, но когда увидел свою ошибку, постарался загладить ее. Обнародованная им энергичная прокламация против Наполеона смущала маршала, и он, заняв место начальника Главного штаба, решил ее затмить, обратившись к армии с не менее энергичной прокламацией против Бурбонов. Наполеон в интересах самого Сульта смягчил ее выражения и велел обнародовать в виде рядового приказа. Он слишком хорошо знал людей, чтобы придавать значение их колебаниям, особенно в столь трудные времена. Они могли быть непоследовательными политиками, но должны были оставаться хорошими военными. Важно было не то, чтобы Сульт служил одному режиму, а чтобы в качестве начальника штаба обладал ясностью ума, четкостью и точностью Бертье. События вскоре покажут, удачен ли оказался выбор Наполеона.

Наконец, он принял последнюю меру: вернул всем полкам их прежние номера, которых их лишили и о которых они весьма сожалели. Это значило удовлетворить их и обязать быть достойными своего прошлого.

Наполеон предписал всем военачальникам отправляться к войскам, удержав при себе только Сульта, дабы посвятить его в его новые обязанности, и намеревался сам отбыть в армию тотчас после церемонии Майского поля и собрания палат. Эта минута приближалась, ибо вотирование по Дополнительному акту завершилось, выборы закончились и подавляющее большинство представителей нации прибыли в Париж. Всюду выбрали гражданских и военных чиновников, желавших упрочения новой Империи, приобретателей государственного имущества, стремившихся вернуть безопасное существование, раскаявшихся революционеров или безупречных молодых либералов. Все они искренне принимали две господствовавшие идеи: поддержать Наполеона против Европы и оказать ему сопротивление, если он вернется к своим деспотическим склонностям. И потому, чтобы правильно вести себя с ними, требовались такт, терпение и сноровка, которых едва ли следовало ожидать от министров, впервые представших перед свободной ассамблеей.

Избирательные коллегии, получив декрет, приглашавший их на церемонию Майского поля, отправили на великое торжество в качестве своих представителей самых усердных, богатых и любопытных выборщиков. В столицу прибыло не менее 4–5 тысяч выборщиков, более шестисот делегатов, а с ними и депутации полков, которым предстояло получить на церемонии Майского поля знамена для армии. Наполеон приказал министрам и великим сановникам отворить двери своих жилищ и оказывать гостям Парижа самый радушный прием. Все они повторяли одно и то же: нужно противостоять Европе и постараться победить ее, поскольку борьба с ней неизбежна, но тотчас по заключении мира следует отказаться от завоеваний и основать подлинную конституционную монархию, чтобы не зависеть ни от милости иностранных держав, ни от милости одного человека.

Если бы все протоколы голосования по Дополнительному акту и выборам представителей были уже отправлены в Париж, можно было бы без задержки приступить к их учету, и церемония Майского поля, призванная придать принятию новой конституции торжественный характер, состоялась бы 26 мая. Заседание палат открыли бы тотчас после церемонии, а затем Наполеон отправился бы в армию. Но для сбора протоколов потребовалось еще несколько дней, и церемонию перенесли на 1 июня. Палаты Наполеон предполагал открыть тремя-четырьмя днями позже, а отъезд наметил на 10–12 июня, дабы 15-го уже вступить в кампанию.

В Париже назначили восемьдесят семь сборных пунктов для депутаций избирательных коллегий, которые должны были произвести учет голосов своих департаментов и выбрать единую центральную депутацию для дальнейшего всеобщего подсчета в присутствии самого великого канцлера. На эту чисто формальную работу потратили последние дни мая, которые Наполеон, со своей стороны, посвятил завершению военных приготовлений.

Приблизительно в это же время прибыли в Париж мать императора, кардинал Феш и брат Жером, которым удалось ускользнуть от английского флота. Наполеон рекомендовал Жерому забыть былой королевский сан и остаться только военным и приказал ему принять командование одной из дивизий 2-го армейского корпуса (Рейля), что принц с готовностью и исполнил. В то же время прибыл и другой член императорской семьи, принц Люсьен, который долгое время жил в Риме, упорно держась вдали от брата, отвергая его милости и уступив только после начала невзгод, постигших всю семью. Он прибыл в Париж по двум причинам, одинаково почтенным: чтобы присоединиться к брату и чтобы ходатайствовать за папу римского. Наполеон с безграничным удовольствием отнесся к возвращению брата и предоставил ему полное удовлетворение относительно папы. Если уж он согласился соблюдать договоры 1814 года в отношении государей, которых вовсе не любил и которые выказывали себя его непримиримыми противниками, то еще более был склонен соблюдать договоры в отношении безобидного государя, которого любил, даже подвергая гонениям. Папа не был ему ни соперником, ни врагом, и его моральную поддержку, всегда весомую, легко было приобрести посредством надлежащего с ним обращения. Наполеон поручил Люсьену передать папе, что не намерен вмешиваться в будущем ни в духовные, ни в земные дела Святого престола; что сделает всё возможное, чтобы сохранить для него все прежние владения, включая Папскую область, и гарантирует ему осуществление духовной власти во Франции на основе Конкордата.

Наполеон поселил Люсьена в Пале-Рояле. Он желал, чтобы брата избрали представителем от Изера, департамента, всецело преданного императорскому делу. Втайне, если Люсьен сделается членом палаты представителей, Наполеон надеялся назначить его ее председателем, помня о том, как брат председательствовал в Совете пятисот в памятный день 18 брюмера.

Предаваясь заботам, столь близким к отъезду, Наполеон вдруг получил известие о восстании в Вандее. Как мы знаем, герцог Бурбон при своем появлении в тех краях натолкнулся на всеобщее охлаждение и был вынужден, не из страха, но из осторожности, удалиться в Англию. Мы также знаем, что Людовик XVIII совсем недавно отправил в Вандею маркиза Луи Ларошжаклена, дабы пробудить охладевшее усердие сторонников монархии. И Вандея ответила на его призыв.

Наполеон не был ни удивлен, ни всерьез встревожен. Он быстро понял, что восстание не обладает достаточно мощной поддержкой, чтобы выйти за пределы края и вызвать волнения в глубине Франции. Тем не менее этого восстания было достаточно, чтобы нарушить военные приготовления. Ведь к границам восставших краев приходилось послать войска, дабы помешать распространению зла, и, тем самым, пожертвовать несколькими полками, что было достойно сожаления в существовавших обстоятельствах. Наполеон решил выделить для подавления мятежа лишь строго необходимое количество войск, подумав, что выигранное сражение сделает для умиротворения Вандеи больше, чем все силы, которые он туда направит. Во главе войск, назначавшихся для подавления восстания, он хотел оставить Делаборда, но генерал заболел, и Наполеон заменил его Ламарком. В ожидании отъезда последнего он отправил в войска генерала Корбино, ум и энергия которого внушали ему справедливое доверие. В качестве первой инструкции Наполеон поручил генералу сконцентрировать войска и противостоять настойчивым требованиям прислать гарнизоны, выдвигавшимся приобретателями государственного имущества в маленьких городках. Он приказал передать властям этих городков, что они должны позаботиться о своей безопасности сами, организовав свою гвардию.

Пунктами сосредоточения войск на Луаре Наполеон назначил Анжер и Нант, а в глубине страны – Бурбон-Вандею и Ньор. После нашего ухода с обширных завоеванных территорий в стране образовалась многочисленная жандармерия; крупный сборный пункт находился в Версале. Наполеон сформировал пять пеших батальонов жандармов и три конных эскадрона и немедля направил их на берега Луары. Эти батальоны и эскадроны, состоявшие из испытанных солдат, должны были послужить пунктами сбора федератов и национальных гвардейцев.

Для проникновения вглубь восставшего края и подавления восстания следовало подготовить и колонны действующих войск. Линейные 26-й и 15-й отступили на Анжер; Наполеон там их и оставил, чтобы они успели воссоединить свой действующий состав, и присоединил к ним 27-й полк. В Рошфоре находился 43-й, в Нанте – 65-й полки. Наполеон приказал подкрепить их одним-двумя полками из корпуса Клозеля и немедля приступить к формированию третьих и четвертых батальонов. По завершении формирования колонны, размещенные по периметру восставшего края, должны были проникнуть в него и раздавить мятежников всюду, где они обнаружатся. Наполеон приказал не щадить мятежников: военным комиссиям было приказано следовать за колоннами, дабы судить и казнить на месте организаторов, взятых с оружием в руках. Наполеон хотел, чтобы быстрая и ужасная кара обескуражила несчастных крестьян, которые, следует признать, уже не имели для восстания законных предлогов 1793 года, ибо теперь их верования, жизнь и имущество уважали и даже избавили от строгостей конскрипции, осуществляя наборы с такими предосторожностями, которые сводили их почти к нулю. «Когда Вандея увидит, чему она себя подвергает, – сказал Наполеон, – она одумается и успокоится».

Для уверенности в быстром результате он приказал отправить 47-й полк в Лаваль, где начинали приходить в движение шуаны, а дивизию Молодой гвардии – в Анжер, в резерв под началом генерала Брайера. Так, несмотря на решение отвлечь от армии как можно меньше сил, восстание лишило Наполеона нескольких полков и третьих батальонов, а также целой дивизии Молодой гвардии, то есть не менее 20 тысяч солдат, незаменимых на поле сражения. Это было огромное несчастье, оно лишь немного послужило делу роялистов, но погубило дело Франции в Ватерлоо!

По многочисленным передвижениям роялистов Наполеон догадывался, что внутри страны подготавливаются мятежи, призванные содействовать нападениям извне, и не хотел предоставлять свободу действия врагам, подвергавшим Францию гибельной опасности ради того, чтобы погубить только его. Он желал применения суровых мер против тех, кто открыто разжигал гражданскую войну, но столкнулся с сопротивлением со стороны некоторых своих министров, которые отказывались возвращаться на путь произвола, и в особенности со стороны Фуше, который старался выслужиться перед всеми партиями, щадя их, что бы они ни делали. Вопрос был важным, ибо приходилось выбирать между попустительством противникам, весьма склонным воспользоваться предоставленными им послаблениями, и возвратом к варварским законам Конвента и Директории. Наполеон потребовал подготовить умеренный и твердый закон, с точностью определяющий виды преступлений, направленных на разжигание гражданской войны или содействие иностранному вторжению, и решил представить его на рассмотрение палат вместе с финансовыми законами тотчас после их созыва. До того он потребовал, чтобы Государственный совет изыскал не слишком жестокие положения в уже существовавших законах, дабы предписать их применение.

Он приказал удалить из восставшей области людей, в ней не проживающих, составить список тех, кто покинул свои дома и возглавил военные отряды или отправился к гентскому двору, и потребовать у них вернуться в свои жилища под страхом секвестрации имущества. В Тулузе и Марселе его неумолимые враги подстрекали к мятежу распаленную чернь. Наполеон приказал удалить их из этих городов и сократил местную гвардию до небольшого количества верных людей, в руках которых можно было без опаски оставить оружие.

«Я хочу не карать, а напугать, – сказал он министрам. – Если я стану терпеть беспорядки внутри страны, в то время как на Францию надвигаются 600 тысяч солдат, то прямо в Париже получу мятежников, которые протянут руку армиям коалиции». Министры не возражали, как и Фуше, только последний решил не выполнять приказов своего начальника: не из уважения к принципам строгой законности, но чтобы поставить это себе в заслугу перед роялистами. Печальные и прискорбные времена, когда гражданская война содействует иностранному вторжению, когда приходится выбирать между ослаблением страны и отступлением от принципов здоровой свободы!

Между тем, помимо запугивания вандейцев, Наполеон задумал принять еще кое-какие меры. Ему было очевидно, что вандейцы возмущаются не с таким пылом, как прежде, и в их среде имеются расхождения и даже колебания. И Наполеон решил прибегнуть к политике. «Несчастные вандейцы – безумцы, – сказал он своим министрам. – Я не трогал их в течение всего моего правления, не потревожил ни одного из их вождей, ни одного из их священников. Более того, я восстановил их города, дал им дороги, сделал для них всё, что успел, и в награду за подобное отношение они нападают на меня, когда мне предстоит борьба со всей Европой! Несмотря на то, что мне противно карать, я не могу им попустительствовать и вынужден прибегнуть к огню и мечу. Но зачем? Ведь вопрос будут решать не они. Это мне предстоит сразиться с их друзьями англичанами и пруссаками и определить не только участь династий, но и участь Европы. Если я буду побежден, их дело победит; если одержу победу я, ничто не сможет обеспечить их триумф. Я вырву самые корни гнусной гражданской войны и уничтожу всё, что толкает бедных ослепленных крестьян убивать соотечественников и гибнуть самим ради нелепейших предрассудков. Их участь зависит не от них, а от коалиции и от меня. Так пусть же они успокоятся; пусть не дают разорять свои поля, поджигать хижины и истреблять самых здоровых людей ради бесполезных усилий. Пусть предоставят армиям решить вопрос в смертельном поединке. В этом конфликте погибнет так много людей, притом наилучших, что нет нужды заставлять французов истреблять еще и друг друга. Несколько дней терпения, и всё будет кончено.

Вы, герцог Отрантский, в свое время знавали и посещали вандейских вождей, и кто-то из них, возможно, сейчас в Париже. Вызовите их добром или силой, заставьте прислушаться к голосу разума и предложите им перемирие, которое избавит несчастную Францию от бессмысленного опустошения. Передышка, которую вы у них потребуете, будет недолгой. Через четыре недели их дело будет выиграно или проиграно, ценой вовсе не их крови. И если согласно их образу мысли оно будет проиграно, то на деле оно будет выиграно, ибо я принесу им в сто раз больше добра моими законами и трудами, чем сделали бы Бурбоны, которым они приносят себя в бесполезную жертву уже двадцать пять лет!»

Невозможно было и придумать для Фуше лучшего подарка, нежели предложение завязать частные сношения с партиями. Он вызвал роялистов Малартика, Флавиньи и Лаберодьера, приказал им отправляться в Вандею и распространить там идеи Наполеона, которые передал точно, но своим языком и со своими чувствами.

«Зачем вам жертвовать собой, – сказал он, – ради возвращения Бурбонов, которым вы ничем не обязаны, и ради свержения того, кто делал вам столько добра и готов сделать еще, но будет в любом случае отсутствовать шесть недель? Вас ввели в заблуждение предрассудки ваших священников и честолюбие ваших вождей. Они ведут вас на бойню ради себя, а не ради вас, тогда как, если у вас хватит ума не вмешиваться, вы скоро будете избавлены от Империи или подпадете под иго, не такое уж тяжкое для ваших краев. Вы ненавидите Бонапарта, я люблю его ничуть не больше, но ни вы, ни я ничего не можем сделать. Он собирается накинуться, как бешеный, на Европу и вероятно падет; что ж, в таком случае мы постараемся, чтобы нас услышали, а поскольку после его падения будут возможны только Бурбоны, мы договоримся, как их образумить и заставить править умнее, чем в первый раз. Я не прошу вас ни складывать оружие, ни заявлять о повиновении Империи, я прошу только приостановить военные действия. Я постараюсь даже добиться, чтобы императорские войска отошли к краю восставшей области и вы остались хозяевами у себя дома, но при условии, что вы будете вести себя спокойно и безобидно».

Такие слова были способны произвести на вандейцев впечатление. Тронутые этими правдивыми и даже циничными словами, три переговорщика спешно отбыли в Вандею, чтобы предложить перемирие на указанных условиях. Восставшим честно обещали, что им не придется долго ждать, ибо приближалось 1 июня, день, назначенный для церемонии Майского поля, а тотчас после нее Наполеон должен был отбыть в армию.

Почти все списки голосований по Дополнительному акту прибыли, и начались операции по их учету. Депутации избирательных коллегий, собравшись 29 и 30 мая в назначенных им 87 местах сбора, приступили к подсчету голосов. Затем каждая из них назначила по пять делегатов с тем, чтобы они начали, под председательством великого канцлера, подсчитывать голоса всех департаментов и составили адрес императору. Делегаты, образовавшие ассамблею в 400–500 членов, собрались 31 мая во дворце Законодательного корпуса и установили, что количество голосов по всем округам, за исключением нескольких еще не прибывших, составляет 1 304 206, в том числе 1 300 000 «за» и 4206 «против». Число голосов за учреждение пожизненного Консульства равнялось 3 577 259, а число голосов за учреждение Империи – 3 572 329. Количественный перевес утвердительных голосов остался прежним, но численность голосовавших сократилась почти на три четверти. Выбирая между контрреволюцией, представляемой Бурбонами, и войной, представляемой Наполеоном, Франция в 1815 году уже не знала, кому вверить свою судьбу и засвидетельствовала свою растерянность неучастием в голосовании.

Подсчитав голоса, занялись адресом. Из нескольких предложений выбрали проект, составленный драматургом Карионом-Низа с участием правительства и энергично выражавший две идеи текущего момента: решимость Франции сражаться за национальную независимость под предводительством Наполеона и решимость развивать общественные свободы в системе конституционной монархии после заключения мира. Преданность Наполеону при этом выражалась столь полно, как только можно было того желать.

Назначение церемонии Майского поля переменилось, ибо ранее Наполеон обещал представить на ней собравшимся выборщикам новые институции и короновать короля Римского в присутствии его матери. Теперь же, из-за способа представления Дополнительного акта и отказа Марии Луизы, церемония могла свестись к простому подсчету голосов, и Наполеон, дабы придать ей вид, способный взволновать зрителей и всех парижан, решил добавить раздачу знамен войскам, отбывавшим на северную границу. Вручение знамен солдатам, которые поклянутся умереть, защищая их, должно было растрогать многочисленных горожан, собравшихся на Марсовом поле.

Оставалось решить, в каком виде появится на церемонии Наполеон: как простой генерал, скорее солдат, нежели император, или как государь, облеченный всем великолепием трона. Многие либералы, отчасти республиканцы по убеждениям, предполагавшие воспользоваться Наполеоном лишь с целью избавления от Бурбонов, хотели, чтобы форма отвечала содержанию и Наполеон появился на Майском поле как солдат. И напротив, растерянные друзья власти, негодовавшие с тех пор, как Наполеон, казалось, уступал желаниям либералов, говорили, что он попустительствует революционерам, дабы располагать их поддержкой, но не стоило возвращаться с Эльбы ради того, чтобы сделаться их рабом.

Наполеон не обращал внимания ни на требования одних, ни на воображаемые страхи других, но огорчался, что его считают утратившим силу и отдавшимся сброду только потому, что он принял условия конституционной монархии. И хотя он не придавал особого значения тому, что говорят ревнители императорской власти, но не захотел давать повода к их недоброжелательным замечаниям и принял решение показаться на церемонии с такой же пышностью, с какой появлялся на коронации. Это не было серьезной ошибкой, ибо участь императора зависела от исхода предстоящего во Фландрии сражения, а не от мимолетного впечатления, произведенного на взволнованные умы суетным зрелищем; однако это всё же была ошибка, ибо Наполеон нуждался во всей доброй воле друзей свободы и не следовало досаждать им даже в мелочах.

Как бы то ни было, он выехал 1 июня к Марсову полю в шелковом облачении, в токе с плюмажем и в императорской мантии, сидя в карете, запряженной восьмеркой лошадей. Впереди кареты ехали принцы, а по бокам – маршалы. Так Наполеон проследовал через сад Тюильри, Елисейские поля и Йенский мост, через исполненную любопытства толпу, всегда чуткую к его присутствию, пылко ему рукоплескавшую, но в глубине души встревоженную. С одной стороны Марсова поля построились 25 тысяч парижских гвардейцев, с другой – 25 тысяч солдат Императорской гвардии и 6-го корпуса, которым тотчас по окончании церемонии предстояло отбыть к границе.

Наполеон обошел здание Военной школы и вошел в него со двора. Поднявшись на второй этаж дворца, он вошел на огороженную территорию, предназначенную для проведения церемонии. Ограда, сооруженная на открытом воздухе, представляла собой полукруг, оконечности которого опирались на здание Военной школы, а середина выходила на Марсово поле. Трон был поставлен у здания школы; вправо и влево от него полукругом расходились ступени; напротив возвышался алтарь, а за алтарем открывался проход, позволявший видеть всё Марсово поле, ощетинившееся штыками. Перед проходом возвели помост, на котором императору предстояло раздавать знамена и с которого на Марсово поле вел длинный ряд ступеней, украшенных великолепными трофеями.

Наполеон, сопровождаемый свитой, занял место на троне под пылкие возгласы «Да здравствует Император!». По обе стороны расселись на табуретах его братья, сзади и несколько выше, на трибуне под окнами Военной школы, – мать и сестры. Справа и слева на ступенях полукруглого амфитеатра расположились согласно рангу члены государственных органов, гражданских и военных властей, магистратуры, недавно избранные представители, делегаты избирательных коллегий и представители армии, явившиеся за полковыми знаменами. Огромное собрание включало не менее 9-10 тысяч человек. Архиепископ Турский в окружении клира готовился служить мессу у алтаря, за которым по обе стороны ограды открывалось пространство Марсова поля, заполненное 50 тысячами солдат и сотней орудий.

На недавно восставленный трон и на нацию, преклонившую колена у подножия алтарей призвали благословение божье. Отслужили мессу и пропели Te Deum. После мессы около пятисот делегатов избирательных коллегий вышли вперед и под руководством великого канцлера заняли места у подножия трона. Один из них взял слово и сильным звонким голосом зачитал слова, слышные всем присутствующим: «Собравшись со всех концов Империи вокруг скрижалей закона, в которые вписаны пожелания народа, мы не можем не донести голос Франции, рупором которого являемся, и не сказать главе нации, чего она ожидает от него и чего он может ожидать от нее. Чего хотят, сир, монархи, надвигающиеся на нас войной? Каким деянием вызвали мы их гнев? Разве мы нарушали договоры после заключения мира? Будучи зажаты в границах, вовсе не намеченных природой и раздвинутых еще до вашего правления победой и миром, мы и не думали выходить за пределы их тесной ограды из уважения к договорам, которых вы не подписывали и в то же время предложили соблюдать. Чего же хотят они от нас? Они не хотят вождя, которого хотим мы, а мы не хотим того, кого они притязают нам навязать. Они дерзают изгонять вас, того, кто столько раз владел их столицами и великодушно укреплял их пошатнувшиеся троны! Такая ненависть только усиливает нашу любовь к вам. И если бы изгоняли даже самого безвестного из наших граждан, мы стали бы защищать его с той же энергией, ибо он находится под эгидой французской державы.

Просят ли у нас гарантий? Они содержатся в наших новых институциях и в самой воле французского народа, соединенной отныне с вашей волей. Напрасно нас с вами хотят разлучить и дать нам господ, которые нас уже не понимают и которых не понимаем мы. Их недолгое присутствие разрушило иллюзии, которые еще связывались с их именем. Они уже не поверят нашим клятвам, а мы не поверим их обещаниям. Слишком очевидной их целью было всё, что нам гнусно: десятина, феодализм, привилегии. Миллион чиновников и судей, 25 лет хранивших верность заповедям 1789 года, множество просвещенных и сознательно исповедующих эти заповеди граждан, среди которых мы выбрали наших представителей, 500 тысяч воинов – наша сила и слава, 6 миллионов наделенных Революцией собственников – все они не были французами Бурбонов. Бурбоны хотели править только ради горстки привилегированных лиц. Их трон, ненадолго восставленный иностранными армиями и окруженный неисцелимыми заблуждениями, обрушился при вашем появлении, ибо из дали изгнания, которое плодоносит великими мыслями только в жизни великих людей, вы принесли нам подлинную свободу и подлинную славу. Почему же ваше триумфальное шествие от Канн до Парижа не открыло всем глаза? Есть ли в истории других народов сцена более героическая и более внушительная? Разве ваш триумф, не стоивший ни капли крови, не способен вывести из заблуждения наших врагов? Или они хотят более кровавого триумфа? Что ж, сир, вы вправе ожидать от нас всего, что героический основатель может ожидать от верной, энергичной и непоколебленной нации, стремящейся к свободе и независимости.

Поверив в ваши обещания, представители народа рассудительно и неспешно пересмотрят законы и приведут их в соответствие с конституционной системой, а тем временем да услышат нас вожди наций! Если они примут ваши мирные предложения, французский народ найдет утешение в жертвах, которых ему будет стоить мир, в вашем либеральном и отеческом правлении. Но если ему оставят только выбор между позором и войной, он поднимется как один человек, дабы освободить вас от ваших умеренных предложений, которые вы сделали ради мира с Европой. Всякий француз – солдат; победа вновь будет неразлучна с вашими орлами, и наши враги, надеявшиеся на наши разделения, скоро пожалеют о том, что вызвали нас на бой!»

Мы привели только основные моменты речи, которая была произнесена с жаром, взволновала присутствовавших и, несмотря на общую озабоченность, вызвала шумные рукоплескания. Затем великий канцлер огласил результаты голосования и объявил Дополнительный акт принятым французской нацией. Акт поднесли к подножию трона, император подписал его и произнес следующую речь:

«Господа избиратели и депутаты сухопутной и морской армий!

Как император, консул и солдат я всем обязан народу. В процветании и в бедствиях, на поле битвы и в совете, на троне и в изгнании, единственным и постоянным предметом моих мыслей и действий была Франция.

Подобно афинскому царю, я принес себя в жертву ради народа в надежде, что будет исполнено обещание сохранить природную целостность Франции, ее честь и права. Негодование от того, что я увидел эти священные права, приобретенные двадцатью пятью годами побед, непризнанными и навеки потерянными, и вопль попранной французской чести вернули меня на трон, который мне дорог, ибо остается залогом независимости, чести и прав народа.

Французы! Проходя среди всенародного ликования через провинции, я рассчитывал на длительный мир, ибо нации связаны договорами, которые заключают их правительства. И тогда я задумал основать нашу свободу на конституции, сообразной воле и интересам народа. Я созвал Майское поле, но вскоре узнал, что государи, презрев общественное мнение и поправ самые дорогие интересы народов, объявили нам войну. Мне пришлось готовиться к ней. Между тем, поскольку в сражениях предстоят опасности, я позаботился дать нации новые институции. Народ согласился принять Акт, который я ему представил.

Французы, когда мы отразим неправедные нападения и вся Европа убедится в том, чему обязана независимости 28 миллионов человек, наша новая конституция торжественно объединит разрозненные положения закона.

Вы вернетесь в ваши департаменты. Скажите гражданам, что положение серьезно; что мы выйдем из борьбы с нашими врагами победителями с помощью единства, энергии и упорства; что грядущие поколения сурово вглядятся в наше поведение; что когда нация теряет независимость, она теряет всё. Скажите им, что иностранные короли, которых я возводил на троны, которым я сохранял короны, во времена моего расцвета домогавшиеся альянса со мной и покровительства французского народа, ныне направили на меня все свои удары. Если бы я не знал, что они ополчились на мою родину, то отдал бы на их милость свою жизнь, против которой они выказывают такое ожесточение. Скажите гражданам, что пока французы продолжают любить меня, ярость наших врагов будет бессильна.

Французы! Моя воля есть воля народа; мои права – это его права; моя честь, моя слава и счастье – честь, слава и счастье Франции!»

Речь вызвала горячие возгласы одобрения. Архиепископ Буржский, выполнявший при императоре обязанности духовника, поднес Наполеону Евангелие, и император, положив на книгу руку, принес присягу. Камбасерес отвечал ему, принеся клятву в верности. «Клянемся!» – воскликнули тысячи голосов, и грянули шумные рукоплескания и возгласы «Да здравствует Император!».

После этой части церемонии Наполеон встал, снял императорскую мантию и, пройдя за полукружие ограды, взошел на помост для раздачи знамен. Зрелище было великолепным, ибо величие морального чувства равнялось величию места. Рядом с императором встали министр внутренних дел со знаменем Парижской гвардии, военный министр со знаменем 1-го полка армии и морской министр со знаменем 1-го корпуса флота. На ступенях, ведущих из ограды на Марсово поле, построились с одной стороны офицеры со знаменами гвардейцев и армии, с другой – депутации, призванные получить эти знамена. Напротив них в несколько рядов стояли пятьдесят тысяч солдат и сто пушечных орудий, а на самом Марсовом поле собралось почти всё население Парижа.

Подойдя к первой ступени, Наполеон взял в руки одно из знамен и заговорил: «Солдаты Парижской гвардии и Императорской гвардии, вверяю вам орла с национальным знаменем; поклянитесь умереть, если придется, защищая от врагов родину и трон!» «Клянемся!» – отвечали тысячи голосов. «Солдаты Национальной гвардии, – продолжил Наполеон, – поклянитесь, что не потерпите, чтобы враг вновь осквернил столицу великой нации!» «Клянемся!» – чистосердечно отвечали гвардейцы. «Солдаты Императорской гвардии, поклянитесь превзойти в предстоящей кампании самих себя и скорее умереть, нежели допустить, чтобы враги помыкали нашей родиной!» – «Да, да!» – с воодушевлением отвечали солдаты гвардии, которые вскоре должны были на полях Ватерлоо сдержать свое слово – не победить, но, увы, умереть!

После этих кратких обращений депутации армии, следуя плотными рядами, стали подходить за знаменами. Наполеон, оживленный этой сценой и помнивший схватки, в которых прославились различные полки, обращался к каждому с уместными словами. Сцена глубоко взволновала зрителей. Поскольку день подходил к концу и депутации избирательных коллегий не успевали раздать знамена национальным гвардейцам, оставшуюся часть церемонии перенесли на последующие дни. Затем войска ускоренным шагом продефилировали под звуки фанфар и крики «Да здравствует Император!», с энтузиазмом повторявшиеся и армией, и поддавшейся всеобщему воодушевлению Национальной гвардией.

Желая завершить раздачу знамен и вновь увидеть выборщиков, Наполеон задумал собрать их в большой галерее Лувра, где они могли разместиться вместе с депутациями армии, построившись в два ряда. Он назначил проведение этой второй церемонии на следующее воскресенье, 4 июня, а открытие палат – на 5-е или 6-е, в зависимости от того, сколько времени понадобится на устроение. Наполеон предполагал отбыть в армию в следующий понедельник, 12 июня, и стремился, прежде чем отправляться на поля Фландрии, усадить всех за работу.

Мнения его окружения разделились. Одни считали, что не следует начинать военных действий самим, а поджидать неприятеля между границей и столицей, предоставив ему первым совершить акт агрессии. Другие приближенные, более чуткие к военным, а не к политическим соображениям, и знавшие, что англичане находятся на границе одни, хотели внезапно наброситься на них и раздавить. Наполеон слушал эти разговоры, отвечал редко, дабы не раскрывать своих замыслов, не спускал глаз с неприятельских армий и высчитывал, из какого пункта сможет наверняка вклиниться между ними и поразить прежде, чем они успеют объединиться. Он полагал, что это случится 15 июня, и надеялся к тому времени располагать силами, необходимыми для эффективных действий. Наметив отъезд на 12-е, Наполеон хотел перед отъездом уладить все дела с палатами.

Он назначил их созыв на субботу 3 июня, чтобы палата представителей могла использовать 3, 4 и 5 июня на проверку полномочий членов и избрание председателя, вице-председателей и секретарей до заседания в присутствии императора, ибо в ту эпоху государь являлся лично открыть первую сессию. Наполеон имел к тому же особую причину для подобных действий. Как мы говорили, он надеялся сделать Люсьена председателем палаты представителей и с этой целью добился его избрания представителем от департамента Изер. Он хотел дождаться результата баллотирования в палате представителей, прежде чем оглашать список пэров, в который не мог не вписать Люсьена, если тому не достанется председательство в выборной палате.

Однако план Наполеона был трудноисполним. Большинство членов палаты представителей составляли бывшие магистраты, приобретатели государственного имущества, военные и честные революционеры, исполненные превосходных намерений и желания поддержать Наполеона и подчинить его конституционному режиму. Дополнительный акт им, несомненно, не нравился, потому что слишком явно привязывал Вторую империю к Первой. Между тем, поскольку сам император позволил им переработать конституцию, чтобы приспособить ее к Дополнительному акту, как следовало из его речи на церемонии Майского поля, они чувствовали себя удовлетворенными и не имели серьезных мотивов для оппозиции. Однако, поскольку их избрали под влиянием всеобщего чувства недоверия к былому императорскому деспотизму, представители были чрезвычайно озабочены тем, чтобы не показаться зависимыми. Любая власть вообще – и люди, и ассамблеи – имеет свои слабости. Палата представителей тоже имела свою слабость: она опасалась показаться раболепной. И потому была готова повести с Наполеоном речи трибунов, не обладая их чувствами, тогда как должна была, наоборот, быть готова воспротивиться ему в случае возврата к старым привычкам, но сплотиться вокруг него, чтобы сообща спасти Францию и принципы Революции.

Пребывая в подобном состоянии подозрительности, палата представителей была не склонна назначать Люсьена; она сочла бы себя скомпрометированной с самого начала, если бы столь быстро окрасилась в цвета императорской мантии. С этой слабостью палата соединяла неопытность недавно прибывших в Париж провинциалов, не знавших ни столицы, ни людей, ни стиля работы ассамблей. Отвергнув Люсьена потому, что он был братом императора, представители теперь не знали, кого выбрать. Некоторые из них, склонные к республиканской свободе, охотно выбрали бы Лафайета, который не скрывал своей неприязни к Наполеону, хоть и был удовлетворен Дополнительным актом. Но революционеры, в свою очередь, приписывали ему некоторую склонность к дому Бурбонов. То есть Лафайет оказывался излишне революционен для одних и недостаточно революционен для других, а потому не способен набрать большинства голосов. Ланжюине, прославившийся в Конвенте сопротивлением Горе, а при Империи – сопротивлением императору, отвечал всеобщим пожеланиям и был назначен председателем при условии одобрения Наполеона.

Пока во дворце Законодательного корпуса занимались баллотированием, в Лувре совершалась вторая церемония раздачи знамен. Приняв на троне несколько депутаций, вручивших ему адреса, Наполеон переместился в галерею Лувра, где выставлены шедевры живописи, веками собиравшиеся нашими королями для услаждения, просвещения и чести Франции. С одной стороны выстроились депутации избирательных коллегий со знаменами, предназначенными национальным гвардейцам, с другой – депутации армии. Наполненная славными знаменами и вмещавшая десять тысяч человек галерея, самая длинная в Европе, представляла собой глубокую перспективу, производящую необычайно величественное впечатление. Новая церемония проводилась в основном ради членов избирательных коллегий. Наполеон, которого они имели удовольствие видеть и слышать вблизи впервые, поговорил со всеми и оставил всех весьма удовлетворенными. Восточный деспот в их воображении уступил место великому человеку, простому и доступному, готовому выслушать и услышать голоса подданных.

Дойдя до просторной квадратной гостиной, завершающей галерею, Наполеон повернул обратно и обратил свои взоры к армейским депутациям. Он вновь наэлектризовал их своим присутствием и словами, сказав, что скоро они увидятся там, где столько раз виделись прежде и где научились уважать себя, то есть на полях сражений, куда теперь их призывает не любовь к завоеваниям, а священная независимость родины.

Начавшись в полдень, церемония закончилась только к семи часам. За ней последовал великолепный праздник в саду Тюильри. В конце дня Наполеону пришлось уделить внимание результатам выборов в палате. Его первым чувством было крайнее недовольство. Наполеона меньше задело бы расхождение во мнениях по важнейшим вопросам, чем такая поспешность в желании отмежеваться от него, отвергнув его брата ради человека почтенного, но из числа оппозиционеров Сената во времена первой Империи. Наполеон полагал, что перед лицом Европы, демонстративно направлявшей на него всё новые удары, было бы великодушнее и умнее тесно сплотиться вокруг него. Но последствия ошибок, как мы вынуждены снова и снова повторять для всеобщего просвещения, состоят в том, чтобы терпеть за них наказание, когда оно наиболее мучительно. После пятнадцати лет требований безграничного раболепства, теперь Наполеон не мог добиться и простой почтительности, которая в эту минуту имела бы двойное достоинство мужества и ловкой демонстрации сил перед внешним врагом. Постоянно совершая над собой насилие в течение последних двух с половиной месяцев, он наконец не выдержал и выказал крайнее раздражение. «Меня оскорбили, избрав врага, – сказал он. – За все мои уступки меня лишь оскорбили и ослабили… Что ж, раз так, я распущу эту ассамблею и воззову к Франции. Она знает только меня, только мне доверяет свою оборону, и ей нет дела до этих незнакомцев, которые все вместе ничего не смогут для нее сделать».

Однако после первой гневной вспышки Наполеон успокоился. Карно, Камбасерес, Лавалетт, Реньо де Сен-Жан д’Анжели постарались образумить его, и это не составило большого труда, ибо, когда улегся гнев, великий ум Наполеона сказал ему всё, что сказали бы самые благоразумные люди. Он почувствовал, что разрыв в такую минуту станет безумием, что нужно пойти на уступку новорожденному собранию, которому хочется казаться непокорным, оставаясь при этом глубоко преданным. К тому же Ланжюине был честным человеком, другом Революции и врагом ее перегибов, хотевшим триумфа общего дела, и его легко было смягчить подобающим обращением.

За Ланжюине послали, сказав ему, что он должен объясниться с императором после столь долгой оппозиции и успокоить его насчет того, какое употребление он может придать огромной власти председателя. Ланжюине тем же вечером пришел в Елисейский дворец и был незамедлительно принят. Наполеон встретил его с бесконечной любезностью, но и с крайней откровенностью. «Прошлое ничего не значит, – сказал он. – Я не имею слабости о нем думать и учитываю только характеры людей и их нынешние расположения. Вы мне друг или враг?» Тронутый откровенностью Ланжюине отвечал, что он вовсе не враг императору, что он видит в нем дело Революции и честно поддержит его, если Наполеон искренне поддержит конституционную монархию. «Договорились, – отвечал Наполеон, – большего я у вас и не прошу». Встреча завершилась самым дружеским образом, и Наполеон решил подтвердить выбор палаты.

В то время как палате представителей подтвердили окончательное назначение ее председателя, в палату пэров доставили список ее членов. Наполеон потребовал от своих братьев и главных министров составить списки согласно взглядам каждого. Сравнив эти списки, он составил единый список из 130 пэров, который мог и должен был дополниться позднее, после того как победа приведет к новым присоединениям из старой знати. Лафайет, горячо побуждаемый Жозефом принять пэрство, предпочел заседать в палате представителей, где мог получить большее соответствие своим мнениям и непосредственное влияние на события. Наполеон выбрал Жозефа, Люсьена, Луи и Жерома (которые, впрочем, были пэрами по праву), кардинала Феша, принца Евгения (удержанного в Вене коалицией), маршалов Даву, Сюше, Нея, Брюна, Монсея, Сульта, Лефевра, Груши, Журдана, Мортье;

министров Карно, Декре, Маре, Коленкура, Мольена, Фуше, Камбасереса; архиепископов Турского (Барраля), Буржского (Бомона), Тулузского (Прима); генералов Бертрана, Друо, Бельяра, Клозеля, Савари, Дюэма, д’Эрлона, Экзельмана, Фриана, Флао, Жерара, Мутона, Лабедуайера, Делаборда, Лекурба, Лаллемана, Лефевра-Денуэтта, Молитора, Пажоля, Рампона, Рейля, Вандама и других. Он выбрал нескольких чиновников, голосовавших за казнь Людовика XVI: Сийеса, Карно, Тибодо, но не как цареубийц, а как выдающихся деятелей. Он отметил также нескольких представителей старой знати: Бово, Бофремона, Буасси, Ларошфуко, Праслена, Сегюра и некоторых других, и если не набрал их больше, то только потому, что немногими и располагал. Наполеоном руководила не склонность к звучным старым именам, которую ему приписывали, но очевидная польза от помещения их в верхнюю палату, призванную быть одновременно консервативной и независимой.

Все эти операции заполнили 5 и 6 июня, и заседание в присутствии императора пришлось перенести на среду 7 июня. На заседании император собирался произнести речь, а пэры и представители должны были принести ему присягу. Наполеон, по своему обыкновению, сам написал свою речь в ясном, открытом и твердом стиле, столь подходившем его решительному уму. Конституционную монархию он хотел дать французам не из желания связать себе руки, но из убеждения, что она необходима и что его собственные ошибки сделали ее неизбежной. Он решил объясниться на этот счет в выражениях кратких, но решительных. Зная, что представители сожалеют о том, что конституция уже готова и им самим ничего не осталось в ней поправить, Наполеон согласился признать за ними право хотя бы привести старую конституцию в соответствие с новой. К уступкам он решил добавить несколько советов, данных в том же тоне, то есть с крайней твердостью. Не имея никакой склонности к преследованиям, император твердо решил не позволять вражеским партиям нападать на себя безнаказанно. Пожелав предотвратить восстание в Вандее, он разошелся по этому предмету с министрами. Последние, продолжая считать необходимым подавление происков, тем не менее опасались доставить новые предлоги для волнений тем, кто винил их в сохранении старого арсенала революционных законов. Следовало разрешить эту трудность и представить меры, которые смогут сдержать дерзкую деятельность партий без возврата к произволу. Прессу избавили от цензуры, но это только делало еще более необходимым и законным привнесение в ее деятельность некоторых ограничений через вмешательство судов.

Это были для палат важные и срочные занятия, и Наполеон постарался начертать план в ясной и точной речи, которая получила единодушное одобрение его министров.

Седьмого июня он явился во дворец Законодательного корпуса с меньшей пышностью, чем на Марсово поле, и был встречен горячими рукоплесканиями палаты представителей, намерения которой были превосходны, несмотря на небольшой опыт, и что примечательно, был встречен ею лучше, чем палатой пэров. При крайне либеральных настроениях публики палата пэров, назначенная властью и если не смущенная, то по крайней мере несколько стесненная своим происхождением, сочла более достойным с некоторой сдержанностью рукоплескать тому, кому была обязана своим существованием, предоставив пылкость чувств выборной палате, обязанной своим происхождением стране.

Император воссел на трон, его братья уселись по правую и левую руку от него, и Камбасерес зачитал формулу присяги: Клянусь в повиновении Конституциям Империи и в верности Императору. Затем Камбасерес стал вызывать пэров и представителей, которые присягали по очереди. По окончании церемонии Наполеон размеренным тоном произнес следующую речь, образец простоты, краткости и величия.

«Уважаемые пэры и господа из палаты представителей! Тремя месяцами ранее обстоятельства и доверие народа облекли меня неограниченной властью. Ныне свершается самое горячее желание моего сердца: я зачинаю конституционную монархию.

Люди бессильны обеспечить будущее; только институции определяют судьбы народов. Монархия необходима Франции, чтобы гарантировать свободу, независимость и права народа.

Наши законы разрозненны: одним из ваших важнейших занятий будет сведение их в единые рамки и согласование в едином духе. Этот труд рекомендует нынешнюю эпоху будущим поколениям.

Я желаю, чтобы Франция насладилась всей возможной свободой; я говорю “возможной”, потому что анархия всегда возвращает к абсолютному правлению.

Грозная коалиция королей притязает на нашу независимость; ее армии подходят к нашим границам. В Средиземном море после кровопролитной битвы с английским 74-пушечным кораблем был атакован и захвачен фрегат “Мельпомена”. Кровь пролилась в мирное время. Наши враги рассчитывают на наши внутренние разделения. Они возбуждают и разжигают гражданскую войну. Имеет место соединение сил: установлено сообщение с Гентом, как в 1792 году с Кобленцем. Необходимы законодательные меры, и тут я безоговорочно полагаюсь на ваш патриотизм, ум и преданность мне.

Свобода прессы неотъемлема от нынешней Конституции, в ней нельзя ничего переменить, не повредив всю нашу политическую систему; но нужны и репрессивные законы, особенно в нынешнем положении нации. Я рекомендую этот важный предмет к вашему размышлению.

Мои министры дадут вам знать о положении дел.

Финансы были бы в удовлетворительном состоянии, если бы не вынужденный рост расходов в нынешних обстоятельствах. Однако мы сможем со всем справиться, если налоги, включенные в бюджет, будут собраны в течение года. Мой министр финансов сосредоточит ваше внимание на средствах достижения такого результата.

Первый долг государя, возможно, призовет меня вскоре возглавить сынов нации, дабы сразиться за родину. Армия и я, мы исполним наш долг.

Пэры и представители, дайте нации пример доверия, энергии и патриотизма; и подобно Сенату великого народа античности, решитесь скорее умереть, нежели пережить бесчестье и уничижение Франции. Святое дело родины восторжествует!»

Речь Наполеона, с высочайшим тактом и достоинством затронувшая все предметы, была встречена заслуженными рукоплесканиями.

Вступая на путь, на котором нас на два века опередили англичане, естественно было подражать их обычаям, вследствие чего обе палаты решили представить адреса в ответ на речь монарха и поручили их составление бюро, пополнив его несколькими членами, дабы успеть в течение недели.

Отъезд Наполеона был назначен на следующий понедельник. Он действительно решил нанести удар по части коалиции, расположенной в пределах досягаемости, удар, который он готовил со времени возвращения в Париж. Еще не пришло время рассказывать о комбинациях, которые он задумал; достаточно сказать, что среди хлопот всякого рода он не переставал, денно и нощно трудясь, готовиться к вступлению в кампанию 15 июня. На следующий день после церемонии Майского поля Наполеон отправил гвардию и 6-й корпус в Лаон; приказал генералам д’Эрлону и Рейлю начать движение по сосредоточению армии за Мобёжем, уже начатое Жераром несколькими днями ранее. Всем им он предписал тщательное соблюдение мер предосторожности, призванных обмануть неприятеля, и эти меры, как мы вскоре увидим, его действительно обманули. Наполеон рассчитывал, что гвардия и 6-й корпус достигнут Мобёжа 14 июня, и он сможет утром 15-го появиться под стенами Шарлеруа во главе 130 тысяч человек. Он мог бы располагать 150 тысячами, если бы не восстание в Вандее, но и с такой силой он надеялся если не закончить войну одним ударом, то по крайней мере придать ей с самого начала характер, который заставит европейские державы задуматься, а во Франции вернет согласие разобщенным и поколебленным умам.

Если его тревоги не мешали его трудам, то его труды, увы, не мешали его тревогам. Продолжая притворяться веселым на многочисленных приемах в Елисейском дворце, где он ежедневно давал обеды, Наполеон печально замыкался в себе, как только оказывался в узком кругу близких, то есть с королевой Гортензией и Лавалеттом. Старания палат избежать всякой видимости раболепства, которые вели их к отчуждению, когда нужно было, напротив, сплотиться вокруг Наполеона, расстраивало его сильнее, чем он хотел признавать. Он расстраивался при виде того, как распадается единство властей, сумятица овладевает умами и каждый нетерпеливо устремляется на арену теоретических дискуссий, которые он хотел завершить, подписывая Дополнительный акт. Всё это были прискорбные, но неизбежные явления, возникшие вследствие созыва палат и первого опыта свободы под дулами неприятельских пушек. Среди этого разгула духа противоречия Наполеон чувствовал, как с каждым часом слабеет суеверное восхищение, предметом которого он был в течение пятнадцати лет и которое на миг возродилось в результате необычайного его возвращения с острова Эльба. Он видел себя окруженным сомнениями и критикой всякого рода, направленной на малейшие его действия. Его наиболее искренние друзья, которые никогда прежде не осмеливались пересказывать ему то, что о нем говорят, теперь спешили – одни из любви, другие от утраты почтительности – доносить до него самые неуместные речи, которые велись на его счет. Так он узнал, что Фуше продолжает позволять себе самые досадные заявления, не исполняет его приказов, в частности, в отношении роялистов, сообщавшихся с Гентом и Вандеей, всячески щадит их и время от времени вызывает в свое министерство, дабы похвалиться перед ними своим неповиновением императорским приказам. Узнавая о таких актах неверности, Наполеон гневался, решал их подавить, потом останавливался, опасаясь, как бы не сказали, что в нем вновь проявляется деспот: так прежние строгости лишали его ныне средств сдерживать грозных врагов, захваченных с поличным. Однако затем Наполеон оправлялся при мыслях о войне, о возможностях, какие она предоставляет гениальному человеку, о триумфах, одержанных им в 1814 году, которые могли бы спасти его, если бы вокруг Парижа было несколько редутов, а в Париже – достойный его брат. Но, едва ожив, вера почти тотчас угасала при мысли о врагах, надвигавшихся на Францию и возмущавших страну изнутри; он задавался вопросом, готово ли его правительство перенести поражение, и с присущей ему прозорливостью различал во всей совокупности положения признаки продолжавшегося невезения, которые не колебали его энергичное сердце, но глубоко печалили ум.

Ему нравилось рассуждать об этом с близкими друзьями, и порой он проводил часть ночи в беседах о глубоких переменах вокруг него, о необычайной судьбе великих людей и своей собственной судьбе, подобной клонившейся к закату звезде.

В этом печальном настроении Наполеон захотел посетить Мальмезон, где прошлой весной скончалась Жозефина и где он не бывал после возвращения с Эльбы. Он испытывал потребность вновь увидеть это скромное жилище, где провел прекраснейшие годы своей жизни рядом с настоящей подругой, одной из тех, каких не обретают дважды и о которых, потеряв, вечно сожалеют. Он попросил Гортензию, еще не решавшуюся возвращаться в этот дом, исполненный воспоминаний, сопровождать его. Несмотря на свою изнуряющую занятость, он посвятил несколько часов прогулке по маленькому замку и садам, где Жозефина выращивала свои цветы.

Прогуливаясь по этому месту, одновременно притягательному и причиняющему боль, Наполеон сказал Гортензии: «Бедная Жозефина! Мне кажется, я вижу ее за каждым поворотом этих аллей. Известие о ее смерти застало меня на острове и причинило сильнейшее страдание в том роковом 1814 году. У нее были свои слабости, но зато она никогда не покинула бы меня!»

По возвращении из Мальмезона Наполеон попросил Гортензию заказать для него копию портрета Жозефины, обладавшего наибольшим сходством. Не зная, где будет через месяц, он желал взять с собой этот своего рода талисман, с помощью которого в его душе могли вновь засиять счастливейшие годы его жизни.

Но на грусть у Наполеона не было времени, его то и дело отрывали от печальных мыслей тысячи дел, которые он должен был совершить перед отъездом. Помимо войны, его более всего беспокоил вопрос руководства палатами. Он имел по этому предмету несколько бесед и высказался с редкой прозорливостью, как если бы всю жизнь был не военным и монархом, а премьер-министром Георга IV. Накануне отъезда Наполеон сказал своим министрам: «Не знаю, как вы будете руководить палатами в мое отсутствие. Фуше думает, что можно овладеть ассамблеей, подкупив нескольких старых коррупционеров и польстив нескольким молодым энтузиастам, но он ошибается. Это интриги, а интриги далеко не ведут. В Англии этими средствами не пренебрегают, но располагают и более серьезными. Вспомните Питта и посмотрите сегодня на лорда Каслри! Палаты в Англии стары и опытны; они заранее знакомятся с людьми, которых назначают возглавить их; они им доверяют из-за их талантов или характера и в некотором роде навязывают свой выбор монарху. Сделав же их министрами, надо быть слишком непоследовательным или врагом себе и стране, чтобы не следовать их руководству. Питту довольно было приподнять бровь, чтобы добиться их повиновения, так же руководит ими ныне и лорд Каслри. Если бы у меня были такие инструменты, я не опасался бы палат. Но разве у меня есть что-либо подобное?

Вот представители, явившиеся из всех уголков Франции с благими намерениями, но большинство из них никогда не работали в ассамблеях, никогда не отвечали за события. Они не знакомы с моими министрами, по крайней мере лично. Кто же сможет руководить ими? Конечно, я не мог выбрать лучших министров. Если бы я попросил, страна сама выбрала бы мне их голосованием. Мог ли я найти лучшего министра юстиции, чем мудрый Камбасерес, лучшего военного министра, чем трудолюбивый и суровый Даву, более надежного министра иностранных дел, чем степенный и миролюбивый Коленкур, более способного ободрить и вооружить патриотов министра внутренних дел, чем превосходный Карно? Разве финансисты сами не указали бы мне на честного и компетентного графа Мольена? И разве публика не считает министра полиции Фуше недреманным оком правительства? И тем не менее кто из вас, господа, сможет предстать перед палатами, говорить с ними, заставить к себе прислушаться, руководить ими? Нет-нет, вы этого не сможете, и если я вскоре не выиграю сражения, они проглотят вас всех, как бы вы ни были велики! Вам известно, что я не смог отказаться от их созыва, ибо оказался в замкнутом кругу. Я подписал Дополнительный акт, дабы предотвратить бесконечные обсуждения нового учредительного собрания, но новой конституции не поверили, и, чтобы заставить ей поверить, мне пришлось созвать палаты, которые, как я теперь вижу, намерены сделаться новым учредительным собранием. Замкнутый круг, и нам нужно из него вырваться. Если я одержу победу, мы всех обяжем сосредоточиться на полномочиях палат, и у нас будет время привыкнуть к новому режиму. Если меня победят, Бог знает что станется с вами и со мной. Такова наша судьба, и ничто не может ее предотвратить. Через 20–30 дней всё будет решено. А пока будем делать возможное, и будь что будет. Но пусть друзья свободы помнят: если они проиграют из-за своей неумелости, выиграю не я, а Бурбоны!»

Наполеон успел еще до отъезда издать декрет о том, что министры вместе с его братьями сформируют совет правительства под председательством Жозефа; четыре государственных министра и шесть государственных советников, назначенных по этому случаю, будут отвечать за сообщение с палатами, обсуждать с ними законы и давать объяснения при необходимости оправдывать действия правительства. Подписывая декрет, Наполеон улыбнулся и несколько раз повторил: «Как же вам понадобится моя победа!..» Эти слова не означали, конечно, что он ждал победы, чтобы разогнать палаты и вернуться к абсолютному правлению. Он полагал, что когда порожденные опасностью тревоги рассеются, а доверие к его фортуне восстановится, то вернется и единство в устремлениях нации. Возможно, Наполеон не ограничил бы этим свои пожелания после победы, но пока он был убежден, что дело умеренной свободы стало его делом, а торжество идей противоположных станет триумфом Бурбонов. «Если этот опыт нам не удастся, – повторил он несколько раз, – нам останется только уступить место Людовику XVIII». Он не мог предвидеть, что даже при Бурбонах, опиравшихся на иностранцев, свобода возродится, как только стране вернут право голосовать за законы и бюджеты на независимой ассамблее, пусть даже она будет состоять из самых рьяных роялистов!

Палаты за это время подготовили свои адреса. Наполеон должен был принять обе палаты до отъезда и решил обратиться к ним с советами, что дозволялось обстоятельствами и вовсе не воспрещается монарху (особенно когда он прав) при самой строгой конституционной монархии. Наполеон принял палаты 11 июня. Выслушав адрес пэров, он дал им следующий ответ: «Борьба, в которую мы втянуты, серьезна. Ныне нам не грозит опасность увлечься процветанием. Нам грозит опасность вновь пройти под Кавдинским ярмом!

Справедливость нашего дела, воодушевление нации и доблесть армии дают все основания надеяться на успех;

но если случится поражение, я хотел бы, что вы пробудили всю энергию нашего великого народа; так я нашел бы в палате пэров доказательства любви к родине и ко мне.

Именно в трудные времена выказывают всю энергию характера и великие нации, и великие люди, становясь предметом восхищения для потомства…»

Заслушав адрес палаты представителей, Наполеон сказал: «Я с удовлетворением обнаружил в выражении ваших чувств собственные чувства. В этих тяжелых обстоятельствах мои мысли поглощены неминуемой войной, от победы в которой зависит независимость и честь Франции.

Ночью я отбываю, чтобы возглавить армию: движения неприятельских корпусов делают необходимым мое присутствие. Я буду рад, если в мое отсутствие комиссии, назначенные палатами, поразмыслят над совокупностью наших институций.

Конституция есть пункт применения наших сил, ей надлежит стать и нашей путеводной звездой в эти грозные минуты. Всякая общественная дискуссия, которая будет прямо или косвенно вести к уменьшению доверия к ее положениям, станет несчастьем для государства. Мы окажемся среди рифов без руля и компаса. Кризис, в который мы вовлечены, серьезен, а потому не станем подражать поздней империи, которая отдала себя на осмеяние потомству, занимаясь отвлеченными дискуссиями в ту минуту, когда варвары проламывали тараном городские ворота…»

Эти прекрасные и суровые слова задели тех, кому предстояло вскоре их заслужить, но произвели глубокое впечатление на большинство собравшихся, настолько были верны и поразительны. И действительно, опасаться следовало вовсе не победы! Опасаться следовало дискуссий о несчастьях греков под ударами Магомета!

Расставшись с членами палат, Наполеон завершил приготовления, попрощался с министрами, дал маршалу Даву последние инструкции по обороне столицы, сердечно простился с Карно, растрогавшим его своей искренностью, холодно, но без признаков недовольства, простился с Фуше и провел последние минуты с семьей и близкими друзьями. Чувствуя, что час боев близок, Наполеон был оживлен, ибо обретал под ногами почву, по которой всегда шагал уверенно. Он нежно сжал в объятиях приемную дочь и сказал госпоже Бертран, подав ей руку перед тем, как сесть в карету: «Будем надеяться, что нам не придется вскоре сожалеть об острове Эльба». Увы, приближалась минута, когда ему придется сожалеть обо всем, даже о самых тяжелых днях! Наполеон отбыл в понедельник 12 июня, в половине четвертого утра.

Такова была получившая название Ста дней смутная и роковая эпоха, которая началась необычайным триумфом и внезапно обернулась трудностями, горечью и мрачными предчувствиями. Перемене легко найти объяснение. От Портоферрайо до Парижа, с 25 февраля до 20 марта, Наполеон пожинал плоды ошибок Бурбонов, и всё тогда для него становилось ослепительным успехом. Казалось, сама фортуна вернулась к своему любимцу и спешит помочь, посылая ему то ветер, в котором нуждалась его флотилия, то людей, для которых его влияние было неодолимо. Но, едва вступив в Париж, Наполеон начал пожинать плоды своих собственных ошибок, которые совершались им в эпоху первого правления, и тогда весь его гений и всё его раскаяние оказались бессильны! Он без колебаний принял Парижский договор, от которого столь упорно отказывался в 1814 году, предпочтя ему потерю трона, и со смирением, которое, впрочем, очень шло его славе, просил Европу о мире. «Нет, – отвечала Европа, – вы предлагаете мир, но не хотите его искренне». И она отвергла просящего и даже закрыла границу для его курьеров.

Тогда Наполеон обратился к Франции и искренне предложил ей свободу, ибо, хотя его характер ненавидел путы, его гений понимал, что править без участия нации уже невозможно и ему остается только одна партия – партия свободы. Франция не сказала «нет», как Европа, но казалась сомневающейся, и, чтобы ее убедить, Наполеону пришлось немедленно созвать палаты, исполненные мятущихся настроений, ожесточенные, неумолимые, которые в качестве всякой опоры против Европы могли дать ему только собственные разногласия. Отвергнутый Европой, с сомнениями принятый Францией в ту минуту, когда он более всего нуждался в ее поддержке, Наполеон через двадцать дней радости впал в сумрачную печаль, которую стряхивал лишь временами, трудясь над воссозданием из обломков героической и несчастной армии Ватерлоо.

Так, восторжествовав из-за ошибок Бурбонов и проиграв из-за собственных ошибок, он дал миру последнюю нравственную и глубоко трагическую картину напрасно, хоть и искренне раскаявшегося гения.

LX

Ватерлоо

Несмотря на всю энергию Наполеона, результаты его деятельности за два с половиной месяца, протекшие с 25 марта до 12 июня, не отвечали ни его усилиям, ни ожиданиям, ни нуждам. Сначала он рассчитывал перебросить через северную границу на англичан и пруссаков 150 тысяч человек, потом, после событий в Вандее, 130 тысяч, а в итоге, чтобы испытать фортуну в последний раз, ему удалось собрать только 124 тысячи солдат. Линейная армия, единственная по-настоящему действующая, достигла численности 288 тысяч человек, а за вычетом непригодных к строевой службе – жандармов, ветеранов и прочих – только 256 тысяч. Расставлена она была следующим образом: 66 тысяч человек формировали сборные полковые пункты, 20 тысяч составляли основу корпуса Раппа, 12 тысяч – основу корпуса Сюше, 4 тысячи – основу корпуса Лекурба. Четыре тысячи человек располагалась в резерве в Авиньоне, 7–8 тысяч – в Антибе под началом маршала Брюна, 4 тысячи – в Бордо под началом Клозеля; примерно 17–18 тысяч занимали Вандею. Остальным 124 тысячам солдат назначалось действовать на северной границе под непосредственным командованием Наполеона.

Добавим, что с каждым днем эти силы должны были увеличиваться. Ожидалось прибытие 12 тысяч бывших военных, 46 тысяч конскриптов 1815 года и 30–40 тысяч мобильных национальных гвардейцев, то есть около 100 тысяч человек, что позволило бы привлечь со сборных пунктов 40–50 тысяч новобранцев для линейной армии и прибавить 30 тысяч человек к действующим дивизиям гвардейцев. Месяца для такого результата хватило бы.

Войска снабжались необходимым снаряжением. Линейная армия получила новые ружья, действующие дивизии гвардейцев – ружья отремонтированные. Гарнизонным гвардейцам пришлось удовольствоваться старыми ружьями, которые постепенно ремонтировались в крепостях. Артиллерийское снаряжение имелось в избытке, недоставало только упряжек. Наполеон к 20 марта нашел 2 тысячи тягловых лошадей; 6 тысяч лошадей, отданных на сохранение крестьянам, удалось вернуть и набрать еще 10 тысяч; часть лошадей уже были отправлены в корпуса. Северная армия располагала 350 запряженными орудиями, что означало около трех орудий на тысячу человек. Кавалерия насчитывала 40 тысяч лошадей, и Наполеон надеялся довести их количество до 50 тысяч. Кавалерия была превосходна: лошади пригодны к службе, а люди прежде уже служили.

Войска получили почти полное обмундирование. Однако в линейной армии некоторые солдаты имели только куртку и плащ. Гвардейцы жаловались, что не получили формы, в результате чего неприятель мог обойтись с ними как с крестьянами-повстанцами, а не как с солдатами регулярной армии. Префекты, весьма усердные в первое время, но нередко не располагавшие деньгами, не имели средств исправить положение, а для гвардейцев оно стало причиной недовольства, ибо таило в себе будущие опасности, что, впрочем, не мешало им оставаться воодушевленными наилучшими чувствами.

Так, за два с половиной месяца Наполеон вывел Францию из состояния полного бессилия, ибо 20 марта она не могла собрать сколь-нибудь значительные силы ни в одном пункте, а 12 июня располагала на северной границе 124 тысячами солдат, полностью снаряженных и способных переменить ход событий, если только фортуна не предаст их. На Рейне, в Юре и в Альпах располагались воинские части, которые после присоединения к Наполеону тотчас превратились бы во внушительные корпуса, способные оказать неприятелю мощное сопротивление. Крепости были заняты, и с каждым месяцем общее количество защитников границ должно было прирастать сотней тысяч человек.

Наполеон задумал план кампании, в действенности которого нисколько не сомневался. Две колонны войск вторжения были разделены расстоянием в сто лье, и к тому же вторая, восточная колонна могла вступить в дело только в середине июля, то есть месяцем позже, чем северная, и потому они пока не могли поддержать друг друга. Веллингтон и Блюхер стояли лагерем у нашей северной границы, за Шарлеруа, и хотя располагались неподалеку один от другого, были всё же не так близко, чтобы между ними нельзя было вклиниться. У одного база операций находилась в Брюсселе, у другого в Льеже. Они, конечно, старались держать связь через многочисленные посты, расставленные на обоих берегах разделявшей их Самбры, но делали это небрежно, скорее догадываясь об опасности, нежели понимая ее. Наполеон же из Парижа ясно различал пункт, через который мог вклиниться в их разрозненные расположения. Если бы он разбил и оттеснил пруссаков на Мёз, а затем разбил и прижал к морю англичан, он первым же ударом поколебал бы Европу и оказал немалое воздействие на раздоры британского парламента и опасения австрийского правительства. Нанеся первый удар по северной колонне, он мог обратиться к восточной. Месяц, потраченный на сражения и победы, доставил бы ему еще сотню тысяч солдат. Наполеон смог бы отвести Шварценберга к Рейну и, не демонстрируя излишней требовательности, привести расстроенную европейскую политику к миру.

Против этого плана имелось только одно, но существенное возражение. Если смелое испытание фортуны посредством вклинивания меж расположений англичан и пруссаков завершится великим поражением, тогда всё здание тщательно подготовленных ресурсов рухнет вместе с самим правлением. По этой причине Наполеон и опасался раннего созыва палат, ибо одна военная неудача могла ввергнуть их в некий род растерянности. Но дело было сделано, и теперь следовало укрепить палаты, страну и всех, попытавшись как можно раньше добиться решающего успеха. Наполеон прозревал его возможность и испытывал нетерпение, присущее вдохновленным полководцам. Политический гений нередко состоит в умении выжидать, а гений военный – в умении точно и быстро выявить место нанесения удара и немедленно его нанести. И потому великие политики терпеливы, а великие полководцы – стремительны. Так, в силу создавшегося положения и своего характера, Наполеон решил сначала броситься со 124 тысячами, которыми непосредственно располагал в ту минуту, на англичан и пруссаков, а затем передвинуться, с новыми подкреплениями, на русских и австрийцев. Давно задумав этот план, он подготовился к нему, всё рассчитав, и начало исполнения, как мы увидим, оказалось чрезвычайно удачным.

Тогда как пруссаки опирались на Льеж, а англичане на Брюссель, связавшись меж собой постами по обоим берегам Самбры, солдаты Наполеона растянулись длинной линией от Лилля до Меца с арьергардом в Париже. Нужно было быстро сосредоточить их, то есть собрать на участке в два-три лье, не выведя неприятеля из беспечности или насторожив его лишь слегка, что повлекло бы и полумеры предосторожности с его стороны. Корпус д’Эрлона (1-й) находился в Лилле, 2-й корпус (Рейля) – в Валансьене, 3-й корпус (Вандама) – в Мезьере, 4-й (Жерара) – в Меце, 6-й (Мутона) – в Париже. Корпус д’Эрлона слева и корпус Жерара справа разделяло расстояние в сто лье, а голову армии у границы и ее хвост в Париже – шестьдесят, поэтому сосредоточение осуществить было нелегко. И вот как Наполеон взялся за дело, чтобы обеспечить его успех.

Движение от Парижа к границе через Суассон, Лаон и Мобёж не могло разоблачить его замыслы, ибо в этом направлении войска шли уже в течение месяца. Поскольку немалая часть неприятельских сил находилась на северной границе, было естественно, что к ней идут и войска, двигавшиеся в то же время к Мецу, Страсбургу и Лиону. Чтобы обнаружить истину, потребовалось бы подсчитать, сколько войск проходит по каждой из дорог, но неприятель никогда не бывает ни достаточно осведомлен и бдителен, чтобы предаваться подобным подсчетам, ни достаточно проницателен, чтобы выводить из них правильные заключения, если только его не возглавляет высочайший гений. И потому Наполеон, постепенно отправив дивизии Мутона и дивизии гвардии со всем артиллерийским снаряжением, рисковал лишь тем, что даст знать генералам союзников о подготовке армии на севере, в чем не было ничего удивительного, ибо там находились основные силы англичан и пруссаков. Изобличить его замыслы могли движения слева направо, от Лилля к Мобёжу, и справа налево, от Меца к Мобёжу, ибо они выдавали план сосредоточения войск у Мобёжа и броска на Шарлеруа.

Корпус Жерара, будучи самым отдаленным, начинал выдвижение первым; но, к счастью, перед Мецем скопилось не так уж много неприятельских войск, а потому там было мало разведчиков и, соответственно, способов осведомления неприятеля. Наполеон приказал Жерару секретно выступать 7 июня, затворить ворота Меца, проследить, чтобы никто не покинул крепость, и направляться на Филиппвиль, не ставя в известность о пункте назначения офицеров корпуса. Никто, за исключением военного министра, не знал плана кампании, и сам Жерар, несмотря на доверие, какого заслуживал, знал только, что направляется на Филиппвиль. Генерал д’Эрлон, второй после Жерара по удаленности от центра, получил приказ выступать 9 июня и выдвигаться из Лилля на Валансьен с соблюдением такой же секретности. Рейлю предстояло выступить из Валансьена 11 июня, после приближения к нему д’Эрлона, и двигаться к Мобёжу, куда Вандаму, находившемуся в Мезьере, требовалось сделать только шаг.

Между тем движения из Лилля в Валансьен и из Валансьена в Мобёж могли разоблачить замысел Наполеона, и он придумал хитроумный способ обмануть Веллингтона, которого считал куда более проницательным, чем Блюхера. Он прекрасно понимал, что британский генерал, подошедший со стороны моря и опиравшийся на море, должен тщательно заботиться о том, чтобы его не отрезали от базы операций. И Наполеон распорядился, чтобы из Лилля, Дюнкерка и соседних крепостей вывели мобильных национальных гвардейцев и потеснили аванпосты неприятеля, дабы навести его на мысль о начале серьезной операции. Это движение должно было совершаться явно и со всей очевидностью направляться к побережью, чтобы при известии об отбытии корпусов из Меца и Мезьера можно было поверить, что общим направлением наших войск являются Лилль, Гент и Антверпен. В любом случае сведения о нашем движении могли достичь штаб-квартиры в Брюсселе лишь через три-четыре дня после его начала, являться противоречивыми, более встревожить неприятеля, нежели просветить, и привести к решениям только тогда, когда сосредоточение полностью осуществится. Итак, когда 12 июня Наполеон покинул Париж, все наши корпуса уже начали движение.

Отбыв из Елисейского дворца в половине четвертого утра, он ненадолго остановился в Суассоне, где осмотрел укрепления, призванные предотвратить внезапный захват крепости, отдал, по своему обыкновению, множество приказов и отправился на ночлег в Лаон. На следующий день, 13 июня, Наполеон осмотрел позицию, где годом ранее состоялось кровопролитное сражение, отдал необходимые предписания по обеспечению ее в случае вынужденного отступления и отбыл на ночлег в Авен. Проверив состояние складов крепости, собрав донесения шпионов, которые возвестили, что у неприятеля всё спокойно, Наполеон остановился вечером 14-го в Бомоне, среди обширного леса, окаймлявшего границу. Известия из армейских корпусов были превосходны. Движение Жерара через Лотарингию и Арденны свершилось так, что никакие слухи о нем не достигли пруссаков. Из Лилля и Валансьена просочились кое-какие сведения, но открытая демонстрация перед Лиллем наводила на мысль, что французы нацелились на Гент и, вероятно, на Антверпен. Все корпуса Наполеона сосредоточились в окружности пяти-шести лье, замаскированные густым лесом, и неприятель остался в полном о том неведении, по крайней мере если судить по его бездействию. Вот как размещались наши корпуса к вечеру 14 июня.

Слева, в Сольр-сюр-Самбре, находился д’Эрлон с 1-м корпусом, включавшим около 20 тысяч пехотинцев, и на той же линии, в Леэр-э-Фосто, располагался Рейль со 2-м корпусом численностью 23 тысячи. Обоим генералам назначалось формировать левый фланг армии, включавший 43–44 тысячи пехотинцев. Справа, но в два раза дальше, расположился на ночлег в Филиппвиле Жерар с 4-м корпусом; численность его корпуса составляла 15–16 тысяч человек. Позднее, после присоединения некоторых частей, он должен был сделаться правым флангом армии. В центре, то есть в Бомоне и в радиусе одного лье вокруг него, располагались Вандам с 3-м корпусом, насчитывавшим 17 тысяч человек; Мутон с 6-м корпусом, сократившимся до 10 тысяч после отправки подразделений в Вандею; и гвардия, насчитывавшая 13 тысяч пехотинцев, 5 тысяч конников и 2 тысячи артиллеристов, что составляло в целом около 20 тысяч солдат. Как и во всех кампаниях, Наполеон оставил корпусам строго необходимое для разведки количество кавалеристов, объединив основные силы кавалерии в четыре отдельных корпуса: легкую кавалерию под началом Пажоля, драгун под началом Экзельмана и кирасиров под началом Келлермана и Мило. Эти корпуса представляли резерв в 13 тысяч опытных всадников, которых Наполеон намеревался держать под рукой и использовать по обстоятельствам. Не располагая ни Мюратом, ни Бессьером, ни Монбреном, ни Лассалем, он выбрал в качестве командующего кавалерией Груши, ставшего недавно маршалом, хорошего офицера, более способного, однако, исполнить маневр, нежели его задумать, словом, более пригодного повиноваться, нежели командовать. К этим войскам следует добавить 4–5 тысяч солдат парков и экипажей, собранных вокруг Бомона.

Моральный дух, преданность и боевой пыл войск превосходили всё когда-либо виденное. В войсках не было ни одного солдата, прежде не служившего. Даже новички принимали участие в кампаниях 1813 и 1814 годов. Две трети состава представляли старые солдаты, вернувшиеся из дальних гарнизонов или из русского и английского плена. Будучи участниками революции 20 марта, они воодушевлялись и ее чувствами и, едва завидев Наполеона, разражались неистовыми криками «Да здравствует Император!».

Офицеры, переведенные с половинного на полное жалованье, разделяли чувства солдат. К сожалению, кадры их неоднократно менялись, сначала при Бурбонах, затем при Наполеоне, и многие офицеры, новые в полках, хоть и старые в армии, были мало знакомы с солдатами, которыми им предстояло командовать, что стало одной из причин всеобщего недоверия к командирам. Повсеместно распространялись слухи, что некоторые из них сообщаются с Гентом. Те, кто не разделял пылкости солдат, тотчас вызывали подозрения. Биваки превратились в настоящие клубы, где солдаты и офицеры обсуждали политику и генералов, как в партиях обсуждают политических вождей. От этого страдали субординация, единство и спокойствие. Словом, при всем героизме и пылкости, армии недоставало слитности; но ее сплачивал Наполеон: при виде него она тотчас обретала единство. Армия буквально трепетала от радости при мысли, что уже завтра встретится с неприятелем, отплатит ему за 1813–1814 годы, и, можно сказать, никогда еще более благородная и трогательная жертва не стремилась с большим жаром положить себя на алтарь отечества.

Наполеон был исполнен решимости удовлетворить желание своей армии и той же ночью провести ее меж биваков англичан и пруссаков. Как он и предвидел, оба союзнических генерала, не переставая твердить, что нужно плотнее прижаться друг к другу, пренебрегли местом смычки расположений и не приняли надлежащих мер предосторожности, чтобы помешать в него проникнуть. Веллингтон был всецело поглощен заботами о прикрытии королевства Нидерландов, а Блюхер – тем, чтобы преградить путь в рейнские провинции, и каждый расположился в соответствии с заботами, им владевшими. Их расположения разделяла Самбра, протекавшая от нас к ним и впадавшая в Мёз у Намюра. Блюхер с четырьмя армейскими корпусами, примерно по 30 тысяч человек в каждом, занимал берега Самбры и Мёза. Бюлов с 4-м корпусом находился в Льеже, Тильман с 3-м – между Динаном и Намюром, Пирх со 2-м корпусом располагался в Намюре. Цитен с 1-м корпусом, стоявшим прямо у границы, имел две дивизии в Шарлеруа и держал аванпосты за Самброй у Бомонского леса, который скрывал французов от его глаз. Еще две его дивизии располагались за Шарлеруа, сообщаясь через патрули с английской армией, прикрывавшей Нидерланды. Через Намюр проходило прекрасная мощеная дорога, ведущая из рейнских провинций в Бельгию и Брюссель – через Сомбреф, Катр-Бра, Женап, Мон-Сен-Жан и Ватерлоо. Она представляла для союзников важнейшую коммуникацию, ибо на ней пруссаки и должны были воссоединиться с англичанами, дабы оказать взаимную помощь. Они обещали друг другу воспользоваться этой дорогой, если возникнет угроза со стороны границы, ибо от Шарлеруа нужно было преодолеть не более пяти-шести лье, чтобы выйти на нее. Именно по этой причине пруссаки оставили две из дивизий Цитена в Шарлеруа, а остальные – во Флёрюсе и Сомбрефе.

Веллингтон располагал 100 тысячами англичан, ганноверцев, объединившихся голландцев и бельгийцев, а также брауншвейгцев и нассаусцев. Англичане были старыми солдатами, испытанными двадцатилетней войной и по справедливости гордившимися победами в Испании. После англичан лучшим в британской армии был Германский легион, состоявший из остатков бывшей ганноверской армии, набранной из самых закаленных германцев. Голландцы с бельгийцами, собственно ганноверцы, брауншвейгцы и нассаусцы были набраны в 1813–1814 годах, после общеевропейского восстания против Франции, и организованы в линейные войска и добровольческие ополчения. Линейные войска обладали большей стойкостью, чем ополчения, но и те и другие питали пламенную ненависть к Франции, верили своему вождю и были ловко перемешаны с английскими войсками, что повышало их стойкость. В целом англичане насчитывали 38 тысяч человек, солдаты Германского легиона – 7–8 тысяч, ганноверцы – 15 тысяч, голландцы, объединенные с бельгийцами, – 25 тысяч, брауншвейгцы – 6 тысяч, нассаусцы – 7.

Веллингтон убедил Блюхера, что не следует начинать наступление, пока восточная колонна, состоявшая из русских, австрийцев, баварцев и вюртембержцев, не приблизится к Парижу на такое же расстояние, какое отделяет от него северную колонну. Дабы убить время и удовлетворить пыл пруссаков, Веллингтон согласился предпринять несколько осад и с этой целью подготовил артиллерийские парки. Меры против внезапного нападения французов почти не были приняты. Британский генерал, которому в данном случае отказала присущая ему проницательность, предохранился только от нападения у моря, чего, однако, опасаться вовсе не следовало, ибо даже если бы Наполеон отрезал его от Антверпена, то наверняка не сумел бы отрезать от Амстердама и тем самым не лишил бы базы операций; тогда как Наполеон был в высшей степени заинтересован в том, чтобы отделить Веллингтона от Блюхера и броситься в зазор между англичанами и пруссаками, чтобы разбить их по очереди. Против последней и куда более реальной опасности ни Веллингтон, ни Блюхер не приняли никаких мер. Они только договорились, будучи научены уроками Наполеона, плотнее прижиматься друг к другу и соединиться, в случае атаки в Шарлеруа, на дороге из Намюра в Брюссель.

Веллингтон разбил свою армию на три части. Первая формировала правый фланг под началом генерала Хилла, и ее расположения протягивались от Ауденарде до Ата. Вторая, под началом блестящего принца Оранского, помещалась от Ата до Нивеля, невдалеке от Шарлеруа и Самбры. Третья находилась в резерве в Брюсселе. Посредством такого распределения сил Веллингтон хотел обеспечить себе возможность сосредоточить войска либо на правом фланге, в случае атаки у моря, либо на левом, если понадобится оказать помощь пруссакам. Однако его корпуса были слишком разбросаны, и понадобилось бы не менее двух-трех дней, чтобы собрать их на левом или правом фланге. Как бы то ни было, в случае атаки на англичан или на пруссаков в Шарлеруа местом воссоединения союзников назначили дорогу из Намюра в Брюссель, и ради сохранения ее корпус Цитена и был расставлен вышеописанным способом: две дивизии – в Шарлеруа на Самбре, две другие – позади, между Флёрюсом и Сомбрефом.

Вечером 14 июня в штабах Брюсселя и Намюра о замыслах французов не подозревали ничего или почти ничего. Знали только, что происходят движения на границе, не понимая их цели и значения. Наполеон был не таким человеком, чтобы терять плоды первого успеха, не торопясь ими воспользоваться. Он решил вступить в кампанию прямо в ночь на 15 июня, быстро выдвинуться на Шарлеруа, захватить эту крепость, вероятно, слабо охраняемую, перейти через Самбру и неожиданно выйти на дорогу из Намюра в Брюссель. Он был уверен, что при всем сближении пруссаков и англичан найдет их слабо связанными в пункте соединения и сумеет расположить между ними основные свои силы.

Наполеон предписал самые тщательные предосторожности: следовало биваки сделать по возможности незаметными, прикрыть лесами и складками местности, достаточно частыми на границе, спрятать костры и не дать прошмыгнуть ни одному путнику или крестьянину, дабы всячески задержать весть о приближении французов. Смутные слухи, разумеется, распространились, но, как показывает опыт, они редко вызывают со стороны угрожаемого неприятеля достаточную решимость.

Вечером 14 июня Наполеон отдал следующие приказы. В три часа утра головы всех наших колонн должны были выдвинуться и к 9-10 часам оказаться на Самбре. Слева Рейль со 2-м корпусом должен был передвинуться от Леер-Фосто к Маршьенну, завладеть там мостом в полулье выше Шарлеруа, перейти через Самбру и ожидать последующих инструкций штаба. Д’Эрлон с 1-м корпусом, располагавшийся в Сольр-сюр-Самбре двумя лье дальше, должен был вступить в Маршьенн через два часа после Рейля и занять позицию позади него. В центре Вандам, отбывавший с 3-м корпусом из окрестностей Бомона, получил приказ оказаться между 9 и 10 часами утра перед Шарлеруа. Вместе с ним выдвигался генерал Ронья с инженерными войсками и гвардейскими моряками, дабы завладеть мостом и портом Шарлеруа. Пажолю с легкой кавалерией поручили эскортировать Ронью. Наполеон предполагал и сам сопровождать его с четырьмя эскадронами гвардии, дабы за всем проследить и всем руководить лично. Мутону с 6-м корпусом предписали отбывать через час после Вандама, дабы предоставить тому время пройти через лес. Гвардия выступала через час после Мутона. Обозам было позволено начинать движение только после того, как пройдут все войска. Наконец, справа Жерар должен был отбыть из Филиппвиля в три часа утра, внезапно напасть на Шатле двумя лье выше Шарлеруа, перейти через Самбру, закрепиться на левом берегу и ожидать приказов штаб-квартиры. Так, между 9 и 10 часами утра 124 тысячи человек намеревались обрушиться на все пункты на Самбре выше и ниже Шарлеруа. При сосредоточении на пространстве двух лье они не могли не прорвать неприятельскую линию, какой бы сильной она ни была.

В 3 часа утра 15 июня в движение пришла вся армия, за исключением войск Вандама, который, между тем, должен был выступить первым. Не было генерала энергичнее и искуснее, чем генерал Вандам, никто не был так предан если не Империи, то хотя бы Французской революции. Он был готов честно служить, но не избавился от своих недостатков, каковыми являлись вспыльчивость и крайняя склонность к комфорту. Его вынудили покинуть Бомон, чтобы уступить место корпусу Мутона, Императорской гвардии и императору. Выказав величайшее неудовольствие, Вандам расположился правее и поселился в сельском доме, который было довольно непросто отыскать. Маршал Сульт, обладавший большинством качеств, необходимых начальнику Главного штаба, кроме ясности ума и опыта подобной службы, не отправлял приказы дважды и трижды, подобно Бертье, дабы быть уверенным в их вручении. Единственный посланный к Вандаму офицер долго его разыскивал, сломал во время поисков ногу и не смог перепоручить послание кому-либо другому. В результате Вандам приказа не получил и мирно спал в своих расположениях. Генерал Ронья, до него добравшийся, обнаружив его неподвижным, выказал ему свое удивление и объявил, что он должен немедленно выдвигаться на Шарлеруа. Весьма недовольный тоном Роньи, Вандам резко отвечал, что не получал приказов из Главного штаба и ему не пристало принимать приказы от подчиненного.

Тем не менее, несмотря на такой ответ, Вандам счел своим долгом выступить. Но требовалось время, чтобы разбудить, собрать и привести в движение 17 тысяч человек, и 3-й корпус выдвинулся к Шарлеруа только между 5 и 6 часами утра. Идти приходилось малыми дорогами, через густые леса и узкие вытянутые деревни. Вандам продвигался медленно, и его опоздание на три часа настолько же задержало корпус Мутона и гвардию, которые следовали той же дорогой. К счастью, Ронья не стал дожидаться пехоты и, оказавшись в достаточной силе с легкой конницей Пажоля, без колебаний устремился на Шарлеруа. Наполеон, потерявший терпение среди скопившихся на дороге войск, решил опередить их и поскакал к Шарлеруа с четырьмя эскадронами гвардии, его сопровождавшими.

Тем временем Пажоль, разведывая со своими эскадронами местность, потеснил прусские авангарды, захватив у них 200–300 пленников. Ронья, следовавший за ним с инженерными ротами и гвардейскими моряками, кинулся к мосту Шарлеруа, завладел им, прежде чем неприятель успел его уничтожить, подорвал городские ворота, проник в город и расчистил Пажолю путь. Тот галопом пересек Шарлеруа и пустился в погоню за поспешно отступавшими пруссаками.

В нескольких сотнях туазов от Шарлеруа дорога раздваивалась, уходя влево к Катр-Бра, а вправо – к Сомбрефу, где соединялась с дорогой из Намюра в Брюссель. Желая сохранить эту дорогу, пруссаки отступили на ответвления, которые там сходились, в сторону Брюсселя и в сторону Намюра, но большей частью – на последнее. Пажоль бросил полковника Клари с 1-м гусарским полком на дорогу в Брюссель, а с остальной конницей направился к Намюру.

Тем временем Рейль со 2-м корпусом, отбыв в 3 часа утра из Леэр-э-Фосто, столкнулся с пруссаками у леса Монтиньи-ле-Тийёль, отбросил их и взял 300–400 пленных. Он тотчас передвинулся на Маршьенн, захватил мост и в 11 часов утра перешел через Самбру. Затем он передвинулся в Жюме и Госли, в направлении Брюсселя, и остановился, чтобы дать войскам перевести дух и дождаться приказов из Главного штаба. Д’Эрлон, отбывший с 1-м корпусом из более отдаленного пункта, еще не дошел до Самбры. Справа Жерар из-за задержки одной из дивизий покинул Филиппвиль довольно поздно и должен был подойти с 4-м корпусом к мосту Шатле только во второй половине дня. Но все эти задержки были неважны, ибо Самбру уже перешли в двух пунктах, в Маршьенне и в Шарлеруа, и Наполеон мог за несколько часов завести 60 тысяч человек между англичанами и пруссаками, дабы сделать их воссоединение невозможным.

Наполеон, следовавший за генералами Роньей и Пажолем на близком расстоянии, проехал, не останавливаясь, через Шарлеруа между одиннадцатью часами и полуднем и довольно быстро нагнал свою легкую конницу. Он передвинулся в пункт, где дорога из Шарлеруа раздваивается. Опасаясь, что полковнику Клари с его гусарским полком недостанет сил противостоять неприятельским постам, направившимся к Брюсселю, Наполеон предписал Лефевру-Денуэтту, командовавшему легкой кавалерией гвардии, поддержать Клари дивизией в 2500 конников, а генералу Дюэму, командующему пехотой Молодой гвардии, отрядить полк, как только она подойдет, для поддержки Клари и Лефевра-Денуэтта. В то же время он отправил приказ левому флангу Рейля и д’Эрлона ускорить шаг и достичь Госли, чтобы собрать крупные силы в направлении Брюсселя, откуда должны были появиться англичане. Рейль уже двигался на Жюме и Госли и подводил к этому важному пункту 23 тысячи пехотинцев.

Приняв меры предосторожности на дороге в Брюссель, Наполеон передвинулся на дорогу в Намюр, где могли уже собраться в большом количестве пруссаки, поскольку их штаб располагался всего в 7–8 лье в Намюре, тогда как английский находился в Брюсселе, в 14 лье.

Одна из двух дивизий прусского корпуса Цитена, которые занимали Шарлеруа, дивизия Штейнмеца, отступила на дорогу в Брюссель, а другая, дивизия Пирха II, – на дорогу в Намюр, проходившую через Флёрюс и Сомбреф. Дивизия Пирха остановилась в деревушке Жийи, расположенной в одном лье от Шарлеруа на дороге во Флёрюс. Пажоль преследовал ее с легкой конницей, а Экзельман – с драгунами, в то время как командование войсками, собранными в авангарде, взял на себя Груши, командующий кавалерийским резервом.

Цитен имел приказ в случае нападения отстаивать участок, чтобы замедлить наше движение, но не завязывать серьезный бой. Видя, что за ним гонятся 6 тысяч всадников, он оставил Жийи и расположился за большим ручьем, который протекает от аббатства Солеймон и впадает в Самбру у Шатле. Помещенный под его командование Пирх II перегородил мост через ручей, расположил два батальона за мостом и еще несколько справа и слева от дороги, в лесах, и решил дождаться французов на этой позиции, позволявшей ему оказать весьма сильное сопротивление. Груши, со своей стороны, хотя и располагал дивизиями Пажоля и Экзельмана, счел должным остановиться, ибо для форсирования препятствия, которое оказалось перед ним, конных войск было недостаточно, и он рисковал потерять много людей, не добившись результата.

Такое положение вещей и застал Наполеон по прибытии в Жийи и, с уверенностью суждения, никогда не покидавшей его на войне, быстро принял решение. Перед ним находилась цепь лесистых холмов, подножие которых омывал ручей. За холмами простиралась равнина Флёрюса, уже прославившаяся сражением, данным на ней Журданом и Клебером. На равнине встреча с пруссаками была весьма вероятна, ибо прямо через нее шла дорога из Намюра в Брюссель. Наполеон, весьма желавший этой встречи, дабы разбить пруссаков прежде англичан, хотел обеспечить себе выход на равнину Флёрюса, но не думал занимать саму равнину, ибо тогда он удалил бы с нее пруссаков, что расстраивало его замыслы. Поэтому в направлении Намюра не следовало продвигаться дальше Флёрюса, тогда как в направлении Брюсселя, напротив, следовало занять такую позицию, которая воспрепятствует появлению англичан на поле битвы, пока мы будем громить пруссаков.

Чтобы завладеть выходом на равнину Флёрюса, нужно было выбить корпус Цитена, расположившийся за мостом через ручей и в лесу справа и слева от дороги, но не делать ни шагу дальше. Наполеон приказал Груши форсировать ручей, как только он будет располагать пехотой, затем обшарить лес и довести разведку до Флёрюса. Отдав приказ, он галопом повернул обратно, чтобы проследить за тем, что происходит со стороны Брюсселя. Он приказал Вандаму, который добрался до Шарлеруа только в полдень и потратил два часа на прохождение по узким улочкам городка, поторопиться, чтобы освободить проход для Мутона и гвардии и отправляться на поддержку Груши.

Днем 15 июня жара стояла удушающая, войска уже проделали по 6–7 лье, но их пыл не охладел, и они с готовностью выступали в указанных направлениях. Ускорив марш Вандама, Наполеон миновал развилку за Шарлеруа и выдвинулся на дорогу в Брюссель. Как мы сказали, это ответвление дороги пересекало в Катр-Бра большую дорогу из Намюра в Брюссель, образующую коммуникацию между армиями союзников. Обладание Катр-Бра имело исключительную важность, ибо в этом пункте английская армия могла соединиться с пруссаками и осуществить собственное сосредоточение. Ни один пункт всего обширного театра операций не обладал равной значимостью. Наполеону требовалось во что бы то ни стало прочно занять Катр-Бра, чтобы англичане не могли, если только не посредством длинных и трудных обходов, сосредоточить свои войска и соединиться с пруссаками. Поэтому, едва заняв Шарлеруа, Наполеон и бросил в направлении Катр-Бра полковника Клари с гусарским полком, затем Лефевра-Денуэтта с легкой кавалерией гвардии, один из пехотных полков Молодой гвардии и, наконец, корпуса Рейля и д’Эрлона численностью более 40 тысяч пехотинцев и 3 тысяч конников. Всем им предстояло сдерживать англичан, пока он будет сражаться с пруссаками силами 80 тысяч человек.

Находясь несколько впереди развилки и ускоряя по возможности движение войск, Наполеон вдруг заметил маршала Нея, со всей поспешностью приближавшегося к нему в сопровождении единственного адъютанта, полковника Эйме. После 20 марта Наполеон поручал ему миссию на границе, а по окончании миссии оставил маршала в его имении, откуда тот приезжал только на церемонию Майского поля. Между тем, желая использовать энергию Нея, Наполеон велел передать ему, покидая Париж, чтобы он присоединялся как можно быстрее, если хочет участвовать в первом сражении. Столь поздно предупрежденный, Ней успел взять с собой только одного адъютанта и отбыл в Мобёж без военного снаряжения. Не имея даже лошадей, он позаимствовал их у маршала Мортье, заболевшего и оставшегося в Мобёже.

Ней прибыл, ничего не зная о положении вещей, не зная ни отводившейся ему роли, ни войск, какими ему предстояло командовать, охваченный лихорадочным возбуждением, обычно сопровождавшим недовольство собой и другими, и потому не обладая спокойствием духа, столь желательным в трудном положении. Поприветствовав маршала, Наполеон сказал, что поручает ему левый фланг армии, состоявший из 2-го и 1-го корпусов (Рейля и д’Эрлона), кавалерийских дивизий, приданных этим корпусам, и легкой кавалерии гвардии, которую он ему предоставляет на день с рекомендацией поберечь ее; в целом – не менее 45 тысяч солдат всех родов войск. Наполеон добавил, что с этими силами, переместившимися за Самбру и частично дошедшими до Госли, нужно живо потеснить неприятеля и занять ключевую позицию в Катр-Бра. «Вы знаете Катр-Бра?» – спросил Наполеон Нея. «Как не знать, – отвечал тот, – я воевал здесь в молодости и помню, что это узел всех дорог». «Так поезжайте, – последовал приказ, – и завладейте этой позицией, ибо через нее англичане могут соединиться с пруссаками; а одно подразделение отправьте в разведку к Флёрюсу». В половине пятого Ней отбыл, исполненный пыла и не склонный терять времени.

Послав маршала Нея к Катр-Бра, Наполеон передвинулся к Жийи, где оставил Груши, Пажоля и Экзельмана в ожидании пехоты Вандама. Он не намеревался теснить пруссаков дальше, ибо, как мы говорили, сразу лишив их большой дороги из Намюра в Брюссель, он вынудил бы их искать место соединения с англичанами за Брюсселем, что расстроило бы весь замысел. Поэтому Наполеон хотел только перейти через ручей и занять обратную сторону лесистых холмов, опоясывавших равнину Флёрюса.

Вандам с пехотой наконец прибыл и построился за кавалерией Груши. Но ни он, ни Груши, ни Пажоль, ни Экзельман не хотели атаковать в отсутствие Наполеона, ибо все они считали, что за ручьем расположилась прусская армия. И действительно, в это можно было поверить, если судить по одним внешним признакам. Пирх II, подкрепленный несколькими батальонами дивизии генерала Ягова, заполнил войсками леса справа и слева от дороги, перегородил мост и построил несколько батальонов плотными колоннами за мостом. При невозможности заглянуть в гущу леса и за цепь холмов, можно было строить любые предположения, и воображение, играющее на войне большую роль, могло внушить, что за завесой скрывается вся прусская армия. Но ум Наполеона, более могучий, нежели его воображение, указывал ему во всем, что он видит, на неприятеля, захваченного врасплох и не успевшего сосредоточить свои силы. На следующий день всё могло измениться, но сегодня Наполеон был уверен, что перед ним находятся лишь одна-две дивизии, и счел возможным легко выбить их с позиции. Он приказал немедленно атаковать пруссаков и захватить позицию, которую они выказывали намерение оборонять.

Отделявший французов от пруссаков ручей протекал под маленьким мостом и уходил вправо, впадая в Самбру возле Шатле. Маршал Груши направил вправо драгунов Экзельмана и приказал им перейти ручей вброд, дабы обойти позицию неприятеля. В то же время пехотная колонна Молодой гвардии и две колонны Вандама двинулись на захват моста. Под угрозой двойной атаки с фронта и с фланга пруссаки поспешили отступить, поскольку инструкции предписывали им задержать французов, но не вступать с ними в серьезный бой. Поэтому мы перешли через ручей почти без затруднений, и Наполеон с досадой понял, что прусская пехота вот-вот от него ускользнет. В нетерпении он бросил за ней в погоню четыре эскадрона гвардии во главе с генералом Летором. Наши эскадроны нагнали пруссаков в ту минуту, когда они перестраивались на краю леса в каре, прорвали одно из них, почти целиком порубили его и кинулись на второе, которое также прорвали. Ринувшись к третьему каре, Летор пал под неприятельскими пулями. Пруссаки оставили в наших руках несколько сотен убитых и раненых и 300–400 пленных, но мы дорого заплатили за успех – потерей Летора, одного из самых умных и храбрых кавалерийских офицеров. Наполеон справедливо сожалел о нем и на Святой Елене посвятил ему несколько строк, обессмертивших это имя.

Драгуны Экзельмана, завершив обход на правом фланге, погнались за пруссаками Пирха и Ягова и остановились на краю леса; только авангард продвинулся до Флёрюса.

Добившись такого результата, Наполеон вернулся в Шарлеруа, чтобы узнать, что происходит на левом крыле и в тылах. Он был удивлен тем, что не слышал пушек Нея, и вскоре выяснил причину его бездействия.

Расставшись с Наполеоном, Ней встретил в Госли генерала Рейля с четырьмя дивизиями 2-го корпуса, которые после перехода через Самбру в Маршьенне продолжали двигаться к Катр-Бра. Четырем дивизиям, насчитывавшим более 20 тысяч пехотинцев и растянувшимся на целое лье, предшествовала приданная 2-му корпусу легкая конница Пире и Лефевра-Денуэтта. Обе кавалерийские дивизии составляли вместе 4500 конников. Таким образом, Ней располагал непосредственно более чем 25 тысячами солдат. При виде их дивизия Штейнмеца, из опасения оказаться отрезанной от своей армии, обходным путем ушла на дорогу в Намюр и обнажила Катр-Бра. Ней, которому Наполеон предписал произвести разведку до Флёрюса, отправил в наблюдение за дивизией Штейнмеца дивизию Жирара и затем, взяв дивизию Башелю в 4500 пехотинцев и 4500 конников Пире и Лефевра-Денуэтта, выдвинулся вперед. Имея за спиной пехотные дивизии Фуа и Жерома численностью 12 тысяч и вдобавок 20 тысяч человек д’Эрлона, он мог ничего не опасаться.

Расстояние от Госли до Катр-Бра не превышает трех лье, которые можно преодолеть менее чем за два с половиной часа, если поспешить. Правда, солдаты Рейля уже проделали семь лье, но потратили на этот путь четырнадцать часов и не раз отдыхали, а потому могли добавить к тяготам дня три лье без всякого злоупотребления своими силами. Так что Ней имел средство сдержать данное Наполеону слово и захватить Катр-Бра, но внезапно, еще на марше, услышал заговорившие у ручья пушки Вандама и встревожился. Он испугался, что Наполеон сражается со всей прусской армией, а ведь если она находится перед Наполеоном, то оказывается, тем самым, у него за спиной. И он начал колебаться и размышлять, а не действовать.

К тревоге, внушенной ему услышанным громом пушек, вскоре добавились другие. Приближаясь к Франу, расположенному уже невдалеке от Катр-Бра, Ней заметил какую-то пехоту, которую принял за англичан, хотя на пехотинцах была другая форма. Он рассуждал так же, как рассуждали в Жийи Вандам, Груши, Пажоль и Экзельман, которые сочли, что имеют дело со всей прусской армией, и подумал, что видит перед собой авангард Веллингтона, который может, внезапно отступив, как отдернутый занавес, обнаружить перед ним всю английскую армию. Ней, ставший, несмотря на всю свою храбрость, весьма нерешительным, как и большинство наших генералов, был охвачен сомнениями. Он остановился перед открытой дорогой на Катр-Бра, то есть перед фортуной Франции, которой мог бы, протянув руку, безошибочно завладеть!

Что же оказалось перед ним в ту минуту? Только то, что он видел, и ничего более. Ведь Веллингтон, остававшийся в Брюсселе и получивший поутру лишь туманные донесения, еще не отдавал приказов. Но принц Саксен-Веймарский, принадлежавший к дивизии Перпонхера из корпуса принца Оранского, по внушению простого здравого смысла передвинулся из Нивеля на Катр-Бра с 4 тысячами нассаусцев. Так, Ней, располагая 4,5 тысяч отборных пехотинцев и 4,5 тысяч превосходных конников, остановился перед 4 тысячами вполне посредственных пехотинцев. Если бы он продвинулся еще на шаг вперед, то наверняка смел бы неприятельское подразделение в мгновение ока.

Итак, Ней не продвинулся дальше Франа, не дойдя одного лье до Катр-Бра, оставил там дивизию Башелю с кавалерией Пире и Лефевра-Денуэтта и вернулся в Шарлеруа, чтобы дать знать императору о том, что произошло.

Наполеон, не спускавшийся с лошади с трех часов утра до девяти вечера, предался, наконец, недолгому отдыху и, упав на постель, выслушивал донесения и отправлял приказы. Встав в полночь, он принял Нея, который явился к нему рассказать о том, что сделал, и объяснить причины своих колебаний. Наполеон иногда выходил из себя, когда всё шло хорошо, но бывал в высшей степени мягок в щекотливых и опасных ситуациях, не желая волновать людей, и без того взволнованных обстоятельствами. Поэтому он не стал упрекать маршала, хотя невыполнение данных ему приказов было достойно бесконечного сожаления. До сих пор, к тому же, всё еще можно было легко исправить, и в целом день завершился успешно. Приведя с расстояния в сто лье 124 тысячи человек, Наполеон смог застать врасплох пруссаков и англичан и занять между ними позицию, вынуждавшую их сражаться с ним поочередно. Этот результат был бесспорным, ибо на правом фланге и совсем рядом в направлении Намюра находились пруссаки, а на левом фланге, но гораздо дальше в направлении Брюсселя, – англичане. Он мог быть уверен, что после ночного отдыха его войска сразятся с пруссаками гораздо раньше, чем успеют подойти на помощь англичане.

Конечно, было бы лучше, если бы Ней уже занял Катр-Бра и англичане абсолютно точно не могли бы оказать помощь пруссакам. Но то, что не было сделано вечером 15-го, Ней мог сделать утром 16-го, когда Наполеон будет драться с пруссаками, и сделать достаточно быстро, чтобы успеть помочь ему несколькими подразделениями, ибо им предстояло сражаться спиной к спине. Следовательно, можно было утверждать, что всё удалось. Будучи доволен общим результатом и не ища виноватых там, где находить их было невыгодно, Наполеон обошелся с маршалом по-дружески, отослал его к двум часам утра в Госли, постаравшись внушить, как важно обладание Катр-Бра, и обещав прислать точные приказы, как только он получит и сопоставит донесения своих генералов. Затем он снова лег, чтобы передохнуть два-три часа, в то время как войска будут отдыхать семь-восемь часов, необходимых им после проделанного днем пути и перед боями, предстоявшими на следующий день.

Расположения французской армии в ту минуту были таковы: на правом фланге Груши с легкой кавалерией Пажоля и драгунами Экзельмана ночевал в лесах Ламбюзара, выдвинув авангард к Флёрюсу; Вандам стал биваком чуть позади, но перед Жийи, проделав семь-восемь лье по жаре. На крайнем правом фланге Жерар с 4-м корпусом завладел мостом в Шатле, но прибыл туда поздно, поскольку ему пришлось ждать одну из дивизий в Филиппвиле, а от Филиппвиля до Шатле проделать семь лье. Он находился на Самбре; половина его корпуса перешла через реку.

В центре пешая гвардия перешла через Самбру, но конная, тяжелая резервная кавалерия, 6-й корпус, артиллерийский резерв, большой парк и обозы не успели пройти по запруженным людьми, лошадьми и пушками мостам Шарлеруа. Однако хорошо было и то, что они сумели проделать по шесть-семь лье по жаре, с огромным снаряжением и по узким проходам. К тому же на следующий день им должно было хватить двух-трех часов, чтобы завершить переход через Самбру.

На левом фланге, на дороге в Брюссель, Ней располагал во Фране пехотной дивизией Башелю, кавалерией Пире и Лефевра-Денуэтта, сзади, от Мелле до Госли – остатками 2-го корпуса, одна из дивизий которого, дивизия Жирара, была выдвинута в Ванеле, и наконец, между Госли и Маршьенном, всем 1-м корпусом д’Эрлона. Последний, рано предавшись отдыху, мог вступить в бой с раннего утра. Имея на правом фланге 38 тысяч солдат Груши, Пажоля, Экзельмана, Вандама и Жерара, на левом фланге – 45 тысяч человек Нея, Рейля, д’Эрлона и Лефевра-Денуэтта, в центре – 40 тысяч гвардии, Мутона, тяжелой кавалерии, артиллерийского резерва и парка, нуждавшихся только в двух-трех часах для перехода через Самбру, Наполеон мог утром ринуться на пруссаков или англичан, отделенных друг от друга занятой им позицией, свободно выбрав противника в зависимости от обстоятельств.

Командующие союзников использовали время не с такой пользой, как Наполеон. Днем 14-го, когда французы концентрировались в Бомоне, до Блюхера доходили только смутные слухи о нашем приближении. Однако вечером донесения стали точнее, и он приказал Бюлову (4-й корпус), располагавшемуся в Льеже, и Тильману (3-й корпус), располагавшемуся между Динаном и Намюром, переместиться в Намюр. Он предписал Пирху (2-й корпус) передвинуться в Сомбреф, а Цитену (1-й корпус) сосредоточиться между Шарлеруа и Флёрюсом. Цитен, утром 15-го оттесненный из Шарлеруа, а после полудня – за мост через ручей, отошел на Флёрюс. Пирх занял в Сомбрефе большую дорогу из Намюра в Брюссель. Тильман спешил к Сомбрефу; поздно уведомленный Бюлов покинул Льеж и приближался к Намюру. Неистовый Блюхер намеревался затеять сражение между Флёрюсом и Сомбрефом 16 июня, не дожидаясь британской армии, но надеясь, что большая ее часть подойдет к Катр-Бра.

Англичане же, в силу характера или удаленности, были менее активны. Веллингтон, по-прежнему беспокоясь за коммуникации с морем, решил не дать обмануть себя отвлекающими атаками и дождаться, когда атаки в том или ином направлении станут более явными, что подвергало его риску обмануть самого себя из страха быть обманутым Наполеоном. Получив не одно донесение о приближении французов, которые исходили, к сожалению, с нашей стороны, он не произвел никаких движений, по-прежнему дожидаясь большей ясности. Днем 15 июня, когда Цитен сообщил Веллингтону со всей определенностью о нашем появлении, он приказал войскам сосредоточиться вокруг трех штаб-квартир английской армии: правому флангу – вокруг Ата, левому – вокруг Брен-ле-Конта и резерву – вокруг Брюсселя. Это не помешало Веллингтону присутствовать на рауте, который устроила в Брюсселе герцогиня Ричмонд. Вечером, среди празднества, на котором собрались командующие английской армии и все дипломаты, аккредитованные при гентском дворе, он получил подробное донесение о вступлении французов в Шарлеруа и продвижении за Самбру. Он тотчас покинул праздник и пошел отправлять приказы.

Веллингтон предписал резерву немедленно выступать из Брюсселя в Катр-Бра. Генералу Хиллу и принцу Оранскому он приказал передвинуться справа налево: первому от Ата к Брен-ле-Конту, а второму от Брен-ле-Конта к Нивелю, направив на Катр-Бра всех, кем будет располагать. Сам он приготовился отбыть ночью, чтобы на рассвете встретиться между Катр-Бра и Сомбрефом с маршалом Блюхером и согласовать свои действия с усилиями прусской армии.

В то время как английский генерал отдавал эти несколько запоздалые приказы, его соратники принимали наилучшие и главное, более скорые, нежели его, меры. Начальник штаба принца Оранского, узнав о нашем появлении перед Шарлеруа, собрал после полудня 15-го дивизию Перпонхера, одна бригада которой, бригада принца Саксен-Веймарского, уже самостоятельно передвинулась к Катр-Бра. Этот же офицер сосредоточил в окрестностях Нивеля дивизию Шассе и кавалерию Коллерта, чтобы принц Оранский по прибытии в штаб-квартиру нашел, благодаря предусмотрительности своего подчиненного, самые срочные меры уже отчасти предпринятыми.

Так, вечером 15-го английская армия пришла в движение почти во всех пунктах, но в Катр-Бра не располагала еще ни одной полной дивизией. Тем временем прусская армия, ближе располагавшаяся и раньше уведомленная, сумела собрать половину действующего состава на равнине Флёрюса, а к утру 16-го была в состоянии представить на ней уже не менее трех четвертей своих сил.

Наполеон, уснувший в два часа утра, в пять часов был уже на ногах. Страдая в ту минуту довольно неприятным недомоганием, он всё же провел восемнадцать часов верхом 15 июня, и теперь ему предстояло провести еще почти столько же. Его решение о поведении, какого надлежало придерживаться в этот день, было принято еще до получения донесений от генералов. Поскольку английская штаб-квартира располагалась в четырнадцати лье слева, а прусская – в восьми лье справа, и корпуса прусской армии были сосредоточены, а корпуса английской – разбросаны от Шельды до Самбры, днем Наполеону наверняка пришлось бы сражаться с пруссаками, собравшимися на равнине Флёрюса, а с англичанами – не ранее завтрашнего дня. Правильное понимание положения требовало повернуть вправо и дать сражение пруссакам, поместив слева сильное подразделение, чтобы остановить первые корпуса английской армии.

Передвинувшись в несколько пунктов и выслушав донесения шпионов и легкой кавалерии, Наполеон утвердился во вчерашних предположениях. В Катр-Бра могли находиться только собранные из окрестностей английские войска, тогда как между Флёрюсом и Сомбрефом собрались три четверти прусской армии. Донесение Груши, отправленное в шесть часов, сообщало, что перед Флёрюсом разворачивается вся прусская армия. Выдвигаться к ней следовало по двум основным причинам: во-первых, она одна была в пределах нашей досягаемости, а во-вторых, если бы мы выдвинулись вперед, не разбив ее, то оставили бы ее у себя на фланге и в тылу.

Еще раз изучив карты, Наполеон в семь часов утра отдал устные приказы начальнику штаба, чтобы тот передал их в письменном виде командирам корпусов. Он начал с правого фланга, который нужно было сосредоточить быстрее, и предписал корпусам Вандама и Жерара (3-му и 4-му) выдвинуться к Флёрюсу. Вандаму, стоявшему на биваке в окрестностях Жийи, следовало пройти два с половиной лье, а Жерару, стоявшему лагерем в Шатле, – три. При незамедлительной отправке приказов эти войска должны были прибыть на участок не ранее одиннадцати часов утра. Этого было достаточно, поскольку светлое время суток продолжалось до девяти часов вечера. Кроме того, Наполеон предписал направить к Флёрюсу гвардию, расположившуюся у Шарлеруа, добавив к ней кирасирскую дивизию Мило численностью более 3 тысяч превосходных конников. Вскоре мы увидим, для какой цели он предназначил кирасиров Келлермана.

Легкая кавалерия Пажоля, драгуны Экзельмана, пехотные корпуса Вандама и Жерара, гвардия, кирасиры Мило и дивизия Жирара составляли не менее 63 тысяч превосходных солдат. Их было достаточно для сражения с пруссаками, которые могли выставить не более 90 тысяч человек, если успели собрать три четверти своей армии. Оставались еще 10 тысяч человек Мутона (6-й), которые могли довести силы нашего правого фланга до 74 тысяч и обеспечить Наполеону средства не опасаться пруссаков. Однако, хоть он и был убежден, что англичане не успели объединиться, но, не желая ошибиться в столь важный момент, принял решение оставить Мутона на несколько часов на развилке дорог во Флёрюс и Катр-Бра, доверив ему передвинуться туда, где опасность покажется более серьезной. Поскольку положение должно было проясниться за три-четыре часа, Мутон успевал примчаться туда, где окажутся основные силы неприятеля.

Что до Брюссельской дороги и позиции Катр-Бра, Наполеон приказал маршалу Нею немедленно выдвигать на нее корпуса Рейля и д’Эрлона с приданной им кавалерией и кирасирами Келлермана. Он дал маршалу превосходных кирасиров, дабы забрать у него легкую кавалерию гвардии, которую одалживал накануне, рекомендовав поберечь. Однако он позволил оставить ее на промежуточной позиции, если она успела уже достаточно продвинуться, а кирасиров Келлермана рекомендовал оставить на старой римской дороге, пересекавшей местность слева направо, чтобы в случае необходимости их можно было отвести к Флёрюсу.

Войска, вверенные Нею, составляли в целом около 45 тысяч человек. Вот каковы были предписания Наполеона относительно их применения. Ней должен был закрепиться в Катр-Бра, чтобы полностью закрыть доступ в этот пункт англичанам, как бы они ни старались им завладеть; одну дивизию он должен был выдвинуть за Катр-Бра, то есть в Женап, и приготовиться сделаться головной частью нашей колонны на Брюссель, независимо от того, уклонятся ли пруссаки от встречи с нами и соединятся с англичанами за Брюсселем или будут разбиты и отброшены на Льеж. Избавившись от пруссаков, Наполеон предполагал повернуть к Нею и поддержать его движение на Брюссель.

К этим просчитанным на все случаи предписаниям Наполеон добавил еще одно. Он хотел, чтобы Ней, который будет располагать 45 тысячами французов и сражаться с гораздо меньшим количеством англичан, заняв Катр-Бра, отправил одно подразделение в деревушку Марбе, расположенную на дороге из Намюра в Брюссель. Приказ был вполне осуществим, ибо Наполеону во Флёрюсе, а Нею в Катр-Бра предстояло сражаться спиной к спине, и один из них мог с легкостью отправить другому некоторое количество солдат, способных доставить большую помощь и захватить неприятеля с тылу. Деревня Марбе прекрасно подходила для подобной цели.

Диспозиции, принятые в семь утра, должны были быть немедленно разосланы Сультом всем командующим корпусами. К сожалению, новый начальник Главного штаба составлял приказы не так быстро, как Бертье, и не умел, как тот, понять, передать и уточнить в нескольких словах истинную мысль Наполеона. Приказы, отданные в семь часов, были составлены и отправлены только между восемью и девятью часами. Задержка, хоть и достойная сожаления, не была всё же слишком досадной, поскольку войска тем временем завершали переход через Самбру, а предстоящий день, что бы ни случилось, мог быть посвящен только сражению с пруссаками, на которое должно было хватить времени и во второй половине дня. Наполеон, не имея причин торопиться с личным передвижением, ибо тот путь, что войска проходили пешком, он проделывал верхом, захотел перед отъездом во Флёрюс написать Нею подробное письмо, чтобы изложить в нем свои намерения с присущими ему ясностью и точностью. Он написал, что поскольку его офицеры двигаются быстрее штабных, он и посылает ему с одним из них свои окончательные инструкции. Он объявил, что собирается отбыть во Флёрюс, где, похоже, разворачиваются пруссаки, дабы дать им сражение, если они его примут, либо двинуться на Брюссель, если они отступят. Он рекомендовал Нею прочно закрепиться в Катр-Бра, расположив одну дивизию перед городком, а другую на правом фланге в Марбе, то есть на повороте к Сомбрефу. Он снова предписал поберечь легкую кавалерию гвардии и держать кирасиров Келлермана несколько сзади, чтобы они тоже могли повернуть на Флёрюс, если понадобится их содействие. Независимо от того, будут ли пруссаки разбиты или отступят, Наполеон, не теряя времени, вернется на правый фланг и поддержит Нея в движении армии на Брюссель.

Наконец, Наполеон изложил Нею план остальной кампании. Он хотел иметь два крыла: под командованием Нея, из корпусов Рейля и д’Эрлона с частью кавалерии, и под командованием Груши, из корпусов Вандама и Жерара, также с некоторой частью кавалерии; гвардию же, корпус Мутона и кавалерийский резерв, включавшие 40 тысяч человек, Наполеон предполагал передвигать то к одному, то к другому крылу, поочередно придавая им численность и роль главной армии.

Инструкции были вверены адъютанту и доверенному лицу императора графу Флао, хорошо знавшему английский язык и англичан и способному оказаться весьма полезным Нею. Проезжая через Госли и другие пункты на пути в Катр-Бра, граф Флао должен был известить командиров корпусов о намерениях Наполеона, чтобы они с ними сообразовались еще до прибытия приказов из Главного штаба. Флао отбыл около 9 часов.

Приказы, отправленные на правый фланг в направлении Флёрюса и на левый фланг в направлении Катр-Бра, дошли по месту назначения в 9-10 часов. В это время все войска были в движении. Вандам выдвинулся из Жийи на Флёрюс и построился перед городком, прикрывшись легкой кавалерией Пажоля и драгунами Экзельмана. Жерар перешел через Самбру в Шатле и направился влево на Флёрюс. Гвардия, составлявшая 18 тысяч солдат всех родов войск, миновала Жийи и приближалась к Флёрюсу. Погода стояла ясная, но жаркая. Хорошо было видно пруссаков, которые развертывались перед Сомбрефом, за холмами Сент-Амана и Линьи, с очевидным намерением дать сражение.

В Шарлеруа Мутон перешел через Самбру, за ним перешла тяжелая кавалерия. Будучи разделена на два корпуса, она разъехалась в двух направлениях. Кирасиры Мило ушли к Флёрюсу на соединение с Вандамом, Жераром и гвардией. Кирасиры Келлермана повернули влево, к Госли и Катр-Бра. На дороге в Катр-Бра д’Эрлон с 1-м корпусом, накануне поздно добравшийся в Маршьенн, предоставил войскам отдых, ожидая приказов командующего, маршала Нея. Рейль со всем 2-м корпусом, прибывший в Госли накануне, провел там ночь. В Госли находились также дивизии Фуа и Жерома; несколько правее, в Ванеле, дивизия Жирара; и совсем близко к Катр-Бра, во Фране – дивизия Башелю. Там же находились кавалерийская дивизия Пире и легкая конница Лефевра-Денуэтта.

Ней, переночевав в Госли, перебрался во Фран для наблюдения за движениями англичан, предоставив Рейлю заботу вскрывать депеши штаб-квартиры, передавать императорские приказы командирам корпусов и добиваться их немедленного исполнения. Затем Ней приблизился к Катр-Бра, и то, что он увидел, произвело на него самое сильное впечатление.

В эту минуту в Катр-Бра прибыли принц Оранский и герцог Веллингтон. Еще раньше туда прибыл генерал Перпонхер, командующий наиболее близко располагавшейся дивизией, состоявшей из бригад Саксен-Веймара и Биландта. Бригада Саксен-Веймара, как мы сказали, накануне самостоятельно подошла в Катр-Бра; бригада Биландта намеревалась к ней присоединиться, но могла подойти не ранее двух часов пополудни. Английские дивизии, приближавшиеся от Ата, Нивеля и Брюсселя, должны были подойти к трем, четырем и пяти часам соответственно.

Герцог Оранский обещал Веллингтону приложить все усилия, чтобы удержать Катр-Бра. Затем Веллингтон, положившись на своего доблестного соратника, переместился на большую дорогу из Брюсселя в Намюр, чтобы договориться с Блюхером. Он нашел того развертывавшим свою армию перед Сомбрефом и решившимся дать сражение, независимо от того, получит поддержку или нет. Веллингтон обещал оказать Блюхеру действенную помощь к концу дня, когда займет Катр-Бра и закрепится на правом фланге прусской армии. Договорившись с маршалом, британский генерал вернулся на Брюссельскую дорогу, чтобы ускорить движение своих войск.

Таковы были диспозиции неприятельских генералов на различных частях обширного поля битвы. Французские генералы, столь же доблестные, как раньше, но менее уверенные, взирали на происходившее вокруг них с некоторым испугом. Ней, исполненный рвения, но лишенный хладнокровия, слишком сильно опасался столкновения со всей английской армией, и при нем хватало генералов, утверждавших, что придется иметь дело не менее чем с сотней тысяч англичан. Действия принца Оранского не позволяли в это поверить, и Ней то хотел атаковать принца 4 тысячами всадников, то прислушивался к тому, что ему говорили о спрятанных за лесом силах неприятеля и о том, как опасно атаковать их, не собрав все обещанные Наполеоном 45 тысяч человек.

То же происходило на правом фланге. Жирар, один из самых храбрых и преданных офицеров, был направлен на Ванеле для разведки в направлении Флёрюса и по приказу Наполеона остался там, служа связующим звеном между двумя частями французской армии. Со своей позиции он ясно видел, как пруссаки развертываются перед Сомбрефом, и сообщил об этом Рейлю, своему непосредственному командиру, заявив, что Наполеону между Сомбрефом и Флёрюсом скоро придется иметь дело со всей прусской армией. Его донесение, достигнув Госли, произвело на Рейля сильное впечатление. Генерал, чье поведение было столь превосходно в Витории, к несчастью, сохранил неизгладимое воспоминание о том бое и был из тех, кто не слишком доверяет фортуне, чтобы действовать с решительностью и вовремя. Бой с англичанами при наличии за спиной пруссаков показался ему в ту минуту чрезвычайно опасным положением, в котором он мог оказаться из-за обычной дерзости Наполеона. Его поглощали подобные мысли, когда появился генерал Флао, отправленный к Нею. Флао передал Рейлю императорские приказы, и, поскольку Ней рекомендовал исполнить приказы тотчас по их прибытии, Рейль должен был сразу направить свой корпус на Фран. Корпус подошел бы туда не позднее полудня, то есть как раз вовремя, чтобы опрокинуть несколько батальонов принца Оранского. Но генерал, пользуясь доверием к нему Нея, самостоятельно принял решение собрать свой корпус перед Госли, но удерживать его до тех пор, пока новые донесения Жирара не прольют больше света на движения пруссаков. Всегда опасно подменять приказы главнокомандующего собственными распоряжениями, а при таком главнокомандующем, как Наполеон, изменение приказов или откладывание их исполнения являлось поведением весьма дерзким, могущим привести, как мы скоро увидим, к самым тяжелым последствиям.

Рейль известил маршала Нея о принятом им решении и послал д’Эрлону, размещенному позади него, приказ штаб-квартиры начинать движение и присоединяться ко 2-му корпусу на дороге в Катр-Бра. Страхи соратников Нея в соединении с его собственными опасениями вызвали в маршале новые колебания. Он послал офицера в Шарлеруа, чтобы передать Наполеону, что опасается столкнуться на фронте с английской армией, а на правом фланге – с прусской, и не знает, должен ли вступать с ними в бой с его невеликими силами.

Когда офицер от Нея прибыл к Наполеону, он как раз намеревался покинуть Шарлеруа и ехать во Флёрюс. Император испытал настоящую досаду, узнав, что Ней, обыкновенно столь решительный, вновь колеблется, как накануне, и приказал ему тотчас ответить, что Блюхер накануне был еще в Намюре и потому не может быть сегодня в Катр-Бра; что там могут находиться только некоторые части английских войск, подошедшие из Брюсселя, наверняка немногочисленные, и поэтому нужно быстро присоединить пехоту Рейля и д’Эрлона, тяжелую кавалерию Келлермана и опрокинуть всех, кто окажется на пути. Наполеон предоставил начальнику Главного штаба заботу составить приказ – на сей раз самым отчетливым и точным образом. Тотчас после этого Наполеон отбыл во Флёрюс.

Он прибыл туда к полудню. Войска опередили его не намного и разворачивались на равнине. Слева от большой дороги из Шарлеруа в Намюр находился корпус Вандама, состоявший из пехотных дивизий Лефоля, Бертезена и Абера с легкой кавалерией генерала Домона. Еще левее дивизия Жирара из корпуса Рейля занимала, по приказу Наполеона, промежуточную позицию в Ванеле. Справа развертывался 4-й корпус Жерара, включавший дивизии Вишери, Пешё, Юло и кавалерию Морена. Еще правее впереди виднелись легкая кавалерия Пажоля и драгуны Экзельмана, а за ними – кирасиры Мило. Наконец, на второй линии и в резерве построились гвардия, пехота и конница, с превосходной артиллерией. В целом на позиции расположились около 64 тысяч солдат. В трех лье позади Мутон, оставшийся на развилке с 10 тысячами человек, ожидал сигнала, чтобы передвинуться на дорогу во Флёрюс или в Катр-Бра. Погода, как мы сказали, была ясной, но стояла сильнейшая жара.

Пруссаков, разворачивающихся перед нами, с каждой минутой становилось всё больше. Пересеченная равнина Флёрюса, на которой предстояло свершиться одному из ужаснейших сражений того времени, представляла собой самое внушительное зрелище.

Дорога из Намюра в Брюссель, о которой мы уже несколько раз говорили, и на которую выходили оба ответвления дороги из Шарлеруа – в Катр-Бра и в Сомбреф, – проходила с нашего правого на левый фланг по довольно возвышенному гребню, образующему водораздел между Самброй и Дилем. Прусская армия передвигалась к этой дороге. Достигая высоты Сомбрефа, армия поворачивала влево и, располагаясь напротив Флёрюса, присоединялась к дивизиям, накануне оставившим Шарлеруа. Участок, который она занимала сбоку от дороги и напротив нас, был чрезвычайно удобен для обороны.

Ручей Линьи, вытекавший из складки местности у дороги, довольно близко к Ванеле, где стояла на позиции дивизия Жирара, протекал почти параллельно дороге с левого на правый фланг и, после нескольких извивов, пересекал деревушки Сент-Аман-ле-Амо, Сент-Аман-ла-Э и Большой Сент-Аман. За Большим Сент-Аманом ручей внезапно поворачивал перпендикулярно к дороге, протекал через деревушку Линьи и так доходил почти до Сомбрефа, где вновь поворачивал в прежнем направлении, протекая вдоль довольно высоких холмов, и впадал в приток Самбры. Дорога из Шарлеруа, по которой подходили французы, пересекала его по маленькому мосту и затем выходила на большую дорогу из Намюра в Брюссель в местечке под названием Пуэн-дю-Жур, близ Сомбрефа. Этот неглубокий, но топкий ручей, окаймленный ивами и высокими тополями, был подходящим полем боя для неприятеля, желавшего помешать нам занять большую дорогу. За ручьем и деревнями, которые он пересекал, участок полого поднимался до самого края дороги, которую хотели оборонять пруссаки, и представлял собой амфитеатр, заполненный 80 тысячами человек. На вершине откоса виднелась мельница Бри, а за мельницей, в складке местности, пряталась и деревушка Бри, из строений которой видна была одна колокольня.

Пруссаки расположились для сражения следующим образом. Дивизия Штейнмеца из корпуса Цитена, оттесненного накануне из Шарлеруа, занимала деревни Сент-Аман, а дивизия Хенкеля из того же корпуса – деревню Линьи. Несколько прусских батальонов расположились в деревнях, а остальные были плотно расставлены на откосе за ними. Дивизии Пирха II и Ягова служили резервом, первая – войскам, оборонявшим Сент-Аман, вторая – войскам, оборонявшим Линьи. Эта первая линия составляла около 30 тысяч человек. Дивизии Типпельскирхена, Браузе, Крафта и Лангена из корпуса Пирха, помещенные в небольшом местечке на большой дороге, формировали вторую линию, готовую поддержать первую и также составлявшую около 30 тысяч человек. Третий прусский корпус, корпус Тильмана, подходил в ту минуту из Намюра, и Блюхер поместил его на крайнем левом фланге перед Пуэн-дю-Журом, в том месте, где дорога из Шарлеруа выходит на дорогу из Намюра. Так он хотел защитить коммуникацию с Намюром и Льежем, по которой должен был подойти корпус Бюлова и всё его снаряжение. Мера предосторожности была разумной, но парализовала лучшую часть армии. План Блюхера состоял в том, чтобы хорошенько защитить пункт, в котором дорога из Шарлеруа пересекает большую дорогу из Намюра, то есть Пуэн-дю-Жур и Сомбреф; затем следовало оборонять Линьи и Сент-Аман, и наконец, поскольку Блюхер никогда не был лишен самонадеянности, прорываться за Сент-Аман, оттеснить Наполеона на Шарлеруа и даже сбросить его в Самбру, если помогут англичане и фортуна. Но прусский военачальник тешил себя пустой иллюзией, ибо кампания 1815 года, которая должна была закончиться так славно для него, не должна была столь же славно начаться, и по крайней мере 16 июня победа еще раз собиралась подсластить наши неудачи.

Хотя французы должны были хорошо видеть участок от Сент-Амана до Линьи, расположенный амфитеатром, обзору препятствовал густой ряд деревьев вдоль ручья, и они едва различали через отдельные просветы сгрудившиеся войска пруссаков. Посередине равнины Флёрюса, ближе к нашему правому флангу, возвышалась мельница, хозяин которой, встревожившись за свою собственность, пришел попросить за нее. С шапкой в руке, взволнованный тем, что оказался лицом к лицу с Наполеоном, он помог ему подняться по шатким лесенкам к крыше мельницы, откуда можно было свободно рассмотреть поле сражения, выбранное неприятелем. С высоты Наполеон отчетливо видел 30 тысяч солдат Цитена, построенных в деревнях Сент-Аман и Линьи и на откосе за ними, выше, на дороге из Намюра в Брюссель, такой же численности корпус Пирха, а также подходившие из Намюра войска Тильмана, начинавшие заполнять холмы напротив нашего крайнего правого фланга. Численность неприятельской армии Наполеон оценил в 90 тысяч человек и не ошибся, ибо в действительности она составляла 88 тысяч, после легких потерь, понесенных накануне. Он сразу понял, что видит прусскую армию, едва успевшую сосредоточиться, но не успевшую, однако, объединиться с англичанами.

И Наполеон решил без промедления атаковать ее, взявшись за дело следующим образом. На крайнем правом фланге, у холмов, опоясываемых ручьем Линьи, он решил ограничиться явными, но не серьезными отвлекающими атаками, дабы удержать там часть сил Блюхера, внушив ему тревогу за коммуникации с Намюром; правым флангом, состоявшим из пехоты Жерара, мощно атаковать Линьи; левым флангом, состоявшим из войск Вандама и Жирара, так же мощно атаковать деревни Сент-Аман[15], а гвардию держать в резерве и передвинуть туда, где сопротивление окажется самым труднопреодолимым. Чтобы обеспечить наибольший успех сражения, которое было бы не особо выгодным, если бы свелось к простому захвату позиции, Наполеон задумал привлечь войска Нея, дабы успех стал решающим. Поле битвы представляло удлиненный треугольник, вершина которого находилась в Шарлеруа, а стороны опирались на дорогу из Намюра в Брюссель: одна – в Катр-Бра, другая – в Сомбрефе. Наполеон, противостоявший пруссакам, и Ней, противостоявший англичанам, располагались на сторонах треугольника и как бы опирались друг на друга на расстоянии трех лье. Поскольку Нею предстояло сразиться с еще немногочисленным неприятелем, он мог легко отрядить 12–15 тысяч из своих 45 тысяч человек: они могли повернуть, захватить с тыла Линьи и Сент-Аман и окружить наибольшую часть прусской армии. Будь этот маневр исполнен своевременно, ни Маренго, ни Аустерлиц, ни Фридланд не сравнились бы результатом с готовившимся сражением, и мы, разумеется, весьма нуждались в том, чтобы так и случилось!

Чтобы произвести запланированный маневр, дорог было вполне достаточно, ибо помимо множества пригодных проселочных дорог, ведущих из Франа к деревням Сент-Аман, легко было, отступив немного по дороге в Катр-Бра, выйти на старую римскую дорогу, которая пересекает описанный нами треугольник и проходит возле Сент-Амана, перед тем как выйти на дорогу из Намюра в Брюссель.

Спустившись с мельницы, откуда он так верно оценил положение, Наполеон тотчас отдал приказы к атаке. Вандам с тремя дивизиями, взяв влево от дороги из Шарлеруа, стал развертываться перед Сент-Аманом, имея на крайнем левом фланге дивизию Жирара, которой он командовал в этот день, и немного дальше – кавалерию Домона. Жерар[16] с 4-м корпусом, пройдя прямо вперед половину лье по большой дороге, затем, повернувшись правым флангом вокруг левого, стал строиться перед деревней Линьи, сформировав с Вандамом почти прямой угол. Груши с легкой кавалерией Пажоля и драгунами Экзельмана крупной рысью погнал неприятельских тиральеров к самому подножию холмов, омываемых ручьем Линьи. Наконец, вся гвардия, построившись плотными колоннами, расположилась перед Флёрюсом, между Вандамом и Жераром. По ее фронту стоял артиллерийский резерв, на одном из флангов – ее собственная конница, а на другом – превосходные кирасиры Мило.

Построенные в боевые порядки 64 тысячи солдат оставались неподвижными более часа, ожидая раскатов пушек Нея. Прежде чем начинать сражение на равнине Флёрюса, Наполеон хотел дождаться начала боя в Катр-Бра, дабы Ней успел обернуться и на пруссаков. В два часа он послал маршалу сообщение, уведомляя, что начинает атаку на прусскую армию, расположившуюся перед Сомбрефом, и что Ней, со своей стороны, должен оттеснить всех, кого найдет в Катр-Бра, а затем исполнить движение назад, дабы захватить пруссаков с тыла.

Отправив приказ и прождав еще до половины третьего, не без удивления и не без недовольства, Наполеон дал сигнал к атаке. Ответ на его сигнал не заставил себя ждать.

Вандам бросил на Большой Сент-Аман дивизию Лефоля со своего правого фланга. Построив ее в колонны, Лефоль повел их прямо на неприятеля. При приближении к Большому Сент-Аману участок полого поднимался; домам деревни, построенным из крупного камня, предшествовали живые изгороди, ограды и сады. За деревней, в густых зарослях деревьев, протекал ручей; через просветы в кронах виднелись прусские резервы, оснащенные многочисленной артиллерией. Едва наши солдаты пришли в движение, как картечь и ядра, пущенные батареями сверху, нанесли жестокий ущерб их рядам. В одной из колонн ядром убило восемь человек. Но энтузиазм солдат был слишком велик, и они не поколебались. Бросившись вперед и почти не стреляя, они проникли в сады и выбили из них пруссаков ударами штыков, натолкнувшись, впрочем, на сильное сопротивление. Затем они вступили в деревню, несмотря на перегороженные улицы и огонь из окон домов, и оттеснили неприятеля за ручей. Окрыленные успехом, который им дорого обошелся, французы попытались преследовать беглецов, но за ручьем натолкнулись на шесть резервных батальонов Штейнмеца, которые осыпали их градом пуль и картечи. Наши солдаты отошли за невозможностью одолеть столько пехоты, построенной амфитеатром на откосе с мельницей Бри.

Генерал Штейнмец захотел отбить потерянную деревню и, добавив новые батальоны к тем, что были только что вытеснены из Большого Сент-Амана, попытался в него вступить. Но хотя наши солдаты не могли пройти за завоеванную деревню, они не могли и позволить выбить себя из нее. Французы подпустили пруссаков, а затем встретили их огнем в упор и вынудили отступить. Тогда генерал Штейнмец возобновил атаку со всей своей дивизией, направив несколько батальонов на правый фланг, чтобы попытаться обойти Большой Сент-Аман.

Вандам, внимательно следивший за фазами боя, послал бригаду дивизии Бертезена дать отпор войскам, пытавшимся обойти деревню, а дивизию Жирара направил выше, на деревни Сент-Аман-ла-Э и Сент-Аман-ле-Амо. В то время как дивизия Лефоля косила ружейным огнем тех, кто пытался перейти через ручей, бригада Бертезена сдерживала тех, кто пытался обойти Большой Сент-Аман, а доблестный генерал Жирар, разделявший пыл своих солдат, двинулся на Ла-Э с бригадой Вилье на правом фланге и бригадой Пья на левом. Он вступил в Ла-Э, несмотря на ужасающий огонь, и закрепился в деревне. Так мы остались хозяевами всех трех Сент-Аманов, не сумев, однако, пройти дальше из-за присутствия прусской армии, ибо за дивизией Штейнмеца находились остатки корпуса Цитена и весь корпус Пирха, то есть около 50 тысяч человек.

Чуть позднее не менее ожесточенный бой начался в Линьи. Жерар произвел у ручья Линьи разведку, в которой едва не был схвачен, и понял, что должен обезопасить свой правый фланг и тылы от прусской кавалерии и корпуса Тильмана, сосредоточенных у Пуэн-дю-Жура. Могло статься, что пехота Тильмана, когда Жерар совершит движение на Линьи, захватит его с фланга, спустившись с Пуэн-дю-Жур, а прусская кавалерия, перейдя через ручей Линьи, атакует его тылы. Дабы предотвратить эту двойную опасность, Жерар построил в боевые порядки от Тонгринеля до Балатра дивизию Бурмона, которой командовал генерал Юло, и приказал ей упорно оборонять берега ручья Линьи. Эта дивизия, помещенная под прямым углом на его правом фланге, опиравшаяся на кавалерию 4-го корпуса под началом Морена и на многочисленные эскадроны Пажоля и Экзельмана, должна была предохранить Жерара против атаки с фланга и набегов на тылы. Приняв эти меры предосторожности, генерал выдвинулся к деревне Линьи с дивизиями Вишери и Пешё, описав, как мы сказали, почти прямой угол с линией сражения Вандама.

Он построил войска тремя колоннами, дабы последовательно подвести их к деревне, простиравшейся по обоим берегам ручья. Чтобы добраться до нее, нужно было пересечь небольшую равнину, а затем захватить предшествующие деревне сады и изгороди. Приблизившись, колонны Жерара натолкнулись на такой огонь, что были вынуждены отступить, несмотря на всю их энергию. Тогда генерал выдвинул вперед многочисленную артиллерию и засыпал Линьи таким количеством снарядов и ядер, что сделал невозможным пребывание в деревне батальонов Хенкеля и Ягова. Воспользовавшись их замешательством, Жерар двинул колонны вперед, сам направляя их, захватил сначала сады, а затем дома, и так дошел до главной улицы. На ней завязалась череда яростных боев, обладавших, по словам очевидца, всей жестокостью гражданских войн, ибо известная ненависть к нам пруссаков вызывала в наших солдатах ярость, и они не щадили пруссаков, равно как и те не щадили французов.

Жерар, лично подведя резерв, захватил главную улицу до линии ручья и даже проник дальше, но внезапное возвращение дивизии Ягова вынудило его отступить. Главная улица шла вдоль деревни параллельно ручью, а другая улица, образующая с ней перекресток и пересекавшая ручей по небольшому мосту, проходила перед церковью, возведенной на возвышенности. Батальоны Ягова, возобновившие наступление, дебушировали через эту поперечную улицу, дошли до церковной площади и отвели французов почти до оконечности деревни. Но Жерар вновь выдвинул своих солдат вперед и отбил главную улицу. Справа на площади у церкви он поместил многочисленную артиллерию, которая накрывала картечью пруссаков, как только они пытались вернуться по поперечной улице, а слева, в полуразрушенном старом замке, расположил гарнизон, снабдив его сильной артиллерией. Так, благодаря чудесам энергии и личной преданности, Жерару удалось удержаться в Линьи. Но там, как и в Сент-Амане, итог боев оставался прежним: мы захватили деревни, отделявшие нас от пруссаков, но не смогли пройти дальше из-за присутствия их резервов, построенных амфитеатром до самой мельницы Бри.

Такое положение оправдывало задуманный Наполеоном маневр, ибо только атака с тыла на линию пруссаков от Сент-Амана до Линьи могла положить конец их сопротивлению; она могла сделать и больше: поместив их между двух огней, она неминуемо привела бы к захвату половины прусской армии.

С нетерпением ожидая исполнения этого маневра, Наполеон отправил новый приказ Нею, чьи пушки наконец стали слышны. По всей вероятности, Ней не мог быть настолько занят англичанами, чтобы не суметь отрядить 10–12 тысяч человек в тылы Блюхеру. Помеченный четвертью четвертого пополудни, составленный Сультом и вверенный Форбену-Жансону, камергеру Наполеона, приказ Нею гласил: «Господин маршал, бой, о котором я вас предупреждал, здесь уже весьма ярко выражен. Император обязал меня сказать вам, что вы должны тотчас совершить маневр по окружению правого фланга неприятеля и кратчайшим путем атаковать его тылы. Прусская армия будет уничтожена, если вы будете действовать энергично: судьба Франции в ваших руках».

Пока Форбен-Жансон доставлял приказ в Катр-Бра, сражение продолжалось с прежним ожесточением, но ни пруссаки не могли отбить у нас ручей Линьи, ни мы не могли прорваться за него. Старый генерал Фриан, командующий пешими гренадерами гвардии и обладавший прозорливостью, отточенной целой жизнью в сражениях, подошел к Наполеону и сказал, указав на деревни: «Сир, мы никогда не одолеем этих людей, если вы не захватите их с тыла с помощью какого-нибудь корпуса». «Будь спокоен, – отвечал ему Наполеон, – я уже трижды приказал произвести это движение и сейчас прикажу в четвертый раз». Ведь он знал, что корпус д’Эрлона, выдвинувшийся последним, не должен был пройти дальше Госли и скачущий галопом офицер найдет его достаточно близко от нас. Он послал Лабедуайера с запиской, содержавшей категорический приказ д’Эрлону немедленно повернуть обратно и по старой римской дороге зайти в тылы мельницы Бри. Исполнение этого приказа должно было обеспечить результат, равный величайшим триумфам прошлого. Но захочет ли того фортуна?

Тем временем Блюхер, чьи энергия и патриотизм никогда не остывали, бросил на Линьи все остатки дивизий Хенкеля и Ягова. Ринувшись на деревню, свежие батальоны быстро добрались до главной улицы. Генерал Жерар, используя последние ресурсы, по-прежнему держась справа у церкви и слева в старом замке, не позволял отобрать у себя завоеванное, но послал сказать Наполеону, что ресурсы его исчерпаны и ему требуется помощь. Четыре тысячи трупов устилали улицы деревни.

Блюхер предпринял мощное усилие и в Сент-Амане, выдвинув на линию в поддержку корпусу Цитена корпус Пирха, то есть введя в бой 60 тысяч солдат, находившихся между Бри и Сент-Аманом. На помощь дивизии Штейнмеца он послал дивизию Пирха II, с приказом любой ценой отбить Сент-Аман-ла-Э, а на Сент-Аман-ле-Амо направил дивизию Типпельскирхена со столь же энергичными инструкциями. К пехоте он присоединил всю кавалерию 2-го и 1-го корпусов под началом генерала Юргаса с приказом обойти левый фланг Вандама. В то же время три других дивизии 2-го корпуса, дивизии Браузе, Крафта и Лангена, Блюхер передвинул на высоты Бри на подмену войскам, которые отправил в бой, а генералу Тильману предписал выдвигаться на Сомбреф, стараясь не слишком оголять Пуэн-дю-Жур, откуда должен был дебушировать Бюлов (4-й корпус). Он даже рекомендовал Бюлову исполнить ложную атаку на дорогу в Шарлеруа, дабы внушить французам опасения за их правый фланг.

Вследствие этих диспозиций Блюхер, лично возглавив своих солдат, предпринял мощнейшую атаку на деревни Сент-Аман. Дивизия Пирха II с величайшим напором устремилась на Сент-Аман-ла-Э, и ей удалось прорваться. Оттесненный генерал Жирар вернулся с бригадой левого фланга, бригадой генерала Пья, и сумел удержаться. Блюхер во главе воссоединенных батальонов Пирха II вновь появился на улицах деревни, усеянных телами погибших, но Жирар последним усилием снова оттеснил энергичного генерала. Жирар, объявлявший, что не переживет несчастья Франции, если ей придется вновь оказаться побежденной, был смертельно ранен в отчаянной схватке. Оба его бригадных генерала, Вилье и Пья, были также выведены из строя. Поскольку каждый полковник командовал там, где находился, доблестный Тибюрс Себастиани[17], полковник 11-го легкого, сумел чудесами доблести и присутствия духа удержаться в Сент-Аман-ла-Э. Не считая трех генералов, дивизия Жирара потеряла уже треть своих солдат.

Левее, в Сент-Аман-ле-Амо, дивизия Абера, посланная Вандамом на помощь Жирару, остановила кавалерию Юргаса и пехоту дивизии Типпельскирхена. Спрятав в высоких хлебах тучу тиральеров, генерал Абер дождался, не показываясь, прусской пехоты и кавалерии, подпустив их на половину расстояния ружейного выстрела. И тогда, внезапно открыв прицельный огонь, он застал неприятеля врасплох и вынудил его в беспорядке отступить.

Благодаря сочетанию усилий, мы остались хозяевами всех трех деревень Сент-Аман, но так и не прошли за извилистое русло ручья Линьи. На противоположной оконечности поля битвы, то есть на правом фланге, где пехота Тильмана спустилась с Пуэн-дю-Жура дорогой на Шарлеруа, мощная атака драгун Экзельмана отвела пехоту к роковому ручью, а дивизия Юло, рассыпавшаяся тиральерами, удержала непрерывным огнем. Остановившись у извилистой линии ручья, мы изводили неприятеля, а он изводил нас, что было весьма досадно и для нас, и для него, ибо нам требовалась полная и быстрая победа, чтобы одолеть обе армии.

Но Наполеон, по-прежнему на коне и в движении, внезапно придумал средство сделать продолжение боя куда более смертоносным для пруссаков, нежели для французов. Мы уже говорили, что ручей, вдоль которого располагались деревни, внезапно изменял направление за Большим Сент-Аманом, в результате чего деревня Линьи образовывала почти прямой угол с деревней Сент-Аман. Передвинувшись к Линьи, то есть на сторону угла, Наполеон обнаружил в ряду деревьев у ручья просвет, через который виднелись корпуса Цитена и Пирха, расставленные друг за другом до самой мельницы Бри. Он тотчас приказал подвести несколько батарей гвардии, которые, захватывая эти корпуса косоприцельным огнем, вскоре начали причинять им ужасный ущерб. Каждый залп уносил сотни людей, опрокидывал канониров и лошадей и разносил в куски пушечные лафеты. Созерцая это зрелище с чудовищным хладнокровием, которое война развивает даже у самых некровожадных людей, Наполеон сказал не покидавшему его Фриану: «Вот видишь, нам приходится терять время, но им оно обойдется дороже, чем нам».

Однако недостаточно было убивать людей тысячами; становилось уже поздно и следовало кончать с прусской армией, чтобы на следующий день иметь возможность сразиться с англичанами. Поскольку генерал Фриан посетовал на невыполнение движения в тыл прусской армии, Наполеон повторил: «Будь спокоен, выиграть сражение можно не одним способом», – и с присущей ему изобретательностью задумал другую комбинацию для завершения ужасной схватки.

Действие артиллерии, обстреливавшей косоприцельным огнем пруссаков, внушило ему мысль передвинуться еще выше к их флангу, пройти за Линьи, перевести через ручей гвардию и захватить 60 тысяч человек, атаковавших деревни Сент-Аман, с тыла. В случае успешного выполнения движения моно было не сомневаться, что прусская армия окажется разрезана надвое: Цитен и Пирх будет отделены от Тильмана и Бюлова, и хотя результат будет не столь велик, каким мог быть, если бы подразделение Нея зашло в тылы Блюхера, он тем не менее будет всё еще весьма велик и даже, возможно, избавит нас от пруссаков до конца кампании.

Задумав эту комбинацию, Наполеон приказал Фриану построить гвардию атакующими колоннами, дойти до высоты Линьи и пройти за деревню, чтобы перейти через злополучный ручей, уже напитанный кровью. Приказ Наполеона начал уже выполняться, когда его внимание внезапно привлек Вандам. Блюхер, предприняв еще одно усилие, отвел назад изнуренные дивизии Цитена и выдвинул вперед дивизии Пирха, намереваясь предпринять штурм всех трех деревень Сент-Аман. Вандам исчерпал свои резервы и постоянно просил помощи. Уже невозможно было заставлять его ждать в надежде на движение в тылы неприятеля, которое никак не осуществлялось, хотя и было приказано несколько раз. Наполеон, более не медля, отправил к Вандаму часть Молодой гвардии под началом генерала Дюэма, а Старой гвардии и тяжелой кавалерии приказал продолжать движение в направлении Линьи. При виде гвардии выступившей к ним на подмогу, войска Вандама и Жерара начали испускать радостные крики. Мутон, которого сила канонады убедила приблизиться к Флёрюсу, занял место императорской гвардии и сформировал резерв.

Молодой гвардии самое время было прийти на помощь Вандаму, ибо дивизия Абера, помещенная в Сент-Аман-ле-Амо для поддержки наполовину уничтоженной дивизии Жирара, видя надвигавшиеся на нее новые отряды пруссаков и заметив другие колонны, готовившиеся захватить ее с тыла, начинала уступать участок. Примчавшись на места, Вандам, напуганный не столько силами, надвигавшимися спереди, сколько теми, что показались в его тылах, не мог не поддаться внезапному приступу страха. Кульм со всеми его ужасами тотчас представился ему, и генерал содрогнулся. Он заметил глубокие колонны в мундирах, довольно похожих на прусские, которые, казалось, совершали маневр с целью окружить его. Не желая, как в Богемии, оказаться зажатым меж двух огней, он послал офицера рассмотреть войско, надвигавшееся на тылы дивизии Абера. Этот офицер, не разглядев предполагаемого неприятеля с достаточно близкого расстояния, вскоре вернулся галопом, убежденный, что видел прусскую колонну, и заявил об этом Вандаму. Тогда тот развернул дивизию Абера, поместив ее под углом на левом фланге, чтобы уберечь от реальных врагов, угрожавших спереди, и воображаемых, угрожавших с тыла. В то же время он послал нескольких офицеров к Наполеону, чтобы сообщить ему об этом инциденте.

Наполеон был чрезвычайно удивлен тем, что ему сообщили, и недоумевал, как могло случиться столь необычайное событие. Чтобы какой-нибудь английской или прусской колонне удалось проскользнуть между частями французской армии, сражавшимися в Катр-Бра и Сент-Амане, все кавалерийские корпуса, помещенные справа от Нея и слева от Вандама, должны были провести день в бездействии и с закрытыми глазами. И корпус д’Эрлона, оставшийся позади Нея, тоже должен был не заметить ничего. Все эти предположения были одинаково недопустимы, но они не стоили верного донесения с мест. Наполеон отправил нескольких адъютантов галопом, чтобы они собственными глазами рассмотрели, что на деле происходит между Флёрюсом и Катр-Бра, и дали объяснение неожиданному появлению на левом фланге якобы прусских войск. Он приостановил движение Старой гвардии к Линьи, ибо не мог оставаться без резервов, если значительному корпусу неприятеля удалось пробраться в тылы. Но Молодой гвардии Наполеон позволил выдвигаться на поддержку измученным дивизиям Абера и Жирара и приказал продолжать страшную канонаду, которая захватывала с фланга прусские войска, производя в их рядах чудовищное опустошение.

В это время Блюхер, которого не останавливало, кажется, ничто, снова бросил на Сент-Аман воссоединенные батальоны Цитена и Пирха II. Атакованная в пятый раз, линия Вандама начала отступать, когда Молодая гвардия под предводительством Дюэма, обрушившись на Ле-Амо и Ла-Э, оттеснила пруссаков и в последний раз отбила ручей Линьи. В эту минуту вернулись посланные в разведку адъютанты и развеяли досадное заблуждение, которое породил в уме Вандама офицер, лишенный хладнокровия. Мнимый прусский корпус оказался не чем иным, как корпусом д’Эрлона, который после повторных приказов Наполеона направлялся к мельнице Бри и захватывал с тыла позицию неприятеля. Стало быть, с той стороны нечего было опасаться, и даже можно было питать законные надежды – если, конечно, многократно отданные приказы получили, наконец, исполнение. Наполеон повторил их еще раз и поспешил продолжить маневр, прерванный ложной тревогой.

Своевременность этого маневра нарастала с каждой минутой, ибо Блюхер, направив войска к трем Сент-Аманам, оставил зазор между собой и Тильманом. Нанесение мощного удара выше Линьи в направлении Сомбрефа могло отделить корпуса Цитена и Пирха от корпусов Тильмана и Бюлова, ввергнуть их в полный беспорядок и сделать пленниками д’Эрлона, если тот доведет свое движение до конца. Маневр был во всех отношениях удачный, ибо наносил долгожданный решающий удар, делал его катастрофическим для прусской армии, если д’Эрлон окажется у Бри, и в любом случае завершал сражение к нашей выгоде, кладя конец упорному сопротивлению, на которое мы натолкнулись за ручьем Линьи.

Наполеон приказал Старой гвардии возобновить приостановленное движение и пройти за Линьи. Лично руководя саперами, он приказал рубить деревья и изгороди, чтобы освободить проход одной из развернувшихся рот. На левом фланге он поместил три батальона дивизии Пешё, которые должны были, дебушировав от деревни в то же время, когда гвардия дебуширует из оврага, поддержать движение последней. Затем Наполеон построил плотными колоннами шесть батальонов гренадеров и четыре егерских батальона для их поддержки.

Своего рода выжидательная тишина повисла над великолепными войсками, гордившимися отведенной им честью закончить сражение. В эту минуту садившееся за мельницей солнце последними лучами осветило вершины деревьев, и Наполеон подал с нетерпением ожидавшийся сигнал. Колонна из шести гренадерских батальонов устремилась в глубину оврага, перешла через ручей и взошла на противоположный склон, в то время как три батальона дивизии Пешё дебушировали из Линьи. Преодолев препятствие, гренадеры остановились, чтобы перестроиться и подступить к высоте, где находились остатки дивизий Крафта и Лангена, опиравшиеся на всю прусскую конницу. Пока французы выравнивали строй, неприятель осыпал их пулями и картечью; но они бестрепетно переносили огонь. Прусская конница, приняв их поначалу из-за костюмов за батальоны мобильной гвардии, выдвинулась вперед и попыталась завязать переговоры, чтобы убедить их сдаться. Один из батальонов, тотчас встав в каре, усеял землю неприятельскими трупами. Другие, встав в атакующие колонны, двинулись со штыками наперевес и опрокинули всех, кто пытался оказывать сопротивление. Прусская кавалерия возобновила атаку, но в ту же минуту на нее ринулись галопом кирасиры Мило. Завязалась кровавая схватка, но она быстро окончилась к нашей выгоде, и прусская армия, разрезанная надвое, была вынуждена поспешно отступить.

В эту минуту Блюхер, предприняв последнюю бесполезную атаку на Сент-Аман, примчался воссоединить войска, оставшиеся вокруг мельницы Бри. Прибыв слишком поздно и столкнувшись с нашими кирасирами, он был опрокинут и едва не затоптан. Героический старец, лежа на земле рядом с адъютантом, который постарался остаться неузнанным, слушал галоп наших всадников, рубивших саблями его эскадроны и довершавших разгром его армии. В это время Вандам дебушировал, наконец, из Сент-Амана, Жерар подошел из Линьи, а справа генерал Юло, прорвавшись через дорогу из Шарлеруа в Намюр, открыл путь кавалерии Пажоля и Экзельмана.

Было больше восьми вечера, и темнота начинала опускаться на ужасное поле брани, и от правого фланга до левого мы одержали полную победу. Однако прусская армия, отступившая перед победоносной Императорской гвардией, вовсе не казалась преследуемой: столько раз призывавшийся приказами Наполеона и столь ожидаемый д’Эрлон так и не появился, и можно было рассчитывать только на уже достигнутые результаты. Отступившая прусская армия оставила за нами поле боя, то есть большую дорогу из Намюра в Брюссель, линию коммуникаций англичан и пруссаков и, кроме того, участок, покрытый 18 тысячами убитых и раненых. Правда, это были не все потери, которые они понесли. Многие солдаты, дрогнувшие в ожесточенной схватке, обратились в беспорядочное бегство. Знамена покинули 12 тысяч человек, и этот день лишил прусскую армию 30 тысяч из 120 тысяч солдат.

Однако что значили эти результаты в сравнении с 30–40 тысячами пленных, которых захватили бы мы при появлении д’Эрлона? Это сделало бы разгром прусской армии окончательным и лишило английскую армию поддержки против наших ударов. Наполеон был слишком опытен, чтобы удивляться случайностям, которые на войне нередко расстраивают и самые продуманные комбинации, однако он с трудом мог объяснить себе подобное неисполнение приказов и не мог найти его причины. По его расчетам, английская армия не могла днем оказаться в Катр-Бра целиком, и он не понимал, почему Ней не смог послать к нему подразделение, а главное, почему д’Эрлон, встреченный столь близко от Флёрюса, так и не подошел.

В сомнениях Наполеон остановился на поле брани, которое окутывала уже глубокая темнота, и позволил солдатам, падавшим с ног от усталости, проделавшим по 9-10 лье накануне и потом весь день сражавшимся, встать на бивак прямо там, где они закончили сражение. Он только приказал Мутону с 6-м корпусом, сделавшимся его единственным резервом, выдвинуться вперед и расположиться вокруг мельницы Бри. Можно было бы послать его в погоню за пруссаками, если бы было известно, что произошло в Катр-Бра. Но от Нея вестей не приходило, и Наполеон, располагая только этим резервом свежих войск (вся гвардия участвовала в сражении), решил оставить его при себе, ибо в случае контрнаступления он мог выставить только этот корпус. Он всё же отделил от него дивизию Теста, вверив ее умному и бдительному Пажолю, чтобы тот следовал по пятам за пруссаками и ускорил их отступление. Остальных он оставил при себе для прикрытия биваков.

То, о чем Наполеон еще не знал, но догадывался, легко выводилось из умонастроений маршала Нея. Как мы помним, с утра маршал колебался перед лицом 4 тысяч солдат принца Саксен-Веймарского, которых принял если не за всю английскую армию, то по крайней мере за ее значительную часть, особенно когда увидел, что разведку осуществляют офицеры высших званий, что показалось ему свидетельством будущего большого сражения. Необычайное решение генерала Рейля задержать собственной властью движение 2-го корпуса усугубило недоумение маршала, и он провел утро в сомнениях, переходя от намерения атаковать к опасениям попасть в отчаянное положение. Получив из штаб-квартиры, помимо письма, доставленного Флао, категорический приказ к атаке, Ней был уже готов его исполнить, но, к несчастью, 2-й корпус к полудню так и не подошел. Рейль продолжал удерживать его перед Госли, будучи по-прежнему встревожен появлением пруссаков, о котором ему сообщил Жирар. Подгоняемый повторными депешами Наполеона, Ней потерял, наконец, терпение и послал Рейлю и д’Эрлону приказ выдвигаться со всей возможной быстротой.

Если бы Рейль, ознакомившись с сообщением Флао, выдвинул дивизии Фуа и Жерома, он довел бы силы Нея до 22 тысяч, а с кирасирами Келлермана – и до 26 тысяч человек, и мог бы прибыть в Катр-Бра к полудню. Этих сил было более чем достаточно, чтобы всех опрокинуть и в полдень, и в час пополудни. К несчастью, Рейль ничего подобного не сделал и только сам явился в Катр-Бра к двум часам по горячим настояниям командующего. Ней немедленно сообщил ему свое желание атаковать тех, кто был перед ним, говоря, что их немного и их легко одолеть. Рейль, исполненный воспоминаний об Испании, как Вандам – о Кульме, вовсе не поощряя рвение Нея, постарался, напротив, его умерить. Он отвечал, что с англичанами до́лжно действовать совсем не так; что нужно завязывать бой, только когда соберутся все войска; что теперь видно немногих, но за лесом, вероятно, находится вся английская армия, которая появится, как только начнется бой, а перед ней следует появляться только со всеми силами, имеющимися в распоряжении. В принципе совет был правильный;

но в данных обстоятельствах он был губителен, поскольку в Катр-Бра находилась пока только дивизия Перпонхера численностью 8 тысяч человек. Сначала Ней решил дождаться дивизий Фуа и Жерома, ибо Рейль слишком поздно привел их в движение и они еще не подошли на линию. Однако пушки в Сент-Амане и Линьи грохотали; было почти три часа, и Ней, не выдержав, принял решение атаковать, надеясь, что гром пушек заставит войска на марше ускорить шаг. Еще с вечера он располагал дивизией Башелю; дивизия Фуа присоединилась только что, что обеспечило ему около 10 тысяч человек пехоты. Помимо кавалерии Пире и Лефевра-Денуэтта, Ней располагал еще конницей Келлермана, составлявшей 3500 кирасиров, что давало в целом почти 8 тысяч конников. Правда, ему рекомендовали беречь Лефевра-Денуэтта и держать Келлермана чуть позади; но это были не приказы, а рекомендации, которые минутная необходимость делала недействительными. И он решился начать бой. Дивизия Жерома начинала показываться, а что до корпуса д’Эрлона, то было известно, что он на пути, и Ней рассчитывал, что гром пушек стимулирует его усердие и ускорит движение.

Вот какова позиция, на которой должна была состояться эта запоздалая, но героическая схватка. Ней занимал большую дорогу из Шарлеруа в Брюссель, проходившую через Фран и Катр-Бра. Он расположился чуть впереди Франа, на краю просторной котловины, напротив деревеньки Катр-Бра, состоявшей из постоялого двора и нескольких домишек. Перед собой Ней видел дорогу из Шарлеруа в Брюссель, пересекавшую середину котловины, затем восходившую к Катр-Бра, где она соединяется, с одной стороны, с дорогой на Нивель, а с другой – с большой дорогой в Намюр. Слева находились лесистые холмы де-Боссю, за которыми проходила невидимая ему дорога на Нивель, в центре – ферма Жимонкур, расположенная прямо на дороге, справа – несколько оврагов, окаймленных деревьями и выводивших к Дилю, и наконец, у горизонта – большая дорога из Намюра в Брюссель, с которой доносились непрерывные раскаты пушек Линьи.

Расположения неприятеля перед Катр-Бра были видны отчетливо, но происходившее за Катр-Бра было скрыто от Нея, что оставляло его в сомнениях относительно сил, с какими ему придется сражаться. Принц Оранский, располагавший непосредственно девятью батальонами дивизии Перпонхера, четыре из них поместил на нашем левом фланге в лесу де-Боссю, два – в центре на ферме Жимонкур, один – на дороге, для поддержки артиллерии, и два оставил в резерве перед Катр-Бра.

Ней решил захватить то, что видит, не зная в точности, что имеется позади. Дивизию Башелю он передвинул вправо от большой дороги, дивизию Фуа – прямо на большую дорогу, кавалерию Пире – вправо и влево. Наши тиральеры вскоре оттеснили тиральеров неприятеля, и кавалерия Пире, галопом атаковав один из голландских батальонов перед фермой Жимонкур, расчистила участок. На большой дороге наша артиллерия, превосходившая артиллерию неприятеля качеством, количеством и позицией, разбила многие его орудия и проредила ряды его пехоты.

Тогда настал черед нашей пехоты. Дивизия Фуа, двигавшаяся по большой дороге, атаковала силами бригады Готье ферму Жимонкур. Эта бригада (генерал Фуа вел ее лично) захватила ферму и прошла за овраг, над кот рым она располагалась. Бригада Жамена, вторая бригада дивизии Фуа, взяв левее, выдвинулась к лесу де-Боссю и оттеснила в лес батальоны Саксен-Веймара. Принц Оранский находился в критическом положении, ибо оба батальона, которыми он располагал в резерве перед Катр-Бра, были неспособны остановить дивизии Фуа и Башелю. Если бы Ней в ту минуту действовал увереннее и бросился на Катр-Бра, он наверняка захватил бы этот ключевой пост, и английским дивизиям, подходившим от Нивеля и Брюсселя, пришлось бы совершать долгий обходной путь, чтобы воссоединиться: это оставило бы Нею время, чтобы закрепиться в Катр-Бра и сделаться неодолимым. Но Ней, будучи по-прежнему неуверен в том, с какими силами имеет дело, не решаясь воспользоваться ни кирасирами Келлермана, ни кавалерией Лефевра-Денуэтта, захотел, прежде чем продолжать атаку, дождаться дивизии Жерома, самой многочисленной во 2-м корпусе. Она появилась в половине четвертого, но к этому времени и принц Оранский получил мощное подкрепление. Дивизия Пиктона, из восьми англо-шотландских батальонов и четырех батальонов ганноверцев, подошла из Брюсселя, подведя почти 8 тысяч солдат; 1100 конников Коллерта подошли из Нивеля;

чуть позже появились войска Брауншвейга, отбывшие из Вилворде; появился собственной персоной и герцог Веллингтон, чтобы руководить боем. Войска Брауншвейга, прибывшие на участок, привели новое подкрепление в 3 тысячи пехотинцев и тысячу конников. С дивизиями Перпонхера, Пиктона и Брауншвейга Веллингтон располагал 20 тысячами человек, что почти равнялось численности войск Нея, даже после прибытия Жерома.

Дивизия Жерома, появившись на краю котловины, доставила Нею подкрепление в 7,5 тысяч превосходных пехотинцев. Теперь он располагал на линии почти 19 тысячами солдат. Он снова предписал д’Эрлону ускорить шаг и возобновил бой вместе с дивизией Жерома. Дивизии Башелю, формировавшей правый фланг, Ней приказал выдвигаться от фермы Жимонкур по возможности до дороги в Намюр. Он собрал на большой дороге бригады Готье и Жамена из дивизии Фуа, поддержанные на флангах кавалерией Пире, и предписал им двигаться прямо на Катр-Бра. Слева, у леса де-Боссю, Ней заменил бригаду Жамена прекрасной и многочисленной дивизией Жерома, где вторым командующим был генерал Гильемино.

Итак, Ней выдвинул вперед всю свою линию, от правого до левого фланга, что было не лучшей диспозицией, ибо на крыльях его ожидали грозные препятствия. Ведь Веллингтон собрал там свои главные силы. На левом крыле, напротив нашего правого, он поместил у большой дороги из Намюра на второй линии шесть из восьми английских батальонов Пиктона и четыре ганноверских батальона. Еще два батальона Пиктона он поставил на короткой дороге в Сар-Дам-Авелин (ответвлении большой дороги в Намюр) и только один батальон оставил в Катр-Бра. На правом фланге Веллингтон отвел вглубь леса де-Боссю и в Катр-Бра уставшие войска Перпонхера и вывел вперед войска Брауншвейга и кавалерию Коллерта. Тем самым центр, то есть Катр-Бра, составлявший самую важную часть, охранялся весьма слабо.

Охваченный лихорадочной тревогой, Ней ничего этого не заметил и двинул на неприятеля всю линию: правый фланг – на дорогу в Намюр, центр – на Катр-Бра, левый фланг – на лес де-Боссю. В ту минуту, когда выполнялось это движение, принц Оранский захотел остановить дивизию Фуа и бросил на нее кавалерию Коллерта, состоявшую из голландских гусар и бельгийских драгун. Сначала он пустил на нашу пехоту голландских гусар, но на них немедленно устремился 6-й егерский полк под предводительством полковника Фодоаса, опрокинул их на стоявшую позади пехоту и даже порубил канониров одной из батарей. Бельгийские драгуны, попытавшиеся поддержать гусар, были, в свою очередь, отброшены нашими егерями на английский батальон, который обстрелял их, приняв за неприятелей, и довершил разгром.

После этого происшествия вся наша линия вступила в бой под защитой многочисленной артиллерии. Справа, развернувшись за захваченной фермой Жимонкур, выдвинулись вперед четыре пехотных полка дивизии Башелю. Им пришлось перебираться через несколько оврагов, огороженных заборами, которые они обрушивали с помощью саперов. При поддержке наших пушек, они решительно двигались вперед, не неся больших потерь. За первым оврагом обнаружился второй, через который они также перебрались, но на таком расстоянии наша артиллерия поддерживать их уже не могла. Тем не менее они взобрались на противоположный склон оврага, намереваясь захватить плато, покрытое рожью, когда внезапно подверглись жестокому обстрелу. Шесть английских батальонов Пиктона, спрятавшись в высоких хлебах, подпустили французов на удобное для обстрела расстояние и открыли прицельный огонь в упор, после чего атаковали в штыки. Наша пехота, энергично теснимая по наклонному участку, не выдержала удара, в беспорядке спустилась на дно оврага и стала отступать на противоположную сторону.

Но тут счастливый случай неожиданно предоставил ей средство воссоединиться. Из четырех пехотных полков дивизии Башелю вперед выдвинулись только три. Четвертый полк, 108-й линейный, состоявший под началом полковника Игоне, задержался из-за густой живой изгороди и еще прорубался через нее, когда увидел отступление трех наших полков. Полковник тотчас развернул свои батальоны, приказав им дождаться его сигнала, прежде чем открывать огонь. Как только отступавшие французские солдаты ушли из-под прицела их ружей, Игоне приказал открыть огонь по англичанам, увлеченным погоней, а затем бросился на них со штыками наперевес и устроил настоящую бойню. При таком зрелище солдаты 72-го полка тотчас воссоединились, поместившись на правый фланг 108-го, их примеру последовали остальные, и англичане были отведены туда, откуда пришли. Дивизия Фуа поддержала движение дивизии Башелю, выдвинувшись на большую дорогу, чем помогла оттеснить левый фланг англичан. Весь участок покрылся красными и синими мундирами.

Между тем, чтобы прорвать левый фланг англичан, приходилось снова идти под навесной огонь шести батальонов Пиктона и поддерживавших их четырех ганноверских батальонов. Признав это затруднительным, Башелю принял обоснованное решение перенести усилия вправо, к ферме Пиромон, опиравшейся на Намюрскую дорогу.

Генерал Фуа с двумя бригадами медленно продвигался вперед, не решаясь нанести мощный удар по Катр-Бра при виде того, что случилось на правом фланге и с какими препятствиями сталкивается левый фланг у леса де-Боссю. В лес прорывалась дивизия Жерома, но войска Брауншвейга и Биландта стойко сопротивлялись. Тем не менее она уже была готова завладеть лесом и дебушировать за ним на дорогу в Нивель, когда герцог Брауншвейг предпринял против французов кавалерийскую атаку. Он бросил улан на нашу пехоту, которая остановила их ружейным огнем, после чего Брауншвейга отбросили и обратили в бегство егеря и уланы Пире. Доблестный принц пал, насмерть сраженный пулей. Устремившись на дорогу, французы гнали улан Брауншвейга до самой пехоты Пиктона, которая спешно построилась в каре. Несмотря на построение, наши уланы под предводительством полковника Гальбуа прорвали 42-й полк и устроили чудовищную рубку. Они прорвали и 44-й, не сумев, однако, довершить его уничтожение, поскольку полк перестроился и оттеснил их ружейным огнем. Не желая отставать от улан, французские егеря ринулись на 92-й полк, прорвать его не смогли, но продвинулись до Катр-Бра, добрались, рубя саблями беглецов, до большой дороги на Намюр и едва не захватили самого герцога Веллингтона. Не сумев, однако, удержаться так далеко, уланы и егеря отошли обратно и перестроились позади нашей пехоты.

Было шесть часов, и мы приближались к цели, ибо слева дивизия Жерома начала прорываться за лес де-Боссю; в центре дивизия Фуа при поддержке артиллерии всходила на склон, ведущий в Катр-Бра; справа Башелю готов был выйти на дорогу в Намюр через ферму Пиромон. Требовался решительный удар в центре, чтобы обеспечить победу и захватить Катр-Бра. Время поджимало, ибо к Веллингтону то и дело прибывали подкрепления. Приближались 3 тысячи нассаусцев генерала Крюзе, а за ними – английская и германская бригады дивизии Альтена численностью 6 тысяч солдат. Английский генерал мог вот-вот получить почти 30 тысяч человек, тогда как Ней располагал только 19, уже сократившимися на 3 тысячи из-за понесенных потерь. Не замечая подходивших к противнику подкреплений, но чувствуя нарастание сопротивления, Ней возлагал все надежды на прибытие д’Эрлона и вдруг получил известие, ввергшее его в подлинное отчаяние. Примчавшийся галопом генерал Делькамбр, начальник штаба д’Эрлона, сообщил ему, что корпус д’Эрлона повернул обратно по приказу императора, доставленному Лабедуайером, и направился на Линьи. Услышав его слова, Ней вскричал, что подобные действия ставят его в ужасное положение, что в надежде на содействие д’Эрлона он вступил в бой со всей английской армией и будет уничтожен, если данное ему слово не сдержат. В волнении, не отдавая себе отчета в том, что делает, он воспользовался данной ему над д’Эрлоном властью и послал ему с Делькамбром категорический приказ вернуться в Катр-Бра.

Едва маршал отдал этот необдуманный приказ, как получил письмо от Наполеона, написанное во Флёрюсе в три часа с четвертью и доставленное Форбен-Жансоном: в нем Наполеон предписывал ему повернуть на высоты Бри. Чтобы воодушевить Нея, Наполеон добавлял, что если он исполнит предписанное движение, прусская армия будет уничтожена, и потому от него зависит спасение Франции. Если бы маршал овладел собой, он бы сообразил, что главный бой в ту минуту происходит не в Катр-Бра, а в Линьи; что после уничтожения прусской армии английская армия будет неминуемо уничтожена на следующий же день; что поэтому ему следует без промедления повиноваться Наполеону, отказаться от захвата Катр-Бра и перейти к обороне (что было возможно, как выяснилось час спустя), тотчас послав д’Эрлону приказ направляться на Флёрюс. Офицер, пустившись галопом, мог доставить приказ за полчаса, и час спустя, то есть в половине восьмого, д’Эрлон уже мог оказаться в тылах мельницы Бри и зажать прусскую армию меж двух огней. Но эта простая мысль не пришла Нею в голову. Поглощенный тем, что видел, он думал о сражении только там, где находился сам, намереваясь повернуть к Наполеону после победы. Он думал только о том, как одолеть останавливавшее его препятствие. Он видел, какие чудеса проделала в ходе боя кавалерия. Цепляясь за надежду захватить Катр-Бра ее силами, он призвал Келлермана, одну из бригад которого приблизил, и, повторив ему слова Наполеона, сказал: «Генерал, судьба Франции в ваших руках. Атакуйте центр англичан, прорвите всю пехоту, какую увидите, и Франция будет спасена. Езжайте, я поддержу вас кавалерией Пире».

Как ни безрассудно было настоятельное побуждение, им полученное, Келлерман, дав лошадям передохнуть, приготовился к мощной атаке, а Пире приготовился поддержать его егерями и уланами. Следуя большой дорогой, генерал рысью взлетел по склону, который вел к Катр-Бра, а затем, внезапно повернув влево в направлении леса де-Боссю, устремился со своей бригадой, состоявшей из 8-го и 11-го кирасирских полков, на английскую пехоту генерал-майора Галкета. Пули градом сыпались на кирасы и шлемы наших всадников, но не поколебали их: 8-й полк обрушился на 69-й, прорвал его, уничтожил ударами пик часть солдат и захватил знамя. Английский полк отступил в лес. Воссоединив свои эскадроны, Келлерман бросился на 30-й полк, который не смог прорвать, но ему удалось опрокинуть и порубить саблями 33-й, а после него – два батальона Брауншвейга, и так дойти до Катр-Бра.

В это время Пире атаковал справа пехоту Пиктона. Построившись в несколько линий, пехота отвечала на все атаки нашей легкой конницы яростным прицельным огнем. Но 6-й уланский, отличившийся в тот день своими подвигами, вышел под предводительством полковника Гальбуа на большую дорогу в Намюр и уничтожил ганноверский батальон в тылах Пиктона. Веллингтон только успел вскочить на коня и спастись бегством.

Наша кавалерия держалась на плато Катр-Бра, которым ей удалось завладеть. Если бы в ту минуту ее поддержала пехота, если бы захваченный ею участок заняла дивизия Фуа или часть дивизии Жерома, и главное, если бы остальные три бригады Келлермана подоспели ей на помощь, ее триумф был бы обеспечен. К сожалению, кавалерия оказалась без всякой поддержки среди полчищ неприятелей. Английская пехота, засевшая в домах Катр-Бра, осыпала наших кирасиров градом пуль. Настигнутые ее огнем, они начали отходить, сначала медленно, но вскоре уже с панической быстротой. Напрасно Келлерман пытался удержать их на склоне плато, по которому они недавно победоносно взошли: наклон участка ускорял бегство. Чтобы не оказаться брошенным на участке, их спешенному генералу пришлось ухватиться за поводья двух кирасиров, и так, повиснув меж двух мчавшихся лошадей, он и вернулся в наши расположения. Ней приказал Лефевру-Денуэтту перегородить дорогу, и тому удалось удержать и воссоединить наши кирасирские полки, обращенные в бегство после совершенных ими же чудес.

Проявив в этих обстоятельства несравненный героизм, Ней воссоединил войска и с твердостью удерживал линию сражения. Но сопротивление на левом фланге нарастало с каждой минутой. Вместо войск, которые отстаивали лес де-Боссю, даже не пытаясь из него выйти, вдруг появились великолепные батальоны, явно пытавшиеся нас обойти. В самом деле, Веллингтон только что получил английскую гвардию генерала Кука, остаток корпуса Брауншвейга и новые кавалерийские эскадроны. Его силы дошли до 40 тысяч солдат, тогда как у Нея оставалось только 16 тысяч. В эту минуту Ней, став львом, каким он всегда и был, ринулся с дивизией Жерома на выходившие из леса батальоны и остановил их. Обретя присутствие духа, когда опасность стала зримой, он понял, что дальнейшее упорство грозит катастрофой, и решился, наконец, перейти от наступления к обороне, что должен был сделать много раньше, коль скоро не воспользовался утренними часами, чтобы опрокинуть англичан. Приняв это благоразумное решение, он начал медленно отводить всю свою линию. Когда он стал подниматься к краю котловины, с которого спустился, преимущество участка перешло на его сторону. Теперь уже англичанам приходилось карабкаться по склону под смертоносным навесным огнем. Осыпая их пулями и картечью, останавливая штыковыми атаками и огнем в упор, Ней два часа отходил к краю котловины, простиравшейся от Франа до Катр-Бра.

Было девять часов. Ночь опускалась на печальные равнины между Сомбрефом, Катр-Бра и Шарлеруа, где полегли более сорока тысяч человек. В Катр-Бра Ней вывел из строя около 6 тысяч неприятельских солдат и сам потерял около 4 тысяч. В Линьи французы потеряли 11–12 тысяч, а пруссаки – 18 тысяч, не считая множества разбежавшихся в беспорядке. Так, 40 тысяч храбрецов вновь пали жертвами бурных страстей века.

Что же сталось в тот день с графом д’Эрлоном, который не появился ни в Линьи, чтобы довершить победу, ни в Катр-Бра, чтобы опрокинуть англичан на Брюссельскую дорогу? Ответ прост и печален: он непрерывно передвигался и так никуда и не дошел, несмотря на несравненный пыл, оставшийся бесплодным по милости нависшего над нами рока.

Таким был день 16 июня, второй день кампании, состоявший из двух сражений: выигранного нами сражения в Линьи и сражения с неопределенным исходом в Катр-Бра. Было бы неверно судить о нем под впечатлением событий в Катр-Бра и ошибочных движений корпуса д’Эрлона. В действительности наш план кампании постепенно осуществлялся. Наполеон победоносно занял большую дорогу из Намюра в Брюссель, хоть и не в двух пунктах, а в одном, в Сомбрефе, но для его целей этого было достаточно. Хотя Веллингтон и сохранил Катр-Бра, он всё равно был отделен от своего союзника Блюхера, с которым мог теперь соединиться лишь обходным путем. Так что главный результат, единственный по-настоящему важный, был достигнут. Одна из двух союзных армий, с которой Наполеон предполагал сразиться в первую очередь, была разбита, потеряла убитыми, ранеными и разбежавшимися четверть своего действительного состава и уменьшилась со 120 до 90 тысяч человек. Конечно, Наполеон мог разбить ее так, чтобы она не смогла продолжать кампанию, и тогда английская армия, вынужденная сражаться без надежды на помощь, была бы в свою очередь разгромлена на следующий же день. К сожалению, этот решающий результат достигнут не был.

Как ни сожалел Наполеон о неполной победе, он имел все основания испытывать удовлетворение. Потеряв большую дорогу из Намюра в Катр-Бра, Блюхер уже не мог соединиться с Веллингтоном прямым путем. Теперь он был вынужден либо окончательно оставить англичан, передвинувшись через Намюр на Рейн, либо, если хотел продолжать кампанию объединившись, пытаться соединиться с ними в окрестностях Брюсселя. Между воюющими армиями и Брюсселем простирался лес Суань, опоясывавший город с юго-запада и северо-востока: он представлял собой полосу шириной 3-4 лье и длиной 11–12 лье, труднопроходимую для многочисленной армии с огромным снаряжением. Чтобы соединиться с англичанами, пруссакам нужно было передвинуться через Жамблу и Вавр к краю этого леса. Если бы они в него вступили, дабы произвести соединение за лесом, то есть под стенами Брюсселя, о них не имело смысла тревожиться, ибо они не успели бы вовремя подойти на помощь к союзникам. Если бы они, напротив, решили соединиться с ними перед лесом, опасность могла стать серьезной. Но поскольку Наполеон находился между пруссаками и англичанами и только в пяти лье от края леса, невозможно было произвести воссоединение у него на глазах, если только он сам не позволит неприятелю сделать это. Находясь в Катр-Бра лицом к лицу с англичанами, он был уверен, что сможет на следующий же день атаковать их и разгромить, прежде чем пруссаки успеют подоспеть к ним на помощь.

Вернувшись во Флёрюс к одиннадцати часам вечера, Наполеон отдал необходимые приказы, прежде чем предаться отдыху, в котором крайне нуждался, ибо находился в беспрерывном движении с пяти часов утра. Ему сообщили, но без подробностей, что Ней, весь день сражавшийся с англичанами, сумел только их сдержать.

Наполеон велел передать Нею, чтобы он был готов с рассветом выступить на Брюссель, не опасаясь англичан, которые не удержатся после сражения при Линьи, ибо, если они попытаются сопротивляться, их обойдут, двинувшись на них по дороге из Сомбрефа на Катр-Бра. Он предписал Пажолю после недолгого отдыха отправляться в погоню за пруссаками и послал за ним следом пехотную дивизию Теста, дабы обеспечить Пажолю поддержку против контратак прусской кавалерии. Затем он упал на постель, дабы восстановить силы несколькими часами сна.

В пять утра Наполеон был уже на ногах и готов к продолжению операций. Он считал, что настало время атаковать английскую армию, и не сомневался в успехе, поскольку пруссаки были выведены из игры на два-три дня. Приняв в этой кампании систему двух флангов, поочередно подкрепляемых из центра, включавшего 40 тысяч солдат Мутона, гвардии и кавалерийского резерва, Наполеон намеревался оставить победившее в Линьи правое крыло и передвинуться на левое в Катр-Бра. Левое крыло, уже включавшее Рейля, д’Эрлона и часть тяжелой кавалерии, а теперь подкрепленное и войсками центра, доходило до 75 тысяч солдат и обладало достаточной силой, чтобы противостоять англичанам. Правое крыло формировали корпуса, сражавшиеся в Линьи и слишком уставшие, чтобы давать второе сражение днем: 4-й корпус (Жерар), 3-й (Вандам), дивизия Жирара, егеря и гусары Пажоля и драгуны Экзельмана, уже помещенные под командование Груши.

В то время как Наполеон будет занят с англичанами, правому крылу назначалось преследовать пруссаков, довершить их разгром или хотя бы сдержать их, если они выкажут намерение вновь атаковать. Было бы слишком большой беспечностью, недостойной настоящего полководца, позволить пруссакам соединиться с англичанами перед лесом Суань, возможно, даже передвинуться на Шарлеруа и угрожать нашим тылам, нарушить коммуникации и во всех случаях мирно оправиться от поражения. Следовательно, пренебречь ими было невозможно. Наполеон располагал не более чем 110 тысячами солдат против 190 тысяч союзников. Будучи вынужден приберечь не менее 75 тысяч для сражения с Веллингтоном, он мог выделить Груши не более 35–36 тысяч человек. Но под командованием человека умелого и решительного против разбитой армии этих сил было достаточно. Маршал Даву в 1806 году во время памятной Ауэрштедской битвы противостоял с 26 тысячами французов 70 тысячам пруссаков. Груши, правда, был не Даву, и моральный дух 1815 года отличался от духа 1806-го, но наши солдаты были столь же закалены и выказывали в этой войне доблесть отчаяния.

И Наполеон принял продиктованное собственным планом и правилами осторожности решение передвинуть центр к левому крылу, чтобы разгромить англичан, предоставив правому крылу наблюдать за пруссаками, довершить их разгром и держать на расстоянии. Он захотел выдвигаться тотчас же, чтобы уже днем добраться до Веллингтона. Но ему возразили, указав на усталость войск, которые три дня шагали и два дня сражались без передышки. Он, конечно, не думал использовать Жерара и Вандама, ибо их солдаты еще спали глубоким сном на поле боя. Невозможно было не предоставить им время почистить оружие, сварить супу и немного передохнуть. Располагая корпусом Мутона, не сделавшим еще ни единого выстрела, Наполеон и хотел, естественно, выдвинуть его первым. Но к нему нужно было обязательно добавить гвардию, которая принимала в боевых действиях накануне самое активное участие и, при всей ее преданности, не могла обходиться без сна и еды. Поэтому Наполеон задумал дневные движения таким образом, чтобы сочетать быстроту операций с потребностью войск в отдыхе. Поскольку на пути к англичанам нужно было проходить через Катр-Бра, первым надлежало выступить Нею, который там уже находился, а поскольку ему предстояло провести около 40 тысяч солдат через единственный проход, следовало подойти к Катр-Бра не ранее девяти-десяти часов утра, чтобы пройти после него. До края леса Суань можно было добраться за два-три часа и успеть дать сражение, как и накануне, во второй половине дня, если, конечно, англичане согласятся его принять.

Наполеон слишком желал этого сражения, чтобы поверить, что и англичане хотят того же, однако всё подготовил, чтобы его обеспечить, если оно окажется возможно. В противном случае он намеревался вечером или на следующее утро вступить в Брюссель, что должно было произвести большое впечатление и еще дальше отбросить англичан от пруссаков. Он решил, что первым в Катр-Бра по дороге из Намюра выступит Мутон и пройдет через Катр-Бра тотчас после Нея, за ним последует гвардия, а за гвардией – тяжелая кавалерия.

Такая диспозиция обеспечивала двухчасовой отдых гвардии и тяжелой кавалерии. Что до войск Жерара и Вандама, весьма потрепанных накануне, они могли оправиться утром, ибо, прежде чем выдвигаться в погоню за пруссаками, кавалерия еще должна была обнаружить их следы. Без этого оставался риск пойти по ложному пути, а ведь то, что не было тяготой для крылатой легкой кавалерии, являлось немалой сложностью для пехоты, которая могла рассчитывать только на свои ноги и при этом очень устала.

Пока Наполеон отправлял необходимые приказы, граф Флао, покинувший Нея ночью после событий в Катр-Бра, в шесть часов утра вернулся в штаб-квартиру. Ко всем подробностям, им рассказанным, Флао прибавил одну, весьма важную: Ней, в своей неуверенности, всё еще сомневается в результате сражения в Линьи и не расположен выдвигаться вперед, склоняясь, напротив, к обороне в Катр-Бра. Наполеон был этим сильно раздосадован, ибо надеялся услышать, что Ней уже начал выдвигаться. Он приказал Сульту тотчас написать маршалу Нею, сообщить, что сражение выиграно, и предписать ему, не теряя времени, смело выдвигаться в Катр-Бра, ибо англичане снимутся с лагеря, когда увидят, как из Намюра им во фланг приближаются сорок тысяч человек. В то же время Наполеон послал офицеров по Намюрской дороге в разведку в Катр-Бра, чтобы узнать, выдвинулся ли Ней и начал ли отступление Веллингтон. Отправив приказы в семь часов утра, он поехал в карете в Линьи, а по прибытии на место пересел на лошадь, чтобы осмотреть поле битвы, позаботиться о раненых и раздать поощрения и награды сражавшимся накануне.

Собрав как можно больше французских раненых, о которых с готовностью брались заботиться бельгийские крестьяне, Наполеон приказал подобрать и нескольких прусских офицеров, собственной кровью заплативших за силу своих чувств. Он обратился к ним с любезной и великодушной речью и сказал, что ненавидимая пруссаками Франция не отплатит им ненавистью. Хотя она и угнетала их во время последних войн, то были справедливые и неизбежные санкции за их агрессию 1792 года, Пильницкую декларацию, манифест герцога Брауншвейгского и войну 1806 года. Они были достаточно отомщены в 1814 году; настало время положить конец кровавым столкновениям. Он постарается покончить с ними, заключив в скором времени мир, и, в качестве свидетельства своих мирных намерений, хочет позаботиться о них как об офицерах собственной гвардии.

Речь Наполеона, тотчас переведенная на немецкий язык, была благосклонно принята несчастными, которым он, покидая, отдал честь и которые в ответ отдали честь ему своими слабеющими руками. Эта сцена, описанная в газетах, была призвана умерить чувства германцев, если победа не изменит нам в ближайшие сутки.

Добравшись до высот Бри, Наполеон спешился и стал дожидаться результатов разведывательных рейдов в направлении Катр-Бра. Сохраняя присущую ему свободу ума, он беседовал с генералами о самых разнообразных предметах – о войне, политике и партиях, разделявших Францию, о роялистах и якобинцах, – выказывал удовлетворение тем, что было сделано в последние два дня, и выражал надежду, что в последующие дни будет сделано еще больше. Во время беседы он получил первое донесение от офицеров, посланных в Катр-Бра, и узнал, что они обнаружили там не Нея, а только англичан. Наполеон почувствовал сильнейшее недовольство, велел отправить маршалу еще один приказ выдвигаться, не считаясь с англичанами, которых захватят с фланга, если они продолжат сопротивление, предписал Мутону ускорить движение к Катр-Бра и готовиться к выступлению гвардии. Затем Наполеон приготовился к отбытию сам, чтобы руководить движением лично.

В ту же минуту ему доставили донесение генерала Пажоля, который с рассветом отправился по следу пруссаков. Это довольно примечательное донесение сообщало, что некоторое количество беглецов и пушек обнаружили на пути в Намюр, то есть в направлении Льежа. Из этого можно было вывести, что пруссаки решили вернуться на Рейн и, предоставив англичанам опираться на море, намерены продолжать кампанию с австрийцами и русскими. Наполеон ничуть не поверил в подобное решение с их стороны. Он предполагал, что Блюхер, насколько он его знал, попытается соединиться с англичанами перед лесом Суань или за ним, а потому пруссаков следует искать в направлении Вавра. Однако на войне, как и в политике, не следует быть рабом вероятности и, не переставая опираться на нее в своих расчетах, следует держать ум открытым всем возможностям. Наполеон так и поступил.

Груши находился в ту минуту при нем. Он дал маршалу устные инструкции, которые настолько вытекали из положения, что их можно было предсказать еще до того, как они были высказаны. Наполеон рекомендовал неотступно преследовать пруссаков, довершить их разгром или хотя бы помешать быстро восстановить силы, ни на минуту не терять их из виду, маневрировать так, чтобы постоянно оставаться в сообщении с французской армией, и неизменно держаться между нею и пруссаками. Груши, напуганный тем, что будет предоставлен себе в этих непростых обстоятельствах, скромно выразил на этот счет сожаление, а также растерянность от того, что ему придется угадывать, по какой дороге направились пруссаки. Наполеон отвечал, что для сообщения со штаб-квартирой у него есть большая дорога от Намюра в Брюссель, а потому он в любую минуту сможет запросить и получить предписания; что донесение Пажоля может вызвать сомнения относительно направления движения пруссаков, но стоит ему только послать кавалерию на Вавр с одной стороны и на Намюр с другой, как через несколько часов он узнает, какого направления ему следует придерживаться.

Сев верхом на лошадь, Наполеон еще раз повторил: «Главное, живо тесните пруссаков и оставайтесь в сообщении со мной через ваш левый фланг». Действуя по приказу Наполеона, Груши немедленно отбыл и тотчас выдвинулся на Намюрскую дорогу, где Пажоль обнаружил беглецов и пушки. Наполеон оставил ему корпус Жерара (4-й), сократившийся до 12 тысяч человек, корпус Вандама (3-й), сократившийся до 13 тысяч, Пажоля с 1800 солдатами и Экзельмана с 3200. Кроме того, он оставил маршалу дивизию Теста численностью около 3 тысяч пехотинцев. В целом Груши получил около 33 тысяч солдат, не считая дивизии Жирара, потерявшей всех своих генералов и насчитывавшей не более 2500 человек. Она отошла назад, чтобы восстановить силы, позаботиться о раненых и охранять Шарлеруа, избавив Груши от необходимости оставлять там другое подразделение.

С Неем, Мутоном (у которого осталось две дивизии), гвардией, кирасирами Мило и дивизией Сюбервика, взятой у Пажоля, Наполеон намеревался увести с собой около 70 тысяч человек. Этих сил было довольно, чтобы одолеть англичан, если только из-за какой-нибудь огромной ошибки или несчастья ему не придется сражаться с двумя армиями.

Наполеон покинул высоты Бри около 11 часов утра и галопом передвинулся на большую дорогу из Намюра в Катр-Бра, чтобы посмотреть, что на ней происходит. Гвардия готовилась сниматься с биваков, Мутон двигался на Катр-Бра и уже добрался до Марбе. Прибыв на место, Наполеон увидел, что англичане обстреливают дорогу и, похоже, до сих пор не оставили Катр-Бра, что доказывало, что Ней еще не начинал движения. Однако подойдя еще ближе, Наполеон увидел, что англичане постепенно отходят, заметив с высоты Катр-Бра приближение нашей пехотной колонны. Между тем ни одна часть войск Нея не начинала движение. Поблизости виднелся 1-й корпус д’Эрлона, занявший самую близкую к Катр-Бра позицию, поскольку не сражался накануне и даже не устал. Наполеон послал д’Эрлону приказ к выступлению и сам передвинулся вперед, следом за отступавшими англичанами. Он прибыл быстро, но чтобы 70 тысяч человек прошли через единственный проход и мост в Женапе, находившийся на Брюссельской дороге, могло не хватить и трех часов. Если бы погода осталась ясной, удалось бы к четырем часам подойти к лесу Суань перед позицией Мон-Сен-Жан и дать сражение с четырех до девяти часов. Однако затянутое тучами небо обещало разразиться одной из тех летних гроз, которые за несколько минут покрывают все дороги непролазной грязью.

Легкая конница, брошенная через поля на правом фланге, заметила между Марбе и Катр-Бра полегшие от прохода многочисленных войск хлеба. Это указывало на то, что один из прусских корпусов двинулся дорогой на Тийи, ведущей к Вавру вдоль течения Диля, и полностью разрушало предположение об отступлении пруссаков к Рейну. Не имея в ту минуту при себе Сульта, Наполеон воспользовался помощью Бертрана, чтобы задать Груши более точное направление, нежели то, что было предписано устно двумя часами ранее. Он предписал ему направляться на Жамблу, находившийся на пути в Вавр и соединенный старой римской дорогой с Намюром и Льежем. Он рекомендовал маршалу произвести надежную разведку во всех пунктах; не упускать из виду, что пруссаки могут испытать искушение отделиться от англичан и вернуться к Рейну, но могут захотеть и соединиться с ними, чтобы дать второе сражение в окрестностях Брюсселя. Наполеон предписал Груши идти неотступно по их следам, дабы раскрыть их истинные намерения; держать все дивизии сосредоточенными на участке в одно лье и оставлять на дороге кавалерийские посты, дабы поддерживать постоянное сообщение со штаб-квартирой.

В Катр-Бра Наполеон встретился с Неем и из его собственных уст узнал о причинах последних колебаний. Удрученный событиями, случившимися накануне, маршал не решился выдвигаться, ибо по-прежнему считал, что имеет дело со всей английской армией, и не сделал ни шагу вперед, пока не увидел, что англичане отходят, завидев Мутона. Он старался найти извинение своей медлительности, и Наполеон, не желая усугублять его волнение, ограничился несколькими замечаниями, лишенными, впрочем, всякой горечи. Однако солдаты догадывались, что храбрейшего из храбрых есть в чем упрекнуть, и не замедлили пустить слух, что Огнеголовый, как они прозвали знаменитого маршала, получил нагоняй.

В итоге прохождение войск через Катр-Бра завершилось только в три часа.

Почти в это же время небо, обложенное плотными тучами, разразилось потоками воды, и редкой силы летний дождь затопил всю округу. За несколько минут местность превратилась в одно огромное болото, непроходимое и для людей, и для лошадей. Войска из различных армейских корпусов стали стекаться на две мощеные дороги, из Намюра и из Шарлеруа, соединявшиеся в Катр-Бра в одну. Вскоре она оказалась полностью забитой: солдаты всех родов войск шагали по ней вперемешку друг с другом. Небо продолжало выплескивать накопившиеся в нем запасы воды еще несколько часов, и наши войска постепенно впали в плачевное состояние. Поскольку мощеная дорога всех уже не вмещала, пехоте приходилось пропускать артиллерию и кавалерию; сторонясь, пехотинцы тотчас увязали до колен в жирной земле. Сохранять строй стало невозможно, каждый двигался как хотел и как мог, следуя за колонной кавалерии и артиллерии, видневшейся впереди.

На склоне дня, следуя по Брюссельской дороге, взошли на возвышенность, откуда открывалась взору вся местность. Впереди была знаменитая позиция Мон-Сен-Жан, за которой виднелась темная зелень леса Суань. Выдвинувшиеся в ранний час англичане уже прочно закрепились за позицией. Возвышение участка избавило их от части страданий, которые приходилось претерпевать нам, а их щедро оплаченная служба снабжения подготовила им обильные ресурсы. Англичане расположились на обратном склоне холма Мон-Сен-Жан, и их почти не было видно. Густой туман, последовавший за дождем, окутал местность и на два часа ускорил наступление ночной темноты. Рассмотреть что-либо стало невозможно, и Наполеона не покидали тягостные сомнения. Если англичане ночью вступили в лес Суань, это означало, что они намерены соединиться с пруссаками за Брюсселем и что план отдельного сражения с ними, до сих пор успешно осуществлявшийся, закончится неудачей. Снедаемый тревогой, Наполеон, дабы ее рассеять, приказал кирасирам Мило развернуть всю артиллерию и открыть огонь. Маневр был незамедлительно выполнен. Англичане тотчас демаскировали пять десятков орудий и принялись засыпать ядрами отделявшую их от нас котловину. Тогда Наполеон спешился и в сопровождении двух-трех офицеров принялся изучать позицию, которую выбрала британская армия. Ядра поминутно тяжело шлепались в густую грязь, разбрызгивая ее во все стороны. Это зрелище избавило Наполеона от части тревог, ибо из столь скорой и массированной канонады он заключил, что перед ним не арьергард, остановившийся на повороте дороги, чтобы замедлить погоню противника, но армия на позиции, прикрывшаяся всей своей артиллерией.

Получив доказательство присутствия англичан, Наполеон приказал Мило отвести назад кирасиров и обеспечить им отдых, в котором они весьма нуждались перед завтрашней грозной битвой. Сам же он, оставив позади Главный штаб, принялся прохаживаться у подножия занимаемой англичанами высоты. Он долго прогуливался там в сопровождении только Бертрана и первого пажа Гюдена, пытаясь рассмотреть позицию, которой предстояло вскоре обильно ороситься кровью. На каждом шагу он глубоко увязал в грязи и, чтобы выбраться из нее, опирался на руку гофмаршала или молодого Гюдена. Наведя на неприятеля маленькую подзорную трубу, которую обычно носил в кармане, Наполеон продолжал разведку, пока не убедился собственными глазами, что англичане встали на бивак. Вскоре горизонт осветился тысячами костров. Промокшие, как и мы, англичане сушили одежду и варили пищу. Горизонт, как величественно написал Наполеон, казался охваченным пожаром, и вид этого зарева, как будто предрекавший ему в ту минуту победу, исполнил его удовлетворения, к сожалению, обманчивого.

Вновь взобравшись в седло, Наполеон вернулся на ферму Ле-Кайю, где расположилась его штаб-квартира, и приказал своим генералам готовиться к решающему сражению, которое должно будет, сказал он, спасти или погубить Францию. Самый срочный из всех приказов Наполеон намеревался отправить маршалу Груши, ибо в подобных обстоятельствах не следовало позволять ему блуждать наугад и, поскольку маршал находился в четырех-пяти лье, важно было отправить ему инструкции немедля, чтобы он получил их вовремя. Инструкции Груши вытекали из самой природы вещей, и Наполеон, никогда и не черпавший их в другом месте, составил инструкции с предельной точностью. «Если пруссаки, – писал он в депеше, – направились на Рейн, вы не должны ими заниматься, только отправьте за ними тысячу всадников, чтобы удостовериться, что они к нам не вернутся. Если они передвинулись по Ваврской дороге на Брюссель, также достаточно послать за ними тысячу всадников, и в этом случае, как и в первом, вы должны отойти к нам, чтобы содействовать уничтожению английской армии. Если пруссаки остановятся перед лесом Суань, в Вавре или другом месте, вы должны поместиться между ними и нами, занять их и сдержать, отрядив дивизию в 7 тысяч человек для захвата с тыла левого крыла англичан». Сомнений в том, что инструкции будут доставлены и исполнены вовремя, у него не было. Уже пробило десять вечера. Если офицер, который понесет инструкции, отбудет в одиннадцать, он окажется в Жамблу, где предположительно находился Груши, не позднее двух часов утра. Получив инструкции в два, маршал Груши отбудет из Жамблу в четыре и, когда начнется сражение, окажется уже рядом с Наполеоном, ибо его отделяют от штаб-квартиры пять лье.

Отправив приказы, Наполеон предался недолгому ночному отдыху, как он обыкновенно поступал во время крупных операций, и глубоко уснул накануне самого ужасного дня своей жизни и одного из самых печальных дней, когда-либо встававших над Францией.

Решения неприятельских генералов были почти такими, каких желал Наполеон, не подозревая о том, чего желает, когда просит Провидение предоставить ему еще одно сражение. Накануне вечером, после боя в Катр-Бра, Веллингтон остановился в Женапе, где располагалась его штаб-квартира. Не получив никаких известий от Блюхера, британский генерал предположил, что пруссаки разгромлены; это подтверждалось и появлением французских дозорных в Катр-Бра и на Намюрской дороге. Ведь если бы французы не одержали победу, они должны были бы отступить, а не выдвигаться на столь передовые позиции. И Веллингтон принял решение отходить на Мон-Сен-Жан, к краю леса Суань, чтобы дать сражение на позиции, которую он уже изучил в предвидении оборонительного сражения под стенами Брюсселя ради сохранения королевства Нидерландов. Тем не менее, при всем удобстве позиции, Веллингтон намеревался дать сражение только при условии, что его поддержат пруссаки, и отправил офицера к маршалу Блюхеру, чтобы узнать, может ли рассчитывать на его помощь.

Между тем несгибаемый, хоть и весьма потрепанный в Линьи Блюхер не считал себя побежденным и намеревался продолжить борьбу на следующий день или через день, когда найдет подходящую позицию. И не думая удаляться с театра военных действий на Рейн, он хотел, напротив, на нем удержаться и дать новое сражение, с англичанами или без них, не за Брюсселем, а перед ним. Поэтому он отступал двумя колоннами на Вавр, подтянув к себе корпус Бюлова (4-й прусский корпус), который во время сражения при Линьи был на марше. Цитен и Пирх, которые сражались между Линьи и Сент-Аманом и оказались впереди всех на дороге из Намюра в Катр-Бра, в ночь на 17 июня отступили правым берегом Диля через Тийи и Мон-Сен-Гибер. Тильман отошел дорогой на Жамблу и соединился с Бюловым, подходившим из Льежа. К вечеру 17 июня все они заняли позиции вокруг Вавра, одни раньше, другие позже, одни за Дилем, другие перед ним. Остаток дня Блюхер потратил на то, чтобы обеспечить им недолгий отдых и продовольствие, возместить исчерпанные боеприпасы и присоединить беглецов, которых собирала его конница и которых могла собрать тысячами наша, если бы состояла под лучшим командованием. Получив послание Веллингтона, Блюхер отвечал ему, что будет 18 июня в Мон-Сен-Жане и надеется, если французы не атакуют тотчас же, атаковать их самих 19-го.

Итак, оба неприятельских генерала были полны решимости дать нам 18 июня сражение перед лесом Суань, соединившись фланговым движением, которое Блюхер намеревался исполнить вдоль леса, если, конечно, французы позволят ему совершить его.

И как раз маршал Груши должен был этому помешать. Не было ничего проще этой задачи, хотя ему и предстояло маневрировать с 34 тысячами французов перед 88 тысячами пруссаков. Поскольку Наполеон завладел дорогой из Намюра в Катр-Бра, через которую англичане могли соединиться и пруссаками, и тем и другим пришлось отходить назад, англичанам – дорогой на Мон-Сен-Жан, пруссакам – дорогой на Вавр. Обе дороги проходят через лес Суань и соединяются в Брюсселе. Поскольку Наполеон следовал за Веллингтоном на Мон-Сен-Жан, а Груши должен был следовать за Блюхером на Вавр, им предстояло двигаться примерно в четырех лье друг от друга, то есть Груши для соединения с Наполеоном надлежало проделать не больший путь, нежели Блюхеру для соединения с Веллингтоном. К тому же, постоянно поддерживая сообщение с Наполеоном, Груши должен был либо вклиниться между пруссаками и Наполеоном и задержать их прибытие настолько, чтобы хватило времени разбить англичан, либо захватить их, при попытке соединиться с британской армией, с фланга. Но невозможно было и представить, чтобы он вовсе не заметил пруссаков на столь небольшом пространстве. Счастливое обстоятельство облегчало маршалу его задачу.

Наполеона от Груши и Веллингтона от Блюхера отделяла протекающая от Женапа к Вавру речушка Диль, подступы к которой чрезвычайно удобны для обороны. Буквально следуя инструкциям, которые предписывали ему постоянно поддерживать через левый фланг сообщение со штаб-квартирой, Груши мог передвинуться на Диль, перейти реку и отстаивать у пруссаков переправу через нее, дабы задержать их прибытие в Мон-Сен-Жан. Если бы пруссаки успели перейти через Диль до него, он мог захватить их с фланга и остановить прежде, чем они успеют соединиться с Веллингтоном. Влияние одержанной в Линьи победы и неожиданный захват с фланга компенсировали бы численное неравенство и дали Груши средство если не победить, то по крайней мере занять пруссаков и задержать их прибытие на поле битвы Ватерлоо.

Правда, чтобы преследовать пруссаков, следовало знать или хотя бы подозревать направление их движения. Но предположения в этих обстоятельствах были столь немногочисленны, их было так нетрудно проверить при наличии тринадцати кавалерийских полков, а расстояния были столь незначительны, что времени на поиски ушло бы немного. Если разбитые в Линьи пруссаки отступили через Льеж на Рейн, следовало отправить для наблюдения за ними небольшое кавалерийское подразделение и забыть о них. Если они двинулись на Вавр, чтобы сражаться перед лесом Суань или за ним, они могли идти двумя дорогами: через Тийи и Мон-Сен-Гибер или через Сомбреф и Жамблу. Три кавалерийских разъезда, один на Намюр и два на Вавр, за несколько часов могли выяснить верное направление, и Груши, с которым Наполеон расстался в одиннадцать часов утра, к трем-четырем часам пополудни уже мог знать истинное положение вещей. К девяти он мог уже приблизиться к Вавру или перейти через Диль для более тесного сообщения с Наполеоном.

Ничего этого маршал Груши днем не сделал. Обладая зоркостью и силой на участке, он совершенно не распознавал общей направленности операций и не обладал прозорливостью офицера авангарда, призванного вести разведку. Так, он никого не послал разведать левый фланг от Тийи до Мон-Сен-Гибера, на дорогу, по которой выдвинулись Цитен и Пирх; не послал он разведчиков и направо на Жамблу и, расставшись с Наполеоном в Сомбрефе, помчался, не размышляя, на Намюр, где, как ему сказали, Пажоль подобрал беглецов и пушки.

Пока маршал опрометчиво несся в этом направлении, ему сообщили, что, объезжая местность поутру, конники заметили в направлении Жамблу множество пруссаков, которые, казалось, двигались на Вавр. Депеша, присланная Груши Наполеоном из Марбе, подтвердила эти сведения, и тогда он повернул на Жамблу, приказав пехоте следовать за ним. Пехотные корпуса Вандама и Жерара были приведены в движение только в три-четыре часа пополудни. Они, конечно, выиграли от задержки, ибо успели отдохнуть после тягот предыдущего дня, но лучше было бы направить их на Жамблу уже в полдень. В Жамблу они оказались бы, кстати, в любом случае, ибо городок находился на прямом пути в Вавр и сообщался с Льежем через старую римскую дорогу. Так они успели бы прибыть в Жамблу до грозы, которая в два часа затопила бельгийские равнины, и могли, передохнув в Жамблу, приблизиться к Вавру, если бы появились новые указания на то, что пруссаки последовали в этом направлении.

Жители Жамблу в один голос утверждали, что прусская армия отступает на Вавр, и их единодушие наверняка убедило бы человека не столь нерешительного, как Груши. Но поскольку по Льежской дороге подходил Бюлов и на ней обнаружились доказательства его прохождения, то сомнения маршала усилились и он совершенно потерялся в догадках. Первым напрашивалось предположение, что пруссаки хотят соединиться с англичанами, чтобы сражаться вместе перед лесом Суань или за ним; куда менее вероятным казалось их возвращение к Рейну; но труднее всего было предположить, что их силы разделились между двумя направлениями. Однако именно на последнем предположении остановился Груши под влиянием следов прохождения пруссаков, обнаруженных и на пути в Вавр, и на пути в Льеж. Но двойной след легко объяснялся тем, что головная часть колонны пруссаков направлялась к Вавру, а хвост колонны двигался от Льежа; потому-то признаки их присутствия и обнаружились на обоих направлениях. Маршал должен был руководствоваться другим соображением. Если бы он ошибся направлением, двинувшись в погоню за пруссаками на Вавр, вреда было бы немного, ибо он доставил бы Наполеону в своем лице сокрушительное подкрепление против англичан, предоставив пруссакам без помех вернуться на Рейн. И напротив, если бы он ошибся, выдвинувшись на Льеж, он позволил бы пруссакам спокойно дойти до Вавра и расположиться в непосредственной близости от англичан, предоставив им возможность общими силами одолеть Наполеона. Маршал, казалось, совершенно забыл, что его главная задача состоит в том, чтобы помешать пруссакам вернуться, когда мы будем сражаться с англичанами, хотя эта задача с очевидностью вытекала из устных инструкций Наполеона и самой природы вещей.

К вечеру признаки движения пруссаков на Вавр стали более многочисленными, и Груши, оставив кое-какую кавалерию на Льежской дороге, всё же передвинул основную ее часть на дорогу в Вавр. Вся пехота отдыхала в Жамблу, куда из-за ненастья добралась довольно поздно. Конечно, досадно было пройти за день только два с половиной лье, когда нужно было энергично преследовать пруссаков, но всё можно было исправить, отбыв наутро в 4 часа. В 10 вечера, когда Наполеон писал Груши, призывая его к себе, маршал писал Наполеону. Он осведомлял его о данных разведки, еще оставлявших ему, по его словам, выбор между Вавром и Льежем, и объявлял о решении выдвинуться с утра на Вавр, если правильность этого направления окончательно подтвердится, дабы отделить пруссаков от герцога Веллингтона. Последние слова обнадеживали, ибо маршал Груши, казалось, наконец понял суть своей миссии; они также доказывали, что Наполеон, давая маршалу устные инструкции, выразился достаточно ясно.

Пока все спали в лагерях четырех армий, Наполеон поднялся, после краткого отдыха, в два часа утра, по-прежнему снедаемый опасением, что англичане при его приближении исчезнут, уйдя на соединение с пруссаками за Брюсселем. Он в самом деле не понимал, как могут англичане хотеть сражаться с нами, имея огромный лес за спиной: ведь отступление через густой лес весьма затруднительно, а соединение с пруссаками за лесом, напротив, совершенно безопасно. Но Наполеон рассуждал, не учитывая могучих страстей, переполнявших союзников: ненависти прусского генерала и честолюбия генерала британского. Первый готов был собственной жизнью заплатить за уничтожение Франции; второй мечтал лично завершить ссору Европы с Францией и присвоить себе в том главную заслугу.

Наполеон же продолжал сомневаться и, несмотря на возобновившийся дождь, вновь отправился с двумя-тремя офицерами в разведку, которую уже проводил несколькими часами ранее. Почва еще больше размокла, грязь стала глубже, чем вечером. Несмотря на это досадное обстоятельство, которое могло весьма затруднить атаку, он испытал неподдельную радость, заметив огни британских биваков, а шпионы, вернувшиеся из неприятельского лагеря, не оставили более сомнений в решении Веллингтона дать сражение.

В то время как Наполеон проводил разведку, ему доставили депешу от Груши, отправленную в десять часов вечера из Жамблу, в которой тот сообщал, что занял позицию между направлениями на Льеж и на Вавр, но склонен всё же отдать предпочтение Вавру, дабы не дать пруссакам соединиться с англичанами. Хотя Наполеон находил поведение маршала весьма посредственным, он по крайней мере утешился, видя, что Груши склоняется к Вавру и, похоже, понимает свою миссию правильно. Наполеон успокоился, думая, что если Груши выступит в четыре или пять часов утра, то успеет соединиться с ним к десяти часам и тем самым выполнит отправленные вечером из штаб-квартиры инструкции. Поскольку состояние почвы всё равно не позволяло начинать сражение раньше десяти часов утра, появление Груши на левом фланге англичан к тому времени или даже позже привело бы к величайшим результатам. Для надежности Наполеон приказал тотчас же, то есть в три часа утра, отправить Груши дубликат вечернего приказа.

Ободренный, но не вполне удовлетворенный, Наполеон желал теперь только одного: чтобы погода прояснилась и сделала возможными маневры артиллерии. Он провел остаток ночи, изучая местность и возвращаясь время от времени на ферму Ле-Кайю, чтобы обсушиться возле большого очага. В четыре утра начало светать, небо стало проясняться. Вскоре луч солнца, прорезавшись сквозь густую пелену туч, осветил горизонт, и надежда, обманчивая надежда вспыхнула в сердце Наполеона. Он понадеялся, что солнце разгонит тучи, а поскольку дождь кончился, то почва за несколько часов станет пригодной для маневров артиллерии. Друо, посоветовавшись с артиллеристами, объявил, что через пять-шесть часов почва достаточно затвердеет, чтобы можно было выкатить на позиции орудия любого калибра. Небо очищалось, и Наполеон выжидал, не подозревая, что дает время не только поработать солнцу, но и подойти пруссакам.

В восемь часов, когда дождя уже можно было не опасаться, он позвал генералов, усадил их за стол, на котором был сервирован скудный завтрак, и обсудил с ними план сражения. С вершины холма Наполеон прекрасно рассмотрел форму участка и расстановку сил неприятеля, уже продумал план атаки и казался уверенным в успехе задуманных комбинаций. Генерал Рейль, привычный к войне с англичанами и сохранивший об их стойкости впечатление, которое весьма повредило операциям в Катр-Бра, напомнил Наполеону по этому случаю некоторые полезные истины. Он сказал, что англичане, неискусные в наступлении, превосходят почти все армии Европы в оборонительных действиях и что их нужно стараться побеждать не столько прямыми атаками, сколько маневрами. «Я знаю, что англичан трудно одолеть на позиции, – отвечал Наполеон, – и задумал маневр». И он продиктовал план атаки, который был незамедлительно переписан офицерами для передачи всем командирам корпусов.

Настало время описать поле битвы, этот печальный театр одного из самых кровопролитных сражений века и самого катастрофического в нашей истории, хотя и самого героического! Англичане остановились на плато Мон-Сен-Жан шириной около двух лье. Полого снижаясь в нашу сторону, плато формировало небольшую ложбину, разделявшую две армии. Дабы укрыться от французской артиллерии, англичане держались на обратном склоне плато, поставив на самом его краю несколько хорошо охраняемых батарей. Вдоль плато, по середине его склона, проходила проселочная дорога от деревушки Оэн на нашем правом фланге к деревне Мерб-Брен на левом, местами обсаженная живыми изгородями, а кое-где заглубленная и представлявшая род рва, превосходно прикрывавшего позицию англичан и будто специально для того и созданного. Разделявшая армии ложбина проходила ниже ферм Папелот и Ла-Э, а на подступах к Оэну превращалась, понижаясь, в русло ручья, впадавшего в Диль и уходившего в сторону Вавра, который можно разглядеть в подзорную трубу в трех с половиной лье справа. На левом фланге эта же ложбина, спускаясь в противоположном направлении и огибая позицию неприятеля, собирала окружающие воды в речку Сенну. Водоразделом между Сенной и Дилем являлся своего рода земляной вал, идущий от нас к англичанам, по которому и проходила большая дорога из Шарлеруа в Брюссель. Пересекая плато Мон-Сен-Жан, она соединялась в Мон-Сен-Жане с дорогой в Нивель, видневшейся на левом фланге и обсаженной большими деревьями. За Мон-Сен-Жаном, на краю леса Суань, находилась деревушка Ватерлоо, которая и дала свое имя сражению, потому что именно в ней английский генерал устроил свою штаб-квартиру.

Англичане расположились на обратном склоне плато по обе стороны от Брюссельской дороги. Вступив в кампанию примерно с 98 тысячами человек, Веллингтон потерял около 6 тысяч в боях предыдущих дней. Он послал в Хал крупное подразделение численностью не менее 15 тысяч человек из опасения быть обойденным справа, то есть у моря: это опасение не переставало его тревожить и не делало чести его военной прозорливости. Таким образом, в Мон-Сен-Жане Веллингтон располагал, за вычетом нескольких подразделений, 75 тысячами солдат – англичан, бельгийцев, голландцев, ганноверцев, нассаусцев и брауншвейгцев. На правом фланге, перед Мерб-Брен, между дорогами в Нивель и в Шарлеруа, он поместил английских гвардейцев и дивизию Альтена, состоявшую из англичан и германцев. За ними в качестве поддержки глубокой плотной колонной расположилась дивизия Клинтона. Английская бригада Митчелла, отделенная от дивизии Колвилла, занимала крайний правый фланг. Тем самым это крыло, охранявшее перекресток дорог в Нивель и Шарлеруа, было весьма мощным и, кроме того, имело вторую линию, состоявшую из корпуса Брауншвейга и немалой части союзнической кавалерии. В качестве последней и совершенно бесполезной меры предосторожности Веллингтон расположил в городке Брен-л’Аллё, в трех четвертях лье, англо-голландскую дивизию Шассе, всё с той же целью отразить химерическую опасность быть обойденным с правого фланга. В центре, на большой дороге в Брюссель, он устроил засеку в том месте, где она выходила на плато. Он поставил там немного людей, ибо для обороны должно было хватить войск, собранных слева и справа. Только немного сзади, у Мон-Сен-Жана, Веллингтон оставил в резерве английскую бригаду Ламберта. На левом фланге он расположил дивизию Пиктона, состоявшую из английских бригад Кемпта и Пака и ганноверских бригад Беста и Винке, частично засевших в засаде на проселочной дороге из Оэна, а частично построенных за ней в боевые порядки. Крайний левый фланг формировала дивизии Перпонхера, связанная через нассаусцев с Оэном. Левое крыло Веллингтон оставил слабым, рассчитывая, что его сможет подкрепить прусская армия. Кавалерия была разбросана на обратном склоне плато, почти вне поля видимости французов.

Кроме того, Веллингтон занял несколько отдельных постов впереди позиции. На правом фланге, где плато Мон-Сен-Жан отступало назад, находился замок Гумон[18], состоявший из нескольких строений, фруктового сада и леса, спускавшегося почти до дна оврага. Веллингтон поместил в замке гарнизон в 1800 своих лучших солдат. В центре, на середине склона на Брюссельской дороге виднелась ферма Ла-Э-Сент, состоявшая из одного крупного строения и фруктового сада. Ее охрану Веллингтон вверил тысяче солдат. На левом фланге на фермах Ла-Э и Папелот он поместил несколько подразделений бригады Нассау.

Изучив позицию, Наполеон тотчас постановил план атаки. Он решил развернуть армию у подножия плато и сначала захватить три передовых укрепления: замок Гумон на левом фланге, ферму Ла-Э-Сент в центре и фермы Ла-Э и Папелот на правом фланге. Затем он предполагал выдвинуть правое крыло, подкрепленное всеми резервами, на слабое левое крыло англичан, опрокинуть его на центр, занимавший большую Брюссельскую дорогу, завладеть ею и оттеснить британскую армию к лесу, который должен был крайне затруднить отступление разгромленному неприятелю. Действуя правым крылом против левого крыла англичан, Наполеон направлял главное усилие на их самое слабое место, лишал их главного прохода через лес Суань и отделял от пруссаков, чье присутствие в Вавре хотя еще и не подтвердилось, но было весьма вероятным.

Постановив план, Наполеон отдал приказы, чтобы войска разместились сообразно задачам, которые им предстояло выполнить днем. Поскольку дождь давно прекратился и почва начинала твердеть, французы развернулись с необычайной быстротой. На левом фланге, между дорогами в Нивель и в Шарлеруа, напротив замка Гумон и на самом краю лощины, отделявшей нас от неприятеля, развернулся корпус генерала Рейля (2-й);

каждая дивизия построилась в две линии, легкая кавалерия Пире встала на крайнем левом фланге, для разведки на крайнем правом фланге англичан. На правом крыле, по другую сторону от Брюссельской дороги, напротив левого крыла англичан расположился корпус генерала д’Эрлона (1-й), построив все четыре дивизии в две линии. Легкая конница генерала Жакино расположилась в дозоре на крайнем правом фланге, для разведки в направлении Вавра. По фронту всех корпусов составили огромную батарею из восьмидесяти орудий.

Корпус Мутона, расставленный по обе стороны от Брюссельской дороги, позади первой линии, формировал резерв в центре. На его левом фланге, то есть позади Рейля, развертывались великолепные кирасиры Келлермана, а справа, позади д’Эрлона, – не менее внушительные кирасиры Мило. Такова была наша вторая линия, чуть менее протяженная, чем первая, но более глубокая и сверкавшая кирасами тяжелой кавалерии. Гвардия, построенная плотно по обе стороны от Брюссельской дороги, с конными гренадерами Гюйо слева и егерями и уланами Лефевра-Денуэтта справа, формировала третью и последнюю линию, еще более глубокую и менее протяженную, чем вторая. Наша армия представляла подобие огромного веера, сверкавшего солнечными бликами на штыках, саблях и кирасах.

Решив, по совету Друо, дождаться, пока подсохнет почва, Наполеон не имел причин торопиться с началом сражения, особенно после того как узнал, что англичане решили от него не уклоняться. Выжидая, он давал время почве затвердеть, что должно было пойти исключительно на пользу атаке, и давал время подойти Груши. Несмотря на отправку приказов вечером и ночью, он решил послать к маршалу еще одного офицера, чтобы тот осведомил его о сложившемся положении и еще раз объяснил, какого рода содействие ожидается с его стороны. Наполеон вызвал польского офицера Зеновича, которому назначалось доставить новое послание, отвел его на холм, откуда открывался вид на все стороны горизонта, и сказал, указав вправо: «Вот оттуда я ожидаю Груши, и ожидаю его с нетерпением… Поезжайте к нему, приведите его и не покидайте, пока его армейский корпус не дебуширует на нашу линию сражения». Наполеон рекомендовал поляку двигаться как можно быстрее и взять у Сульта письменную депешу, еще лучше уточнявшую его устные приказы.

После этого Наполеон, который провел ночь в рекогносцировках, упал на свою походную кровать. Рядом с ним в ту минуту находился брат Жером. «Сейчас десять часов, – сказал он брату, – я посплю до одиннадцати. Наверное, я проснусь сам, но ты в любом случае разбуди меня, ибо они, – указал он на офицеров свиты, – не осмелятся прерывать мой сон». Произнеся эти слова, он склонил голову на плоскую подушку и через несколько минут уже глубоко спал.

Тем временем всё вокруг Наполеона пришло в движение – это корпуса занимали назначенные им позиции. Отдохнувшие и сытые англичане методично строились на участке, где им предстояло выказать всё присущее им упорство. Едва передохнувшие и наспех проглотившие скудный завтрак французы с нетерпением ожидали сигнала к бою, который им подавали обыкновенно гвардейские батареи.

Движение различных армий в отдалении равным образом имело целью решающую битву на плато Мон-Сен-Жан. Блюхер готовился сдержать слово, данное Веллингтону, и привести к нему все свои силы или их часть, собрав накануне четыре корпуса в Вавре и присоединив некоторое количество разбежавшихся солдат, которых наша скверно руководимая кавалерия так и не подобрала. У Блюхера оставалось 88 тысяч человек, весьма потрепанных в сражении 16-го, но, благодаря его патриотическим примерам, готовых вновь сражаться с предельной преданностью. Корпус Бюлова (4-й) не сделал еще ни одного ружейного выстрела, и Блюхер предписал ему первым выдвигаться к Мон-Сен-Жану. Он приказал Бюлову перейти через Диль на рассвете; но генерал, задержанный пожаром во время прохождения через Вавр, смог выдвинуться к Мон-Сен-Жану только после семи утра. Он имел приказ направляться к часовне Сен-Ламбер, расположенной на фланге позиции, где должно было состояться сражение, и мог подойти к ней к часу пополудни. Блюхер намеревался поддержать Бюлова Пирхом (2-й корпус) и направить Цитена (1-й корпус) проселочной дорогой вдоль леса Суань в Оэн, чтобы тот дебушировал еще ближе к левому флангу англичан. Корпуса Пирха и Цитена, в которых осталось по 15 тысяч человек, присоединенные к Бюлову, не понесшему потерь, доводили помощь, которую пруссаки намеревались обеспечить Веллингтону, до 60 тысяч человек. Тильмана (3-й корпус), не сильно пострадавшего в Линьи, Блюхер решил оставить в арьергарде, предписав ему удерживать Груши перед Вавром и не давать ему перейти через Диль.

Возможное появление 60 тысяч пруссаков на правом фланге было чрезвычайно опасно для Наполеона. Но 34 тысячи французов, накануне победивших в Линьи, исполненных веры в себя и преданности знамени, занимали такую позицию, что могли обрушить удар, нависший над нами, на голову пруссаков. Прибыв в Мон-Сен-Жан раньше Блюхера, они могли сделать Наполеона неуязвимым хотя бы в течение дня; прибыв позже Блюхера, они могли зажать его меж двух огней и сокрушить. Весь вопрос был в том, прибудут ли они вообще, но, по правде говоря, сомневаться в этом было трудно.

Мы знаем, в самом деле, что Груши, потеряв накануне полдня в напрасных поисках, в конце концов обнаружил движение пруссаков на Вавр и передвинулся на Жамблу. Он прибыл туда поздно, но, несмотря на задержку, ничего еще не было потеряно, ибо от наших войск Груши отделяли четыре лье по прямой и не более чем пять лье по проселочным дорогам. Гром пушек, который наполнит вскоре всю округу, должен был сделаться для него самым ясным из всех приказов, и, поскольку для соединения с Наполеоном ему требовалось пять часов, у него оставалось еще достаточно времени, чтобы успеть доставить решающий груз на весы наших судеб. Ведь если Блюхер двигался к Мон-Сен-Жану, Груши должен был двигаться туда же, и в одиннадцать часов утра в отношении участи Франции можно было питать в равной мере и надежды, и опасения. Да что там говорить, следовало питать только надежды, ибо гром пушек, достигнув слуха этих 34 тысяч французов, должен был отворить и их ум! Но, увы, он отворит ум и откроет истину им всем, за исключением одного – того, кто ими командовал.

Польский офицер Зенович, которому Наполеон поручил доставить Груши последнее сообщение, на целый час задержался у Сульта, чтобы получить из его рук письменную депешу. Эта депеша, совершенно двусмысленная, не стоила потраченного из-за нее времени. Она гласила, что предстоит большое сражение с англичанами и нужно ускорить движение на Вавр, чтобы поддерживать тесное сообщение с армией и согласовывать с ней свои операции. Между тем, какими бы туманными ни были ее выражения, в сопоставлении с предыдущими приказами она достаточно ясно указывала, что нужно торопиться, чтобы встать между англичанами и пруссаками или атаковать последних, атаковать неважно как, лишь бы занять их и помешать принести победу англичанам.

Пробило 11 часов. Наполеон уже встал, не оставив брату времени прервать его сон. Он покинул ферму Кайю и расположился на ферме Бель-Альянс, откуда мог обозревать всю котловину, где ему предстояло дать последнее сражение. Он в окружении офицеров разместился на холме, разложив на столе карты и оставив у подножия оседланных лошадей. Обе армии неподвижно ожидали сигнала к бою. Англичане были спокойны, уверены в своей доблести, своей позиции, своем генерале и в усердном содействии пруссаков. Французы (солдаты и нижние офицерские чины), в высочайшей степени воодушевленные, думали не о пруссаках и не о Груши, а только об англичанах, стоявших перед ними, и ожидали победы от себя и от командовавшего ими гения, который всегда умел вовремя найти непреодолимые комбинации.

В половине двенадцатого Наполеон подал сигнал, и сто двадцать орудий с нашей стороны отозвались на него. Согласно задуманному плану, главную атаку должен был исполнить наш правый фланг, и Наполеон собрал на нем большое количество артиллерии. Он подвел туда батареи не только д’Эрлона, но и Рейля, атаковавшего на левом фланге, и Мутона, оставленного в резерве, а также некоторое количество орудий гвардии. Так он сформировал батарею из восьмидесяти орудий, которая, стреляя через ложбину, разделявшую две армии, посылала ядра даже на обратный склон плато. Поскольку левое крыло англичан, согласно конфигурации участка, слегка загибалось назад, наше правое крыло повторяло это движение и формировало угол с линией сражения, так что многие наши ядра, накрывая продольным огнем Брюссельскую дорогу, попадали в центр британской армии.

На левом фланге Рейль обстреливал лес и замок Гумон из батарей своих дивизий и кавалерии Пире. Чтобы поддержать огонь этого крыла, Наполеон присоединил к нему конную артиллерию Келлермана, который помещался позади Рейля, и в результате правый фланг Веллингтона накрывали снарядами не менее сорока орудий. Многие ядра терялись, но другие несли смерть в самую гущу неприятельских войск и прореживали их, несмотря на то, что англичане стояли на обратном склоне плато.

После получаса мощной канонады Наполеон скомандовал атаку на лес и замок Гумон. У него были две причины начинать бой с атаки на левом фланге. Во-первых, позиция Гумон, как самая передовая, представлялась первой, во-вторых, привлекая внимание неприятеля к правому флангу, он несколько отвлекал его от левого, где должна была развернуться главная атака.

Корпус, состоявший из дивизий Фуа, Жерома и Башелю (2-й), спустился в ложбину и, обогнув лес у замка Гумон, обхватил его родом полукруга. Дивизия Фуа, формировавшая крайний левый фланг и фланкированная кавалерией Пире, выдвинулась немного дальше, дабы добраться до той части английской линии, которая загибалась назад. Но не ей предстояло вступить в бой первой. Дивизия Жерома, подойдя к лесу, стремительно в него кинулась, а дивизия Башелю на ее правом фланге заполнила пространство между замком и Брюссельской дорогой. Наши тиральеры оттеснили тиральеров неприятеля, а затем бригада Бодуэна, состоявшая из 1-го легкого и 3-го линейного полков, устремилась к лесу, занятому батальоном нассаусцев и несколькими ротами ганноверцев. Строения, расположенные за лесом, охраняли четыре роты английских гвардейцев, дополняя гарнизон в 1800 человек.

Из лесной поросли, заполнявшей промежутки между деревьями, на бригаду Бодуэна обрушился смертоносный огонь. Трудно было отвечать на ружейные выстрелы невидимого неприятеля, и наши солдаты поспешили проникнуть в чащу, ударами штыков убивая противников, которые расстреливали их в упор. Доблестный генерал Бодуэн погиб во время этой атаки. Нассаусцы упорно оборонялись; но принц Жером, подведя бригаду Фуа и обойдя лес справа, вынудил их отступить.

Захватив лес, французы очутились перед препятствием, преодолимым еще труднее. За лесом начинался сад, окруженный живой изгородью, и из этой изгороди, образованной переплетенными деревьями и представлявшей род непроницаемой стены, исходил град пуль. Первые солдаты, вышедшие из леса, пали под огнем. Но опасность не остановила наших отважных пехотинцев. Они бросились к изгороди и расчистили проход с помощью топоров, убивая ударами штыков всех, кто не успевал спастись бегством. Преодолев второе препятствие, они натолкнулись на третье. За изгородью возвышались строения замка: толстая стена с бойницами справа и прочное здание фермы слева – оба занятые шестьюстами английскими гвардейцами.

Однако не стоило труда терять сотни и даже тысячи людей ради захвата подобного препятствия, ибо настоящая цель атаки находилась не там. Довольно было захватить лес, чтобы обеспечить себе опору на левом фланге, не жертвуя ради второстепенной цели прекрасной пехотой 2-го корпуса, составлявшей треть армейской пехоты. Рейль так и думал и приказал не усердствовать в попытках захватить строения, но не проследил за выполнением приказа, и бригадные и дивизионные генералы, увлеченные собственным пылом и рвением войск, упорно пытались захватить ферму и замок. При виде нашей ожесточенной атаки Веллингтон тотчас прислал батальон Брауншвейга и несколько подразделений английской гвардии. Схватка сделалась жаркой.

Тем временем Наполеон, полагавшийся на своих генералов в деталях атак, внимательно следил за общим ходом сражения и готовил главную операцию против центра и левого фланга неприятеля. Эту операцию, имевшую целью захват Брюссельской дороги, единственного удобного прохода через лес Суань, должен был исполнить Ней. Войска 1-го корпуса, сожалевшие о том, что остались без дела 16-го, с нетерпением ждали сигнала к бою. Наполеон пытался рассмотреть в подзорную трубу, какие диспозиции сделал неприятель для отражения атаки на замок Гумон, и видел только какие-то войска, выдвигавшиеся от Брен-л’Аллё. То была дивизия Шассе, без всякой пользы расположенная Веллингтоном на крайнем правом фланге для связи с войсками, оставленными с еще меньшей пользой в Хале. Выдвинув эту дивизию для укрепления правого фланга, английский генерал ничего не предпринял в отношении центра и левого фланга, только приказал войскам, там находившимся, сомкнуть ряды, прореженные нашими ядрами.

Между тем Наполеон, внимательно следивший за крайним правым флангом, откуда он ждал Груши, заметил на горизонте в направлении часовни Сен-Ламбер некую тень, истинный характер которой нелегко было распознать. Тень, казалось, приближалась, что заставляло предположить в ней войска. Наполеон передал подзорную трубу маршалу Сульту, тот – другим генералам штаба, и каждый выразил свое мнение. Одним виделись верхушки деревьев, другим – подвижный перемещавшийся объект. Охваченный сомнениями, Наполеон приостановил приказ к атаке, решив выяснить, что означает это тревожное появление.

Вскоре он с полной уверенностью признал в тени двигавшиеся войска. Был ли это Груши или запрошенное у него подразделение? Были ли это пруссаки? Издалека французские мундиры невозможно было отличить от прусских, поскольку и те и другие были синими. Наполеон подозвал генерала Домона, командующего дивизией легкой конницы, указал ему на появившиеся на горизонте войска и поручил распознать их, с приказом присоединить, если они окажутся французскими, сдержать, если окажутся неприятельскими, и тотчас сообщить ему о том, что он узнает. Для содействия в выполнении этой миссии Наполеон дал ему 1200—1300 всадников легкой дивизии Сюбервика. Обе дивизии насчитывали вместе 2400 всадников и были в состоянии замедлить движение приближавшегося корпуса, если он вдруг окажется неприятельским.

Появление войск еще не встревожило Наполеона. Если Груши и упустил несколько боковых колонн прусской армии, он не мог не появиться тотчас вслед за ними, что стало бы не неудачей, а, напротив, счастьем, ибо вражеские колонны, оказавшись меж двух огней, были бы неминуемо уничтожены. Однако тайна вскоре разъяснилась. Привели пленного, младшего гусарского офицера, захваченного нашей легкой кавалерией. При нем было письмо от генерала Бюлова к Веллингтону, возвещавшее о приближении пруссаков и запрашивавшее инструкции. Пленный офицер сообщил, что замеченные войска являются корпусом Бюлова, составляют 30 тысяч человек и посланы на соединение с левым крылом английской армии. Известие было серьезным, но еще не тревожным. Если Бюлов, который двигался от Льежа через Жамблу и должен был пройти на глазах Груши, был так близко, значит, неподалеку должен был оказаться и Груши, которому пришлось бы закрыть глаза, чтобы его не заметить. Либо весь его корпус, либо запрошенное у него подразделение должны были подойти следом за Бюловым, и из этого происшествия можно было извлечь большую пользу. Развернув под углом правый фланг и поместив на нем сильное подразделение, чтобы остановить Бюлова, можно было зажать его между двух огней, когда подойдут 7 тысяч человек, запрошенные у Груши, или 34 тысячи, которых подведет сам маршал.

Наполеон подозвал Мутона и приказал ему найти на склоне высот, обращенном к Дилю, участок, где он сможет долго обороняться со своими двумя пехотными дивизиями и конными войсками Домона и Сюбервика. Войска Мутона, составлявшие 10 тысяч человек, под его командованием стоили гораздо большего числа и могли дождаться помощи от Груши. Тем не менее это означало, что в атаку на левый фланг англичан будет брошено на 10 тысяч человек меньше. Но оставалась еще гвардия, которую уже не берегли в этих ожесточенных войнах. Наполеон мог задействовать ее целиком в качестве резерва, и если победа от этого будет стоить дороже, она не сделается менее решительной. Только теперь силами 68 тысяч солдат ему предстояло разгромить не 75, а 105 тысяч человек: шансы хотя и уменьшились, но всё еще оставались внушительными.

Наполеон ограничился тем, что принял новые меры для ускорения прибытия на линию Груши. Он предписал Сульту отправить офицера с депешей, помеченной часом дня, возвещавшей о появлении на нашем правом фланге прусских войск и содержавшей категорический приказ срочно выдвигаться в нашу сторону для их уничтожения. Отправленный навстречу Груши офицер должен был натолкнуться на него в течение двух часов и подвести его к сражающимся армиям не позднее, чем через три часа, то есть к шести часам. Мутон на правом фланге продержится до этого часа, и исход сражения наверняка еще не будет предрешен.

Однако эти события стали причиной для ускорения атаки на левый фланг англичан, ибо, покончив с ними, мы получили бы возможность перенести все силы на Бюлова, а с другой стороны, эта атака могла отделить англичан от пруссаков и помешать их соединению. И Наполеон подал маршалу Нею сигнал к атаке.

Операция начиналась мощным ударом в центре, направленным на ферму Ла-Э-Сент, расположенную на Брюссельской дороге. Затем наше развернутое правое крыло должно было взойти на плато, завладеть проселочной дорогой в Оэн на середине склона, броситься на левый фланг англичан и опрокинуть его на их центр, чтобы захватить Мон-Сен-Жан в месте пересечения дорог из Нивеля и Брюсселя. Бригада Кио из дивизии Алликса (первая дивизия д’Эрлона), поставленная атакующими колоннами на большую дорогу и поддержанная бригадой кирасиров Мило, получила приказ захватить ферму Ла-Э-Сент. Бригада Буржуа (вторая бригада Алликса), помещенная справа, формировала первый эшелон атаки на плато; дивизия Донзело формировала второй эшелон, дивизия Марконье – третий, а дивизия Дюрютта – четвертый.

В тот день Ней и д’Эрлон, дабы придать бо́льшую прочность пехоте, приняли необычную диспозицию, неудобства которой вскоре дали себя знать. В нашей армии атакующие колонны обычно появлялись перед неприятелем, развернув один батальон по фронту для обеспечения огня и построив по батальону на флангах – для отражения атак кавалерии. На сей раз Ней и д’Эрлон, напротив, развернули все восемь батальонов каждой дивизии, построив их друг за другом на расстоянии пяти шагов, так что между развернутыми батальонами едва оставалось место для офицеров и батальоны не могли встать в каре на флангах, чтобы противостоять кавалерии. Эти четыре дивизии, образовавшие таким образом четыре плотных и глубоких колонны, выдвигались на одном уровне, оставляя между собой промежутки в триста шагов. Д’Эрлон на коне возглавлял свои четыре эшелона; Ней возглавлял бригаду Кио, которой предстояло атаковать Ла-Э-Сент.

Левым флангом англичан командовал генерал Пиктон. На первой линии он располагал 95-м батальоном английской бригады Кемпта, сидевшим в засаде у дороги на Оэн, и бригадой Биландта из дивизии Перпонхера. На второй линии, на краю плато, поставили остаток бригады Кемпта, шотландскую бригаду Пака и ганноверские бригады Винке и Беста. Бригада Саксен-Веймара (дивизия Перпонхера) занимала фермы Папелот и Ла-Э. Английская легкая конница Вивиана и Ванделера фланкировала крайний левый фланг в ожидании пруссаков. Фронт этой части неприятельской армии прикрывали двадцать орудий.

В половину второго Ней бросил бригаду Кио на ферму Ла-Э-Сент, а д’Эрлон с четырьмя дивизиями спустился в ложбину, отделявшую нас от англичан. Проще было уничтожить Ла-Э-Сент артиллерийским огнем и сберечь, как и в замке Гумон, много людей. Но пыл был таков, что с препятствиями не считались. Солдаты Кио под предводительством Нея бросились в сад, предварявший строения фермы и окруженный живой изгородью, прорвались в него под градом пуль и выбили оттуда солдат Германского легиона. Захватив сад, французы решили завладеть строениями, но натолкнулись на смертоносный огонь, исходивший из бойниц. Доблестный инженерный офицер Вьё вышел вперед с топором в руке, чтобы обрушить ворота фермы, был ранен, но отступил только тогда, когда получил еще несколько ранений и не мог удержаться на ногах. Ворота устояли, а с высоты стен продолжали сыпаться пули.

На подмогу Германскому батальону, защищавшему Ла-Э-Сент, принц Оранский прислал ганноверский батальон Люнебурга. Ней подпустил ганноверцев и бросил на них один из двух кирасирских полков, которыми располагал. Кирасиры ринулись на батальон, опрокинули его и разметали, захватили знамя и, порубив часть солдат, преследовали других до края плато. Кирасиров атаковали, в свою очередь, конные гвардейцы Сомерсета, и те, будучи застигнуты в беспорядке, вынужденно отступили. Ней, выдвинув против конных гвардейцев батальон Кио, остановил их ожесточенным ружейным огнем.

Тем временем, пока бой кипел вокруг Ла-Э-Сент, где был захвачен только сад, четыре дивизии д’Эрлона под защитой большой батареи из восьмидесяти орудий проходили по дну ложбины и поднимались на противоположный склон. Двигаясь по жирной размокшей почве, пехота медленно пересекала пространство, отделявшее ее от неприятеля. Вскоре, когда пушки уже не могли стрелять через ее головную часть, пехотинцам пришлось продолжать движение без прикрытия, но они с замечательной твердостью всходила на плато. На середине склона первый эшелон левого фланга, образованный второй бригадой дивизии Алликса, напоролся на ожесточенный ружейный огонь, исходивший с дороги на Оэн, где сидел в засаде 95-й. Уклоняясь от огня, дивизия подалась вправо и сократила дистанцию, отделявшую ее от второго эшелона (дивизии Донзело). Обе дивизии двинулись к дороге на Оэн, пересекли ее и устремились на 95-й и на развернутые батальоны бригады Биландта. Французы убили множество солдат 95-го и опрокинули штыками батальоны Кемпта и Биландта. Справа от них третий эшелон (дивизия Марконье), взойдя на высоту под картечным огнем, пересек, в свою очередь, дорогу на Оэн, опрокинул ганноверцев и вступил на плато на некотором расстоянии от дивизий Алликса и Донзело.

Победа казалась уже близкой, а позиция – захваченной, но вдруг по сигналу Пиктона поднялись прятавшиеся в хлебах шотландцы Пака и стали в упор обстреливать две наши первые колонны. Настигнутые огнем в самую минуту выхода на плато, колонны остановились. Тогда Пиктон направил на них в штыковую атаку воссоединившиеся батальоны Пака и Кемпта. Сам генерал пал, сраженный пулей, но атака продолжалась, и обе наши колонны уступили участок. Однако они продолжали сопротивляться, вновь двинулись вперед и смешались с английской пехотой, когда вдруг на них обрушилась неожиданная буря. Веллингтон, примчавшийся на место боя, бросил на нашу пехоту двенадцать сотен драгун Понсонби, прозванных шотландскими серыми, потому что их лошади были серой масти. Две колонны этих драгун, вклинившись между дивизиями Алликса и Донзело с одной стороны и дивизиями Донзело и Марконье с другой, со всей мощью английских конников атаковали с флангов нашу пехоту, которая не могла развернуться и встать в каре. Отступая под напором лошадей по наклонному участку, наши колонны вперемешку с драгунами спустились на самое дно ложбины. С одной стороны шотландские серые захватили знамя 105-го (дивизии Алликса), а с другой – знамя 45-го (дивизии Марконье), и этим их подвиги не ограничились. Тогда две батареи, составлявшие часть большой батареи из восьмидесяти орудий, пришли в движение, чтобы поддержать нашу пехоту. Но драгуны разогнали канониров, зарубили полковника Шандона, опрокинули в топкую грязь пушки и пристрелили лошадей.

Наполеон заметил этот беспорядок с высоты холма, на котором размещался. Вскочив на коня, он галопом пересек поле сражения, направляясь к тяжелой кавалерии Мило, и пустил на шотландских драгун бригаду Травера, состоявшую из 7-го и 12-го кирасирских. Один из полков атаковал их с фронта, другой захватил с фланга, а на противоположный фланг Жакино направил 4-й уланский полк. Шотландские драгуны, атакованные со всех сторон, были в одно мгновение растерзаны. Наши кирасиры, жаждавшие отомстить за пехоту, устроили настоящее побоище, порубив неприятеля своими огромными саблями. Жестоко потрепанные шотландцы вернулись к линиям Кемпта и Пака, оставив в руках французов 700—800 убитых и раненых.

Формировавшую четвертый эшелон дивизию Дюрютта на крайнем правом фланге д’Эрлона постигла почти такая же участь, что и три других. Она выдвинулась в порядке, предписанном четырем дивизиям, то есть развернув батальоны и построив их друг за другом на расстоянии пяти шагов. Между тем, заметив, что ее готовится атаковать конница Ванделера, дивизия оставила позади 85-й полк, перестроив его в каре, чтобы он служил ей опорой. Атакованная легкими драгунами Ванделера, она не была прорвана, но ее первая линия прогнулась под напором кавалерии. Дивизия высвободилась с помощью ружейного огня и при поддержке 3-го егерского отступила в правильном порядке на каре 85-го, оставшееся непоколебимым.

Так закончилась атака на левый фланг англичан, от которой Наполеон ожидал великих результатов. Тактическая ошибка, допущенная Неем и д’Эрлоном, оставила наши пехотные колонны беззащитными в схватке с неприятельской кавалерией и обошлась в три тысячи убитых, раненых и взятых в плен. Англичане потеряли драгун, часть пехоты Кемпта и Пака и генералов Пиктона и Понсонби. В целом их потери почти равнялись нашим, но они сохранили позицию, а это требовало возобновления операции после первой неудавшейся попытки. Нам всё же удалось частично захватить ферму Ла-Э-Сент, и наши солдаты, пыл которых нисколько не остыл, уже воссоединялись на краю ложбины, отделяющей нас от англичан.

Однако в ту минуту внимание Наполеона отвлек другой предмет. Генерал Домон, посланный навстречу войскам, замеченным на высотах часовни Сен-Ламбер, сообщал, что это прусские войска, что он сражается с ними, провел несколько атак на их авангард и нуждается в пехоте, чтобы остановить их. В то же время от маршала Груши прибыл офицер, объявивший, что тот ушел из Жамблу не в четыре, а в девять утра, и направляется на Вавр. Наполеону стало ясно, что Груши так и не понял своей миссии и больше не стоит рассчитывать на его прибытие. Теперь Наполеону предстояло сражаться с двумя армиями, и отступать было уже поздно, ибо его атаковали бы в хвост и во фланг 130 тысяч человек, которым он мог противопоставить только 68 тысяч, уже сократившихся в ходе сражения до 60 тысяч. Наполеон решил противостоять буре, не теряя надежды справиться со всеми трудностями с помощью оставшихся у него доблестных солдат, пыл которых, казалось, только усиливался вместе с опасностью.

Мутон отправился на правый фланг разведать участок, годный для обороны. Наполеон приказал ему переместить туда свой корпус, в котором после ухода дивизии Теста осталось две дивизии, насчитывавшие 7500 штыков. Он придал Мутону несколько батарей гвардии вместо его собственной батареи, опрокинутой шотландскими драгунами. Генерал немедленно отбыл, а его корпус, покинув центр, с внушительной неторопливостью шагом двинулся через поле битвы на правый фланг, чтобы расположиться на нем под прямым углом к нашей линии сражения.

Участок, который нашел Мутон, как нельзя лучше подходил для того, чтобы небольшими силами противостоять силам превосходившим. Как мы сказали, ложбина между двумя армиями переходила в своем продолжении в русло речки Смоэн, а еще дальше соединялась с ручьем Лан. Между ними возвышался род выступа, склоны которого поросли лесом. Мутон расположился поперек этого выступа, с правым флангом на ферме Анотель, а левым – в замке Фришермон, установив связь с дивизией Дюрютта на ферме Папелот и перегородив таким образом всё пространство, заключенное между двумя ручьями. По фронту он поставил батарею из тридцати орудий, канониры которых поджидали неприятеля с фитилями в руках.

Корпус Бюлова спускался от часовни Сен-Ламбер к ручью Лан труднейшей дорогой, шагая то по зыбучим пескам, то по скользкой глине, и с величайшим трудом протаскивая артиллерию. После этих трудных участков Бюлову пришлось пробираться через густой лес, в котором его армию могли бы остановить даже несколько правильно расставленных постов. К несчастью, в убеждении, что с этой стороны может появиться только Груши, никакие меры предосторожности приняты не были, отчего Блюхер, уже соединившийся с Бюловым, затрепетал от радости. В три часа две первые дивизии Бюлова приблизились к позиции Мутона: дивизия Лостина – к речке Смоэн, дивизия Гиллера – к ручью Лан. Обеим дивизиям предшествовала конница. Эскадроны Домона и Сюбервика вступили с ней в сабельный бой, задерживая, по возможности, приближение пруссаков. Мутон поджидал их на краю холма, готовясь накрыть картечью.

Еще не тревожась о том, что может случиться, Наполеон всё же переменил свой план. Предприняв атаку, он мог теперь приостановить ее и возобновить, чтобы сделать решающей, только после того, как оценит серьезность положения на правом фланге. Он намеревался со всей мощью ответить на атаку пруссаков и остановить их на час или два; затем вернуться к англичанам, передвинуть по Брюссельской дороге на плато Мон-Сен-Жан корпус д’Эрлона, гвардию и тяжелую кавалерию и, бросив все силы на центр Веллингтона, покончить с ним одним отчаянным ударом. Но чтобы действовать наверняка, в центре следовало овладеть фермой Ла-Э-Сент: только так можно было сдержать англичан и получить возможность дебушировать на плато, когда настанет время нанести последний удар. А чтобы удержаться на левом фланге, требовалось хотя бы частично овладеть замком Гумон. Наполеон предписал Нею любой ценой захватить Ла-Э-Сент, закрепиться на ферме и дожидаться его сигнала к всеобщей и решающей атаке, а Рейлю, которому для атаки на замок не хватало тяжелой артиллерии, Наполеон отправил несколько гаубиц: следовало поджечь ферму и замок.

Тем временем ни слева, ни в центре бой не утихал. Дивизия Жерома штурмовала сад и строения замка Гумон и потеряла почти столько же людей, сколько убила у неприятеля. Дивизия прорвалась через густую живую изгородь, оказавшуюся у нее на пути по выходе из леса; затем, не сумев форсировать зубчатые стены сада, она подалась влево, чтобы завладеть строениями фермы, в то время как дивизия Фуа, подменившая ее в лесу, перестреливалась с англичанами у сада. Полковник Кюбьер, командир 1-го легкого, уже отличившийся двумя днями ранее в атаке на лес де-Боссю, обошел строения фермы под ужасающим навесным огнем с плато и обнаружил позади ворота во двор замка. Младший лейтенант Легро, бывший офицер инженерных войск, прозванный товарищами проходчиком, схватив топор и обрушив ворота, прорвался с горсткой храбрецов во двор. Но тут подоспел подполковник Макдонелл с английскими гвардейцами, оттеснил наших солдат, вновь закрыл ворота и спас замок. Доблестный Легро погиб в бою. Полковник Кюбьер, накануне раненый в Катр-Бра и получивший в этом бою еще несколько огнестрельных ран, упав с лошади, едва не был убит, но тронутые его храбростью и возрастом англичане пощадили полковника и вынесли, всего окровавленного, с поля боя. Французским солдатам пришлось возвратиться к лесу.

По прибытии батареи гаубиц ее установили на краю ложбины и осыпали ферму и замок, вскоре загоревшиеся, градом снарядов, но англичане, беспрерывно получавшие подкрепления, стойко держались на позиции, которую считали ключевой для обороны плато. Бой уже обошелся в 3 тысяч солдат французам и 2 тысяч – англичанам, а его единственным результатом для нас стал захват леса Гумон. Дивизии Жерома и Фуа сосредоточились вокруг леса, в котором нашли убежище. Дивизия Башелю, сократившаяся до 3 тысяч человек после боя в Катр-Бра, также приблизилась к лесу, чтобы укрыться от ударов британской артиллерии, и почти оголила участок между замком Гумон и Брюссельской дорогой, где Ней атаковал Ла-Э-Сент.

Ней удвоил усилия в Ла-Э-Сент, чтобы завладеть постом, которым Наполеон хотел воспользоваться для последующей решающей атаки на центр англичан. Бригада Кио осталась в саду и оттуда продолжала обстреливать строения фермы. Дивизии д’Эрлона перестроились на краю ложбины, и Ней приблизил их к себе, дабы бросить на плато, когда наступит подходящая минута. Зная, что Наполеон хочет захватить Ла-Э-Сент любой ценой, маршал завладел двумя батальонами дивизии Донзело и неудержимо двинулся прямо на ферму. Воодушевленные им солдаты выломали ворота, ворвались на ферму, несмотря на ужасающий огонь, и уничтожили оборонявший ее легкий батальон Германского легиона. Из пятисот человек только сорока солдатам и пяти офицерам удалось спастись бегством.

Увидев возвращение жалких остатков одного из своих батальонов, Германский легион, помещенный на дороге в Оэн, захотел выдвинуться к ним на помощь. Два его батальона стали спускаться к Ла-Э-Сент, чтобы попытаться отбить ферму. Завидев их, Ней тотчас пустил на них кирасирскую бригаду. Оба батальона немедленно встали в каре, но наши кирасиры прорвали и порубили саблями одно из них и захватили у него знамя. Второй батальон противостоял двум атакам подряд и был высвобожден конными гвардейцами Сомерсета. Наши кирасиры отошли, упустив один из двух батальонов, но получили жестокое удовлетворение, почти полностью уничтожив первый.

Завладев фермой Ла-Э-Сент, Ней счел себя способным победоносно дебушировать на плато по Брюссельской дороге. Думая, что настало время приступить к решающей атаке на английскую армию, он требовал средств для этой атаки. Еще ранее подтянув к ферме дивизии д’Эрлона, Ней выдвинул их вперед и сумел занять правым флангом ближайшую к нему часть дороги на Оэн. Желая соединиться левым флангом с войсками Рейля, он стал просить у Наполеона сил для его заполнения.

В половине пятого на наш крайний правый фланг, повернутый под прямым углом, началась мощная атака Бюлова. Выходя из лесных зарослей между речкой Смоэн и Ланом, прусские войска (справа дивизия Лостина, слева дивизия Гиллера) поднимались по склону участка. Поджидавший их с непоколебимым хладнокровием Мутон забрасывал неприятеля ядрами, но не мог остановить. Пруссаки давали ему отпор, и их ядра, падая среди наших парков и обозов, уже сеяли сумятицу на большой дороге в Шарлеруа. Наметанным глазом определив, что у прусских дивизий нет поддержки, Мутон воспользовался случаем и выдвинул вперед первую линию, которая оттеснила их штыками к лесистому участку, откуда они появились.

Однако этот успех, достигнутый благодаря энергии и присутствию духа командующего 6-м корпусом, означал только выигранное время, ибо начали появляться новые прусские колонны, подходившие на поддержку первым, и некоторые из них, направляясь в обход нашего правого фланга, пытались окружить нас. Располагая двадцатью четырьмя батальонами гвардии, Наполеон не устрашился, но захотел предупредить обход и отразить атаку без промедления, дабы справиться с пруссаками прежде, чем наносить по английской армии удар, которым надеялся закончить сражение. Он приказал Дюэму передвинуть на правый фланг 6-го корпуса восемь батальонов Молодой гвардии, которой тот командовал, и дал ему двадцать четыре орудия, чтобы засыпать пруссаков картечью.

Сам Наполеон оставался в центре с пятнадцатью батальонами гвардии, рассчитывая подобно молнии броситься с ними, с конницей гвардии и всем резервом тяжелой конницы на англичан, как только будет отражена атака пруссаков. Нею Наполеон велел передать, что не может дать ему пехоты, но может предоставить на время кирасиров Мило, чтобы заполнить участок между Ла-Э-Сент и лесом Гумон; кроме того, он рекомендовал Нею дождаться его приказа к атаке.

По приказу Наполеона кирасиры Мило, стоявшие позади д’Эрлона, пустились рысью, пронеслись через поле битвы справа налево, пересекли Брюссельскую дорогу и стали располагаться позади своей первой бригады, которую Ней уже несколько раз использовал против неприятеля, занимая участок между Ла-Э-Сент и лесом Гумон, опустевший после ухода дивизий Рейля. Движение восьми полков и четырех бригад этих грозных всадников произвело сильное впечатление. Все сочли, что они готовятся к атаке, что приближается решающая минута, и приветствовали их криками «Да здравствует Император!», на которые конники отвечали такими же возгласами. Генерал Мило, проезжая мимо Лефевра-Денуэтта, командовавшего легкой конницей гвардии, сказал, пожав ему руку: «Я буду атаковать, поддержи меня». Лефевр-Денуэтт решил, что его просят поддержать кирасиров по приказу императора, и, последовав их движению, занял место позади них. При Ваграме и Фуэнтес-де-Оньоро нам приходилось сожалеть о назначении главнокомандующего Императорской гвардией, так некстати парализовавшем ее в этих знаменитых сражениях, здесь же нам приходится сожалеть о его отсутствии (из-за болезни Мортье), ибо не было человека, способного остановить ее несвоевременный порыв. В довершение несчастья, Наполеон был вынужден покинуть позицию в центре и передвинуться на правый фланг, чтобы руководить боем с пруссаками, так что последние забрали у нас и наши резервы, и самого Наполеона.

Когда Ней увидел, сколько превосходной кавалерии оказалось в его распоряжении, его уверенность в себе и отвага удвоились, и он преисполнился нетерпения оправдать сказанные им Друо слова о том, что если предоставят дело ему, он один покончит с английской армией. В эту минуту Веллингтон привнес в свои боевые порядки некоторые изменения, вызванные изменениями в наших войсках. Дивизия Альтена, помещенная в его центре и на правом фланге, жестоко пострадала, и Веллингтон укрепил ее, выдвинув вперед корпус Брауншвейга и бригады Митчелла и Ламберта. Генералу Шассе, располагавшемуся поначалу в Брен-л’Аллё, он предписал подойти на поддержку оконечности правого крыла. Он также приблизил дивизию Клинтона, остававшуюся до той минуты в тылах британской армии, и отозвал ганноверскую бригаду Винке с левого фланга, где после бесплодной атаки д’Эрлона и появления пруссаков опасность, по его мнению, миновала. Будучи уже весьма потрепан нашей артиллерией и рискуя пострадать еще сильнее после захвата нами Ла-Э-Сент, Веллингтон сосредоточил свои войска на правом фланге и немного отвел их назад, подготавливая к отражению мощной атаки, которую нетрудно было предугадать при виде сверкающих шлемов наших кирасиров и пик легкой конницы гвардии.

Вследствие попятного движения пехоты англичан на краю плато осталась только их артиллерия. Когда английской артиллерии угрожали конные войска, англичане имели обыкновение отводить канониров и упряжки в каре, оставляя без защиты сами пушки, которые неприятель не мог увести без лошадей, а когда буря стихала, возвращались, чтобы тотчас направить их на нашу отходившую кавалерию. Теперь шестьдесят орудий перед английской линией оказались почти без поддержки, представляя для дерзкого неприятеля предмет большого искушения.

Разгоряченный боем в Ла-Э-Сент и воодушевленный присоединением 5 тысяч всадников, сформировавших четыре превосходных линии кавалерии, Ней был не намерен терпеть обстрел английской артиллерии. Заметив, что эта артиллерия лишилась поддержки, а пехота отошла назад, он решил захватить находившийся перед ним ряд пушек. Возглавив дивизию Делора из четырех кирасирских полков и приказав дивизии Ватье поддержать его, Ней устремился вперед. За невозможностью дебушировать через закупоренную Брюссельскую дорогу, он взял левее, пересек край плато и обрушил четыре кирасирских полка на слабо защищенную артиллерию. За линией пушек он увидел отошедшую пехоту дивизии Альтена и бросил своих кирасиров на нее. Доблестные всадники во весь опор налетели на каре дивизии и, опрокинув их, принялись яростно рубить саблями. Между тем некоторые каре, расступившись вначале под напором людей и лошадей, вновь сомкнули ряды, пропустив наших спешенных всадников. Другие каре, оставшиеся невредимыми, продолжали вести смертоносный огонь. При виде такого сопротивления Ней отправил на них вторую дивизию, дивизию Ватье, и под яростным напором еще четырех кирасирских полков дивизия Альтена не устояла и была опрокинута на вторую линию английской пехоты. Батальоны ганноверцев и Германского легиона были прорваны, разметаны, порублены и лишены знамен. Наши кирасиры утоляли свою ярость, беспощадно уничтожая неприятеля.

Тогда Веллингтон выпустил вперед бригаду конных гвардейцев Сомерсета, голландских карабинеров Трипа и драгун Дорнберга. Застав наших всадников в беспорядке, англо-германские эскадроны использовали это преимущество и оттеснили их. Ней бросил на конницу Веллингтона Лефевра-Денуэтта, и наши бравые уланы, ловко пользуясь пиками, опрокинули конных гвардейцев. Во время этой атаки кирасиры перестроились и вновь ринулись на английскую конницу. Всадники смешались, и между ними развязались тысячи поединков на саблях и на пиках. Вскоре французы стали одолевать; многие английские конники осталась лежать на участке. Остатки их эскадронов укрылись за пехотными каре, а нашим всадникам пришлось вновь остановиться. Легкая конница гвардии потеряла от огня многих людей и лошадей, поскольку не была защищена кирасами.

Среди этого устрашающего разгула человеческой ярости под Неем уже убило двух лошадей. Его одежда и шляпа были изрешечены пулями, но храбрейший из храбрых, по-прежнему неуязвимый, поклялся прорвать английскую армию. Он льстил себя этой надеждой при виде того, что уже сделал, и при виде 3 тысяч кирасиров и 2 тысяч конных гренадеров гвардии, застывших на обратной стороне плато и еще не вступавших в бой.

Вся армия издали следила за ужасающей схваткой, стараясь угадать ее результат по движению шлемов и пик, перемещавшихся на позиции. Инстинкт подсказывал солдатам, что нужно продолжать бой, коль скоро он начат, и они были правы.

Внимание Наполеона привлек топот кавалерии, и он заметил бой, развязанный нетерпеливым Неем. Всё его окружение рукоплескало. Но великий полководец, давший более пятидесяти регулярных сражений, воскликнул: «Он поспешил на целый час!» «Этот человек не меняется, – добавил Сульт. – Он всё испортит, как в Йене и в Эйлау!» Однако Наполеон решил поддержать Нея и послал приказ Келлерману оказать поддержку кирасирам Мило. Позади кирасиров Келлермана стояли 2 тысячи конных гренадеров и драгун гвардии, и все они сгорали от нетерпения вступить в бой, ибо в тот роковой день кавалерия испытывала не менее пылкие чувства, чем пехота.

Келлерман, испробовавший в Катр-Бра на себе то, что он назвал безумством Нея, порицал столь безнадежное применение кавалерии. Не веря в успех, он удержал при себе одну из бригад карабинеров в качестве последнего ресурса и с глубоким сожалением предоставил остальных маршалу Нею. Тот жестами увлек их за собой на плато, на краю которого переводила дух только что атаковавшая кавалерия.

Веллингтон хладнокровно дожидался новой атаки. Позади почти уничтоженной дивизии Альтена он построил корпус Брауншвейга, гвардейцев Мейтленда, дивизию Митчелла и, на третьей линии, дивизии Шассе и Клинтона. Одолеть все три заслона было чрезвычайно трудно. Можно было опрокинуть одну и даже две линии, но не оставалось никакой надежды одолеть третью. И всё же отважный Ней вывел на плато свои закованные в латы эскадроны, и по сигналу всадники ринулись вперед, размахивая саблями и крича «Да здравствует Император!». Двадцать эскадронов во весь опор устремились на неприятеля и, несмотря на огонь, прорвали первую линию англичан. Злосчастная дивизия Альтена, уже изрядно потрепанная, была опрокинута, а 69-й английский полк полностью порублен. Остатки дивизии в беспорядке бежали.

Воссоединив эскадроны, Ней бросил их на вторую линию. Они атаковали ее с тем же напором, но натолкнулись на непреодолимое сопротивление. Несколько каре было прорваны, но большинство устояло, а некоторые наши всадники, прорвавшиеся к третьей линии, либо погибли на ее штыках, либо тотчас повернули назад, чтобы перестроиться для новой атаки. Тогда Веллингтон решился пожертвовать остатками своей кавалерии и ввел ее в бой, в котором она вскоре и пала, ибо если английская пехота могла остановить наших кирасиров штыками, то никакая кавалерия не могла вынести их грозного удара. Веллингтон пытался вывести на линию тысячу гусар Камберленда, но при виде кровавого побоища гусары в беспорядке отступили, увлекая за собой на Брюссельскую дорогу экипажи, раненых и толпы беглецов.

Несмотря на встреченное им сопротивление, Ней не терял надежды покончить с английской армией с помощью кавалерии. Неожиданно он получил новое подкрепление: без всякого приказа подошла тяжелая кавалерия гвардии. Пока на плато разворачивалась битва гигантов, тяжелая кавалерия оставалась в стороне, в складке местности, но некоторые офицеры выдвинулись вперед, чтобы следить за необычайным боем Нея. Веря в его триумф, они стали громко призывать победу, потрясая саблями, на их крик подтянулись другие офицеры, и ближайшие эскадроны, вообразив, что им дают сигнал к атаке, рысью пустились вперед. За ними последовала вся масса, и 2 тысячи вовлеченных невольно конных драгун и гренадеров устремились на плато. Напрасно мчался за ними Бертран, посланный Наполеоном, чтобы их удержать; он не смог за ними угнаться.

Ней завладел нежданным подкреплением и тотчас бросил его на стальной заслон, который никак не мог одолеть. Тяжелая кавалерия гвардии совершила новые чудеса и прорвала несколько каре, но за отсутствием брони потеряла множество людей от ружейного огня. Нея ничто не могло остановить, и он вновь бросил вперед кирасиров Мило, которые успели передохнуть всего несколько минут. Так он проводил почти беспрерывный штурм, посылая вперед эскадроны, которые после каждой атаки возвращались назад, чтобы перестроиться для нового приступа.

В пылу боя Ней вдруг заметил бригаду карабинеров, которую Келлерман удержал в резерве, бросился к ней и, несмотря на протесты Келлермана, завладел ею и повел на неприятеля. Бригада проделала новые бреши во второй линии британской пехоты, опрокинула несколько каре и порубила их под огнем третьей линии, уничтожив на три четверти второй заслон, но так и не достигнув третьего.

Одиннадцать раз Ней посылал в атаку 10 тысяч всадников, но так и не сумел сломить стойкость английской пехоты, которая тотчас после прорыва оправлялась, перестраивалась и вновь открывала огонь. Потерявший четвертую лошадь, без шляпы и в продырявленной пулями одежде, получивший множество контузий, но, по счастью, ни одного проникающего ранения, маршал Ней подозвал полковника Эйме, сказал ему, что прикончит измученную английскую пехоту, доведенную до предела человеческих сил, если ему дадут пехоту гвардии, и послал за ней полковника к Наполеону.

Понимая, что для того, чтобы одолеть противника штыками и закончить бой, нужна пехота, Ней собрал своих конников на краю плато и удерживал, проходя по их рядам и говоря, что надо держаться, несмотря на артиллерийский огонь, и что скоро, если хватит мужества сохранить плато, они будут навсегда избавлены от английской армии. «Именно здесь, друзья мои, – говорил маршал, – решается участь нашей страны, именно здесь нужно победить, чтобы обеспечить нашу независимость». Ненадолго покинув кавалерию, он помчался вправо к д’Эрлону, пехота которого сумела завладеть дорогой в Оэн и теперь перестреливалась с остатками батальонов Пака и Кемпта, и сказал ему: «Держись, друг мой, ибо если мы с тобой не умрем здесь от пуль англичан, нам останется только никчемно пасть от пуль эмигрантов!» Печальное и горестное пророчество!

Возвратившись к конникам, несравненный герой поддерживал их дух под огнем и оставался с ними, являя собой живое чудо неуязвимости, ибо казалось, что неприятельские пули неспособны его поразить. Четыре тысячи его всадников полегли, но зато десять тысяч англичан, пехотинцев и конников, заплатили жизнью за свое упорное сопротивление. Почти все английские генералы получили более или менее серьезные ранения. Толпы солдат покидали ряды под предлогом выноса раненых и бежали на Брюссельскую дорогу среди слуг, маркитантов и обозов, крича, что всё кончено, а сражение проиграно. Солдаты, не покинувшие ряды, напротив, неподвижно стояли на позициях. Веллингтон, не уступавший в твердости Нею, говорил своим солдатам, что пруссаки уже близко, что они появятся в самое ближайшее время, что нужно умереть, но дождаться их. Он смотрел на часы и призывал темноту или Блюхера ради своего спасения! Но у него на плато еще оставались 36 тысяч человек, и он не терял надежды.

Полковник Эйме во весь опор примчался к Наполеону и от имени своего маршала просил у него пехоты. «Пехоты? – гневно переспросил Наполеон. – Откуда же я возьму ее, или он думает, что я ее делаю? Смотрите, с кем я имею дело и что у меня осталось…» И в самом деле, положение на правом фланге было крайне опасным. К 30 тысячам солдат корпуса Бюлова, которых Наполеон пытался остановить силами 10 тысяч солдат Мутона, начали присоединяться новые плотные колонны, появлявшиеся из леса. Было очевидно, что Наполеону предстоит иметь дело со всеми силами Блюхера, то есть с 80 тысячами солдат, против которых он мог выставить только пехоту гвардии, то есть 13 тысяч, ибо кавалерия гвардии и весь кавалерийский резерв уже были использованы и измотаны Неем в преждевременной атаке! Что до прибытия Груши, Наполеон уже на него не надеялся, ибо от командующего правым крылом не было никаких известий, а осматривая горизонт самым зорким глазом и прислушиваясь самым чутким ухом, невозможно было уловить ни тени, ни звука, которые выдали бы его присутствие или хотя бы приближение. Поэтому пехота гвардии, которую просил у Наполеона Ней, была его единственным ресурсом в предстоящей схватке. Конечно, если бы он своими глазами увидел то, что сообщал ему о состоянии британской армии Ней, если бы опасность справа не усугубилась, он мог бы сдержать Бюлова с помощью одного Мутона, броситься на англичан с пехотой гвардии, довершить их разгром и вернуться к пруссакам. Наполеон закончил бы схватку как храбрец, сразившийся с двумя неприятелями, одолевший обоих и павший полумертвым на труп последнего. Но он сомневался в верности суждения Нея, не прощал ему его поспешности и к тому же видел, как, словно из отверзшейся бездны, беспрестанно изрыгавшей всё новых неприятелей, на него выходит прусская армия. И Наполеон решил остановить пруссаков, прежде чем отходить в центр ради боя с сомнительным исходом.

После минутного раздражения, вновь овладев собой, он всё же послал Нею ответ менее жесткий и неприятный, нежели тот, что дал поначалу полковнику Эйме. Он поручил передать маршалу, что положение на берегах ручья Лан не менее затруднительно, чем на плато Мон-Сен-Жан; что он сражается против всей прусской армии;

что когда ему удастся ее оттеснить или хотя бы сдержать, он придет вместе с гвардией довершить победу над англичанами; что до тех пор Нею нужно любой ценой оставаться на плато, коль скоро он поспешил на него взойти, и что если он продержится на нем еще час, ему будет оказана мощная поддержка.

Пока полковник Эйме относил Нею ответ, столь непохожий на тот, какого ждал маршал, бой с пруссаками стал таким же яростным, как с англичанами. С высот над ручьем Блюхер отчетливо видел грозные атаки наших кирасиров на плато Мон-Сен-Жан. Он приказал Бюлову прорвать правый фланг французов, Пирху, который привел 15 тысяч человек, предписал всеми средствами содействовать Бюлову, Цитену, который подвел столько же людей, двигаться на поддержку левого фланга англичан, а всем – ускорить шаг и действовать так, чтобы закончить сражение в этот памятный день.

Пыл Блюхера пронзил все сердца, и воодушевленные патриотизмом и ненавистью пруссаки прилагали неслыханные усилия, чтобы завладеть пространством между двумя потоками. В то время как дивизия Лостина пыталась захватить замок Фришермон, а дивизия Гиллера – ферму Анотель, Бюлов заполнил участок между ними кавалерией принца Вильгельма. Доблестный Мутон, выказывая невозмутимое хладнокровие, отступал медленно, будто на плацу, то пуская на эскадроны принца Вильгельма конницу Сюбервика и Домона, то останавливая штыковыми атаками пехоту Лостина на левом фланге и пехоту Гиллера на правом. Было шесть часов; Мутон потерял треть солдат, теперь 30 тысячам пруссаков противостояли только 5 тысяч французов. Наибольшая опасность грозила ему на правом фланге, где пруссаки изо всех сил пытались его обойти. Поднявшись к истокам ручья Лан, можно было попасть в деревушку Планшенуа, расположенную за Бель-Альянсом, то есть в тылах нашего правого фланга. И если бы неприятель добрался по оврагу до этой деревни, мы оказались бы окружены и потеряли бы большую дорогу в Шарлеруа, нашу единственную линию отступления. Поэтому Бюлов и выдвинул дивизии Гиллера и Рисселя к Планшенуа.

Чтобы предотвратить опасность, Наполеон послал Мутону на помощь все силы, какими располагал. От корпуса д’Эрлона он отделил дивизию Дюрютта и передвинул ее к фермам Ла-Э и Папелот, чтобы установить прочную ось в вершине угла, образованного нашей линией сражения. Для обороны позиции Планшенуа, которую по справедливости можно было назвать Фермопилами Франции, он направил генерала Дюэма с Молодой гвардией и 24 орудиями резерва. Генерал Дюэм, располагавший восемью батальонами численностью 4 тысячи человек, расставил солдат на склонах оврага, в глубине которого и находилась деревня. Он осыпал пруссаков ядрами и картечью, а его молодые пехотинцы, расположившись среди деревьев и в кустарнике и засев в домах деревни, оборонялись ружейным огнем и не выказывали ни малейшей готовности уступить участок, хотя их осаждали более 20 тысяч человек.

В половине седьмого Блюхер дал приказ захватить Планшенуа. Гиллер построил шесть батальонов колонной и, осыпав деревню ядрами и снарядами, попытался прорваться в нее в штыковой атаке. Наши солдаты открыли ожесточенный огонь из окон домов, а Дюэм, возглавив один из своих батальонов, оттеснил пруссаков штыками и отбросил в овраг, где наша артиллерия засыпала их картечью. Пруссаки в беспорядке отступили, изрядно потрепанные в безрезультатной атаке.

Тогда Блюхер повторил категорический приказ, и Гиллер на глазах главнокомандующего построил свои батальоны, дав им минутку передохнуть, присоединил еще восемь батальонов и возобновил атаку с четырнадцатью батальонами, окончательно решившись завладеть позицией. Его батальоны углубились в овраг, оба склона которого занимали наши солдаты, и стали продвигаться вперед среди настоящей пучины огня. Падая сотнями, они тотчас смыкали ряды, шагая по трупам товарищей и подталкивая друг друга, и в конце концов прорвались в злополучную деревню, добравшись до самой оконечности оврага.

Им осталось сделать только шаг, чтобы выйти на большую дорогу в Шарлеруа. Наши молодые солдаты гвардии отступили. Но Наполеон был рядом! Исправить положение поможет Старая гвардия. Это непобедимое войско не могло позволить неприятелю отнять у нас линию отступления, спасение армии. Наполеон дал генералу Морану батальон 2-го гренадерского и батальон 2-го егерского и приказал отбить атаку на наши тылы. Проехав верхом перед батальонами, он сказал такие слова: «Друзья мои, настала высочайшая минута. Вам предстоит биться с неприятелем на штыках и сбросить его в овраг, из которого он вышел и откуда угрожает армии, Империи и Франции!» «Да здравствует Император!» – только и отвечало героическое войско.

Оба батальона построились в колонны и двинулись к краю оврага, из которого уже выходили пруссаки. Французы двинулись на них шагом столь твердым и с такой непреклонностью, что всё отступало при их приближении. В ярости они опрокидывали и уничтожали всех, кто оказывал сопротивление, и обратили батальоны Гиллера в сплошной поток беглецов. Они пронзали штыками и наносили удары прикладами ружей, и даже тамбурмажор одного из батальонов укладывал беглецов на месте набалдашником своего жезла.

Подхваченная потоком, который сама вызвала, Старая гвардия устремилась в овраг и вслед за пруссаками вышла к деревне Марансар, расположенной напротив Планшенуа. Однако там их остановили картечью, и они отступили, но остались хозяевами Планшенуа и дороги в Шарлеруа. Жертвами этой страшной атаки стали две тысячи пруссаков.

Опасная фланговая атака пруссаков казалась отбитой. От Вавра доносилась канонада, выдававшая присутствие там нашего правого крыла, но подразделение, которого потребовали от Груши, видимо, было на марше, и его прибытие в тылы Бюлова могло вызвать важнейшие последствия. На изгибе нашей линии сражения, в Папелоте, держался Дюрютт; в центре, на левом фланге, плато Мон-Сен-Жан продолжала занимать наша конница;

к ногам Наполеона сложили шесть знамен, захваченных конниками у английской пехоты. Сгустившиеся тучи, казалось, поредели, сердце Наполеона, на миг замершее, вздохнуло свободнее. Передвинув Старую гвардию, теперь свободную, на плато, чтобы довершить разгром англичан, он мог рассчитывать на новую победу. До сих пор 68 тысяч французов успешно противостояли 140 тысячам англичан, пруссаков, голландцев и германцев и даже захватили у них наибольшую часть поля сражения.

Пользуясь тем, что атака пруссаков отбита, Наполеон приказал передвинуть Старую гвардию в центр линии, на плато Мон-Сен-Жан, и через ряды наших кирасиров бросить ее на измотанную пехоту британцев. При появлении Старой гвардии наши конники, хоть и тоже измученные, не замедлят воспрянуть духом, провести решающую атаку и завершить борьбу!

Из двадцати четырех батальонов гвардии только тринадцать еще не вступили в бой. Восемь батальонов Молодой гвардии бились в Планшенуа и еще были нужны там; два батальона Старой гвардии нанесли поражение пруссакам и пока не могли оставить позицию. Один из тринадцати оставшихся батальонов Наполеон поставил в каре на дороге в Шарлеруа, что было не лишней мерой для охраны нашей линии коммуникаций. Следовало оставить и два батальона в штаб-квартире для отражения, к примеру, новой атаки пруссаков на Планшенуа, и Наполеон поставил два батальона 1-го гренадерского в Россоме, за фермой Бель-Альянс, а десять оставшихся, представлявших примерно 6 тысяч пехотинцев, выдвинул вперед. Это были батальоны Средней и Старой гвардии, состоявшие из испытанных солдат, решившихся победить или погибнуть и способных прорвать любую пехотную линию.

Наполеон строил их в атакующие колонны на краю ложбины, когда от фермы Папелот послышалась ружейная пальба. Его сердце затрепетало. То мог быть Груши;

но могла быть и новая фланговая атака пруссаков. Тревога усилилась при виде солдат Дюрютта, бежавших с фермы, потому что какой-то предатель крикнул: «Спасайся кто может!» Наполеон устремился к беглецам, отвел их обратно на позицию и уже возвращался к Ла-Э-Сент, когда, подняв глаза к плато, заметил колебания в рядах конницы, до сих пор неподвижной. Зловещее предчувствие пронзило его. Наполеон понял, что всадники с возвышенной позиции заметили новые прусские войска. Он тотчас приказал Лабедуайеру галопом объехать ряды солдат, всюду говоря, что доносящиеся выстрелы означают приближение Груши и что готовится великий результат, но надо выстоять еще некоторое время. Поручив генералу распространить эту полезную ложь, Наполеон решился бросить десять батальонов гвардии на плато Мон-Сен-Жан. Четыре батальона он вверил Фриану, чтобы тот исполнил мощную атаку сообща с Рейлем, а остальные шесть расположил по косой от Ла-Э-Сент к Планшенуа, дабы связать центр с правым флангом и предотвратить события, которых страшился. Если ситуация не станет такой опасной, как он предполагал, Наполеон сам поведет эти шесть батальонов следом за четырьмя первыми, чтобы любой ценой прорвать английскую линию и закончить сражение.

Ведя по Брюссельской дороге четыре батальона, предназначенные для атаки, Наполеон встретил Нея, который бежал ему навстречу с криком, что кавалерия уступит, если тотчас же не прибудет мощная помощь пехотой. Наполеон отдал ему четыре батальона, которые подвел, обещал еще шесть и не сказал, ибо это было бесполезно, что от предстоящей атаки зависит спасение Франции. Ней взял четыре батальона и взошел с ними на плато в ту самую минуту, когда остатки корпуса Рейля начали дебушировать из леса Гумон.

В то время как Ней и Фриан готовили атаку, Веллингтон при виде меховых шапок гвардии понял, что пробил последний час и наградой за героическое усилие станет величие его родины и его самого. Вдали он заметил приближающиеся прусские колонны и в надежде на их поддержку решил держаться до последнего, хотя позади него беглецы уже устремились на Брюссельскую дорогу. Он попытался передать своим товарищам по оружию всю силу своей души. Кемпт, заменивший убитого Пиктона в командовании левым крылом, попросил у Веллингтона подкреплений, ибо у него осталось лишь 2–3 тысячи человек. «Пусть стоят насмерть, – отвечал генерал, – у меня нет подкреплений». Генерал Хилл, заместитель командующего армией, сказал ему: «Вас могут убить, какие приказы вы мне оставите?» – «Если придется, умереть всем до последнего, но дождаться пруссаков». Произнеся эти слова, Веллингтон сомкнул линию и изогнул ее дугой, чтобы поместить атакующих под перекрестный огонь, приказал гвардейцам Мейтленда лечь наземь и стал терпеливо дожидаться появления Императорской гвардии.

Ней и Фриан выдвинули четыре батальона, выпустив их на плато эшелонами, левый батальон – первым, а за ним все остальные, расположив каждый следующий несколько правее предыдущего. Едва появился первый батальон, его встретила картечь, пробив сотни брешей в его рядах. Линия меховых шапок не поколебалась, продолжая выдвигаться с героической твердостью. Следом за первым дебушировали остальные батальоны, подвергаясь такому же обстрелу и выказывая такую же стойкость. В ту же минуту слева дебушировали дивизии Фуа и Башелю из корпуса Рейля и отвлекли на себя часть огня неприятеля. Разрядив ружья, батальоны гвардии брали их на руку, чтобы вступить в смертельный поединок с британской пехотой, когда вдруг по знаку Веллингтона поднялись гвардейцы Мейтленда, лежавшие на земле, и дали по нашим гвардейцам залп ружейного огня почти в упор. Но и эта жестокая неожиданность не заставила наших солдат отступить; они сомкнули ряды и двинулись дальше.

С плато стал спускаться тяжело раненный, весь окровавленный старик Фриан, чтобы сказать, что победа будет одержана несомненно, если новые батальоны поддержат первые. Он встретил Наполеона, который вел пять батальонов на штурм английской линии. Слушая Фриана, он не сводил глаз с правого фланга и вдруг заметил в направлении фермы Папелот около 3 тысяч всадников, ринувшихся по косогору. То были эскадроны Ванделера и Вивиана, почувствовавшие поддержку при виде прусского корпуса Цитена и поспешившие атаковать.

В самом деле, в то время как корпус Пирха отправился на поддержку Бюлова, корпус Цитена подошел на поддержку левого фланга Веллингтона. В мгновение ока конница Ванделера и Вивиана заполонила среднюю часть поля сражения. Наполеон, оставивший один из своих батальонов в каре на середине склона, помчался к остальным, чтобы и их построить в каре и предотвратить прорыв линии между Ла-Э-Сент и Планшенуа. Если бы конница гвардии осталась невредимой, он легко избавился бы от эскадронов Вивиана и Ванделера, очистив участок, подтянул к себе левый фланг и центр, занятые на плато Мон-Сен-Жан, отступил в правильном порядке к правому флангу и, собрав все остатки своих войск, заночевал бы на поле битвы. Но из всей кавалерии гвардии Наполеон сохранил только четыреста егерей. Четыре сотни храбрецов ринулись на эскадроны Вивиана и Ванделера, и даже потеснили ближайших всадников, но вскоре их самих оттеснил непрестанно нараставший поток неприятельской конницы. Полчища всадников в английских и прусских мундирах молниеносно заполонили всё поле сражения. Сформировав непоколебимые цитадели, батальоны французской гвардии поливали их огнем, но не могли помешать рассыпаться во всех направлениях. В довершение несчастья пехота Цитена, прибывшая вслед за прусской конницей, бросилась на дивизию Дюрютта, и так наполовину уничтоженную, захватила у нее фермы Ла-Э и Папелот и вырвала опорный пункт, вокруг которого поворачивала наша линия сражения.

Начались беспорядок и сумятица. Наши конники, удерживаемые на плато Мон-Сен-Жан неукротимой твердостью Нея, увидели, что их окружают, и отступили, чтобы не оказаться отрезанными от центра. Попятное движение на наклонном участке вскоре превратилось в безудержную лавину людей и лошадей. Вслед за кавалерией разбежались и остатки корпуса д’Эрлона.

Веллингтон, до сих пор только оборонявшийся, хмелея от радости, перешел в наступление и двинул свою линию на батальоны нашей гвардии, уже более чем наполовину уменьшившиеся. С левого и правого флангов двинулись на нас английская и прусская армии, предшествуемые артиллерией, изрыгавшей смертоносный огонь. Уже не скрывая поражения, Наполеон пытался всё же воссоединить беглецов вокруг батальонов гвардии, стоявших в каре. С отчаянием в душе и со спокойствием на лице он оставался под огнем, пытаясь удержать пехоту и поставить заслон половодью армий-победительниц.

Поскольку английская и прусская пехота продолжали сближаться, каре гвардии, сначала противостоявшие кавалерии, были вынуждены отойти, теснимые неприятелем и потоком беглецов. Наша армия, выказавшая в этот день сверхчеловеческое мужество, поддалась вдруг упадку сил, который следует обыкновенно за бурными переживаниями. Не доверяя командирам и веря только Наполеону, но потеряв его из виду из-за спустившихся на поле битвы сумерек, армия искала его и не находила, сочла убитым и предалась подлинному отчаянию. Он ранен, говорили одни, он убит, говорили другие, и при этом известии наши несчастные солдаты стали разбегаться во всех направлениях, думая, что их предали и что после смерти Наполеона им уже нечего делать в этом мире. Если бы оставался в целости хоть один корпус, который мог их воссоединить, образумить и показать живого Наполеона, они бы остановились, еще готовые сражаться и умирать. Но все до единого корпуса уже сражались, и несколько каре гвардии среди ста пятидесяти тысяч солдат неприятеля были подобны вершинам скал, которые захлестывает пеной бушующий океан. Солдаты даже не видели эти каре, тонувшие в волнах неприятеля, и в беспорядке убегали по дороге в Шарлеруа.

Остатки батальонов гвардии, оттесненные в ложбину, продолжали сражаться. В эту минуту и прозвучали слова, оставшиеся в веках, которые одни приписывают генералу Камбронну, а другие полковнику Мишелю: «Гвардия погибает, но не сдается». Тяжело раненный Камбронн запретил солдатам покидать ряды ради того, чтобы вынести его с поля боя. Второй батальон 3-го гренадерского, потерявший двести солдат из пятисот, отказывался сдаваться. Постоянно смыкая ряды, он дождался последнего приступа и, атакованный со всех сторон одновременно, дал ужасающий залп, опрокинув сотни всадников. Неприятель в ярости подвел артиллерию и обстрелял углы каре. После обрушения углов живой крепости каре сжалось, приняв неправильную, но устойчивую форму, и перестроив каждые два ряда в один, чтобы занять больше пространства и защитить раненых. Вновь атакованное, каре устояло и сокрушило огнем новых неприятелей. Людей осталось слишком мало, чтобы сохранить форму каре; воспользовавшись передышкой, они перестроились в треугольник, развернувшись к неприятелю, чтобы защищать при попятном движении всех, кто укрылся за штыками. Вскоре каре было снова атаковано. «Не сдадимся!» – воскликнули храбрецы, которых осталось не более ста пятидесяти человек. Дав залп в последний раз, они устремились на кавалерию и убивали штыками людей и лошадей, пока не пали все до последнего.

Последним спустившись с плато Мон-Сен-Жан, Ней повстречал остатки отступавшей дивизии Дюрютта. Несколько сотен человек, включая часть 95-го полка под началом командира батальона Рюлье, отступали в полном вооружении. Генерал Дюрютт ушел вперед в поисках дороги, когда Ней, без шляпы, со сломанным мечом в руке, с разорванной одежде и с горсткой вооруженных людей, подбежал к ним, чтобы вновь повести на неприятеля. «Пойдемте, друзья, – сказал он, – посмотрите, как умирает маршал Франции!» Храбрецы развернулись и в отчаянии ринулись на преследовавшую их прусскую колонну. Они успели убить многих, но вскоре их одолели, и только двумстам из них удалось избежать гибели. Командир батальона Рюлье сломал древко, носившее полкового орла, спрятал орла под сюртук и последовал за Неем, спешенным в пятый раз и по-прежнему невредимым. Знаменитый маршал отступал пешком, пока какой-то младший офицер кавалерии не отдал ему лошадь, и тогда он догнал основную часть армии, которую спасла темнота, укрывшая погребальным саваном поле битвы, где покоились шестьдесят тысяч убитых и раненых французов, англичан и пруссаков.

Наши разбегавшиеся в беспорядке солдаты не переставали искать Наполеона, которого продолжали боготворить, хоть он и был главным источником их бедствий, и, сочтя его погибшим, разбегались быстрее. Наполеон не погиб чудом: ему, как и Нею, Провидение, похоже, готовило более поучительный конец. Успев бросить вызов тысяче смертей, он позволил заключить себя в каре 1-го гренадерского полка под началом командира батальона Мартено, и так шел среди раненых и старых гренадеров, исполненных решимости никому не позволять отнять его у них и не отчаивавшихся в судьбах родины, пока жив их генерал.

Что до самого Наполеона, он более ни на что не надеялся. Он двигался верхом в центре каре с мрачным, но бесстрастным лицом, проникая внутренним взором в грядущее, и в сегодняшнем событии видел нечто иное, нежели проигранную битву. Он выходил из глубокого размышления, только чтобы спросить о своих соратниках, некоторые из которых, впрочем, находились при нем, среди раненых. Не знали, что сталось с Неем. Знали, что Фриан, Камбронн, Мутон, Дюэм и Дюрютт получили ранения, и тревожились об их участи, ибо пруссаки истребляли всех, кто попадал к ним в руки. Только англичане (надо отдать им справедливость), хоть и не сохранили в этой жестокой войне всю гуманность, какой обязаны друг другу цивилизованные нации, уважали раненых. Они и подобрали Камбронна, получившего опаснейшие ранения.

Впрочем, в том каре, где двигался Наполеон, царило такое ошеломление, что шагали, почти не задаваясь вопросами. Только Наполеон обращался с немногими словами то к начальнику штаба, то к Жерому – они оба его не покинули. Порой, когда прусские эскадроны напирали слишком, делали остановку, дабы оттеснить их огнем, затем продолжали печальное и молчаливое шествие, прерываемое время от времени потоком беглецов или неприятельской конницы.

Так к одиннадцати вечера дошли до Женапа, где на мосту образовался затор из артиллерийских повозок. К счастью, реку в Женапе легко перейти вброд, и все бросились в воду к противоположному берегу. Река защищала беглецов, по одному перебиравшихся через небольшой водный поток, который не был препятствием для них, но стал препятствием для неприятеля, двигавшегося армейскими корпусами.

В Женапе Наполеон покинул каре гвардии, которое его приютило. Другие каре, перегруженные ранеными и беглецами, распались. От Женапа каждый отступал как мог. Солдаты артиллерии, за невозможностью сохранить орудия, которые, впрочем, были не так важны, как лошади, обрезали постромки и спасали упряжки. Так оставили в руках неприятеля около двухсот орудий, ни одно из которых не было захвачено им в бою. Примечательно, что мы потеряли только одно знамя и неприятель смог взять в плен только наших раненых.

Этот роковой день стоил нам 20 с лишком тысяч человек, включая 5–6 тысяч раненых, оставшихся во власти англичан. Около двадцати генералов получили более или менее серьезные ранения. Потери англичан почти равнялись нашим. Потери пруссаков составили 8—10 тысяч человек. Сражение, таким образом, стоило союзникам более 30 тысяч солдат, но не стоило им, в отличие от нас, победы. Веллингтон и Блюхер встретились между Бель-Альянсом и Планшенуа, обнялись и поздравили друг друга с великой победой. Они имели на то право, ибо первый обеспечил триумф Европы над Францией своей непоколебимой твердостью, а второй – пылким желанием возобновить борьбу. После излияний естественной радости Блюхер, армия которого пострадала меньше, чем английская, а кавалерия осталась цела и невредима, взял на себя преследование, которое весьма подходило ожесточению пруссаков против нас. В ту ночь они совершили жестокости, недостойные нации, и убили, если верить местному преданию, раненого генерала Дюэма, попавшего к ним в руки.

К счастью, прусская кавалерия устала и остановилась на Диле. Наши солдаты смогли добраться до Самбры и перебраться через нее в Шатле, Шарлеруа и Маршьенне. Бельгийцы принимали французских раненых и беглецов с готовностью бывших соотечественников, ибо 1814 год развил в них сильную ненависть к пруссакам и пробудил любовь к французам. Они разделяли боль нашего поражения и давали приют всем нашим солдатам, которые искали у них убежища.

В Шарлеруа заторы были огромными, хоть и меньшими, чем в Женапе; но переправу защищала дивизия Жерара под началом полковника Матиса. Наполеон ненадолго остановился в Шарлеруа со своим штабом и с Жеромом, чтобы отправить приказы. Он послал офицера к Груши, чтобы сообщить ему устно о печальных подробностях сражения 18 июня, и предписал маршалу отступать на Намюр. Он вручил командование армией принцу Жерому, оставил ему маршала Сульта в качестве начальника Главного штаба и рекомендовал обоим как можно скорее воссоединить остатки войск и отвести их в Лаон. Сам Наполеон поехал вперед, дабы стянуть туда все ресурсы, которые сумеет собрать после катастрофы. Затем он направился в Филиппвиль в сопровождении двух десятков всадников из различных армейских корпусов.

При виде ужасной катастрофы, последовавшей за блестящей победой, одержанной накануне, можно, несомненно, задаться вопросом, что же сталось с маршалом Груши и что он сделал с 34 тысячами солдат, вверенных ему Наполеоном. Как мы знаем, маршал, потеряв полдня 17-го в поисках пруссаков там, где их не было, так и не выдвинул в тот день пехоту, которая, прибыв в Жамблу в ранний час, могла бы на следующий день, 18-го, с утра напасть на след пруссаков. В Жамблу Груши наконец догадался о движении пруссаков и понял, что они хотят не вернуться на Рейн через Льеж, а присоединиться к англичанам через Вавр. На следующий день он должен был пуститься в путь с зарей, то есть не позднее четырех часов утра, что было осуществимо, ибо его пехота проделала накануне только два с половиной лье. Но, как мы знаем, он приказал корпусу Вандама отбыть в шесть часов, а корпусу Жерара – в семь. Столь позднее выступление, когда ему надлежало неотступно преследовать побежденного неприятеля и не терять его из виду, дабы помешать броситься на Наполеона, стало огромной ошибкой. По другой небрежности, более непростительной, если только это возможно, снабжение, простое в столь богатой стране, не было обеспечено заранее, и отбытие войск еще более задержалось.

Так, несмотря на приказ отбыть в шесть часов, корпус Вандама смог покинуть Жамблу только в восемь часов, а корпус Жерара – не в семь, а в девять. Хвостовые части пехоты выступили в десять часов. Кроме того, корпуса, двигавшиеся по одной дороге, усеянной множеством деревень, по узким проходам, размытым дождем и изрытым прохождением пруссаков, продвигались медленно и часто останавливались. Головной корпус Вандама останавливался несколько раз; в частности, после прохождения через Сарт-а-Вален он надолго встал в Ниль-Сен-Венсане. Останавливаясь, Вандам вынуждал останавливаться и корпус генерала Жерара, и вся колонна оказывалась обездвиженной.

В половине двенадцатого утра корпус Вандама прибыл в Ниль-Сен-Венсан, а корпус Жерара – в Сарт-а-Вален; первый проделал за три с половиной часа три лье, а второй за два с половиной часа – два. И это называлось погоней за побежденным неприятелем! Пока войска шагали, Груши остановился в Сарт-а-Валене позавтракать. При нем находились генералы: Жерар, командующий 4-м корпусом, Вандам, командующий 3-м, Валазе, командующий инженерными войсками, и Бальтюс – командующий артиллерией.

Вдруг с левого фланга от Мон-Сен-Жана донеслась канонада. С каждой минутой грохот пушек слышался чаще и чаще. Сомнений не было: Наполеон сражался с англичанами перед лесом Суань. В единодушном порыве все присутствующие вскричали, что нужно поспешить на гром пушек. Жерар, самый авторитетный из всех, в силу характера и обретенной в последних кампаниях славы, встал и резко сказал завтракавшему маршалу: «Пойдем к Императору!» Генерал выразил свое мнение с горячностью, из-за которой его было трудно принять. Груши не понравился совет, данный в неуместной форме. Жерар с каждым новым взрывом горячился всё более, и все генералы, за исключением командующего артиллерией, его поддерживали. Если бы до Груши добрался офицер, которого Наполеон посылал к нему накануне в десять часов вечера, все вопросы были бы сняты. Но офицер еще не прибыл, как утверждал потом всю жизнь маршал, и приходится ему верить, ведь в противном случае у него не было причин колебаться.

Как бы то ни было, маршал Груши следовал общим инструкциям, полученным от Наполеона устно утром 17-го: они предписывали поддерживать с ним сообщение и не отставать от пруссаков, дабы не допустить их соединения с англичанами. Однако с той минуты, когда заговорили пушки Наполеона, вернее было передвинуться к нему, дабы прикрыть его и не позволить пруссакам нарушить его операции против британской армии.

Груши, как старый дворянин, был человек порядочный и учтивый, но обидчивый, узкий умом и скрывал под учтивостью редкостное упрямство. Задетый тоном своих заместителей, он отвечал им с язвительностью, что их операция, возможно, и хорошо задумана, но выходит за рамки его инструкций, ибо они предписывают ему преследовать пруссаков, а не искать англичан. Пруссаки, по всей вероятности, в Вавре, заявил он, и до́лжно следовать за ними, не гадая, не лучше ли направиться к Мон-Сен-Жану. В любом случае, инструкции Наполеона не надлежит ни заменять, ни поправлять. Жерар возразил, что речь идет не о расширении или исправлении инструкций Наполеона, а об их понимании; что Наполеон, отрядив правый фланг в погоню за пруссаками с приказом поддерживать сообщение с ним, очевидно хотел держать пруссаков в отдалении, а правый фланг – поблизости, чтобы иметь возможность подтянуть его при необходимости; что теперь не известно точно, что сталось с пруссаками, но они могли двинуться на Вавр, чтобы дойти до Брюсселя, либо двинуться вдоль леса Суань на соединение с англичанами; что в обоих случаях разумнее всего двигаться на гром пушек, ибо, если пруссаки ушли на Брюссель, Наполеону нужно помочь разгромить оставшуюся без поддержки британскую армию, а если пруссаки с ней соединились, инструкции Наполеона, предписывавшие следовать за ними, окажутся точно и вовремя выполненными. На эту дилемму отвечать было нечего, она свидетельствовала, что Жерар обладает замечательной военной прозорливостью. К сожалению, Груши не захотел последовать его совету.

По правде говоря, маршал и не мог догадаться о том, какие услуги был призван оказать, ибо слишком скверно наблюдал за пруссаками, чтобы разгадать их замыслы. Однако оставалась дилемма генерала Жерара: либо пруссаки движутся к Наполеону, и тогда исполнением его инструкций становится соединение с его правым флангом; либо они идут в Брюссель, и тогда ими можно пренебречь, ибо достигается главная цель, состоявшая в полном уничтожении британской армии. Но несчастный маршал не желал слышать никаких доводов и, несмотря на досаду своих соратников и гнев Жерара, решил идти на Вавр.

Войска Вандама и Жерара, предшествуемые кавалерией Экзельмана, продолжали движение, и Вандам незадолго до двух часов прибыл в местечко под названием Барак. В дороге очевидность с каждым шагом нарастала: через просветы между деревьями виднелись другой берег Диля и прусские колонны, направлявшиеся к Мон-Сен-Жану. Генерал Бертезен, командующий одной из дивизий Вандама, сообщил об этом Груши, но и эти сведения не заставили маршала переменить мнение. Между тем именно в эту минуту он мог принять решение, способное привести к счастливым последствиям, хотя и менее счастливым, чем в случае движения прямо на Марансар. Было очевидно, что при продолжении движения на Вавр пруссаки обнаружатся за Дилем и, чтобы до них добраться, придется форсировать реку. Однако в Вавре перейти через реку будет намного труднее, чем поблизости, в Лимале или Лимелете, где мосты оборонялись слабо, а после перехода французы оказались бы в виду пруссаков и без помех смогли б последовать за ними, куда бы они ни направились. Несомненно, лучше было осуществить переход прямо с утра, ибо так оказались бы выполненными все инструкции, но и в 2 часа еще было не поздно. Пруссаков можно было захватить на марше, выйдя перпендикулярно их левому флангу, что компенсировало их численное превосходство, и остановить Пирха и Цитена, которые, как мы знаем, и стали причиной нашего разгрома.

Груши не учел ни одно из этих соображений, хотя ему указали, что прусские корпуса направляются туда, откуда доносится канонада, и продолжил движение на Вавр, куда и прибыл к четырем часам. Там ему открылось не самое приятное для сколь-нибудь здравомыслящего военного зрелище. Перед ним находился корпус Тильмана, численностью 27–28 тысяч человек, прочно закрепившийся в Вавре и способный в течение целого дня противостоять армии, вдвое или втрое превосходившей его численностью. Что можно было сделать перед такой позицией? Атаковать Вавр значило бесполезно принести в жертву многих людей, а тем временем 60 тысяч пруссаков успеют передвинуться в Мон-Сен-Жан. Ничего не делать значило сложа руки присутствовать при решающих событиях и не выполнить ни одну из инструкций. Лучше всего было вернуться и завладеть мостами в Лимале и Лимелете, мимо которых прошли, не подумав их занять, и которые защищали бесконечно слабее, чем Вавр. Жерар высказал эти соображения маршалу, который продолжал упорствовать в своем ослеплении и, увидев пруссаков перед собой в Вавре, заключил из этого, что там и должен атаковать их. История не знает подобного примера слепоты ума.

В эту минуту прибыл, наконец, польский офицер, который должен был покинуть Бель-Альянс в половине одиннадцатого, но по вине Сульта отбыл только в половине двенадцатого: чтобы не быть захваченным, ему пришлось отойти к Катр-Бра, оттуда идти в Сомбреф, от Сомбрефа в Жамблу, а из Жамблу в Вавр. Из-за медлительности Сульта и вынужденных обходов офицер прибыл только в четыре часа. Он доставил упоминавшуюся нами двусмысленную депешу. Будучи истолкована в правильном смысле и в соответствии с положением, эта депеша означала только одно: с дороги на Льеж нужно передвинуться на дорогу на Брюссель, что и выражалось общим направлением на Вавр, но не значило, что Вавр есть конечная цель движения. В любом случае, устный комментарий Зеновича не мог оставить сомнений. Как мы помним, Наполеон сказал ему, указав вправо на горизонт: «Груши должен подойти оттуда; я его жду;

доберитесь до него поскорее и не покидайте его, пока он не подойдет к нашей линии сражения». Нужно было точно быть слепцом, чтобы противиться подобным указаниям. Очевидно, Вавр выражал только общее направление на Брюссель в противоположность направлению на Льеж, а что касается пункта, куда следовало подойти днем, на него указывали жесты Наполеона и его слова. Однако Груши опять увидел в этом двойном сообщении, устном и письменном, только приказ передвинуться на Вавр. «Я был прав, – сказал он своим заместителям, – когда выдвинулся на Вавр». Генерал Жерар вышел из себя и с чрезвычайной горячностью резко отвечал ему в таких выражениях: «Я уже говорил, что если мы погибнем, то будем обязаны этим тебе». Груши настоял на своем и приказал провести самую энергичную атаку на Вавр.

Атака была поручена корпусу Вандама, и генерал тотчас к ней приступил. Но расстановка сил пруссаков делала напрасными все наши усилия. Дивизия Абера ринулась на Ваврский мост и в один миг усыпала его своими погибшими, но даже не поколебала неприятеля. Четвертый корпус располагался чуть позади корпуса Вандама. Когда он прибыл, его командир, генерал Жерар, чувствовавший, что французская армия в эту минуту гибнет за отсутствием поддержки, бросился в отчаянии к мельнице Бьержа, где находился мост, и повел себя так, будто хотел, чтобы его убили. Знаменитый генерал, который мог спасти Францию, если бы к нему прислушались, искал смерти и едва ее не нашел. Его сразила пуля, и мост не был захвачен.

Тем временем канонада от Ватерлоо доносилась всё отчетливее. Всех не покидало убеждение, что они теряют драгоценные силы перед позициями, форсировать которые и невозможно, и бессмысленно, тогда как на левом фланге в Лимале и Лимелете оставили мосты, по которым четырьмя часами ранее было нетрудно пройти и доставить решающую помощь армии. Провидение, очевидно, вынесло нам приговор и для его исполнения выбрало маршала Груши. И ведь несчастный, мы не перестанем так его называть, был совершенно добросовестен! Ему можно поставить в упрек только склонность судить о советах своих соратников сообразно их форме, а не содержанию.

Наконец, в шесть часов роковая завеса упала с его глаз. Офицер, отбывший в час дня, после перехвата письма Бюлова, принес новую депешу, объяснявшую предыдущую. Она доказывала, что Вавр не точное место назначения, а лишь общее направление, что следует иметь в виду только пункт, где находится французская армия, и положение, в котором она пребывает, установить с ней связь и заходить в тыл пруссакам, чтобы уничтожить их, поместив между двух огней.

Мысль начальника штаба наконец разъяснилась и проникла в закрытый ум Груши. Тогда он перестал колебаться, но время быть полезным уже миновало. Наполеон пал, а перед Вавром пали Жерар и множество храбрецов, без всякой пользы для армии и Франции.

Груши тотчас отдал приказ занять мосты Лималя и Лимелета. Позади он располагал легкой кавалерией Пажоля и дивизией Теста, которых посылал утром в направлении Льежа и которые вернулись, проделав двенадцать лье. Маршал поручил им захватить мост в Лимале, что и было исполнено без затруднений, поскольку у пруссаков там оставался только слабый арьергард. Но в тот час, когда мост был захвачен, пушки в отдалении смолкли и на окружающую местность опустилась зловещая тишина. Груши, чтобы утешиться, предположил, что сражение в Ватерлоо выиграно, и сказал об этом своим соратникам. У него была весьма понятная потребность в это верить; потребность эта делала честь его сердцу, но не уму.

Уверенности маршала никто не разделял. Жерар, получивший ранение, казавшееся смертельным, и готовившийся к смерти, думал только о том, что Франция пала, и страдал от этой мысли больше, чем от раны. На следующий день всем, от Вавра до Лималя, не терпелось узнать о случившихся накануне событиях, ибо над равниной продолжала царить зловещая тишина. Наконец прибыл офицер, отбывший из Шарлеруа в одиннадцать часов вечера, и, возвестив о катастрофе, предписал отступать на Намюр. Маршал Груши, на чьем лице была написана растерянность честного человека, который ошибся, но пытается оправдаться, сказал генералам, смотревшим на него с такой болью, что она мешала гневаться: «Господа, когда вы узнаете мои инструкции, вы увидите, что я сделал то, что и должен был сделать». Ему не стали возражать, и в самом деле, не время было спорить. Следовало выбираться из западни, в которую попались, ибо от остатков французской армии их отделяли две армии победителей. Командующий нашим правым крылом, со всеми силами, какими он располагал, незамедлительно направился на Мон-Сен-Гибер и Намюр и приказал корпусам Жерара и Вандама выдвигаться к тому же пункту через Жамблу.

Таковы были события на обоих театрах операций в роковой день 18 июня 1815 года. Англичане назвали его сражением при Ватерлоо, потому что в этой деревне они выпустили бюллетень о сражении. Пруссаки назвали его сражением при Бель-Альянсе, потому что они сражались близ этой фермы. Наполеон назвал его битвой при Мон-Сен-Жане, потому что на этом плато французская армия совершила чудеса. Мы тоже назовем его сражением при Ватерлоо, в силу установившегося обычая. Ошибки и заслуги этого рокового сражения нетрудно оценить тому, кто, отбросив предвзятость, будет просто следовать здравому смыслу.

Мы знаем, какие причины побудили Наполеона предпринять наступление против Европы, вновь объединившейся в коалицию, и, разумеется, эти причины были весомы. Колонна с востока под командованием Шварценберга и северная колонна под командованием Веллингтона и Блюхера двигались на расстоянии более ста лье друг от друга, и к тому же первая выдвигалась на месяц позже второй. Воспользоваться тем, что они были разделены расстоянием и выступали в разное время, было совершенно естественно, ибо если бы Наполеон стал их ждать и дал им время объединиться, он позволил бы им вторгнуться в прекраснейшие французские провинции;

возникла бы опасность противоборства с 500 тысячами человек, и, хотя Париж был хорошо защищен, а Наполеон располагал для маневрирования 250-тысячной армией, было чрезвычайно опасно допускать формирование подобной силы. Впрочем, наступление не исключало и последующей обороны. Ведь если бы попытка предотвратить вторжение закончилась неудачей, а начало кампании не ознаменовалось катастрофой, переход от наступления к обороне осуществился бы так, как он обычно и осуществляется полководцами куда менее искусными, чем Наполеон.

Поэтому план воспользоваться удаленностью колонн друг от друга, равно как и разницей во времени их наступления, был весьма благоразумен и не подлежит осуждению потомства. Наполеон обманул неприятеля искусными отвлекающими атаками и сумел за пять-шесть дней сосредоточить армейские корпуса, отбывавшие из Меца, Лилля и Парижа. В результате, вечером 14 июня 124 тысячи человек и 300 орудий оказались в Бомонском лесу, а пруссаки ни о чем не знали, хотя их аванпосты располагались всего в двух лье. Утром 15 июня Наполеон пересек лесную полосу, скрывавшую его от неприятеля, захватил Шарлеруа на глазах пруссаков и англичан и 15-го вечером занял позицию между двумя союзническими армиями, застигнутыми врасплох и растерявшимися от его внезапного появления. История войн не предлагает ничего подобного по надежности, точности и удачному исполнению.

Если же мы взглянем на эту четырехдневную кампанию с точки зрения более возвышенной, то увидим ошибки не полководца, а главы государства, поставившего себя и Францию в вынужденное положение, в котором ничто не происходило естественно и в котором и самый могущественный гений столкнулся бы с непреодолимыми трудностями психологического характера. Конечно, не было ничего прекраснее и искуснее операции, которая в считанные дни объединяла на границе без ведома неприятеля 124 тысячи человек. Но происхождение колебаний Нея и Рейля 15-го, повторившихся 16-го и сделавших неполным успех, который должен был стать решающим, можно вменить в вину Наполеону, ибо это он выгравировал в их памяти воспоминания, которые столь сильно их поколебали. Это он вписал в память Рейля Саламанку и Виторию, в память Нея – Денневиц, Лейпциг и Лаон, а в память Вандама – Кульм. Если следующий день после сражения в Линьи был потерян, о чем, впрочем, не следовало слишком сожалеть, вина в том лежала на колебаниях Нея в первой половине дня, и на грозе – во второй. Гроза, разумеется, не являлась делом рук Наполеона или его генералов, но делом его рук было создание такого положения, когда любой природный инцидент становился серьезной опасностью, положения, в котором все без исключения обстоятельства должны были складываться благоприятно, чего природа никогда не предоставляет ни одному полководцу.

Потеря утра 18-го также не была ничьей ошибкой, ибо обязательно следовало дать почве подсохнуть и затвердеть, и ведь невозможно же было поверить, что это время будет попросту предоставлено пруссакам для присоединения. Но если Рейль был обескуражен перед Гумоном, а Ней и д’Эрлон после лихорадочных колебаний 16-го впали в лихорадочное воодушевление 18-го и прежде времени растратили наши драгоценные силы, то причину их морального состояния и необычайного, но слепого героизма следует снова искать в Наполеоне, который поместил их в необычайное положение.

Если внимания Наполеона, привлеченного к правому флангу, недоставало в центре для предотвращения опасных ошибок, в этом повинно прибытие пруссаков; а в прибытии пруссаков следует винить только Груши. Однако вина в назначении Груши лежит на Наполеоне, который таким образом наградил за политическую услугу человека, несомненно, храброго и лояльного, но неспособного руководить армией в таких обстоятельствах. Наконец, будь у Наполеона 20—30 тысяч лишних солдат, он справился бы со всеми случайностями, но эти 20—30 тысяч находились в Вандее, а Вандея составляла часть необычайного положения, единственным творцом которого был он сам.

И уж чтобы ничего не упустить, добавим, что лихорадочное состояние армии, впавшей после высочайшего героизма в неслыханное уныние, было, как и всё остальное, делом рук главы государства, который в течение пятнадцати лет злоупотреблял Францией, ее армией и своим гением! Искать причины несчастья, восходившие к положению, созданному Наполеоном за пятнадцать лет, в его военных просчетах – значит подменять правду ложью, а великое – малым. В Ватерлоо мы видим не постаревшего полководца, утратившего энергию и присутствие духа, а необыкновенного человека, несравненного воина, который всей силой гения не смог исправить последствия своих политических ошибок, гиганта, который, пожелав бороться с силой вещей, был побежден как слабейший человек. Гений, бессильный перед непризнанной (или слишком поздно признанной) силой обстоятельств, есть зрелище не только более правдивое, но и более поучительное, нежели постаревший полководец, допустивший несколько военных ошибок. Вместо урока, достойного человеческого рода и полученного от Бога, это была бы только тема для обсуждения с учениками военной школы.

LXI

Второе отречение

На восточных и южных границах события разворачивались не столь несчастливо, как на северной. Рапп заперся в Страсбурге, а Лекурбу удалось сдержать неприятеля в Бельфоре, после боев, достойных тех времен, когда он отстаивал Альпы у австрийцев и русских. Неизменно удачливый и искусный маршал Сюше с армией в 18 тысяч человек сумел сдержать 60-тысячную армию на границе Швейцарии и Савойи. Располагая лишь 8–9 тысячами человек линейных войск и примерно таким же количеством мобильных национальных гвардейцев, он обеспечил оборону Юры и Альп от Ле Руса до Бриансона, улучшил оборону Лиона и отстоял подступы к Шамбери. Воспользовавшись ошибками австрийцев, он оттеснил их, а при известии о Ватерлоо предложил перемирие. Когда неприятель потребовал, чтобы сдали Лион и Гренобль, возмущенный маршал атаковал и захватил 3 тысячи человек. Тогда австрийский генерал Фримон принял предложение о перемирии и согласился считать линией разделения границу 1814 года.

В Вандее дела сложились не менее удачно. После захвата Эзене вандейские вожди, недовольные англичанами и Ларошжакленом, впали в прежние раздоры. Ларошжаклен, став главнокомандующим восставших, поручил руководство штабом генералу Канюэлю, бывшему республиканцу, не поладившему с Империей. Хотя Сапино, Сюзанне и Дотишамп и не хотели признавать единое командование, они подчинились из уважения к королевской власти и почтения к славному имени вождя вандейцев. Но вскоре Ларошжаклен, побуждаемый Канюэлем ввести командование почти так же, как в регулярной армии, оскорбил командиров своим стилем руководства, а затем вызвал их неудовольствие, решив вести в Маре, дабы получить от английского флота помощь, в прибытие которой те не верили. Они стали возражать, основываясь, во-первых, на неверии в содействие англичан, и, во-вторых, на опасности сосредоточения всех сил в Маре, между войсками генерала Траво в Бурбон-Вандее и войсками генерала Ламарка в Нанте, на совершенно открытой местности, на какой их всегда разбивали и где они рисковали умереть с голода. Тогда же прибыли в Вандею Лаберодьер, Малартик и Флавиньи, присланные Фуше с предложением о перемирии под тем предлогом, что бессмысленно проливать кровь в Вандее, тогда как дело должно решиться во Фландрии. Когда до Ларошжаклена дошел слух о переговорах, он обвинил Сапино, Сюзанне и Дотишампа в предательстве и попытался отстранить их от командования. Однако в Вандее командиры назначаются народом, а не властью короля. Все трое продолжали командовать своими войсками, а Ларошжаклену предоставили выдвигаться в Маре, где тот вскоре и был убит при попытке выйти из гибельного положения.

Когда Сапино сменил его на посту главнокомандующего, вандейские вожди вновь взялись за оружие и двинулись на Рошезервьер, где потерпели кровавое поражение при столкновении с Ламарком, потеряв более трех тысяч человек. Сюзанне пал в бою. Убедившись, что более они не выстоят и восстанавливать королевскую власть надлежит другим, вандейские командиры наконец прислушались к словам Фуше и подписали предложения об умиротворении провинции, напрасно пролив кровь доблестных солдат, которые могли найти себе лучшее применения во Фландрии, нежели в Вандее.

Так, на границах и внутри страны дело не было окончательно проиграно, если бы парижане сумели перенести поражение в Ватерлоо.

Выехав из Шарлеруа, Наполеон с несколькими конниками всех родов войск направился на Филиппвиль и, прибыв к крепости утром 19-го, с трудом добился, чтобы ему отворили ворота, ибо губернатор никак не мог признать Императора Французов в этом человеке. Войдя наконец в крепость, Наполеон нашел в ней Маре и нескольких офицеров, потрясенных и лишившихся багажа, ибо от катастрофы не удалось спасти даже императорские кареты. Уделив несколько минут печальным излияниям, он разослал приказы и написал Жозефу, сообщив ему о поражении и приказав созвать министров, дабы подготовить необходимые решения. Затем Наполеон и его небольшая свита уселись в кареты, какие удалось раздобыть, и отправились в Лаон, где воссоединялись остатки армии.

По прибытии в Лаон, где его опередил слух о бедствиях, Наполеон принял от городских властей и командиров гарнизона выражения скорби, которые его тронули, после чего потратил несколько часов на обсуждение своих дальнейших планов. Одним взглядом он сумел проникнуть в ближайшее будущее, уготованное ему, и слишком хорошо понял, что результат будет одинаков, как бы он себя ни вел. Он сделал ставку на фортуну, но кости выпали неудачно, и фортуна была, очевидно, погублена. Подобная манера рассматривать положение вещей, внушив удивительное смирение, должна была также уменьшить энергию Наполеона и тщательность, с какой он будет взвешивать решения. Своего рода безразличие, временами спокойное и мягкое, временами горькое и презрительное, станет его постоянным расположением духа в то время, когда он мог бы, при меньшей прозорливости и большем желании спастись, заклясть судьбу хотя бы на несколько часов. Но несколько часов казались ему единственным возможным выигрышем, и ради них он не хотел предпринимать серьезных усилий.

Требовалось как можно скорее предоставить Франции точный отчет о сражении 18 июня. Наполеон имел при себе Маре, Бертрана, Друо и адъютантов Флао и Лабедуайера. Он сам составил бюллетень о сражении с намерением изложить всю правду, но никого, однако, ни в чем не обвиняя. Быстро продиктовав бюллетень, он зачитал его присутствующим, сказав, что мог возложить часть вины на маршала Нея, но воздержался, ибо все делали что могли и все ошибались. В самом деле, было бы жестоко возлагать ответственность за поражение на человека, который выказал высочайший героизм ради того, чтобы избежать поражения. Наполеон не подумал о маршале Груши, о поведении которого не знал и отсутствие которого приписал какой-то необычайной причине. Вся вина за поражение была возложена Наполеоном на обстоятельства и лихорадочное нетерпение кавалерии. Посовещавшись со справедливым и правдивым Друо, Наполеон утвердил бюллетень, который тотчас отправили в Париж с нарочным. Затем он перешел к обсуждению своих дальнейших планов.

Что он будет делать в Лаоне? Терпеливо ожидать воссоединения остатков армии? Каковы они будут? Хватит ли их для противостояния неприятелю и замедления его продвижения хотя бы на несколько дней, чтобы Париж успел затворить ворота, вооружить редуты и собрать корпуса, составлявшие его гарнизон? Не лучше ли Наполеону, пока начальник штаба и принц Жером будут воссоединять армию в Лаоне, двинуться в Париж, предстать перед палатами, рассказать правду и потребовать средств для исправления поражения? Ведь средства еще найдутся, если палаты сплотятся с правительством и захотят ему содействовать. К тому же Наполеон загодя подготовил на случай поражения весьма значительные ресурсы, дабы оставить возможность успешного сопротивления. Смогут ли палаты усилить их своей преданностью общему делу? Всё будет зависеть от твердости и согласованности действий государственных властей. Не поможет ли присутствие Наполеона вернее ее добиться?

То был чрезвычайно важный вопрос, возникший на жизненном пути Наполеона уже в третий раз. Поскольку он соединял в своем лице главнокомандующего и главу империи, в некоторых случаях ему приходилось задаваться вопросом, что предпочтительнее: вернуть правительству его главную движущую силу или оставить армии главнокомандующего? В этих случаях он жертвовал военными интересами ради политических и до сих пор расчеты его оказывались верны, в ущерб, однако, его личной репутации, ибо Наполеон предоставлял врагам предлог говорить, что думает только о собственном спасении. Но то был враждебный упрек, ибо в каждом из обстоятельств Наполеон достигал великой цели. В самом деле, когда он покинул Египетскую армию, чтобы учредить правительство в Париже, то сделался консулом и императором. После кампании 1812 года, покинув армию в Сморгони и проехав через Германию прежде, чем она восстала, он сумел собрать средства победить Европу в Лютцене и Бауцене, чего хватило бы для спасения короны, если бы он поступился своей гордостью. Так что он действовал правильно, поскольку в первый раз завоевал власть, а во второй – ее сохранил. Но случится ли то же и в третий раз?

Этот труднейший вопрос и предстояло решить. Когда Наполеон вернулся из Египта, он появился в ореоле славы в противовес потерявшей уважение Директории, и ему достаточно было только показаться, чтобы восторжествовать. Когда он внезапно возвратился из России, его всё еще считали непобедимым – настолько, что искали объяснение несчастью, которое сочли мимолетным, в дурном климате; кроме того, никто тогда и помыслить не мог о другом правлении, и Наполеон получил от патриотов Франции средства для ведения второй кампании. Ныне всё переменилось. Его привыкли видеть побежденным; в его гений верили по-прежнему, но уже не верили в его фортуну; в несчастьях Франции винили его деспотизм и честолюбие, а новый кризис приписывали роковому возвращению с Эльбы. Поскольку Бурбоны сами подготовили это возвращение своими ошибками, Наполеона приняли из рук армии в надежде, что он еще сможет побеждать, но поскольку единственная польза, какой от него ждали, польза победы, исчезла, сможет ли он сохранить влияние на палаты, настроенные весьма прохладно до поражения и, вероятно, окончательно охладевшие после него? Не поглумятся ли они над неудачливым героем, как нередко поступают люди? И не лучше ли ему остаться в армии, по-прежнему его боготворящей и приписывающей неудачи предательству? Не внушит ли он во главе армии, всё еще грозной, хоть и побежденной, больше почтения, нежели один перед судом ассамблеи, безжалостной к деспоту без солдат и меча?

У Наполеона было тайное чувство, что остаться в Лаоне и заняться воссоединением армии разумнее, нежели отдаться во власть враждебной ассамблее, и он весьма склонялся к этому решению. Но мнения его окружения разделились. Одних тревожило то, о чем часто говорили его враги, – он вечно бросает армию в бедственном положении. Другие указывали, что в Париж необходимо ехать, дабы поднять моральный дух, сдержать партийные раздоры, пресечь разномыслие и сплотить всех добрых граждан в противостоянии врагу. Те, кого особенно трогало это важное соображение, привыкнув подчиняться влиянию своего повелителя и не замечая, что это влияние, еще целостное для них, на три четверти разрушено для других, хотели противопоставить его недобросовестности партий в химерической вере, что оно будет столь же действенным, как и прежде. Разумеется, в подобную минуту, среди всех волнений, в Париже была бесконечно желательна могучая воля. Но не будет ли выражение этой воли издалека, из лона всё еще обожавшей его армии, более внушительно, нежели из пустынного Елисейского дворца? Представьте, что заносчивая ассамблея захочет посягнуть на императорские правомочия: она ничего не сможет сделать с Наполеоном, окруженным солдатами; но если он окажется в Париже один, в сопровождении лишь своего поражения, она, разумеется, сможет принудить его и лишить власти.

Он предвидел такое унизительное будущее, не признаваясь в этом тем, кто участвовал в обсуждении. Почти все видели только необходимость в сильной руке и, веря в могущество этой руки, заклинали Наполеона немедля отправляться в Париж. Между тем он продолжал пребывать в своего рода молчаливом сопротивлении, когда в пользу решения, противоположного его тайным мыслям, возникли еще два довода. С одной стороны, Наполеон получил письмо от председателя палаты представителей графа Ланжюине, написанное, правда, после победы при Линьи и до поражения в Ватерлоо, но проникнутое дружескими чувствами и дававшее повод питать надежду относительно расположения ассамблеи. С другой стороны, глядя на то, что творилось вокруг него в Лаоне, Наполеон никак не мог испытывать искушения остаться там. Между Филиппвилем и Лаоном бродило не менее трех тысяч беглецов, и требовалось не менее восьми – десяти дней, чтобы собрать 20 тысяч человек, имевших хотя бы вид организованных войск. «Если бы Груши был настоящим полководцем, – говорили ему, – и можно было бы надеяться, что он спас свои 35 тысяч человек, вокруг него удалось бы собрать еще 25 тысяч преданных солдат, броситься с 60 тысячами на неприятеля, который неизбежно совершит какую-нибудь ошибку, выиграть сражение и восставить пошатнувшуюся фортуну Франции. Но Груши, должно быть, в плену у пруссаков и англичан, и у него не осталось ни одного целого корпуса. Наполеон в Лаоне будет десять или двенадцать дней дожидаться воссоединения 15–20 тысяч человек, и ему придется собирать людей по одному. Конечно, лучше использовать это время на воссоединение властей, приехав на несколько дней в Париж, после чего вернуться в армию, которую воссоединит и реорганизует к тому времени начальник штаба».

Доводы казались вескими и убедили Наполеона, ибо он не мог согласиться с тем, чтобы проводить время в Лаоне, гоняясь за беглецами, тогда как в Париже можно было попытаться сдержать раздоры, восстановить моральный дух правительства и создать новые ресурсы. Он остался бы, если бы знал, что Груши цел и невредим, но, имея все основания считать его погибшим, предпочел отправиться в Париж. Так Груши, можно сказать, погубил Наполеона дважды: совершив неверные действия в первый раз и внушив опасения в неверных действиях во второй.

Приняв решение, Наполеон приказал поднять Национальную гвардию, чтобы собрать беглецов и привести их в Лаон. Командование армией он поручил начальнику Главного штаба Сульту, а Жерома, раненого в предплечье и руку, увез с собой. Он рекомендовал маршалу как можно скорее реорганизовать войска и предупредил, что вернется, как только уладит самые насущные дела. Затем, днем 20 июня Наполеон сел в карету и уехал в Париж.

В то время как Наполеон принял это опасное решение, Париж, настигнутый известием о разгроме в Ватерлоо, впал поначалу в оцепенение, а затем весьма быстро перешел к крайнему волнению. Приходившие одно за другим известия об успехе в Вандее, об обнадеживающем успехе в Альпах и о блестящей победе в Линьи внушали некоторую уверенность, и все представляли, что при содействии фортуны и умеренности удастся заключить мир. Все эти новости занимали умы до 18 июня; 19-го было тихо, а 20 июня стало известно, что Жером внезапно созвал министров, и по столице поползли сокрушительные слухи. Вскоре узнали, что он объявил членам правительства о поражении и рекомендовал спокойно дожидаться приказов Наполеона. Спокойствие было легче советовать, нежели соблюдать. Волнение достигло предела, и всеми умами завладела мысль, что Ватерлоо стало сигналом к новой революции. Ведь после возвращения Наполеона с Эльбы все думали, что если он и представляет угрозу для Франции из-за ненависти к нему Европы, то могущество его меча гарантирует безопасность. Когда же меч сломался, все заключили, что теперь Наполеон являет собой одну только угрозу и потому, чтобы угроза исчезла, должен вновь сойти с трона.

Подобное умонастроение в один миг стало всеобщим, и всякий выражал его на свой лад. Охваченные безумной радостью роялисты во весь голос заявляли, что немедленное низложение Наполеона есть необходимая для спасения Франции жертва, которая в любом случае станет в отношении него справедливой карой. Честные революционеры и молодые либералы, не желавшие Наполеона и принявшие его как единственного человека, способного защитить Революцию и Францию, видя, что переоценили его гений или фортуну, без колебаний говорили, что теперь нужно думать исключительно о Франции и спасать ее без него, если невозможно спасти с ним. Только люди, связанные с Бонапартами личной симпатией или выгодой, и скомпрометированные революционеры осмеливались заявлять, что нужно решительно примкнуть к Наполеону и погрести себя вместе с ним под руинами Империи. Некоторые из них подкрепляли это мнение доводами. Они говорили, что коль скоро ошибочно призвали Наполеона или позволили ему вернуться, то можно исправить ошибку, только продолжив усилия и сплотившись вокруг него; что для продолжения войны еще остались ресурсы и они могут быть действенны в его руках; что успешное сопротивление неприятелю возможно с ним, но невозможно ни с кем другим; что надежда договориться с Европой без Наполеона не только малопочтенна, но и химерична!

Два выдающихся человека, Карно и Сийес, разделяли это мнение. Карно думал так потому, что, прожив три месяца рядом с Наполеоном и видя его простоту, открытость, готовность признать свои ошибки, когда его в них не упрекают, и всецелую преданность стране, он в конце концов привязался к императору. Сийес по-прежнему не любил Наполеона, но судил о положении с присущей ему высотой ума и думал, что надо либо сопротивляться вместе с Наполеоном, либо немедленно сдаваться Бурбонам. А поскольку последнее было для него неприемлемо, он без колебаний заявлял, что нужно открыто и энергично сплотиться вокруг Наполеона, передав в его распоряжение все ресурсы страны.

Он в резких выражениях заявил об этом Ланжюине, которого известие о Ватерлоо весьма поколебало. Ланжюине был из тех, кого привел к Наполеону только довод об общественной пользе и кого по исчезновении этого довода ничего более к императору не привязывало. «Хорошенько подумайте о том, что собираетесь сделать, ибо кроме этого человека вас никто не спасет, – сказал ему Сийес. – Вам нужен не трибун, а генерал. Он один держит армию и может ею командовать. Свергайте его после того, как используете, и я вам слова не скажу. Но прежде сумейте его использовать, отдайте в его распоряжение все силы нации и тогда, возможно, избежите гибели. В противном случае вы неминуемо погубите Революцию, а быть может, и Францию».

Сийес в известной мере был прав. Чтобы обеспечить торжество свободы руками новых либералов и старых революционеров, уберечь Францию от унизительной необходимости принять правительство из рук иностранцев, сохранить ее землю и величие от надругательств победившего неприятеля, был только один ресурс – единство между собой, а затем единство с Наполеоном. Ведь только он мог добиться от армии и энергичной части нации последнего усилия патриотизма, только он мог сделать эти усилия действенными. Вера в то, что революционно учрежденная ассамблея повторит чудеса энергии Конвента, была грёзой неисправимых маньяков, встречающихся во все времена и во множестве имевшихся тогда в революционной партии.

Но помимо решения о спасении руками Наполеона, существовало, следует признать, и другое решение. Свобода не обязательно должна была погибнуть при Бурбонах, вовсе нет, ибо она могла восторжествовать над ними, как восторжествовала и над Наполеоном, вырвав у него Дополнительный акт; а что до целостности Франции, победа в отчаянной борьбе с неприятельскими армиями была столь сомнительна, что честное признание Бурбонов, переговоры с ними и выдвижение условий либо им, либо поддерживавшей их Европе, были не только наиболее вероятным, но и наименее опасным решением, если подвести к нему умело и честно. Добрый гражданин вполне мог задаться такой целью, лишь бы он думал не о себе, а о стране, и ставил условия ради свободы и территории, а не ради личных амбиций. Но люди, наполнявшие обе палаты, будучи готовы пожертвовать Наполеоном, были столь не готовы принять Бурбонов, что для подготовки перехода требовались наряду с абсолютной честностью глубочайшая ловкость и огромное влияние, и это предполагало редкостного человека, а такого человека не существовало.

Двое могли в ту минуту многое сделать для спасения страны, это были маршал Даву и Фуше. Даву имел на армию заслуженное влияние. Только он, не считая Наполеона, обладал достаточным авторитетом, чтобы воссоединить армию, и если бы он сделал в Париже то, что сделал ранее в Гамбурге, то мог бы надолго остановить победоносную Европу. Честность Даву была превыше всяких подозрений, но если ему хватало политического чутья, то совершенно не хватало ловкости. Он был способен только на одно: собрать членов правительства, смело предложить им то, что сочтет наилучшим, даже призвание Бурбонов, и затем, если его не услышат, сломать свой меч. Но Даву был неспособен ловко вести партии к трудной и спорной, хоть и честной цели, подлежавшей к тому же сокрытию в течение нескольких дней.

Не таков был Фуше. Ему, конечно, недоставало честности, бескорыстия и влияния на армию, но искусством обманывать партии и вести их к цели, нагло отрицая, что сам к ней движется, Фуше владел в высочайшей степени. Словом, он в избытке обладал тем, чего не имел Даву, и во время революции, когда надлежало думать только о стране, был способен думать только о себе. Известие о поражении в Ватерлоо чрезвычайно возбудило его активность, тщеславие и честолюбие. Избавление от Наполеона с избытком вознаграждало его за возвращение Бурбонов, не говоря о том, что при всеобщем замешательстве после низвержения гиганта он не видел ни одного человека, способного подчинить его себе. Фуше видел себя хозяином положения, игравшим в 1815 году роль, которую Талейран сыграл в 1814-м, и даже бо́льшую, ибо льстил себя надеждой сделаться арбитром Франции и Европы, руководя в Париже партиями и ведя переговоры с остановившимися перед столицей неприятельскими армиями. В своем смехотворном ослеплении он не понимал, что Талейран привел к хартии 1814 года, с энергией и решительностью ума давая советы победившим государям, а он, стараясь обмануть всех и в конечном счете обманувшись сам, приведет только к тому, что Франция, а вместе с нею и все добрые люди, будут отданы на расправу эмиграции и Европе.

Тотчас по прибытии рокового известия Фуше принялся плести интриги. Он отдавал предпочтение не Бурбонам, ибо хорошо понимал, что мрачное звание цареубийцы помещает между ними и им прочную преграду. Регентство Марии Луизы, которое устроило бы бонапартистов и армию, и даже герцог Орлеанский, к которому в ту минуту обращали взоры многие друзья свободы и военачальники, лучше отвечали его тайным желаниям. Но если от побежденной или одержавшей неуверенную победу Европы и можно было ожидать согласия на Марию Луизу или герцога, то после такого поражения, каким оказалось Ватерлоо, на подобное согласие надежды не оставалось, и единственным действительно вероятным выходом оставались Бурбоны, навязанные на сей раз безо всяких условий. Предвидевший это Фуше готов был покориться, лишь бы такое решение стало его творением и он мог обеспечить свои выгоды.

Чтобы действовать наверняка, он начал с самого знаменательного демарша. Витроль после ареста в Тулузе оставался в заточении в Венсенне, ибо Наполеон, не желая его расстреливать (вопреки заявлениям Фуше, приписывавшего себе заслугу его спасения), сохранял Витроля в качестве заложника, чтобы найти ему применение впоследствии. Так, сам того не подозревая, Наполеон приготовил для интриг Фуше мощное средство. Тот приказал немедленно выпустить из Венсенна и привести к нему Витроля, объявил ему, что он свободен, рекомендовал не показываться и быть готовым к выполнению миссий, какие ему поручат. Освобождение Витроля было одновременно заслугой перед Бурбонами и весьма ловким способом вступить с ними в сношения.

Об этом демарше Фуше, естественно, не сказал никому и показал себя с совершенно другой стороны всем тем, с кем предполагал трудиться над новой революцией. Для начала следовало избавиться от Наполеона, которого он не переставал бояться, особенно в судорогах агонии, могущей оказаться бурной; и хотя дело шло к низложению побежденного, с теми, кого он хотел подвести к провозглашению низложения, всё еще требовалось соблюдать осторожность. Едва покинув собрание министров у Жерома, Фуше поспешил привлечь к себе членов обеих палат и потратил день 20-го и ночь на 21 июня на срочные встречи.

Фуше открывался собеседникам не в одинаковой степени. С теми, кто входил в обычный круг его доверенных лиц, он был более откровенен, нежели с остальными, но опасения относительно того, на что способен Наполеон по возвращении в Париж, выказывал всем. «Он возвратится как одержимый, будет предлагать вам чрезвычайные меры и требовать все ресурсы нации, чтобы распорядиться ими самым отчаянным образом, – говорил он. – В прошлом году Наполеон был готов уничтожить Париж;

можете себе представить, что он задумает теперь, когда ему приходится выбирать между смертью и тесным узилищем; и будьте уверены, если вы не проголосуете за то, чего он потребует, он распустит палаты, чтобы получить в свое распоряжение всю полноту власти». Угроза роспуска палат была средством, которое Фуше использовал с первых дней их созыва и уже успел ощутить его действенность. Ведь представители, облеченные властью всего три недели назад и, по мере того как слабело влияние Наполеона, начинавшие чувствовать себя хозяевами страны, трепетали при мысли, что их отправят по домам, а Франция останется во власти безумца, который в прошлом году готов был взорвать пороховые склады Гренеля, а теперь наверняка решится на большее. Мысль о возможности роспуска должна была заставить палаты утратить хладнокровие, ибо Фуше преподносил ее как бесповоротно утвердившуюся в голове Наполеона. Ему верили, ибо кто, как не он, мог знать замыслы императора. Но одного предупреждения о решении было недостаточно, следовало найти средство его предотвратить, а это было нелегко, ибо право роспуска палат или отсрочивания их заседаний предоставлял монарху Дополнительный акт.

Фуше выказывал полнейшее пренебрежение в отношении этого документа и не казался ничуть им стесненным. По его мнению, останавливаться перед ничего не стоившей конституцией, с которой Наполеон совершенно не считается и которую без зазрения совести нарушит, как только того потребуют его интересы, было бы необычайной слабостью. Палатам надлежит выпустить декрет и объявить, что в опасных обстоятельствах, в которых очутилась Франция, они не потерпят ни отсрочки, ни роспуска. По словам Фуше, это не будет посягательством на корону, хоть и ограничит одну из ее прерогатив, но сдержит Наполеона, если он попытается злоупотребить императорской властью. К подобным рассуждениям Фуше добавлял множество полуоткровений, имевших целью внушить, что у него имеются секретные связи с европейскими дворами; что последние не имеют предубеждения в отношении Франции, а только в отношении Наполеона, и потому после его удаления можно питать надежду на спасение свободы, территориальной целостности и достоинства Франции. А значит, речь идет не о низложении Наполеона, а только о том, чтобы помешать ему совершить безрассудные действия, ибо в конце концов нельзя же оставить судьбы Франции на милость одержимого, который предпочтет скорее погубить ее вместе с собой, нежели спасти, принеся себя в жертву.

Все примкнули к мнению Фуше, а он обещал представителям, с которыми имел возможность повидаться, сообщать о планах Наполеона. Он ухитрился пробудить подозрения и в Лафайете, передав ему, что Наполеон потерял армию и вскоре прибудет, чтобы сформировать новую; что его первой заботой станет избавление от палат; что этого следует ожидать, быть начеку и сохранять, наперекор ему, спасительное влияние на судьбы страны. Этого было довольно, чтобы возбудить недоверие, усердие и предприимчивую отвагу Лафайета.

Не столь высокое положение, как Лафайет, занимали молодые и честные депутаты Жэ и Манюэль, последнему из которых предстояло вскоре сыграть значительную роль: Фуше злоупотребил его честностью и готовился использовать его в ближайшее время. Известный литератор Жэ, человек мягкий, умный и образованный, робкого, но независимого склада, владевший пером, совершено не умевший говорить, но способный, в то же время, в важных обстоятельствах произнести несколько уместных и смелых слов, был учителем сына Фуше и представителем Бордо. Член адвокатской коллегии Манюэль, не владевший пером, но в высочайшей степени одаренный красноречием, наделенный присутствием духа, беспримерным мужеством и искренним патриотизмом, вступил с Фуше в сношения в бытность его в изгнании в Провансе и стал представителем Экса. Оба молодых человека оставались до последнего времени вне политики и поверили Фуше, который постарался выказать себя с наилучшей стороны, чуждым партийных интересов, безразличным и к Бонапартам, и к Бурбонам, не старавшимся свергнуть Наполеона, но готовым пожертвовать им ради Франции, если для ее спасения потребуется с ним расстаться. Невозможно было представить себе ничего лучше, ибо так думали и все молодые, честные и патриотичные политики, и Фуше без труда завладел умами обоих молодых депутатов, не связанных ни с какой партией и озабоченных только интересами страны. Он сказал им то же, что велел сказать Лафайету: в скором времени прибудет Наполеон, ему нужно содействовать, но не позволять отнимать у них власть, то есть не давать распустить палаты.

Двадцать первого июня большинство представителей примчались во дворец собраний уже утром, хотя сессия открывалась только в полдень, и оживленно расспрашивали друг друга о подробностях поражения 18 июня, искренне о нем горевали и искали средство исправить его последствия. Всякий воображал такое средство на свой лад, но все поддерживали мысль, что нельзя более жертвовать Францией ради одного человека и нужно спасать ее без него, коль скоро нельзя спасти с ним. При таких умонастроениях слух о возвращении Наполеона и его решении распустить палаты должен был неминуемо вызвать своего рода бунт. Любой, даже верный довод в пользу того, что руководить сопротивлением может только Наполеон, был обречен на неприязненный прием. Многие преданные и умные представители, 20 марта сожалевшие о том, что участь Франции вновь вручена Наполеону, а после 20-го открыто примкнувшие к нему и в эту самую минуту верившие, что он один может успешно сражаться с вооруженной Европой, чрезвычайно опасались возвращения Бурбонов в окружении торжествующих эмигрантов, но не осмеливались возражать, когда им говорили, что Наполеон вернется как одержимый, готовый поставить на карту в безнадежной борьбе само существование страны, тогда как в случае его отречения удовлетворенный неприятель остановится и предоставит Франции самой выбрать себе правительство. Те, кто заявлял, опираясь на слова Фуше о его мнимых связях с Веной, что ради Франции следует пожертвовать Наполеоном, не встречали возражений.

Фуше удалось привлечь на свою сторону и некоторых членов правительства. Он воздействовал на Коленкура, утвердив его в мысли, что всё потеряно и осталось только позаботиться о предотвращении жестокого или бесчестного обращения с самим Наполеоном. То же он внушил Камбасересу, который никогда в этом и не сомневался, и маршалу Даву, который начинал этого опасаться. Фуше называл слепцами тех, кто думал иначе, и, наконец, совершенно завладел даже Реньо, умным и талантливым человеком, преданным императору, но крайне впечатлительным. Фуше сказал ему, что с его красноречием он способен руководить палатой, и предоставил к тому средства. Фуше повторял, что положение безнадежно, что единственный выход состоит в отречении Наполеона, что только так можно остановить Европу и даже добиться, быть может, регентства Марии Луизы. Ему позволяли в это верить его таинственные связи, о которых он не говорил ясно, но на которые достаточно намекал, чтобы все также поверили в них и придали им большое значение.

Таковы были плоды усилий Фуше, когда утром 21 июня Наполеон въехал во двор Елисейского дворца. Первым, кого он встретил на дворцовой лестнице, был Коленкур, которому он крепко пожал руку. Вышедший вслед за Наполеоном из кареты Друо, не сдержавшись, сказал одному из присутствующих, что всё погибло. «Кроме чести!» – живо возразил Наполеон, и это были первые слова, которые он произнес после Лаона. Лицо его было твердо, глаза сухи, но он был бледнее обыкновенного и задыхался. Опершись на руку Коленкура, он потребовал ванну и бульон, ибо умирал от усталости. Упав на постель, он сказал Коленкуру, что победа 16-го предвещала решающую победу 18-го, а победа во втором сражении казалась уже верной, когда оно внезапно обернулось поражением по двум причинам: из-за отсутствия Груши и поспешности Нея, как никогда героического, но впавшего в лихорадочное состояние, нарушившее его способности. Наполеон добавил, что теперь нужно не искать виноватых, а думать о том, как исправить допущенные ошибки. Он спросил у Коленкура, чего следует ждать от палат, от тех, кто ими руководит, и вообще от главных лиц государства. Коленкуру было свойственно скорее преувеличивать истины, нежели их замалчивать, и он не скрыл, что палаты, обманутые в своих надеждах, склонны искать общественного спасения в его удалении, и он найдет весьма дурные расположения. «Я это предвидел, – отвечал Наполеон. – Я был уверен, что мы разойдемся и так потеряем последние оставшиеся нам шансы. Наше поражение, несомненно, велико, но, сплотившись, мы могли бы его исправить; будучи разобщены, мы в самом скором времени сделаемся добычей врага. Теперь все думают, что достаточно только меня удалить. Но если удалят меня, то избавятся от всех революционеров и вернут вам Бурбонов вместе с торжествующими эмигрантами. Что ж, пусть Бурбоны! Но они должны понимать, что делают». Наполеон настолько ожидал услышать то, что сообщил Коленкур, что не казался ни удивленным, ни сокрушенным. Он приказал тотчас собрать министров и членов правительства, после чего погрузился в глубокий сон, уступив усталости.

Постепенно в Елисейский дворец прибыли все. Прежде всего люди старались разузнать у офицеров свиты о подробностях последних военных событий. Один вид этих офицеров становился самым поразительным свидетельством. Их одежды, которые они не успели сменить, были разорваны пулями и перепачканы кровью и грязью; их воспаленные лица и покрасневшие от слез глаза достаточно говорили о том, что они видели и вынесли. Подавленные и растерянные, они изливали свою скорбь в рассказах и даже преувеличениях, если преувеличения были возможны в подобных обстоятельствах. Они не могли, конечно, чрезмерно преувеличить ни само роковое сражение, ни понесенные потери; но по их словам выходило, что армии больше не существует и что невозможно собрать и тысячу человек, хотя вскоре все убедились, что еще оставалось средство сформировать армию, равную по численности армии 1814 года и даже превосходившую ее. После этих прискорбных рассказов уже весьма распространенная мысль о том, что осталось только капитулировать, разнеслась из уст в уста и долетела до собрания представителей, которое с готовностью ей поверило. Подобная мысль никак не могла успокоить умы, воодушевить сердца и сплотить воли. Увы! Когда Провидение готовит великие события, оно не пренебрегает никакими второстепенными обстоятельствами, которые могут им способствовать.

После недолгого сна Наполеон погрузился в ванну. Ему сообщили, что его ждут министры, собравшиеся на совет. За ним пришел Даву. Наполеон его еще не видел. При виде маршала он уронил руки в воду и воскликнул: «Какое несчастье!» Маршал, жесткий характер которого не поддавался всеобщему волнению, считал, что нужно противостоять буре, и умолял Наполеона незамедлительно последовать за ним. Наполеон, уже всё предвидевший и не ожидавший от совета никаких существенных результатов, сказал маршалу, что обсуждение можно начинать без него, а он подойдет через несколько минут.

Он заставил себя ждать и когда, следуя повторным настояниям маршала, прибыл, то был встречен с почтением и выслушан с жадным любопытством. В кратких, но экспрессивных выражениях Наполеон изложил суть событий и рассказал, как великие надежды на победу столь стремительно сменились жестокой действительностью ужасного разгрома. Затем он заверил министров, что еще остались ресурсы и он сумеет найти и применить их; что как солдат, знающий свое дело, он может сделать еще многое, что он не обескуражен и не сломлен, но ему нужна поддержка, а не сопротивление палат; что при сплоченности есть большая вероятность спасения, но при разобщенности спасение невозможно. Наполеон сказал, что сейчас предстоит решить, какого поведения придерживаться в отношении палат, чтобы добиться необходимого единства, от которого теперь зависит спасение государства. Такой взгляд на вещи не встретил возражений. Наполеон предоставил всем желающим возможность высказаться, но никто не торопился излагать свое мнение, за исключением преданных людей, тревожившихся о положении больше, чем о самих себе. Первым в таковом качестве мог высказаться Коленкур, но его душу переполняло отчаяние, и он впал в апатию, из которой уже не выходил в продолжение всех печальных событий.

Превосходный Карно, взволнованный до слез и считавший, что все чувствуют то же, что он, заявил, что нужно создать, как в 1793 году, революционную диктатуру и вручить ее не комитету, а Наполеону, ставшему в его глазах олицетворением Революции. В своем усердии ради общественного блага и в доверии к Наполеону, которое он полагал всеми разделяемым, Карно предположил, что палаты будут думать, действовать и высказывать те же мнения, что и он, и сказал, что нужно пойти туда и потребовать диктатуры для императора.

Даву, не любивший ассамблеи, его мнения не разделял. Он сказал, что палаты будут только стеснять и парализовать правительство, что от них нужно спешно избавиться, отсрочив сессии или вовсе распустив; что такое право предоставлено монарху Дополнительным актом и нужно суметь им воспользоваться, дабы собрать средства для сражения и победы над неприятелем. Люсьен (принцы присутствовали на совете) энергично поддержал маршала. Он вернулся к брату после 20 марта и будто хотел вознаградить его своим нынешним усердием за былую оппозицию. Непокорность, выказанная им некогда, теперь служила ему, а то, что он никогда не носил короны, стало в глазах многих заслугой. Исполненный воспоминаний о 18 брюмера и склонный обойтись без палат, Люсьен высказался подобно Даву, но поддержки не встретил. Большинство в собраниях всегда расположено к умеренным решениям. И теперь большинство хоть и допускало необходимость своего рода диктатуры, но, казалось, полагало, что ее следует требовать в палатах, которые, вероятно, ее предоставят, и в любом случае следует попытаться.

Адмирал Декре, проницательный пессимист, сказал, что всё это чистые иллюзии, что палаты еще потерпели бы победившего Наполеона, но взбунтуются против Наполеона побежденного, что от них не получат того, чего попросят, а брать без спроса было бы весьма опасно. Не проронивший до сих пор ни слова Фуше, молчание которого могло сделаться уличающим, сказал какие-то слова, только чтобы что-то сказать, засвидетельствовал в отношении несчастий Наполеона скорбь, которой вовсе не чувствовал, а в отношении палат – доверие, которого вовсе не испытывал. Желая как-то согласовать свою тайную роль с ролью явной, он добавил, что следует остерегаться задевать палаты и давать им понять, что намерены обойтись без них, что подобные действия их возмутят, а, напротив, умело поведя дело, от них можно будет добиться необходимых ресурсов для спасения династии и страны.

Реньо де Сен-Жан д’Анжели, чистосердечно поверивший одурачившему его Фуше, счел долгом преданности зайти дальше всех присутствующих. Заявив о привязанности к Наполеону, доказывать которую ему не было нужды, он заговорил о состоянии палат и, в частности, об умонастроениях в палате представителей. По его словам, она всецело прониклась роковым убеждением, что державы коалиции ополчились только на Наполеона, а по удалении Наполеона остановятся и согласятся на короля Римского под регентством Марии Луизы. Реньо добавил, что это убеждение завоевало наилучшие умы, самые нерасположенные к Бурбонам, и что никакая мера, этому убеждению не отвечающая, не будет иметь шансов на успех. Невозможно было яснее указать, что единственным средством выйти из затруднения считается отречение Наполеона и попытка, пожертвовав им, спасти трон его сына и положение тех, кто связан с его фортуной.

Видя, что замысел Фуше проник в умы даже самых преданных ему людей, Наполеон, до сих пор сохранявший угрюмое молчание, внезапно очнулся и проговорил, устремив на Реньо пронзительный взгляд: «Объяснитесь! Говорите без утайки… Речь не о моей особе, которой я готов пожертвовать. Тремя днями ранее я сделал всё возможное, чтобы избавить вас от нее. Речь о спасении государства. Кто может сегодня спасти государство? Палата представителей или я? Разве Франция знает хотя бы одного из тех, кто заседает в появившейся вчера палате, где нет ни одного государственного деятеля, ни одного военного? Найдется ли в ней или в другом месте достаточно твердая рука, которая сможет удержать бразды правления? Франция знает только меня, придает значение только мне. Воссоединенная армия может быть еще весьма внушительна, и вы думаете, что она послушает кого-либо, кроме меня? И если я, как в Сен-Клу, выкину этих говорунов, армия будет мне рукоплескать, а Франция промолчит. Однако я об этом и не помышляю: я понимаю, что ныне другое время и другие обстоятельства. Но нельзя допустить, чтобы ложное представление о положении вещей разрушало единство, которое является нашим последним ресурсом. Если спасти государство могу только я, по этой же причине только я, без сомнения, и представляю очевидный предмет ненависти врага, что и позволяет думать, что мое удаление его удовлетворит.

Вам говорят, что он согласится на короля Римского при регентстве его матери. Это лживая басня, придуманная в Вене для нашего разобщения и распространяемая в Париже для того, чтобы нас погубить. Мне известно, что происходит в Вене, там ни за что не согласятся на мою жену и сына. Там хотят Бурбонов, и только Бурбонов, и это совершенно естественно. После моего удаления они двинутся на Париж, вступят в него и провозгласят Бурбонов. Вы этого хотите? Что до меня, я уже и не знаю… Быть может, лучше они, нежели то, что я вижу. Но хочет ли этого армия, хотят ли крестьяне, приобретатели национального имущества и все те, кто рукоплескал моему возвращению? Вы все, служители императорской семьи, вы готовы допустить возвращение торжествующей эмиграции? Лично мне ничего более не нужно; роль моя завершена, что бы ни случилось, даже диктатура продлила бы ее лишь на считанные дни.

Повторяю, речь не обо мне, а о Франции, Революции и ее приверженцах и о принципах, которые еще можно спасти при условии сплоченности и упорства. Полученный нами удар ужасен, но вовсе не смертелен. Армия, сражавшаяся 18 июня, разбежалась, но если Груши, которым неприятель, вероятно, пренебрег ради преследования разбитых войск, удалось спастись, беглецы воссоединятся вокруг него. Груши располагал 35 тысячами человек;

было бы неудивительно собрать столько же людей, растерянных ныне, но готовых по одному моему зову вновь сделаться теми, кто они есть, героическими солдатами. Это даст мне 70 тысяч человек. Рапп и Лекурб, отступая, подведут еще 40 тысяч солдат линейных войск или мобильных национальных гвардейцев, а тем временем Сюше и Брюн продолжат охранять Альпы. Так я получу более 100 тысяч солдат. Еще 10 тысяч вернутся из Вандеи.

В 1814 году у меня ни разу не было столько солдат, и я сражался по меньшей мере с таким же количеством врагов, как ныне. Блюхер и Веллингтон не располагают в настоящее время 120 тысячами человек, и я вполне мог бы заставить моих победителей заплатить за их недавнюю победу до того, как успеют подойти русские и австрийцы. Париж прикрыт от внезапного нападения федератами, сборными пунктами, Национальной гвардией и моряками, а по завершении строительства укреплений на левом берегу он будет и вовсе неприступен. Неужели я не смогу победить, маневрируя со 120 тысячами человек между Марной и Сеной перед неприступной столицей?

Да и Франция, со всей очевидностью, не оставит нас сражаться в одиночестве. За два месяца я набрал 180 тысяч элитных национальных гвардейцев, неужели я не найду теперь еще 100 тысяч? Неужели мне не дадут 100 тысяч конскриптов? За нашими спинами будут стоять тысячи добрых патриотов, готовых пополнять наши редеющие ряды, и несколько месяцев подобной борьбы быстро истощат терпение коалиции, которая ведет борьбу только из самолюбия, поскольку мы соблюдаем и Парижский, и Венский договоры. Что же нам нужно, чтобы избежать гибели? Единство, упорство и воля!»

Эти слова, основное содержание которых мы воспроизвели, проникнутые силой мысли и речи, присущей Наполеону, подняли моральный дух совета и подняли бы его и в других местах, если бы могли вылететь за стены Елисейского дворца. Но Наполеон не мог ни показаться палатам, ни заставить их себя выслушать; никто не мог представлять его там, и в ту минуту палаты были охвачены необычайным волнением. Члены палаты представителей, собравшиеся с утра, с лихорадочным нетерпением собирали последние известия, когда вдруг разнесся зловещий слух. Поговаривали, будто в Елисейском дворце обсуждается план ее роспуска, будто решение уже принято, а декрет, который ее поразит, будет объявлен в самое ближайшее время. Коварный слух пустил Фуше, воспользовавшись затянувшимся обсуждением в Елисейском дворце. Он сообщил об этом, в частности, Лафайету, самому убежденному и решительному из тех, кто считал, что ради спасения Франции следует расстаться с Наполеоном. Не посоветовавшись ни с кем из коллег и рассчитывая на всеобщее умонастроение, Лафайет попросил слова. Его личность, важность обстоятельств и предложение, которого все ожидали, обеспечили ему глубокое внимание. «Господа, впервые за долгие годы возвышая голос, который, несомненно, узнают старые друзья свободы, я чувствую себя призванным говорить с вами о том, что отечество в опасности, и только вы ныне в силах его спасти, – сказал он. – Распространились зловещие слухи;

к несчастью, они подтвердились. Настало время сплотиться под старым трехцветным знаменем 1789 года, знаменем свободы, равенства и общественного порядка. Именно его нам надлежит защитить от посягательств неприятеля и от внутренних покушений. Позвольте, господа, ветерану священной борьбы, всегда чуждому фракционного духа, представить вам несколько предварительных решений, необходимость которых, надеюсь, вы оцените». После этих слов, произнесенных с присущей ему простотой, Лафайет предложил объявить резолюцией из пяти пунктов, что отечество в опасности, обе палаты заседают непрерывно и тот, кто захочет их распустить или отсрочить их сессии, виновен в измене. Он добавил к этому предписание военному министру и министрам внешних сношений, внутренних дел и полиции немедленно отчитаться перед палатами о положении дел. Наконец, Лафайет предложил привести в боевую готовность по всей Империи Национальную гвардию.

Он спустился с трибуны при всеобщем волнении, происходившем не от расхождения мнений, а от единства. Принятие предложения означало неоднократное нарушение Дополнительного акта, который предоставлял право роспуска палат императору и позволял, конечно, обращаться к министрам с запросом по факту, но не давал права призывать их к ответу и отдавать им предписания. Предложение означало попросту переход на путь революции, но поскольку все чувствовали, что уже встали на него, нетрудно было продвинуться по нему еще дальше. Возражение о нарушении Дополнительного акта не прозвучало ни от кого, даже от бонапартистов. Один представитель высказал некоторые замечания о пункте касательно немедленной организации Национальной гвардии, который мог привести к мысли сделать Лафайета ее главнокомандующим. Ассамблея отвергла этот пункт и подавляющим большинством приняла остальные. Предложение решили передать в палату пэров, чтобы она приняла его, если сочтет уместным. Этот капитальный акт, начало революции, уже свершившейся в умах, встретил настоящее единодушие, ибо ассамблея, хоть и не хотела Бурбонов и искренне желала, чтобы императорскую династию представлял король Римский, прониклась идеей, что дело Наполеона нужно отделить от дела Франции, и считала, что обладает таким правом в отношении человека, который, по ее мнению, погубил Францию своим честолюбием.

В то время как палата представителей, столь внезапно приняв решение, в крайнем волнении ожидала ответа, акт был доставлен в палату пэров и в Елисейский дворец. В палате пэров он вызвал некоторое замешательство, но никаких мыслей о сопротивлении. Палату составляли люди, которые устали от революций, питали неприязнь ко всем правлениям, видели приход и уход и Наполеона, и Людовика XVIII, расхваливали и того и другого, не переставая их осуждать, отлично понимали, что оба заслужили свое падение, и потому решили, несмотря на затаившиеся в некоторых сердцах сожаления, не препятствовать приговору Провидения. Предложение палаты представителей было принято палатой пэров без возражений.

В Елисейском дворце дело обстояло (и не могло не обстоять) иначе. Копье, тайно подготовленное рукой Фуше, открыто пущенное рукой Лафайета, долетело до раненого, почти уснувшего, но не угасшего льва и заставило его встрепенуться. Стряхнув дремоту, из которой он на миг вышел лишь для того, чтобы ответить Реньо, Наполеон принялся быстро шагать по залу совета, как имел обыкновение делать в волнении. Охваченный презрением и гневом, он повторял, что перед лицом 500 тысяч неприятелей, надвигающихся на Францию, он – всё, а другие – ничто; что случившееся во Фландрии – лишь превратность войны, всегда исправимая; что важны только армия и он; что он пошлет несколько рот гвардии в наглую ассамблею и распустит ее; что армия будет ему рукоплескать, народ промолчит, и он установит диктатуру для всеобщего спасения.

Его слушали, не прерывая, затем безуспешно пытались успокоить, и тут прилетел второй удар – известие о принятии декрета палаты представителей палатой пэров. Незамедлительное и молчаливое присоединение ста с лишним пэров, которых он назначил двумя неделями ранее, поразило его, не открыв, впрочем, ничего нового о человеческом сердце, и вернуло к мысли, уже посетившей его вечером 18-го, о том, что вместе с мечом разбился и его скипетр. И тогда, взглянув на Реньо менее сурово, Наполеон сказал необычайные слова: «Быть может, Реньо прав, что хочет заставить меня отречься. (Реньо не произносил слова «отречение», именно Наполеон, с присущей ему быстротой ума, назвал вещи своими именами.) Что ж, если нужно, я отрекусь. Речь не обо мне, а о Франции; я сопротивляюсь не ради себя, но ради нее. Если же она более во мне не нуждается, я отрекусь». Едва вылетев, слово поразило всех присутствующих, огорчив троих или четверых, очаровав семерых или восьмерых, исполнив тайной радости Фуше и успокоив сердце Реньо, который не намеревался предавать своего повелителя, покидая его. Перелетая из уст в уста, слово облегчало всем и каждому дезертирство, и без того совершавшееся без труда.

Наполеон был готов уступить участок тем, кто, отвергая Бурбонов, делал между тем всё необходимое, чтобы их вернуть, но был и задет употребленными по отношению к нему вызывающими формами и запретил министрам повиноваться требованиям ассамблеи. «Пусть делают что хотят, – сказал он, – но если они доведут меня своими мятежными мерами до крайности, я возьму несколько рот ветеранов и скину их в Сену».

Люсьен считал, что нельзя колебаться; он заявлял, что чем больше проходит времени, тем больше смелости набирается ассамблея, и что лучше всего незамедлительно использовать конституционное право короны для ее роспуска. Наполеон, казалось, утратил решительность. Однако он не изменился, его слабость в ту минуту происходила от прозорливости. Он был готов сдаться, понимая, что всё потеряно не в военном, а в политическом отношении, но продолжала сопротивляться самая его природа. Он казался колеблющимся, каким никогда не был, ибо в нем происходила последняя борьба между прозорливостью и характером. «Решайтесь!» – сказал ему Люсьен. «Увы, – отвечал Наполеон, – я слишком на многое решался!» То были примечательные слова, делавшие честь его разуму.

Беседуя с Люсьеном, Наполеон вышел в сад Елисейского дворца. Он взволнованно доказывал брату, как мало шансов на успех у государственного переворота, который предлагают ему совершить. «В такого рода предприятиях, – сказал он, – всегда следует учитывать текущие умонастроения. Ведь 18 брюмера, о котором вы мне беспрестанно напоминаете, ассамблеи были не в фаворе, ибо их упрекали в десятилетних бедствиях, а люди действия и я, слывший главным из них, пользовались всеобщим расположением. Всё общество было за меня и против Совета пятисот. Ныне умы обращены в противоположную сторону. Ими владеет мысль, что только из-за меня и происходит война, а в ассамблее они видят узду для моих амбиций и деспотизма. Амбиций у меня больше нет, а деспотизм… да где ж я его возьму? Но такова уж обеспокоенность умов. Думаю, я мог бы скинуть представителей в Сену, хоть и с риском встретить более сильное, нежели вы полагаете, сопротивление Национальной гвардии. Но представители побегут в провинции и возмутят их против меня, говоря, что я попрал национальное представительство ради собственной выгоды и смертельной схватки с Европой, которая в случае моего удаления готова вернуть Франции мир. Допустим, они не отнимут у меня всю страну, но они разделят ее. Я сохраню только тех, кого называют сторонниками насилия, и буду выглядеть императором якобинцев, борющимся за корону против Европы и всех порядочных людей. Такая роль малопочтенна и невозможна, ибо страна может выстоять, будучи сплочена под моим командованием; будучи разобщена, она будет неспособна к сопротивлению».

В ту минуту улицу Мариньи заполняла многочисленная толпа, привлеченная роковым известием о поражении при Ватерлоо. Естественно, тут находились люди наиболее воодушевленные, те, что бросились записываться в федераты и, не будучи анархистами, обладали всеми их внешними признаками. То были люди из народа, из бывших военных, которые вовсе не думали устраивать беспорядки, но которых воспламеняла мысль о новом появлении неприятеля в Париже. Ограда, отделявшая сад Елисейского дворца от улицы Мариньи, была тогда гораздо ниже, чем теперь, и толпу отделяло от Наполеона ничтожное препятствие. Заметив его, она разразилась неистовыми криками «Да здравствует Император!». Подходя к садовой ограде, многие протягивали к нему руки и просили повести их на неприятеля.

Наполеон приветствовал людей движением руки и печальным любящим взглядом, затем сделал знак успокоиться и продолжил прогулку с Люсьеном, который почерпнул в этой сцене новый довод в пользу своего мнения. «Вы были бы правы, если бы Франция была единодушна, как собравшиеся здесь люди, – сказал Наполеон брату, – но дело обстоит иначе. Восставшие против моей власти члены палат, которые через два часа, быть может, потребуют моего низложения, очевидно, отвечают пожеланиям некоторого количества людей во всей Франции. Они представляют тех, кто верит, что ссора с Европой разгорелась только из-за меня, и таких людей много, достаточно много, чтобы разобщенность была глубокой. А без сплоченности нельзя сделать ничего». Слова эти были исполнены смысла, и нужен был весьма проницательный взгляд, чтобы различить его сквозь густую пелену личной заинтересованности. Но кто виноват, что Франция упорно хотела видеть в конфликте только поединок честолюбия Наполеона с Европой и не хотела более подвергать себя опасности ради одного человека? Она ошибалась, конечно, ибо, позволив ему вернуться, должна была поддерживать борьбу вместе с ним и избавиться от него позднее, как сказал Сийес. Но в этом мире ошибки одних порождают ошибки других, и гибель приходит в результате к тем и к другим.

Пока теряли время в неизбежных рассуждениях и перерыв в событиях, как это случается всегда, заполняли бесполезными разговорами, ассамблея, с нетерпением ожидавшая ответа на свое послание, волнуемая горделивым желанием добиться повиновения и страхом подвергнуться насилию, изливалась в пустых и вызывающих речах. Думали тотчас назначить командующего Парижской национальной гвардией, что было противозаконным притязанием, ибо назначать его имел право только император, и в то время вторым командующим гвардии был генерал Дюронель, ибо первым был сам Наполеон. Однако предложение не имело успеха. Затруднительно было тотчас завладеть исполнительной властью, когда монарх, ее законный носитель, пребывал в Елисейском дворце, хотя и побежденный, но всё еще значительный. Предложение помешали принять и заслуги Дюронеля, и нежелание назначать Лафайета, не устраивавшего ни революционеров, ни бонапартистов, ни многих умеренных. Палата ограничилась требованием к нынешнему обладателю должности следить за безопасностью ассамблеи.

Тем временем представители, по-прежнему жаждавшие добиться ответа, пригрозили послать министрам уже не приглашение, а приказ, и многие друзья императорской династии пришли в Елисейский дворец сказать, что если министры не явятся в палаты, будет провозглашено низложение Наполеона. Реньо и Маре торопили императора с принятием решения, и он, казалось, уступил их совету согласиться до некоторой степени с пожеланиями палаты представителей. Однако прежде чем отправлять министров, следовало решить, что они будут говорить, а об этом до сих пор никто не задумывался, ибо обсуждалась лишь возможность или невозможность роспуска палаты. Требовалось еще несколько минут, а поскольку нетерпение представителей достигло предела, Наполеон с отвращением, почти с презрением, согласился, чтобы Реньо отправился в ассамблею и объявил, что императорское послание прибудет через несколько минут.

Ассамблея со жгучим, ребяческим любопытством выслушала Реньо и была удовлетворена, узнав, что ее недавнее решение не сочли посягательством, а потерянное время ушло на подготовку не сопротивления, а выражения почтительности к ее воле. Представители несколько успокоились, показав, тем не менее, своим волнением, что терпение их будет недолгим. Сообщники Фуше, сделавшиеся помощниками Реньо, притом что последний не подозревал об интриге, орудием которой служил, сказали ему, что умы прошли долгий путь и теперь речь идет уже не о расхождениях, а хотят просто-напросто отречения; что Наполеону оставят честь самому сложить скипетр, но если он не сложит его незамедлительно, то таковой у него отберут. Напрасно Реньо пытался всех успокоить. Будучи по-прежнему предан Империи, он готов был расстаться с отцом ради спасения сына и не желал низложения, удалявшего одновременно и отца, и сына, то есть династию. Всё же Реньо обещали подождать, но при условии верного и скорейшего отречения.

Он вернулся в Елисейский дворец, где наконец приняли решение направить в палаты послание с целью известить о постигшей армию неудаче, обрисовать ее действительные масштабы, заявить, что ресурсы еще остались, и предложить комиссию для их изыскания сообща с правительством. Министр внутренних дел Карно должен был доставить послание в палату пэров, Люсьен и остальные министры – в палату представителей. Император, согласно Дополнительному акту, имел право назначать в палаты своих представителей и именно в таком качестве выбрал Люсьена. Наполеон ни на что не надеялся и даже ничего более не желал, но хотел, чтобы преданный и умеющий говорить ярко человек мог ответить на возможные оскорбления в его адрес, и был не прочь показать своим министрам, что недоволен их рвением в данных обстоятельствах. Из их числа он исключал Карно, в отношении которого Фуше возбудил подозрения, объявив его одураченным Наполеоном, и Коленкура, от которого прок мог быть только на конгрессе или на поле битвы.

Сначала послание доставили в палату пэров, которая выслушала его в молчании, выжидая, как выскажется другая палата. В шесть часов вечера, когда уже было невозможно сдержать нетерпение представителей, послание доставили во дворец второй палаты. Когда об императорском послании объявили, ассамблея была столь возбуждена, что пришлось потратить немало усилий, чтобы добиться спокойствия, тишины и способности слушать. Поскольку столь нетерпеливо ожидавшееся сообщение давало повод к обсуждению, заседание решили сделать тайным.

В семь часов, когда из зала заседаний вывели публику, Люсьен поднялся на трибуну. Заявив, что он является представителем императора, принц изложил содержание императорского послания. «Франция потерпела, несомненно, великое, но далеко не непоправимое поражение. При единстве властей и упорстве она еще сможет противостоять неприятелю, ибо у нее остались обширные ресурсы. Император желает изыскать и употребить эти ресурсы сообща с представителями страны и просит содействия пятерых членов от каждой палаты для поисков средств спасения и их незамедлительного использования».

Принц встретил неплохой прием. Он умел держаться на трибуне; кроме того, как мы уже заметили, он никогда не был королем и не являл собой пример чрезмерных амбиций, погубивших Францию. По этим причинам Люсьена выслушали благожелательно. Однако он не сообщил ничего нового, ибо все уже знали, что после того как армия проявила мужество и завоевала победу в Линьи, она проявила мужество и потерпела поражение в Мон-Сен-Жане; знали, что ресурсы еще остались и что правительство хочет их изыскать и применить сообща с палатами. Но ничто в послании не отвечало занимавшей в ту минуту всех мысли об отречении, то есть об удалении человека, которого считали единственной причиной войны, об удалении, после которого члены коалиции остановятся и согласятся признать его сына. Если бы он продолжал одерживать победы, то они компенсировали бы ненависть, которую он внушал Европе, но победы прекратились, и осталась только ненависть. Никто не задумывался о том, что сопротивление возможно только с Наполеоном, что без него неминуемо придется сдаться и принять Бурбонов; все хотели безотлагательных мер и считали, что удаление Наполеона удалит и опасность и тем самым предоставит самое надежное средство восстановить мир.

Слова решительно попросил Жэ, побуждаемый Фуше и достойный лучшего вдохновителя. При виде него воцарилась тишина, ибо все знали, что он намерен предложить, и желали успеха его предложению. Обратившись к министрам, Жэ задал им два вопроса, сколь прямых, столь и затруднительных. Он попросил их ответить, положа руку на сердце, во-первых, считают ли они, что Франция действительно сможет противостоять европейским армиям, даже выказав величайшую доблесть, и потому не является ли необходимым мир, и, во-вторых, не делает ли мир невозможным само присутствие Наполеона во главе правительства.

Произнеся эти слова, Жэ сделал паузу и пристально посмотрел на министров, ожидая ответа. Ассамблея тоже принялась смотреть на них, как и он, будто требуя немедленного отклика. Министры хранили молчание, но для одного из них таковое вскоре сделалось невозможным, ибо именно благодаря его коварным внушениям все стали думать, что после удаления Наполеона Европа остановится и примет его сына. Взгляды сделались столь вопрошающими, что Фуше не мог более молчать. Донеся до трибуны свою бледную лживую физиономию, он сказал, что министрам нечего добавить, ибо мнение правительства уже приведено в императорском послании. Его смехотворно уклончивый ответ никого не удовлетворил и только доказывал, что Жэ, одураченный Фуше, не был его сообщником.

Недовольный двусмысленным ответом, Жэ продолжил свою речь и нарисовал тревожную и, к сожалению, правдивую картину. Сначала он говорил о положении внутри страны и показал, что Наполеон постепенно настроил против себя все партии: и роялистов, которые были его главными врагами, и либералов, которых он вынудил сделаться таковыми своим нестерпимым деспотизмом. Говоря о надеждах 20 марта, разрушенных впоследствии Дополнительным актом, он выразил предубеждение того времени, заявив, что Наполеон потерял доверие друзей свободы, а доверия роялистов никогда не имел и потому не сможет более сплотить вокруг себя Францию и направить ее энергию против врага. Перейдя к внешнему положению, Жэ начертал картину страстей, возбуждаемых Наполеоном в Европе; процитировал манифесты союзников, провозглашавшие, что они воюют не с Францией, а с ним; указал, что если он будет более удачлив, чем 18 июня, неумолимая Европа будет беспрестанно возобновлять усилия; что армия покроет себя новой славой, но в конце концов погибнет; и, наконец, спросил, не является ли прямым долгом Наполеона в положении, когда Франция из-за него разделена, а Европа объединилась, добровольное удаление, а долгом палат – принятие и даже требование такового удаления. Не обладая ни жаром, ни повадками настоящего оратора, но поощряемый всеобщим одобрением, Жэ возвысился до настоящего красноречия. Он сказал, что взывает к гению и патриотическим чувствам Наполеона, дабы тот вытащил Францию из бездны, в которую она падает. Обращаясь к Люсьену и поручая ему быть в некотором роде выразителем чувств сокрушенной Франции, он воскликнул: «Именно вы, принц, известный своей независимостью и бескорыстием, не поддавшийся обаянию власти, должны просветить вашего славного брата, дать ему понять, что ни одна из тысяч его побед, бессмертный блеск которых не затмило недавнее поражение, не будет столь славна, как та, что он одержит над собой, сложив перед ассамблеей скипетр, который она предпочитает принять, нежели вырвать из его рук, чтобы передать его сыну и предотвратить бедствия второго вторжения, во сто крат более гибельного, чем первое».

Положение возвысило ум и характер оратора, который оказал на аудиторию такое воздействие, какого не оказывал и не должен был оказать никогда в жизни, хотя не переставал вызывать прочное уважение. Люсьен ответил ему тотчас же. Он был не менее красноречив, ибо его также поддерживала опасность положения, а кроме того, сострадание к брату и талант. Опасное положение возвышает ораторов, заставляя их отметать второстепенные соображения и ограничиваться соображениями правдивыми и фундаментальными. В ассамблее собрались только революционеры и либералы, ни за что не хотевшие возвращения Бурбонов и имевшие слабость поверить, что смогут обороняться и вести переговоры с врагом без Наполеона. Им можно было привести могучие возражения. Люсьен их нашел и ими воспользовался. Прежде всего он постарался обрисовать положение отлично от Жэ и показать, что тот весьма преувеличил зло как внутри страны, так и снаружи. Взяв на вооружение подробности, предоставленные императором, он рассказал, что Северная армия хоть и разбита, но вовсе не уничтожена; что можно собрать не менее 30 тысяч солдат, сражавшихся в Мон-Сен-Жане, и, вероятно, весь корпус Груши, что обеспечит армию более чем в 60 тысяч человек, превосходящую качеством все армии неприятеля; что генералы Рапп, Лекурб и Ламарк смогут довести ее численность до 100 тысяч человек; что за спиной такой армии Париж, прикрытый укреплениями, вооруженный шестьюстами орудиями и обороняемый более чем 60 тысячами солдат, моряков, федератов и национальных гвардейцев, будет неприступен; что в таком положении останется время для создания новых ресурсов; что конскрипция 1815 года и всеобщая мобилизация элитных национальных гвардейцев предоставят не менее двухсот – трехсот тысяч человек;

что подобные ресурсы в руках такого полководца, как Наполеон, позволяют не впадать в отчаяние и не терпеть условий, навязываемых наглыми победителями; что внешнее положение не столь опасно, как пытаются его представить, а внутренние угрозы преувеличены еще более;

что Франция единодушно отвергает правление эмигрантов, за которое выступает лишь спесивое, но неопасное меньшинство; что все, за исключением этих немногих сторонников эмиграции, в душе хотят одного – национальной независимости и конституционной свободы при государе, которого Франция с такой радостью встретила 20 марта; что некоторые недоразумения могут разделять нацию, но именно ассамблее надлежит добиться их прекращения, сплотившись вокруг человека, который ее созвал и который один способен противостоять неприятелю; что стоит ей высказаться, за ней последует вся страна; что удаление Наполеона ради усмирения ненависти неприятеля есть смехотворная и пагубная иллюзия;

что подобные речи неприятель вел и в 1814 году, и Сенат на них поддался, а после удаления Наполеона были восстановлены Бурбоны и Франция лишилась крепостей, военного снаряжения и границ; что обещание остановиться после удаления Наполеона есть военная хитрость, задуманная, чтобы разлучить нацию с ее вождем; что неприятель может к ней прибегнуть, но поддаться на его уловки – значит предать себя осмеянию потомков и современников.

Развивая самую щекотливую часть вопроса, Люсьен сказал: «Подумайте, мои дорогие сограждане, и о достоинстве Франции! Что скажет о ней цивилизованный мир, что скажет потомство, если она, с восторгом встретив Наполеона 20 марта, провозгласив его героем-освободителем, торжественно принеся ему новую присягу на Майском поле, по истечении двадцати пяти дней из-за одного проигранного сражения и угроз неприятеля объявит его единственной причиной своих невзгод и прогонит с трона, на который столь недавно позвала? Не навлечете ли вы на Францию суровый упрек в непостоянстве и легкомыслии, если она в эту минуту оставит Наполеона?»

Это верное соображение, только подчеркивающее бедственность положения, заставило ассамблею содрогнуться и тотчас вызвало сокрушительное возражение, ибо когда в ассамблеях затрагиваются некоторые истины, скрытые в сердцах, достаточно одного слова, чтобы они выплеснулись наружу. Встав напротив Люсьена и неумолимо прервав его, Лафайет сказал холодным, но разящим, как сталь, тоном: «Вы клевещете на нацию, принц. Потомство обвинит Францию не в том, что она покинула Наполеона, но в том, что она слишком долго за ним шла. Она шла за ним по полям Италии, по обжигающим пескам Египта, по пожирающим полям Испании, по огромным равнинам Германии, по ледяным пустыням России. Шестьсот тысяч французов полегли на берегах Эбро и Тахо; а можете ли вы нам сказать, сколько их полегло на берегах Дуная, Эльбы, Немана и Москвы-реки? Будь нация менее постоянна, она спасла бы два миллиона своих сыновей, спасла бы вашего брата, вашу семью и всех нас от пропасти, в которую мы сегодня скатились, не зная, сумеем ли из нее выбраться».

Слова Лафайета пали на Люсьена, совершенно неповинного в ошибках, которые перечисляли, как приговор потомства его брату и лишили продолжение речи всякой силы. Однако ему удалось несколько умерить пыл ассамблеи. После Жэ и Люсьена выступили еще несколько ораторов. Продолжив дискуссию, они невольно смягчили ее первоначальную резкость. Ассамблея могла только дать понять Наполеону, что желает его добровольного отречения. Провозглашение его низложения стало бы избиением поверженного, на что в ту минуту никто не был способен. Правительство требовало, чтобы палаты назначили две комиссии для совместного изыскания средств спасения. Эти комиссии в ходе переговоров вполне могли пристойным образом добиться того, к чему прямое вмешательство ассамблеи привело бы с потерей достоинства для нее и для Наполеона. Все это понимали и почти единодушно согласились на предложенную меру.

Палата представителей выбрала в комиссию свое бюро, состоявшее из председателя Ланжюине и его заместителей Фложерга, Лафайета, Дюпона де л’Эра и Гренье. Палата пэров направила в комиссию своего председателя, великого канцлера Камбасереса, а также Буасси д’Англа, Тибодо, Друо, Андреосси и Дежана. Комиссиям предстояло собраться с министрами во дворце Тюильри, в зале заседаний Государственного совета. Заседание было назначено на вечер, чтобы окончательное решение палатам могли представить уже наутро.

Тем временем посетители появлялись в Елисейском дворце один за другим. Вернувшиеся во дворец Савари, Лавалетт, Бенжамен Констан и принц Люсьен рассказали Наполеону об умонастроениях палат. Люсьен повторил, что уже нет времени предаваться обсуждениям, а нужно выбирать между переворотом и немедленным отречением, дабы предотвратить оскорбительную резолюцию палаты. Так оно и было, и Наполеон это понимал. Подумав о том, как невеликодушно с ним обращаются и о об оставшихся у него средствах установить диктатуру, если он призовет федератов, не перестававших толпиться под его окнами с патриотическими и отчаянными криками, Наполеон вышел из себя, но после краткой гневной вспышки успокоился и дал понять, что отречется. Тем не менее он не преминул отыграться на тех, кто считал, что спасется, принеся его в жертву: заговорил о них с присущим ему пламенным сарказмом. «Бросьте этих людей, – сказал ему Савари фамильярно. – Одни потеряли голову, другие попались в сети Фуше. Поскольку они не понимают, что только вы еще можете их спасти, предоставьте их самим себе, и пусть они получат свое. Через неделю подойдут иностранцы, одних расстреляют, других вышлют, вернут им Бурбонов, которых они заслужили, и положат конец этой жалкой комедии. Вы же, сир, отправляйтесь с несколькими верными служителями в Америку и насладитесь отдыхом, в котором и вы, и все мы так нуждаемся».

Лавалетт дал Наполеону такой же совет, но в выражениях торжественных и печальных. Наполеон принял слова друзей благосклонно и не скрыл, что в глубине души думает так же и поступит соответственно. Весьма продолжительную беседу иного рода он имел с Бенжаменом Констаном. С ним он рассмотрел вопрос об отречении с точки зрения более возвышенной, как если бы вовсе не был заинтересован в этом вопросе. Было очевидно, что более всего Наполеона удручала новая победа Европы. Ведь если остались еще шансы разбить армии коалиции или хотя бы принудить их к переговорам и так удалить Бурбонов, то капитуляция будет заблуждением, глупостью и слабостью и суд истинных политиков однажды осудит его за то, что он слишком легко сдался. Но более всего Наполеона занимал вопрос, допустимо ли вручать меч Веллингтону и Блюхеру, когда осталось еще столько ресурсов против внешних врагов, и он спрашивал себя, не глупец ли он или трус, если не делает всего необходимого, чтобы избежать этой жестокой крайности. Об этом, умно и хладнокровно, Наполеон и беседовал с Констаном, повторив, что Франция и армия желают знать только его; что если он захочет разогнать представителей, ему достаточно произнести только слово, но тогда придется возглавить крикунов, собравшихся под его окнами, бросить их на порядочных людей, сделаться революционным императором и, имея за спиной Францию, связанную по рукам и ногам, разгромить коалиционную Европу, а такая роль ему глубоко отвратительна. Он закончил словами о том, что ему хотелось бы продолжить отчаянную борьбу с Европой во главе единой Франции, но он не может бороться при разобщенной Франции, следующей за ним по принуждению, и при таком положении предпочитает перевести дух и жить как плантатор в девственных лесах Америки.

Пока в Елисейском дворце рассуждали, комиссии палат отправились во дворец Тюильри и собрались с министрами в зале Государственного совета. Камбасерес открыл заседание и уточнил предмет обсуждения. Поначалу все сдерживались, но пылким умам, а таких хватало в обеих комиссиях, не терпелось поднять главный и единственный вопрос дня, вопрос об отречении. Они начали с заявлений о преданности общественному благу и даже хотели принять принцип готовности на любые жертвы, кроме национальной свободы и целостности территории. Это заявление, сформулированное как официальное предложение и поставленное на голосование, было нелепостью или лукавством, ибо неявно предрешало то, о чем не осмеливались сказать открыто, то есть низложение. Предложение было принято только в качестве общей декларации преданности общественному благу.

Затем перешли к обзору оставшихся ресурсов при почти безнадежном положении государственных дел. Говорили об армии, финансах и средствах поддержания порядка в Империи посредством подавления враждебных партий. Прежде всего занялись вопросом немедленного набора армии, призывом 1815 года. Никто не возражал против этой меры, которая должна была обеспечить более ста тысяч человек, частично уже служивших. Затем перешли к финансам и решили выпустить ренты, способные тотчас дать 30–40 миллионов. Наконец дошли до вопроса о законе, который вооружит исполнительную власть против враждебных партий, и это собрание людей, в большинстве своем связанных с делом свободы, не выдвинуло против него ни одного возражения. Согласились на всё, лишь бы поскорее подойти к единственной мере, которая всех интересовала, – к отречению.

Позаботившись о средствах поддержания войны, сказали, что нужно подумать и о средствах заключения мира, что второй предмет крайне важен, ибо победа в войне слишком сомнительна, чтобы не думать о ее скорейшем окончании. Однако этот вопрос как раз и содержал тот, который всем не терпелось поднять. Лафайет, самый решительный в преследовании желанной цели, спросил, не доказано ли еще, что всякий мир и переговоры невозможны, пока правительство возглавляет Наполеон.

Вопрос, заданный министрам Наполеона и комиссиям, некоторые члены которых были преданы императорской династии, возбудил ропот. Министры отвечали, что если бы они считали слова Лафайета верными, то заявили бы об этом императору и сделали это предметом особого предложения на текущем заседании. Лафайет возразил, что принимает подобную постановку вопроса, и поскольку они сделали бы предложение, если бы сочли его полезным, он делает его теперь, считая необходимым. И он потребовал, чтобы каждый лично подтвердил, что присутствие Наполеона во главе правительства делает мир невозможным, продолжение войны неизбежным, а спасение государства столь же проблематичным, как и победу в войне. Это значило провозгласить низложение, чего не хотел никто, хотя все желали отречения. Председатель собрания Камбасерес заявил, что не поставит вопрос на голосование. Предложение Лафайета отклонили, но согласились, что, продолжая сражаться, следует начинать переговоры и для переговоров нужно найти форму, которая позволит восстановить дипломатические отношения с европейскими державами, поскольку те до сих пор отказываются не только отвечать на сообщения императорского правительства, но даже их принимать.

С этой целью задумали послать в лагерь союзников комиссию переговорщиков не от имени Наполеона, а от имени палат. Потребовалась бы крайняя несговорчивость, чтобы не удовлетвориться таким предложением, означавшим неявное отречение Наполеона, ибо важнейшая функция исполнительной власти – ведение переговоров с иностранными державами – будет осуществляться без него и помимо него. Это даже было явным нарушением закона, но последние решения палат уже вышли за рамки законности, и более не стоило труда осторожничать.

Предложение приняли. Договорились, что о принятых на заседании мерах министры доложат императору, а докладчики, выбранные комиссиями, – палатам. Генералу Гренье, выдающемуся офицеру Республики, мудрому и бескорыстному человеку, поручили сделать доклад палате представителей. И поскольку принятые предложения не вполне отвечали нетерпению умов, министры и особенно Реньо просили генерала и его коллег набраться терпения еще на несколько часов, пообещав, что не успеет он зачитать доклад, как прибудет императорское послание и удовлетворит пожелания большинства, усматривавшего спасение государства в отречении Наполеона.

Заседание заняло почти всю ночь. День в Елисейском дворце начался рано, и 22-го утром многие прибежали к Наполеону с советами, чего никто не позволил бы себе прежде, особенно по подобному предмету. Принесение императора в жертву было предрешено, ибо после ночного заседания ситуация не могла не измениться. Как допустить, в самом деле, ведение переговоров с врагом без Наполеона и помимо него? Это было бы подлинным бесчестьем, и если Наполеон не хотел этого терпеть, ему оставалось только разогнать ассамблею, опираясь на чернь, и попытаться бороться с объединенной Европой, имея за спиной разделенную Францию. А на этот счет он, как мы знаем, решение уже принял. Однако еще сопротивлялась его природа: Наполеон не желал выходить из игры, которая не казалась безоговорочно проигранной. Ему непросто было и сойти с трона, ибо это значило попасть в тесное узилище; непросто было и отказаться от борьбы, которая, согласно его военному чутью, предоставляла еще много шансов.

Но перед очевидностью разобщения, верного, пока он здесь, и вероятного даже после того, как его не будет, Наполеон готов был сдаться, однако негодовал, когда его торопили, почти не оставляя времени на размышление. На агонию этой могучей воли было мучительно и больно смотреть. Наполеон был то спокоен, мягок и ироничен, то раздражался от одного неосторожного слова. Он благосклонно принимал советы тех, кто, как Савари, Лавалетт и Маре, говорил, что нужно оставить людей, не заслуживающих спасения, и удалиться в ореоле неувядаемой славы на свободные просторы американского континента, дабы окончить дни в глубоком покое. Но те же советы он принимал неблагосклонно от тех, кто, казалось, надеялся что-то получить от его жертвы для себя или для общественного блага. Последних он считал одураченными Фуше или их собственной корыстью. Так, он оказал дурной прием Реньо и некоторым другим, приходившим беседовать с ним на тему, на которую в эти печальные минуты говорили все.

Мучительные сомнения в Елисейском дворце заполнили часть утра. Тем временем из армии прибыли известия, менее огорчительные, нежели те, что Наполеон и его офицеры привезли из Лаона. Считавшийся прежде погибшим Груши вернулся через Рокруа целым и невредимым и привел более 30 тысяч человек, исполненных пыла, вокруг которых могли воссоединиться остатки армии Ватерлоо. Остатки, подходившие в Лаон со всех сторон, представляли уже около 20 тысяч человек, а к тому времени, когда их вооружат и снабдят артиллерией, должны были дойти до 30–40 тысяч. Так что в самом скором времени нетрудно было получить армию в 60 тысяч человек, усилить ее сборными пунктами, федератами, войсками западных провинций и собрать для прикрытия Парижа не менее 100 тысяч человек. Военного министра без промедления отправили в палату представителей, чтобы выяснить, не наведут ли ее подобные известия на полезные размышления и не породят ли они желания сохранить этим 100 тысячам прежнего главнокомандующего.

Ассамблея заседала с девяти часов утра, снедаемая нетерпением, еще более жгучим, чем в предыдущие дни. Доклад генерала Гренье хотели отложить, дабы выиграть время, но ассамблею не интересовали второстепенные предметы, которыми пытались подменить основной предмет ее озабоченности. Пришлось удовлетворить ее нетерпение. В десять часов утра Гренье взошел на трибуну и добился тишины, в которой отказывали другим ораторам. Он коротко перечислил меры, принятые ночью во дворце Тюильри, и закончил более подробным изложением главной меры, состоявшей в отправке в лагерь союзников переговорщиков для ведения переговоров от имени палат. Это означало по меньшей мере половину отречения и уверенность в получении второй половины в ближайшее время.

Несмотря на это, разочарование, нетерпение и даже гнев показались на всех лицах и вспыхнули в невнятном ропоте. Докладчик, непривычный к такого рода волнениям, бормотал какие-то слова, прося соблаговолить подождать еще некоторое время, ибо министры, сказал он, позволили ему надеяться, что доклад вскоре будет дополнен императорским посланием. Его слова не удовлетворили взволнованных людей, и толпы ораторов устремились к трибуне, торопясь внести предложения, которым назначалось ускорить наступление желаемого события. Но поскольку к трибуне выходили лица не важные и не достойные того, чтобы их выслушали, ассамблея не оказывала им внимания, и они бессмысленно сменяли друг друга среди невыразимого беспорядка.

Вдруг Фуше шепнули, что жертва защищается и нужно совершить над ней насилие, чтобы самим не сделаться ее жертвами, ибо армия, осведомленная о происходящем, готова пойти на крайности, чтобы продлить правление Наполеона; а кроме того, пришли известия о Груши, который спасся и движется на Лаон с 60 тысячами человек. Перспектива заполучить подобные ресурсы вполне могла вернуть Наполеону решимость, которая, казалось, его покинула, и нельзя было терять времени. Рассказ вскоре подтвердился докладом военного министра. Нетерпение, с которым его слушали, соответствовало серьезности предмета, о котором он говорил. Однако, выслушав его, мнения вовсе не переменили, а еще больше утвердились в прежнем. Когда люди страстно хотят чего-то, их подталкивает к желанной цели всё, даже то, что должно от нее отвратить. Одни заявляли, что 60 тысяч человек сделаются для Наполеона предлогом удержать власть и при необходимости он использует их против ассамблеи; другие говорили, что нужно поспешить воспользоваться ими для переговоров о мире без участия человека, делавшего мир невозможным. Возбуждая себя таким образом, дошли, наконец, до предложения о низложении, и вскоре мысль о его провозглашении завладела всеми.

Между тем один из представителей, генерал Солиньяк, уже довольно давно попавший к Наполеону в немилость, человек беспорядочного, но великодушного ума, остановил ассамблею, заявив, что тот, над кем хотят совершить подобное насилие, правил пятнадцать лет, совсем недавно принял новую присягу Франции в верности и двадцать лет командовал французскими армиями с несравненной славой; что он заслуживает уважения, а предоставление лишнего часа на то, чтобы он сам сложил скипетр, который намереваются у него вырвать силой, вовсе не чрезмерное требование. «Дадим один час, дадим!» – отвечали сотни голосов. Своего рода стыдливость охватила вдруг ассамблею, которая всё же желала сохранения императорской династии, и представители предоставили Наполеону часовую отсрочку. Человеку, который владел миром, а тремя месяцами ранее был встречен с таким воодушевлением, дали на отречение один час! Печальный и ужасный урок для безмерного честолюбия.

Солиньяк тотчас побежал в Елисейский дворец, хотя давно уже не показывался Наполеону. Вид могущественного императора, некогда столь грозного, а ныне впавшего в бездну несчастья, глубоко тронул генерала. Наполеон, весьма неблагосклонно встречавший самых обласканных своих служителей, приветливо встретил служителя опального, который просил и получил для него час отсрочки. Он ласково сказал генералу, что напрасно так раздражаются, что отречение готово и он его подпишет. Затем, выйдя с Солиньяком в сад, где их появление вызвало в толпе новые крики «Да здравствует Император!», Наполеон дал ему понять, какими силами мог бы воспользоваться, если бы захотел. Он спросил, верит ли его собеседник, что шумливая ассамблея, откуда он пришел и куда вернется, может породить правительство и оказать серьезное сопротивление врагу, и не означает ли отречение, которого требуют от Наполеона, немедленного возвращения Бурбонов в сопровождении пятисот тысяч иностранных штыков. Трудно было с этим не согласиться. Солиньяк согласился, взял Наполеона за руки, оросив их слезами, и император, растроганный волнением храброго воина и довольный тем, что доказал ему непоследовательность тех, кто требует его отречения, отослал его, пожав руки и пообещав незамедлительно отправить императорское послание во дворец представителей. Он взял перо, дабы лично набросать текст акта, не желая никому оставлять заботу его составления, и был прав, ибо он один умел находить достаточно величественные слова для подобных обстоятельств.

Вернувшись в кабинет, где собрались его братья и министры, Наполеон уже набросал первые слова на бумаге, когда Люсьен, Жозеф и Реньо сказали ему, что отречению нужно поставить особое условие – условие о передаче короны его сыну. Тогда Наполеон бросил на Реньо взгляд, в котором читалось самое горькое презрение к торжествующей политике Фуше. «Мой сын! Мой сын!.. – повторил он несколько раз. – Какая химера! Нет, я отрекаюсь не в пользу сына, а в пользу Бурбонов… они хотя бы не являются узниками Вены!» После этих слов, достойных его гения, Наполеон начертал следующее заявление:

«Французы!

Начиная войну за сохранение национальной независимости, я рассчитывал на объединение всех наших усилий, всех наших воль и на содействие всех государственных властей; у меня были основания надеяться на победу, и я пренебрег декларациями держав против меня.

Обстоятельства переменились. Я приношу себя в жертву ненависти врагов Франции. Да будут искренни их заявления о том, что ненавидят они только меня! Моя политическая жизнь окончена, и я провозглашаю Императором Французов Наполеоном II моего сына.

Действующие министры временно сформируют совет правительства. Моя заинтересованность в сыне обязывает меня побудить палаты безотлагательно приступить к организации регентства.

Призываю всех сплотиться ради общественного блага и независимости нации!

Наполеон».

Документ, подписанный в половине первого, должен был быть доставлен Карно в палату пэров, а Фуше – в палату представителей. Для последнего это был бюллетень о его победе, и он едва скрывал свою радость. В час дня он появился в палате представителей, где его опередили многие неофициальные лица. Предоставленный Солиньяку час давно истек, и если бы появление торжествующего заговорщика не удовлетворило всеобщее нетерпение, все забыли бы, вероятно, о почтении к побежденному при Ватерлоо.

При объявлении о доставленном Фуше послании представители опрометью бросились занимать свободные места и, встав в молчании, заслушали декларацию, которую мы привели выше и которую председатель зачитал взволнованным голосом. Кто бы мог поверить! Из-за благородства ли языка и величия человека и его несчастья, или же из-за ослабления умственного напряжения вследствие достигнутого успеха, ассамблея, выказавшая столько нетерпения и еще недавно столь гневная, поначалу оставалась безгласной, а затем ее внезапно охватило глубокое умиление. Несколько минут обменивались выражениями сочувствия, благодарности, сожаления, и не в один ум закралась мысль, что если спасение государства было почти невозможно с Наполеоном, оно станет совершенно невозможным без него. Все невольно осознавали, что натворили, и начинали смутно чувствовать, что только что обеспечили триумф не Революции и императорской династии, а Бурбонов.

Тогда Фуше явил свой бледный лик над трибуной и лицемерно потребовал уважения к несчастью; потребовал, чтобы Франция, договариваясь о себе, договорилась и о Наполеоне, то есть обеспечила его жизнь, свободу и спокойствие его уединения; и наконец, предложил немедленно назначить комиссию, которая и отправится в лагерь коалиции на переговоры. Слова Фуше выслушали, не придав им большого значения, ибо, добившись своего, никто и не думал отказывать несчастному гению в уважении или хотя бы на час откладывать великое дело переговоров о мире – дело по видимости важное, а в действительности пустое, как выяснится вскоре. Но речь шла о предмете более серьезном и спорном – о смене исполнительной власти, исчезавшей вследствие отречения императора. С этой минуты открывалось поле для партийных расчетов. Ассамблея почти целиком состояла из бонапартистов и революционеров и хотела использования принципов революции руками Бонапартов, за исключением, однако, Бонапарта, который только и мог воплотить в жизнь ее желания. Верхом таковых должны были сделаться Дополнительный акт, о котором было сказано столько дурного, Наполеон II, отца которого она только что свергла, и, главное, мир. Но Фуше, поначалу пообещавший ассамблее Наполеона II, уже сомневался в обещанном и сеял сомнения вокруг себя. Люди, которых он вдохновлял, всюду говорили, что нужно желать и добиваться Наполеона II, но ради успеха не превращать это требование в категорическое условие, ибо оно может оскорбить иностранных государей и помешать открытию переговоров. К тому же, добавляли они, хотя Наполеон II и предпочтителен, неразумно ставить под угрозу участь Франции ради удерживаемого в плену ребенка, вверенного австрийцам и, вероятно, обреченного у них и остаться; что если, к примеру, удастся добиться конституционной монархии с просвещенным, либеральным принцем, принесшим выгоды Революции и навсегда рассорившимся с эмиграцией, не следует от него отказываться из верности ребенку, почти иностранцу, ибо важнее всего обеспечить спасение Франции и ее свободы. Намеки относились к герцогу Орлеанскому, о котором подумывали многие, хотя он никому и не поручал о себе думать. Его образованность, его молчаливое, но видимое сопротивление политике, проводимой Людовиком XVIII в Генте, его военные заслуги в эпоху Республики и память о его отце превращали герцога в желательного и желанного государя для революционеров, новых либералов и военных. Хотя ассамблея и высказалась за Наполеона II, она утешилась бы в том, что не получила его, если бы взамен ей дали главу младшей ветви Бурбонов. Армия не сочла бы свои интересы попранными при государе со славным военным прошлым, и, как мы знаем, император Александр, недовольный эмиграцией, предлагал конгрессу в Вене герцога Орлеанского и отступился только из-за явного сопротивления Англии и Австрии. Фуше наверняка приспособился бы к этому правлению, но не льстил себя надеждой привести к нему державы коалиции и поощрял стремление к нему только как к переходной ступени от Наполеона II к Бурбонам старшей ветви. Словом, он старался внушить все идеи одновременно, чтобы в последнюю минуту привести к торжеству той, которая подойдет ему самому, и не говорил об этой тактике ни Реньо, который был искренним бонапартистом, ни Манюэлю, Жэ и Лакосту, которые были чистыми либералами и, разумеется, опасались возвращения старшей ветви. И тем и другим Фуше рассказывал, что нужно соблюдать крайнюю осторожность и не навязывать державам категорических требований посредством провозглашения, к примеру, того или иного государя, ибо подобные действия могут сделать открытие переговоров невозможным.

Едва ассамблея заслушала отречение Наполеона, как предложения посыпались одно за другим. Люди, которые не хотели императорской династии из роялизма (число их было весьма ограничено) или из любви к свободе и миру, предлагали прежде всего принять отречение, дабы сделать его бесповоротным, ибо договор является окончательным только при взаимном согласии, затем поблагодарить Наполеона за его жертву, а потом провозгласить себя национальным собранием, овладеть всеми властными полномочиями, отправить переговорщиков в лагерь союзников и, наконец, назначить комиссию, призванную выполнять функции исполнительной власти.

Эти предложения поддержали многие представители, и, в частности, Мург, который пошел дальше других. Он потребовал добавить к этим мерам назначение Лафайета главнокомандующим Национальной гвардии, а маршала Макдональда – главнокомандующим армии. Как мы помним, Макдональд, проводив Людовика XVIII до границы, отказался служить Наполеону. В ответ на последние предложения, цель которых была слишком прозрачна, другой представитель, Гарро, потребовал зачитать статью 67 Дополнительного акта. И хотя председатель Ланжюине попытался запретить чтение как бесполезное, ибо всем и так полагалось знать эту статью, с разных сторон послышались крики «Читайте!» и «Не читайте!», первые перекрыли вторые, и Гарро зачитал статью, составленную следующим образом: «Французский народ заявляет, что, делегируя свои полномочия, не подразумевал и не подразумевает права предлагать восстановление Бурбонов или любого иного государя на троне даже в случае угасания императорской династии, старой феодальной знати, феодальных и сеньориальных прав и десятины; права посягать на бесповоротность продаж государственных имуществ. Он категорически запрещает правительству, палатам и гражданам всякие предложения такого рода».

«Полагаю, что меня поняли», – добавил автор цитаты. «Да, да!» – немедленно отвечали голоса, и все потребовали повестки дня. Реньо де Сен-Жан д’Анжели устремился к трибуне, чтобы утвердить повестку. Прежде всего он спросил, что станется с палатой пэров, если палата представителей объявит себя национальным собранием, и что станется с конституцией, если обе палаты сольются в одну. Он дал почувствовать преимущество сохранения действующей конституции, которая нуждалась лишь в небольших поправках, дабы сделаться совершенной, в которой уже указан монарх, что пресекает всякую конкуренцию, и к которой следует лишь добавить переходную меру для кратковременной замены отсутствующего и несовершеннолетнего монарха. Не решившись, однако, предложить совет регентства, который слишком определенно решал бы вопрос династии, Реньо взял из отвергнутых предложений идею назначения исполнительной комиссии из пяти членов: трех от палаты представителей и двух от палаты пэров. Наконец, он воззвал к чувствам великодушия, достоинства и признательности ассамблеи по отношению к Наполеону. «Он человек, которого вы называли великим и которого потомство будет судить справедливее, чем мы! – сказал Реньо. – Еще недавно вы вновь сделали его вашим вождем, не прошло и четырех недель, как вы присягали ему на верность! Он потерпел поражение, что редко случалось в его военной карьере;

вы потребовали от него отречения, и он поспешил дать его с великодушием, которому я был свидетелем, ибо именно я вчера первым осмелился заговорить с ним об этом. Наполеон отрекся, но в пользу сына. Неужели вы отплатите за его великодушную самоотверженность тем, что не примете сына? Неужели вы сделаете столь желанный акт отречения недействительным, отказавшись выполнить его главное условие? И потому я выношу на повестку дня предложения, не отменяющие ни конституцию, ни права Наполеона II, а кроме того, требую решения вопроса об отправке депутации к тому, кто несколько часов назад был вашим императором, чтобы поблагодарить его за благородную жертву, принесенную им в интересах страны».

Ассамблея, пребывавшая под впечатлением великой жертвы Наполеона и взволнованная словами Реньо, единогласно приняла предложенную им повестку дня. Реньо льстил себя надеждой, что так спасет трон Наполеона II, но Фуше ничуть в это не верил, ибо вопрос, решавшийся созданием совета регентства, был обойден путем создания простой исполнительной комиссии. Такая уклончивость устраивала Фуше, который хотел, чтобы возможным было всё, за исключением возвращения Наполеона. Тотчас приступили к голосованию, дабы избрать трех членов, которых палата представителей выдвинет в исполнительную комиссию. Фуше, считавший свое избрание предрешенным, беспокоился не о себе, но о других, желая призвать в комиссию коллег, которые не смогут расстроить его замыслы. Невозможно было отстранить Карно, добросовестностью которого Фуше к тому же надеялся злоупотребить, но превыше всего он стремился избавиться от Лафайета и одним представлял его фанатиком обесславленных институций 1791 года, а другим – как необходимого члена комиссии, собиравшейся в лагерь государей для переговоров о мире. Он особенно рекомендовал генерала Гренье, уважаемого всеми и неспособного расстраивать интриги так же, как он не был способен их завязывать.

Действуя в кулуарах ассамблеи, Фуше добился следующих результатов. Карно, избранный в силу всеобщего уважения, набрал 324 голоса; Фуше, выбранный из убеждения, что пользуется влиянием в стране и за ее пределами, набрал только 293 голоса. Гренье набрал 204 голоса, Лафайет – 142. Для третьего члена потребовался второй тур голосования, в котором подавляющим большинством был выбран Гренье. Резолюцию незамедлительно отправили в палату пэров для получения ее согласия.

В ту минуту палата пэров была охвачена сильнейшим волнением. Военный министр пришел сообщить новости, которые до этого представил палате представителей, поскольку внешнее обращение с обеими палатами было одинаковым, несмотря на то, что их влияние было разным. Вслед за его сообщениями и прибыло послание палаты представителей. Не было сомнений, что пэры присоединятся к предложенным мерам, но пламенные члены императорской партии, принц Люсьен и генералы Лабедуайер и Флао, выказали величайшее раздражение, увидев, что верховная власть Наполеона II обойдена двусмысленным назначением исполнительной комиссии, и громко выразили свое недовольство. Граф Тибодо, угрюмый революционер, ненавидевший Бурбонов и предпочитавший Бонапартов без любви к ним, ибо не любил никого, презиравший Фуше и тем не менее позволявший ему помыкать собой, был сторонником идеи искать скорого спасения в отречении императора. Он призвал попросту утвердить решение палаты представителей, что, впрочем, было неизбежно при сложившемся положении вещей. Однако предложение Тибодо возбудило бурный гнев сторонников императорской династии. Люсьен, напомнив палате пэров о том, что она обязана Наполеону благодарностью и верностью; дав понять, что если почтение к законам исчезло отовсюду, то оно должно сохраниться хотя бы в ней; сославшись на Конституцию, которая после Наполеона I жаловала корону Наполеону II, опершись на акт об отречении; наконец, выдвигая в качестве главного условия пришествие Наполеона II, потребовал немедленного провозглашения юного государя во избежание гражданской войны и хаоса. «Сплотимся вокруг Наполеона II, – воскликнул Люсьен, – и я первый подам пример и поклянусь ему в верности!»

Многие пэры, испуганные и одобрявшие уклончивую форму, принятую для замены исполнительной власти, выказали видимую досаду попыткой одним махом решить столь серьезный вопрос. Понтекулан, пэр Наполеона и Людовика XVIII, обязанный и тому и другому, был из тех, кто не хотел затруднений при переходе от гибнувшего правления к правлению неизбежному. Он признал, что обязан Наполеону, но заявил, что еще более обязан стране и считает предложение принца Люсьена в высшей степени неосмотрительным. Напомнив тому о его достоинстве принца, он заявил, что тем не менее принц не француз и потому его мнение по столь важному предмету ничтожно. «Если я для вас не француз, – отвечал ему Люсьен, – то я француз для всей нации!» И он настоял на том, что отречение Наполеона I будет недействительно, если тотчас же не признают прав на трон Наполеона II.

Тогда взял слово великодушный и неосторожный Лабедуайер. «Здесь есть люди, – сказал он, – еще недавно валявшиеся в ногах Наполеона удачливого, а ныне отшатнувшиеся от Наполеона, которого постигла неудача. Пусть делают что хотят, а мы исполним свой долг. Наполеон отрекся в пользу сына: если его сын не будет провозглашен, отречение станет недействительным, и он его отзовет. Пусть он возьмет свой меч, и мы все умрем рядом с ним! Изменники, его оставившие, наверняка оставят его вновь, завяжут интриги с заграницей, как уже делали. И некоторых из них я вижу на этих скамьях…» При этих словах, которые доказывали, что храбрый молодой человек уже не владеет собой, его прервал ужасающий шум. Лабедуайера заставили замолчать; несколько друзей подбежали к нему, пытаясь удержать, но не смогли успокоить. Дискуссия продолжалась в беспорядке и окончилась безрезультатно для тех, кто хотел немедленного провозглашения Наполеона II. Осторожная палата пэров, приняв уклончивую политику, получившую перевес в другой палате, попросту утвердила ее решение. В исполнительную комиссию она назначила Коленкура как человека, наиболее достойного представлять интересы Франции, не пренебрегая и интересами Наполеона, и Кинетта как старого члена Конвента и честного представителя Революции.

Долетев до Наполеона, эти новости не удивили и не огорчили его, ибо он не строил ни малейших иллюзий насчет участи сына и никогда не верил, что корона, упав с его могущественной главы, задержится на голове слабого ребенка, отсутствующего в стране и почти узника. После полудня депутация представителей явилась засвидетельствовать Наполеону почтение ассамблеи и выражение ее благодарности. Он принял депутатов стоя, с печальной торжественностью, и высказался с той высотой стиля, которая передает отрешенность от всех вещей. Наполеон заявил, что жертва, за которую его благодарят, принесена им ради Франции, но без надежды быть ей полезной и только для того, чтобы не оказаться в несогласии с представителями, ибо успешная борьба возможна лишь при условии единства. Он рекомендовал единство как главное средство спасения, а после него – активные приготовления к обороне, ибо, чтобы добиться мира, необходимо обладать средствами вести войну. «Время, которое вы потеряли на низвержение императорской власти, – сказал он, – вы могли с большей пользой употребить на подготовку средств сопротивления. Но еще не поздно, поспешите, ибо неприятель приближается и обманывает вас обещанием остановиться после моего удаления. Он хочет навязать вам Бурбонов и тех, кто придет вместе с ними. Я рекомендую вам моего сына, ибо отрекся ради него. Только крепко держась за этого ребенка, вы сможете избежать конфликта притязаний, присоедините армию и получите шанс спасти национальную независимость. Моя же роль, а возможно и жизнь, окончены. Где бы я ни был, я буду желать Франции добра, достоинства и благополучия. Я хотел бы послужить ей как солдат, коль скоро не могу более возглавлять ее, но вы сочли, что я должен отказаться от мысли быть ей полезным. Поэтому речь теперь не обо мне, а о моем сыне и Франции. Верьте мне, сохраняйте единство». Произнеся эти слова, Наполеон с достоинством приветствовал членов депутации и удалился, оставив их глубоко взволнованными.

Повторим, Наполеон не питал иллюзий. Однако старания уклониться от провозглашения Наполеона II казались ему нарушением слова в его отношении. Он резко объяснился по этому предмету с Реньо, упрекнув в невыполнении данного ему обещания, и посетовал, что тот мало над ним потрудился и плохо преуспел. Реньо не заслужил упреков, ибо искренне надеялся, что ценой отречения отца станет незамедлительное провозглашение сына. Он принес глубочайшие извинения и обязался всеми силами добиваться выполнения данного Наполеону слова на следующий же день. Наполеон также вызвал в Елисейский дворец государственных министров Дефермона и Буле де ла Мёрта, на преданность которых рассчитывал, и просил их повлиять на палату представителей, дабы добиться официального провозглашения Наполеона II. Они выказали готовность исполнить его просьбу, и Буле де ла Мёрт, будучи честным революционером и другом Сийеса, разделявшим его взгляды и питавшим в сердце лютую ненависть к Бурбонам, обещал не жалеть сил в новой попытке.

Реньо отправился к Фуше, дал ему почувствовать, в каком затруднительном положении в отношении Наполеона они оказались и как опасно не сдержать данного ему слова; указал, что подобные действия могут довести Наполеона до попытки отменить отречение, и потому необходимо удовлетворить его тем или иным способом. Фуше притворился, что разделяет это мнение, и попросил молодых депутатов Жэ и Манюэля сделать что-нибудь для успокоения Наполеона, не беря в то же время неосмотрительных обязательств в отношении императорской династии. Не открыв своих истинных мотивов, Фуше привел им весьма правдоподобные причины, почему не следует обманывать последние надежды Наполеона, а лучше, напротив, указать на суверенность императорского сына, при котором ничто не будет угрожать свободе и будут защищены интересы революционной партии. Ему обещали сделать всё необходимое, чтобы выйти из создавшегося положения, не беря на себя, тем не менее, бесповоротных обязательств.

На следующий день этот вопрос поднял Беранже, пожелав уточнить полномочия исполнительной комиссии. Будут ли они подобны ответственности министров или суверенной власти и потому разделят ее нерушимость? Достаточно было поставить подобный вопрос, чтобы глубоко всколыхнуть умы. Ораторы устремились к трибуне; одни хотели, чтобы исполнительная комиссия представляла только исполнительную власть, другие – чтобы она сделалась подлинным регентством, заменяющим несовершеннолетнего и отсутствующего монарха и пользующимся его прерогативами. Дефермон заявил, что без установления четких и прочных принципов можно ввергнуться в хаос, но если придерживаться действующей конституции и не пытаться ее нарушать, то роль исполнительной комиссии определить легче легкого. Согласно ее принципам, которые представляют собой принципы конституционной монархии, имеется необходимый и законный наследник Наполеона I, это Наполеон II, который и должен сделаться преемником отца, как некогда живой король делался преемником короля умершего. «И если вы считаете, что Наполеон II является вашим государем, – продолжал Дефермон, – исполнительная комиссия должна обладать полномочиями регентства, которая будет действовать ради Наполеона II и от его имени, после того как принесет ему присягу на верность. Но прежде следует официально провозгласить его;

так вы привлечете к себе армию, преданную династии, восставите дух Национальной гвардии, которую убеждают, что вы дожидаетесь Людовика XVIII, и дадите понять всем державам, что у вас есть безоговорочные условия».

Затем слово взял Манюэль. Держась просто и решительно, владея замечательным красноречием, пользуясь ложной репутацией главного агента Фуше, благовидные мнения которого он разделял, не ведая его истинных целей, молодой депутат тотчас завладел вниманием аудитории. Он взял тон столь твердый и в то же время ловкий, что с самого начала внушил слушателям свое мнение. Он без колебаний заклеймил тех, кто поднимает сколь важный, столь и несвоевременный вопрос, предлагая провозгласить Наполеона II, и не побоялся сказать, что постановка и решение этого вопроса в настоящую минуту есть высочайшая неосмотрительность. Однако Манюэль согласился с тем, что коль скоро вопрос поднят, уклоняться от его решения затруднительно и единственным способом решить его будет официальное заявление о том, что ассамблея желает придерживаться существующей конституции, в которой и прописаны суверенные права Наполеона II. Затем, делая уступку настроениям ассамблеи, он начертал смелую и правдивую картину разделявших Францию партий, их чаяний, притязаний и стремлений. Он ясно дал понять свое нерасположение к Бурбонам, но в то же время указал, что единственное средство уклониться от необходимости выбирать между партиями состоит в следовании тексту конституции, без каких-либо новых заявлений, которые могут только затруднить переговоры с Европой. Речь, самая искусная и действенная из всех, что произнес этот по справедливости известный оратор, имела огромный успех. Ассамблея поднялась, проголосовала за напечатание речи Манюэля и разошлась с возгласами «Да здравствует Император!», сочтя, что спасла и Наполеона II, и мир. В ее отчаянном положении она нуждалась в надеждах и тешила себя иллюзиями – за невозможностью радоваться действительности.

Исполнительная комиссия прежде всего занялась организацией своей дальнейшей деятельности. Ей требовался председатель. Кинетт и Гренье, преданные делу Революции, проголосовали за Карно. Тот был слишком простодушен, чтобы голосовать за себя, и отдал голос за Фуше. Коленкур, находивший Карно честным, но недостаточно искусным, и надеявшийся, что Фуше поможет ему позаботиться о личных интересах Наполеона, проголосовал за герцога Отрантского, и Фуше получил таким образом два голоса. Добавив к ним собственный и сделавшись председателем исполнительной комиссии, он стал настоящим главой временного правительства.

Требовалось срочно провести несколько назначений. Подал в отставку с поста министра юстиции Камбасерес, а Коленкур и Карно не могли одновременно быть министрами и членами исполнительной комиссии. Портфель министра юстиции временно получил Буле де ла Мёрт, портфель министра иностранных дел – Биньон, а портфель министра внутренних дел – брат Карно. Наиважнейшим назначением было назначение командующего Парижской национальной гвардией. Фуше не намеревался оставлять этот пост генералу Дюронелю, не дав ему хотя бы начальника, не замеченного в преданности отрекшемуся императору. Он добился избрания маршала Массена, славное имя которого устраняло любое соперничество, и который, будучи как никогда исполнен отвращения ко всем и ко всему и ничего не желая для себя, был весьма склонен плыть по течению, не препятствуя ходу событий.

Найдя командующего для гвардии, следовало найти командующего и для войск, призванных оборонять Париж. Наполеон предназначал эту роль Даву, и лучшего кандидата найти было невозможно. Его утвердили. Таким образом, маршал Даву сделался главнокомандующим, ибо должен был обязательно отвести к Парижу все имевшиеся в наличие войска: и те, что принимали участие во Фландрской и Альпийской кампаниях, и те, что сделались теперь ненужными в Вандее. Было решено, что маршал с линейными войсками и всеми теми, кто захочет содействовать внешней обороне, будет оборонять город снаружи, а гвардия станет поддерживать порядок внутри города. Генералу Друо, добродетели которого были безупречной гарантией патриотизма и любви к порядку, поручили командование остатками Императорской гвардии. Никто не сомневался, что с таким командиром героическое войско будет по-прежнему предано стране, даже лишившись Наполеона.

Затем настал черед мер, для принятия которых требовалось содействие палат. Исполнительная комиссия в тот же день представила три резолюции, предложенные еще на ночном заседании в Тюильри: о призыве конскрипции 1815 года, о разрешении реквизиций (согласно некоторым новым правилам) и об ограничении свободы личности. Две первые резолюции были приняты без затруднений, но приостановление свободы личности встретило возражения. Ассамблея была честна, страшилась произвольных средств, названных революционными после первой революции, и ни в коем случае не хотела к ним прибегать. Роялисты, весьма многочисленные в обществе, но в ассамблее столь малочисленные, что их едва набралось бы пять-шесть человек, опасались, что данная мера направлена против их партии, и она и в самом деле относилась именно к ним. Ведь требовали права произвольно заключать под стражу тех, кто будет водружать иные цвета, кроме национальных, призывать к бунту, участвовать в гражданской войне, побуждать солдат к дезертирству и поддерживать сообщение с внешним врагом. То были несомненные преступления, но все честные люди, которым не терпелось увидеть восстановление законности во Франции, желали, чтобы строгие наказания применялись только после вынесения приговора в судах, а не по одному подозрению.

Ассамблея всё же утвердила резолюцию, но ограничила ее действие двумя месяцами и подчинила ее применение решениям специальной комиссии, набранной из обеих палат. Несмотря на эти предосторожности, 60 голосов из 359 высказались против. Проведя голосование, ассамблея решила безотлагательно заняться составлением новой конституции, будто могла улучшить Дополнительный акт и будто не сознавала, сколь смехотворны подобные обсуждения в присутствии под стенами столицы армий коалиции.

В то время как принимались эти срочные меры, назначили переговорщиков для отправки в лагерь союзников. Уже нельзя было, предварительно отстранив Лафайета от всех других обязанностей, ссылаясь на то, что ему приготовлена роль переговорщика, отстранить его и от переговоров, и он был выбран. Назначили также Себастиани, Аржансона, Понтекулана и Лафоре. К ним присоединили и Бенжамена Констана. Переговорщикам поручили оговорить целостность территории, независимость нации (то есть право выбирать правление), суверенность Наполеона II, забвение предшествующих событий и уважение к личности и собственности. Подразумевалось, что депутация добьется тех условий, каких сможет, и пожертвует теми, из-за которых мир может сделаться невозможным. Условие относительно Наполеона II было чисто номинальным и упоминалось лишь из уважения к ассамблее. Договорились, что переговорщики направятся сначала на Лаон, не для встречи с государями, двигавшимися с восточной колонной, а чтобы добиться от Веллингтона и Блюхера, двигавшихся к Парижу с северной колонной, перемирия, во время которого они затем и отправятся переговариваться с государями.

Лаон был в ту минуту местом встречи нашей армии и армии неприятеля, которая ее преследовала. После двух дней беспорядочного отступления наши солдаты, прослышав о воссоединении в Лаоне, стали туда стекаться. Маршал Сульт сливал одни полки с другими, когда такого слияния требовал их чрезмерно сократившийся действующий состав. Поскольку удалось спасти артиллерийские упряжки, он взял пушки в Ла-Фере и в конце концов вернул нормальную военную организацию тридцати тысячам солдат, ускользнувшим из Ватерлоо и только и желавшим отомстить за свое поражение новыми проявлениями преданности.

Тем временем Груши, которого поначалу считали погибшим, скрылся от неприятеля благодаря счастливому случаю. Получив утром 19 июня роковое известие, в которое ему так трудно было поверить, генерал отступил на Намюр, в направлении, указанном ему офицером, которого прислал Наполеон. Груши двинулся в этом направлении кратчайшим путем через Мон-Сен-Гибер и Тийи, приказав Вандаму двигаться в том же направлении через Вавр и Жамблу. Дивизии Груши прошли через Намюр 20 июня, получив от бельгийцев свидетельства самого горячего интереса. Дивизия Теста, двигавшаяся последней, выдержала в Намюре блестящий бой и целой и невредимой присоединилась к армейскому корпусу дорогой через Динан, Рокруа и Ретель.

Таким образом, в Лаоне, помимо войск, возвратившихся из Ватерлоо, оказалась и часть корпусов Груши, а спустя день-другой там должно было собраться уже не менее шестидесяти с лишним тысяч человек, снабженных новым снаряжением и готовых к отчаянным сражениям под водительством Наполеона. Но внезапно разнесшееся известие об отречении возмутило их и повергло в замешательство. По своему обыкновению, солдаты увидели в этом известии следствие предательства и стали говорить, что им более нечего делать под знаменами, поскольку единственный человек, который может вести их на неприятеля, бесчестно свергнут с трона изменниками. Узнав о подобных настроениях, исполнительная комиссия отправила к ним двух представителей, чтобы напомнить, что после удаления Наполеона им следует служить кое-чему более священному, а именно Франции. Одним из представителей был храбрый Мутон-Дюверне, которому, как Нею и Лабедуайеру, назначалось сделаться жертвой печальных страстей того времени.

Пока между границей и Парижем происходили эти события, в самом Париже, где с тревогой ожидали развязки необычайного кризиса, волнение нарастало. Вокруг Наполеона, остававшегося после отречения в Елисейском дворце, постепенно образовывалась пустота. Он утешался только посещениями верных друзей, таких как Маре, Савари и Лавалетт, и выражениями чувств федератов и военных, по-прежнему толпившихся на улице Мариньи и при виде его разражавшихся неистовыми криками «Да здравствует Император!».

Фуше нанес Наполеону последний визит. Наполеон принял его холодно и вежливо и сказал: «Приготовьтесь сражаться, ибо неприятель не желает того, чего хотите вы; он согласится только на Бурбонов, и если вы их отвергнете, ждите жестокого сражения под стенами Парижа». Фуше почтительно согласился с этими словами и затем удалился из дворца, где всё было упреком его поведению; надменность Наполеона, хоть и не сопровождалась упреками, приводила Фуше в замешательство. Ему больше нравился дворец Тюильри, где хозяином был он сам и где без помех мог властвовать над слабовольным Кинеттом, наивным Карно, неопытным Гренье и расстроенным Коленкуром. Его коллеги предполагали, что Фуше непримирим в отношении Бурбонов как цареубийца, содержавшийся до 20 марта под стражей, и предоставляли ему действовать, всецело положившись на его энергию, опыт и возможности. Он же, в то время как армия отступала на Париж, комиссары отправились к союзническим государям, а ассамблея считала полезным и почтенным обсуждать новую конституцию, тратил время на то, чтобы обернуть к своей выгоде развязку этой печальной комедии.

Хотя из осторожности Фуше продолжал говорить ассамблее о Наполеоне II, он в него совсем не верил, будучи убежден, что государи-союзники захотят сына не более, чем отца, и на смену побежденному Наполеону неизбежно придет Людовик XVIII. Бурбоны были не предпочтением Фуше, а его предвидением; считая их приход неизбежным, он был исполнен решимости трудиться над их восстановлением, дабы обеспечить себе выгоды такового. Однако предвидя вторую Реставрацию, он должен был трудиться ради нее как честный человек и добрый гражданин; чистосердечно открыться коллегам, способным понять правду, Коленкуру и Даву, постараться не предавать других и выдвигать условия не ради себя, а ради Франции, целостности ее территории, свободы и безопасности скомпрометированных лиц. Таков должен был быть план Фуше, но он был иным. Трудиться над реставрацией Бурбонов, поскольку невозможно ее избежать; приписать себе ее заслугу, получить от нее выгоду; ради этого никого не посвящать в дело, рискуя предать всех; спасти тех, кого возможно (ибо Фуше вне своей корысти не был зол), но предать остальных, словом, превратить искусные и честные переговоры в интригу – таков был образ действий Фуше, потому что действовать иначе он не умел.

Как мы помним, он самовольно выпустил из заключения Витроля. На следующий после отречения день, утром 23 июня, Фуше вызвал Витроля к себе, чтобы без промедления установить сообщение с роялистской партией. Витроль хотел скорее мчаться к гентскому двору, дабы условиться с ним о средствах возвращения и принять участие в событиях. Фуше велел ему отказаться от этого плана и удержал, сказав, что над делом возвращения Бурбонов ему придется трудиться в Париже вместе с ним, а не в Генте вместе с принцами-эмигрантами, которым надлежит лишь принять оказанные им услуги. Фуше заявил Витролю, что трудится только ради короля Людовика XVIII и будет двигаться к этой единственной цели даже тогда, когда всем начнет казаться, что он от нее отклоняется. Он сказал, что уже избавился от Наполеона I, что еще встретит на своем пути Наполеона II и, возможно, даже герцога Орлеанского, но минует их без остановки, если ему не будут чинить препятствий чрезмерным нетерпением.

Получив объяснения и заверения Фуше, Витроль обещал ему оставаться в Париже и не ехать в Гент. Тем не менее, соглашаясь остаться в Париже, Витроль потребовал, чтобы председатель исполнительной комиссии гарантировал ему жизнь, частые встречи и, наконец, паспорта для агентов, которых он будет посылать в Гент. «Ваша голова, – цинично отвечал ему Фуше, – будет висеть на том же крюке, что и моя; вы сможете видеться со мной по два-три, а если угодно, и по четыре раза на дню; что же до паспортов, вы получите их целую сотню, если желаете». В заключение Фуше посоветовал Витролю не показываться и даже прятаться до того дня, когда отпадет нужда в предосторожностях.

Установив сообщение с Людовиком XVIII через самого доверенного агента роялизма, Фуше продолжил демонстрировать Карно, Кинетту и Гренье непримиримость к Бурбонам и эмиграции, а Коленкуру – безнадежное желание приезда Наполеона II и решимость добиться для Наполеона I обращения, достойного его былого величия и славы. Многочисленным представителям, через которых Фуше общался со второй палатой и пытался ею руководить, он дал понять, что с Наполеоном II возникли серьезные трудности; впервые признался, что вырвать его из рук держав почти невозможно, что Мария Луиза недостаточно предана величию сына, и указал, что ничто не будет потеряно от перемены, если выбрать из дома Бурбонов принца, преданного Революции, например герцога Орлеанского, чья образованность, взгляды и поведение известны всем. С этими речами согласились все, кроме отъявленных бонапартистов. Революционеры и либералы были готовы принять монарха из младшей ветви Бурбонов, предпочтя зрелого, образованного и свободного человека ребенку, который являлся узником врага и которого трудно было у него отобрать. Но Фуше, ведя подобные речи, думал лишь миновать Наполеона II, подойти к герцогу Орлеанскому, чтобы, в свою очередь, миновать и его, дабы прийти к Бурбонам, которые однажды обойдутся с ним точно так, как он обойдется со всеми.

Тем временем волнение умов не прекращалось, ибо отречение Наполеона, которое должно было, казалось, успокоить людей, стало лишь шагом в кризисе, но вовсе не положило ему конец. Пока существовала такая цель, дальше не заглядывали; теперь же, когда цель была достигнута, взоры обратили к будущему. Бонапартисты и революционеры, охваченные тревогой, задавались вопросом, возможно ли договориться с державами, добиться приезда Наполеона II ценой принесения в жертву его отца, а в случае провала переговоров – есть ли средства сражаться. Хорошенько поразмыслив, ни те ни другие уже ни на что не надеялись, ибо чувствовали, что армия, лишившись Наполеона, осталась без веры и без вождя.

Роялисты, напротив, испытывали муки нетерпения. Видя, что события оборачиваются в их пользу, они не могли просто ждать. Располагая множеством доверенных лиц, вернувшихся из умиротворенной Вандеи, они готовились к самым дерзким предприятиям. Старый роялист дю Бошаж, вокруг которого они группировались, ожидал только сигнала от главных членов партии, чтобы осуществить переворот против палаты представителей. Генерал Дессоль, бывший командующий Национальной гвардией, вел тайные переговоры, пытаясь пробудить в своих гвардейцах усердие, которое не могло совсем угаснуть за три истекших месяца. К ним присоединились преданные делу Бурбонов Макдональд, Сен-Сир и Удино. Их хотели поставить во главе роялистов, чтобы предпринять какое-нибудь движение, но маршалы не были способны на необдуманные действия от избытка роялистских чувств, и к тому же Витроль утверждал, что действовать пока рано и нужно дождаться более подходящей минуты. В ожидании ее роялисты кружили вокруг Елисейского дворца, наблюдая за происходившим в его стенах, и были шокированы зрелищем, ежедневно являвшимся их взору.

Улица Мариньи с каждой минутой всё более заполнялась праздными людьми, возбужденными и угрожавшими всем подряд. Бо́льшую их часть составляли, как мы говорили, федераты из простолюдинов и бывших солдат, которым Наполеон намеревался выдать оружие только тогда, когда неприятель окажется под стенами Парижа, а Фуше решил не выдавать вовсе. Некоторых из них, из числа наиболее надежных, поместили под командование генерала Даррико в качестве тиральеров Национальной гвардии и планировали использовать вместе с линейными войсками для внешней обороны Парижа. Но таких было меньшинство; остальные же, вместе с несколькими тысячами человек всех званий, из разочарования покинувших армию, толпились в окрестностях Елисейского дворца в надежде увидеть и поприветствовать Наполеона. Всеми ими владела мысль, что происходит величайшая измена с целью сдать Францию неприятелю и что, если Наполеон захочет вновь возглавить их, они еще смогут оттеснить неприятельские армии и разогнать роялистов. Это они и обсуждали в многочисленных шумных группах, грозя перейти к делу, и всякий раз, как в саду показывался Наполеон, разражались неистовыми криками. Никоим образом не поощряя их, Наполеон всё же не мог противостоять желанию время от времени выходить в сад, чтобы услышать эти последние знаки почитания народа и армии, с которыми ему вскоре предстояло расстаться навсегда.

Хотя толпа и предоставляла ему средство для свержения временного правительства и палат, захвата военного командования и последней битвы с Блюхером и Веллингтоном, Наполеон не считал возможным добиться прочного результата и не поддавался искушению. На деле он думал только о том, куда удалиться, ибо полагал, что близок день, когда ему придется скрыться от вероломства внутренних врагов и от насилия врагов внешних. Однако те, кого пугало его присутствие, приписывали Наполеону планы, которых он вовсе не имел, и беспокоили своими опасениями Фуше.

Двуличие было присуще Фуше настолько, что он не мог не подозревать двуличия в других. Поделившись своими подозрениями с коллегами по исполнительной комиссии и запугав их описанием того, на что способен доведенный до отчаяния Наполеон, он решил заставить императора покинуть Елисейский дворец. Для этого требовалось побеседовать с ним и убедить, ибо применение силы было невозможно. Опасаясь дурного приема и не решаясь вновь предстать перед человеком, которого предал, Фуше поручил эту миссию Даву, известному своей жесткостью и несколько охладевшему к Наполеону из-за последних столкновений.

Маршал отправился в Елисейский дворец, обнаружил во дворе толпу офицеров, без приказа покинувших армию и громко говоривших об измене и о том, что Наполеон должен возглавить их, чтобы разогнать изменников. С несколькими офицерами Даву даже поспорил, столкнулся с людьми, столь же жесткими, как он сам, и после бесполезных упреков в их адрес был допущен к Наполеону. Сообщив о цели своей миссии, Даву постарался убедить Наполеона, что в его собственных интересах, в интересах его сына и страны удалиться, дабы развеять опасения, причиной которых он является, и предоставить правительству полную свободу действий, необходимую в столь опасных и трудных обстоятельствах.

Наполеон принял маршала холодно и не мог скрыть, что не ожидал от него подобного демарша. Не снисходя до оправданий, он просто сказал, что не строит планов, которые ему приписывают, и выказал склонность покинуть Париж, как только ему предоставят средства беспрепятственно добраться до надежного пристанища. Маршал добился желаемого результата, но его смертельно огорчил оказанный ему прием. Будучи честным и здравым, но суровым солдатом, лишенным деликатности, он не отдавал себе отчета в том, какое впечатление произвел на человека, еще недавно бывшего его повелителем. Даву покинул Елисейский дворец с сокрушенным сердцем.

Немногие дни, которые Наполеону осталось прожить во Франции, он решил провести в Мальмезоне. Милое пристанище, где началась и должна была закончиться его карьера, было исполнено горестных и сладостных воспоминаний, и Наполеон был не прочь сполна утолить там свои печали. Он просил королеву Гортензию сопровождать его, и преданная дочь поспешила отправиться в Мальмезон. Наполеон долго обдумывал, в каком месте он окончит свои дни. Коленкур советовал ему отправиться в Россию, но он склонялся к Англии. «Россия – это один человек, – говорил он, – а Англия – нация, и нация свободная. Она будет польщена, если я попрошу у нее убежища, ибо должна быть великодушной; и я познаю там единственную усладу, какая позволена человеку, правившему миром, – беседу с просвещенными людьми». Но по внушению Коленкура, который твердил ему, что чувства британского народа еще слишком обострены, чтобы стать великодушными, Наполеон в конце концов отказался от мысли ехать в Англию и остановил свой выбор на Америке. «Коль скоро мне отказывают в обществе, – добавил он, – я удалюсь на лоно природы и буду жить в одиночестве, которое подходит моим последним мыслям». Он захотел, чтобы в Рошфоре приготовили два снаряженных фрегата, на которых он мог бы перебраться через океан, потребовал книг и лошадей и предался приготовлениям к путешествию.

Двадцать второго июня Наполеон отрекся, а в полдень 25-го покинул Елисейский дворец, сев в карету в глубине сада, стараясь остаться незамеченным толпой. Толпа, однако, его заметила и сопровождала криками «Да здравствует Император!», не подозревая, что с императором намерены сделать. Наполеон, печально поприветствовав людей, выехал из Парижа, куда ему уже не суждено было вернуться, и удалился в глубоком волнении, будто присутствовал на собственных похоронах. В Мальмезоне он нашел королеву Гортензию и в ее обществе, пользуясь превосходной погодой, до полного изнеможения прогуливался по усадьбе, с которой были связаны самые блестящие воспоминания его жизни. Он не переставал говорить о Жозефине и вновь выразил желание получить портрет, столь верно представлявший покойную жену.

Отъезд Наполеона исполнил удовлетворения Фуше, который почувствовал себя почти императором после изгнания из Парижа того, кто был им столь долго. Поскольку Наполеон уехал и был готов, похоже, покинуть не только Париж, но и Францию, следовало пойти навстречу его желаниям. Однако Фуше испытывал двоякое опасение, которым с легкостью поделился с коллегами. Он боялся, как бы в уединенном Мальмезоне Наполеон не подвергся какому-нибудь посягательству роялистов или бонапартистов; первые могли напасть на него из желания навсегда избавить от него свою партию, вторые – напротив, из желания поставить его во главе приближавшейся армии, чтобы в последний раз испытать судьбу. Фуше не намеревался ни отдавать его убийцам, ни возвращать отчаянным сторонникам империи. Он задумал поместить Наполеона под охрану генерала Беккера, человека выдающихся моральных и военных качеств, беспримерно лояльного и неспособного припомнить, что в 1809 году он подвергся опале. Именно такой человек подходил для подобной миссии, ибо впечатление, что к Наполеону приставляют тюремщика, возмутило бы всех порядочных людей.

Утром 26 июня маршал Даву вызвал Беккера и объявил о вверенной ему миссии, определив две ее цели: защитить Наполеона и помешать смутьянам возбудить беспорядки с помощью его славного имени. Затем он приказал генералу незамедлительно отправляться в Мальмезон. Беккер повиновался с сожалением, но всё же согласился принять навязанную роль, потому что охранять особу павшего великого человека было почетно, а предотвратить беспорядки – патриотично. Ему заявили, что оба указанных фрегата будут предоставлены в распоряжение императора, но для обеспечения свободы их передвижения у Веллингтона запрошены пропуска, и если Наполеон соблаговолит немедленно отправиться в Рошфор, то сможет дождаться пропусков на рейде.

Впоследствии Фуше обвиняли в желании сдать Наполеона англичанам, поскольку своим запросом пропусков он уведомлял их об отъезде. Между тем это предположение, допустимое вследствие двусмысленного поведения Фуше, совершенно ошибочно. Он послал в лагерь англичан генерала Тромелена, бретонца и роялиста, чтобы получить паспорта, которые позволят Наполеону целым и невредимым удалиться в Америку, и по тому же случаю попытался узнать планы английского главнокомандующего относительно будущего правления во Франции. Фуше действовал таким образом, потому что ошибочно полагал, что англичане, обрадовавшись избавлению от Наполеона, поспешат предоставить пропуска. Мера предосторожности, принимавшаяся Фуше ради того, чтобы предотвратить пленение Наполеона и заранее снять с себя подозрения в ужасном вероломстве, потерпела двоякую неудачу, ибо она одновременно обнаружила отъезд Наполеона и навлекла на Фуше подозрение в том, что он предал того, кого пытался спасти. Адмирал Декре, не доверявший предосторожностям Фуше, полагал, что Наполеон будет в большей безопасности на каком-нибудь торговом судне, нежели на военном, открыто перевозившем знаменитого беглеца. Он вступил в сообщение с американскими торговыми кораблями, стоявшими на рейде в Гавре, и получил предложение тайно и безопасно перевезти Наполеона в Нью-Йорк от двух из них. Декре довел эти предложения до сведения Наполеона вместе с предложениями временного правительства.

Объявление о прибытии генерала Беккера вызвало в Мальмезоне горестное удивление. Подумали было, что Фуше прислал тюремщика. Наполеона в Мальмезоне сопровождали несколько верных служителей, военных и гражданских, в большинстве своем молодых и способных на самые дерзкие поступки. Довольно было одного его слова, чтобы они отказались признавать полномочия Беккера. Наполеон их успокоил и захотел прежде объясниться с генералом. Он принял его вежливо и сдержанно; но при виде его волнения вскоре признал в нем лояльнейшего из людей, стал обращаться с ним дружески и вступил в откровенные объяснения. Наполеон охотно соглашался уехать и даже этого желал, но не верил в получение пропусков, опасался, что его станут держать узником на рейде и затем сдадут англичанам вследствие вероломства Фуше. Он мог принять предложение американцев из Гавра, но тайный побег на торговом судне казался ему недостойным его величия. Он поручил Беккеру вернуться в Париж и объявить временному правительству, что Наполеон готов уехать при условии, что сможет располагать фрегатами тотчас же, но если ему надлежит дожидаться приказа к отъезду, он предпочитает ждать не в Рошфоре, а в Мальмезоне.

Генерал Беккер помчался в Париж выполнять поручение. Но Фуше настоял на своем, сказав, что его не волнует возможное обвинение в том, что он сдал Наполеона англичанам, посадив на корабль без пропусков; что пропуска к тому же уже запрошены и ответ должен прийти без промедления. Этого ответа приходилось дожидаться, а тем временем Наполеон должен был оставаться в Мальмезоне.

Избавление от Наполеона в Париже было большим облегчением для роялистов и Фуше. Добившись отъезда Наполеона, он уже не спешил завершать кризис, ибо, хотя и считал Бурбонов неизбежными, был не прочь, чтобы сам ход событий породил других кандидатов на верховную власть. Помимо этой причины не торопиться у Фуше была и другая, более здравая и положительная. Покорившись неизбежному возвращению Бурбонов, он хотел постепенно подвести к осознанию этого факта исполнительную комиссию и палаты, а кроме того, успеть сделать возвращение как можно более выгодным для себя. Что до исполнительной комиссии, трое из пяти ее членов – Карно, Кинетт и Гренье – чистосердечно верили, что посредством вооруженного сопротивления одновременно с переговорами можно избежать жестокой необходимости снова соглашаться на Бурбонов. Только Коленкур со всей ясностью видел эту необходимость и предоставлял Фуше действовать, желая извлечь из этих печальных конвульсий только некоторое облегчение участи Наполеона. При трех из пяти голосов против и отвращении палат к Бурбонам Фуше вынужден был тянуть время.

Но проволочки не устраивали роялистов, охваченных небывалым нетерпением. Они требовали, чтобы дю Бошаж немедленно приступал к делу, а тот, в свою очередь, нетерпеливо ждал сигнала от Витроля и маршалов Удино, Макдональда и Сен-Сира. Витроль умолял их не совершать неосмотрительных действий, ибо они могли навлечь на себя ярость федератов, просветить палаты насчет подготавливавшихся событий и, быть может, предопределить реакцию в пользу Наполеона, поставив под угрозу результат попыткой его ускорить. Рекомендуя своим друзьям терпение, Витроль вел себя с Фуше обратным образом и торопил его провозгласить Людовика XVIII под весьма благовидным предлогом: дабы предотвратить вторую Реставрацию руками держав-союзников, приписать ее заслугу себе и избавить Бурбонов от досадной видимости восстановления руками врагов. Доводы были справедливы, но хоть и предоставляли мотивы для действий, не предоставляли к тому средств. Подобное предложение исполнительной комиссии можно сделать, твердил Фуше, только опираясь на доказанную невозможность сопротивления армиям коалиции. А о невозможности сопротивления мог авторитетно заявить только один человек – военный министр Даву. Его обязанности, великая воинская слава, выказанная в Гамбурге стойкость и изгнание при Бурбонах делали его в данных обстоятельствах уникальным человеком; он один мог решить всё, заявив о невозможности обороны. Даву был человеком цельным, честным и способным сказать правду, как только сам ее признает. Дополнительным мотивом сказать правду была ответственность, которую он взял бы на себя, заявив о возможности сопротивления в том случае, если оно окажется невозможным; ведь организация сопротивления поручалась ему же. И Фуше поставил себе целью завоевать Даву. Однако знаменитый маршал был столь никудышным интриганом, что подступиться к нему было непросто.

Случай, всегда снисходительный при необходимости, предоставил Фуше желанную возможность на следующий же день после отъезда Наполеона. Полиция сообщила, что маршал Удино готов возглавить роялистское движение. После 20 марта маршал не поступал на службу, но не отказывался от явного сообщения с Наполеоном. Он встречался с ним, встречался и с военным министром. Последний вызвал его к себе, обратился к нему с упреками и, чтобы испытать его чувства, хотел поручить Удино командование. Маршал извинился и под нажимом министра отвечал ему, что тот служит гиблому делу; что Бонапарты теперь невозможны, а Бурбоны неизбежны и желательны; что если их не провозгласят, то их придется принять из рук иностранцев на дурных условиях; что гораздо благоразумнее взять инициативу на себя; и что, наконец, такое поведение будет сколь здравым, столь и патриотичным. Наконец, Удино свел дело к военному вопросу и спросил Даву, верит ли он, что сможет противостоять Европе, когда этого не смог и Наполеон. Он добавил, что Людовик XVIII всегда хотел выказать справедливость в отношении Даву, что ему помешали, но он высоко ценит достоинства победителя Ауэрштедта и учтет услуги, которые маршал сможет оказать по этому случаю Франции.

Даву отвечал, что под возложенным на него сокрушительным бременем, то есть обязанностью сменить в командовании Наполеона, он думает не о личных выгодах, а об ответственности, павшей на его голову, и что сопротивление Европе при сложившемся положении вещей кажется ему почти невозможным. После такого признания трудно было не согласиться с необходимостью принятия Бурбонов, коль скоро Европа не желает для Франции других государей. Даву, будучи человеком здравомыслящим, признал эту необходимость и добавил, что может преодолеть личную неприязнь, если Бурбоны поведут себя благоразумно. На вопрос Удино, что нужно, чтобы он счел их поведение благоразумным, Даву отвечал следующими условиями: вступление короля в Париж без неприятельских армий, которые останутся в тридцати лье от столицы; признание трехцветного знамени; забвение действий и высказываний военных и гражданских лиц после 20 марта; сохранение нынешнего состава палат, нынешнего состояния армии и проч. Маршал Удино удалился, дабы рассказать об этой беседе лицам более могущественным, нежели он сам. Он явился к Витролю, который нашел условия Даву вполне приемлемыми и захотел с ним побеседовать. Тот согласился принять Витроля и принял его тем же вечером. Витроль заявил, что не обладает полномочиями в отношении предложенных условий, но выказал убежденность, что король их примет, особенно если его провозгласят прежде вступления в Париж иностранных армий. Немедленное провозглашение Бурбонов, если такой ценой можно было избежать необходимости второй раз терпеть неприятеля в столице, показалось маршалу Даву самой выгодной вещью в мире, и он решил на следующий же день сделать исполнительной комиссии официальное предложение. Маршал был цельным человеком, чуждым политических политесов, и когда считал решение разумным, не допускал колебаний.

На следующий день, 27 июня, когда во дворце Тюильри собралась исполнительная комиссия вместе с председателями обеих палат и большинством членов их бюро, Фуше, уведомленный о том, что произошло между Витролем и маршалом, направил беседу на обсуждение положения, в частности, в военном отношении. Даву сообщил новости, которыми располагал и которые были весьма неутешительны. Пруссаки и англичане двигались уже два дня с большей скоростью, и следовало опасаться, что они покажутся перед Парижем прежде армии, которую собирали в Лаоне. Отбросив околичности, не свойственные его характеру, Даву категорически заявил, что серьезное сопротивление представляется ему невозможным; что даже если удастся одолеть подходивших с севера пруссаков и англичан, останутся еще идущие с востока русские, австрийцы и баварцы, под натиском которых устоять не удастся; что надо уметь признать реальное положение вещей, заявить о нем и вести себя в соответствии с ним;

что поскольку Бурбоны неизбежны, лучше их принять и самим провозгласить, добившись, чтобы они пришли одни и на тех условиях, которые он изложил маршалу Удино. В противоположность Фуше, который прибегал к непрестанным уверткам и расчетам, маршал Даву откровенно рассказал о беседе с Удино, о выдвинутых им условиях и полученных на их принятие надеждах и, наконец, заявил, что считает необходимым откровенно объясниться с палатами и сделать им официальное предложение.

Речь маршала, произнесенная убежденным тоном, почти не вызвала возражений со стороны Гренье и Кинетта и даже со стороны Карно, который верил в лояльность Даву и понимал предпочтительность принятия Бурбонов без участия иностранцев. Коленкур промолчал, как не переставал поступать в нынешних обстоятельствах. Фуше одобрил идеи маршала и сказал обоим председателям, Камбасересу и Ланжюине, что им надлежит подготовить палаты к неизбежному. Никто, казалось, не был склонен выдвигать возражений, когда вдруг появился барон Биньон, временно занимавшийся внешними сношениями, и доставил важный документ. Это было первое донесение переговорщиков, отправленных в лагерь союзников, и они сообщали следующее.

Переговорщики Лафайет, Понтекулан, Себастиани, Аржансон, Лафоре и Констан двинулись к Лаону в надежде встретить английскую и прусскую армии, вначале добиться перемирия от армий, а затем отправляться договариваться по существу с государями. Дорогой, лучше узнав о движениях неприятеля, они двинулись в Сен-Кантен, где обнаружили прусские аванпосты, и попросили о встрече с неприятельскими генералами. Блюхер, опережавший английскую армию на два марша, сообщил об их появлении Веллингтону, но тот не захотел предоставлять перемирия, ибо считал отречение Наполеона притворством, задуманным ради выигрыша времени. Блюхера не было нужды уговаривать отказаться от переговоров, и он отверг всякую возможность перемирия, пока ему не сдадут по крайней мере главные приграничные крепости и самого Наполеона. Такие условия были явно неприемлемы. Между тем офицеры, которые вели переговоры от имени обоих неприятельских военачальников, говорили, что они пришли во Францию не ради Бурбонов, что эти государи им безразличны и что в случае удаления Наполеона и его семьи державы подпишутся под самыми выгодными для Франции условиями.

После этих переговоров парламентеры получили разрешение ехать в Эльзас, где должны были встретить государей коалиции. Они двинулись в этом новом направлении, но, прежде чем пуститься в путь, сочли должным отправить исполнительной комиссии первое донесение. Они писали, что члены коалиции вовсе не держатся за Бурбонов; что их главное пожелание, от которого они ни за что не отступятся, состоит в удалении Наполеона и его семьи; что по выполнении этого условия они сделаются более сговорчивыми относительно остального; однако содействие бегству Наполеона расположит их неблагоприятно и не будет способствовать заключению мира. Они советовали послать к Блюхеру и Веллингтону новых переговорщиков и позволить им пойти на уступки, необходимые для достижения перемирия.

Посланники, очевидно, соблазнились несколько легкомысленными речами прусских офицеров, проникнутых революционными чувствами. Вряд ли они выразились бы в отношении Бурбонов подобным образом, если бы вели официальные переговоры. Тем не менее донесение вызвало в исполнительной комиссии досадную перемену мнений. Три члена комиссии, сдавшиеся было перед необходимостью принять Бурбонов, теперь, когда эта необходимость сделалась неочевидной, посчитали, что лучше не спешить и не выказывать готовности идти на жертву, которая не кажется неизбежной. Будь Фуше более проницателен, он бы понял, что переговорщики обманулись, легкомысленно приняв слова прусских офицеров всерьез, и поэтому не следует терять плоды смелой инициативы маршала Даву. Однако из заблуждения ли, или же из опасения себя скомпрометировать, Фуше согласился не торопиться с вынесением решения. Он отменил данное Камбасересу и Ланжюине поручение подготовить палаты к возвращению Бурбонов и выбрал новых переговорщиков для переговоров о перемирии с неприятельскими военачальниками. Он поручил эту заботу Фложергу, Андреосси, Буасси д’Англа, Валенсу и Ла Бенардьеру и предписал им действовать в соответствии с тем, что они слышали, и в интересах столицы, которую нужно спасти любой ценой. Кроме того, чтобы уполномочить их для переговоров с британским командующим, Фуше вручил им письмо для Веллингтона. В этом письме, лишенном всякого достоинства и исполненном лести, Фуше говорил, что теперь, когда человек, являвшийся причиной войны, удален, европейские армии, несомненно, остановятся и предоставят Франции возможность выбора правления; что герцог Веллингтон, как славный представитель свободной нации, не захочет, чтобы Франция, страна не менее цивилизованная, чем Англия, была менее свободна, чем она. Этим письмом Фуше почти отдавал Францию на милость английского военачальника, и хотя в действительности так оно и было, он мог бы и воздержаться от письменной констатации этого факта.

Итак, разошлись, так и не приняв выводов Даву, и оставили всё в прежнем неопределенном положении, предоставив неприятелю заботу разрешить его. По выходе с заседания Фуше принял весьма серьезную меру. Поначалу он добросовестно требовал для Наполеона пропусков, дабы обеспечить ему беспрепятственный проезд в Соединенные Штаты, и даже, по настоянию генерала Беккера, разрешил фрегатам не дожидаться прибытия пропусков, что лишало Наполеона всякой причины откладывать отъезд. Но внезапно, после прибытия донесения переговорщиков, Фуше переменил мнение из опасения повредить переговорам и предписал морскому министру не позволять фрегатам сниматься с якоря прежде получения пропусков, хотя и позволил держать их наготове и даже допустить Наполеона на борт. Так он впервые пожертвовал безопасностью Наполеона ради успеха переговоров. Успех переговоров, несомненно, был важен, но честь Франции была важнее; сдать Наполеона неприятелю значило скомпрометировать эту честь, каковому риску и подвергались, удерживая Наполеона в Рошфоре.

Не приняв смелого решения, предложенного Даву, Фуше и правительство на несколько дней отдались на волю событий. Несчастная палата представителей, смутно ощущая собственную слабость и начиная понимать, что между сопротивлением с Наполеоном во главе и сдачей на почетных условиях Бурбонам нет середины, пыталась уйти от своих страхов и сожалений, предавшись обсуждению проекта конституции. «Но к чему нам ввергаться в лабиринты подобной дискуссии? – говорили многие разумные люди. – Разве у нас нет конституции, в которой довольно изменить несколько статей и которая спасает нас от соперничества партий, определяя и форму правления, и выбор государя? Разве не предоставляет нам эта конституция, вместе с государем, которого провозглашает, и капитальное преимущество единения с армией?» Это чувство разделялось большинством. Одни предлагали Конституцию 1791 года, другие – нечто близкое к республике. Как всегда случается в партиях, степень усердия бонапартистов была различной. Основная масса довольствовалась Наполеоном II без Наполеона I, но преданное меньшинство считало отказ от Наполеона I изменой и приписывало измену Фуше. Феликс Депорт, входивший в это меньшинство, явился наутро 28 июня в исполнительную комиссию, резко окликнул Фуше и в горьких выражениях высказал ему, что он предал доверие палат, протянув руку Бурбонам. Придя поначалу в замешательство, Фуше быстро оправился и отвечал: «Не я изменил общему делу, а сражение в Ватерлоо. Английская и прусская армии быстро приближаются, и у нас нет средств им сопротивляться. Они ни за что не хотят ни Наполеона, ни кого-либо из членов его семьи! Что я могу с ними поделать? Если вы желаете знать, как и о чем я договариваюсь с генералами, вот мое письмо Веллингтону, прочтите его». И Фуше действительно дал ему почитать письмо. В простоте душевной поверив, что все переговоры сводятся к одному письму, Депорт счел себя удовлетворенным и, попросив, получил разрешение рассказать о нем ассамблее. Тотчас отправившись в палату представителей, он зачитал письмо, которое не было ни осуждено, ни одобрено, но несколько успокоило воображение депутатов и ненадолго отодвинуло весьма распространившуюся мысль о черном предательстве.

В эту минуту прислали свое донесение представители, посланные в Лаон навстречу французской армии. Генерал Мутон-Дюверне, которому поручили это донесение, обрисовав беспорядок, поначалу царивший в армии, рассказал, что она вскоре воссоединилась вокруг корпуса Груши; что она считает, что ее предали, но в то же время мысль сражаться за Наполеона II возвращает ей усердие;

что солдаты воодушевляются при этом имени и готовы исполнить свой долг, но помимо оказания помощи снаряжением, в котором армия остро нуждается, ее необходимо подбодрить. В ответ на эту речь со всех сторон послышались возгласы о том, что после Наполеона I еще осталась Франция, которая в тысячу раз важнее одного человека, кем бы он ни был; что нужно составить для армии прокламацию, поблагодарить ее за то, что она сделала, просить продолжать усилия ради страны и сразиться еще раз за национальную независимость и свободу под стенами Парижа, где она найдет представителей, готовых умереть вместе с ней ради этих священных благ. В соответствии с этим планом и составили обращение, поставили его на голосование, приняли и вручили пяти представителям, которым надлежало доставить его в армию. Ассамблея делала что могла, но этого было мало. При всей ее добросовестности было невозможно заменить имя и, главное, руководство, которого она лишила армию, подменив Наполеона I Наполеоном II.

Представителям с прокламацией предстоял недолгий путь, ибо 29 июня армия уже начала показываться под стенами столицы. Английские и прусские войска с силой теснили ее и даже угрожали отрезать от Парижа. Веллингтон и Блюхер поначалу колебались, подумывая занять несколько крепостей, прежде чем вторгаться во Францию, дабы обезопасить свое движение и дать время восточной колонне подойти на линию. Но все колебания прекратились, когда стало известно об отречении Наполеона и последовавшем за этим глубоком волнении. Продолжая опасаться, что отречение – лишь притворство, они догадывались, какое замешательство охватило правительство, и решили двигаться на Париж правым берегом Уазы и по возможности опередить французскую армию, двигавшуюся левым берегом. Маршал Блюхер, возглавлявший движение, должен был постараться захватить мосты через Уазу; английская армия обещала поддержать его, как только сможет. Герцог Веллингтон, обладавший бо́льшим для гентского двора авторитетом, ибо был англичанином, генералом-победителем и выдающимся политическим умом, передал двору, чтобы он покинул Бельгию и направлялся в Камбре. Задерживаясь из-за снаряжения и особенно понтонного экипажа, чрезвычайно обременительного в перевозке, Веллингтон сильно отстал от Блюхера, который в своем нетерпении не желал никого ждать.

Двадцать пятого июня маршал Блюхер находился в Сен-Кантене, а Веллингтон покидал Като, направив одно подразделение в Камбре и Перонн. На следующий день прусская армия приблизилась к Шони, Компьеню и Крейю. Одна из ее дивизий перешла через Уазу в Компьене и пыталась перерезать французской армии дорогу из Лаона на Париж.

Французская армия, воссоединившаяся в Лаоне и отступившая на Суассон, была помещена под командование маршала Груши, поскольку Сульт пожелал вернуться в Париж. Вандам сменил Груши в командовании правым крылом, тем самым, которое не подоспело, помимо его воли, на сражение в Ватерлоо, а затем направилось на Лаон. Маршал Груши, едва прибыв в Лаон и узнав, что пруссаки угрожают линии отступления на Париж, поспешил в Компьень, выслав вперед графа д’Эрлона с остатками 1-го корпуса и Келлермана с остатками кирасиров. Граф д’Эрлон обнаружил в Компьене пруссаков, сдержал их как мог и отступил на Санлис, предупредив главнокомандующего о присутствии неприятеля на левом берегу Уазы. Действуя по этому случаю с энергией, которая, будь она выказана десятью днями ранее, спасла бы французскую армию, Груши направил Вандама на Ферте-Милон, дабы он достиг Парижа, следуя вдоль Марны, сам же передвинулся на Виллер-Котре, где остановил пруссаков мощной атакой, а затем быстро отступил дорогой на Даммартен. На следующий день, 28 июня, головные колонны вышли к Парижу по всем восточным дорогам, а 29-го заняли позицию Ла Вилетт, ловко уклонившись от встреч с неприятелем.

Тем временем Блюхер добрался до Гонесса. Отдельный корпус Веллингтона захватил Камбре и открыл город Людовику XVIII, сам же герцог находился между Сен-Жюстом и Гурне, с арьергардом в Руа и штаб-квартирой в Орвийе, в двух маршах от Блюхера. Вследствие нетерпения одного и медлительности другого их разделяло внушительное расстояние, что могло чрезвычайно осложнить положение, если бы французы сумели этим воспользоваться.

Пушки неприятели уже слышались на равнине Сен-Дени;

их зловещий грохот раздавался у ворот столицы второй раз за пятнадцать месяцев. Войска, изнемогавшие от усталости после трех переходов по десять – двенадцать лье, подходили в беспорядке и представляли печальное зрелище. Встревоженный неотступным преследованием неприятеля, маршал Груши опасался, что в его позиции вклинятся прежде, чем он успеет добраться до Парижа, и писал внушавшие беспокойство депеши. Получавший их Даву потерял надежду на возможность серьезного сопротивления и не замедлил сказать об этом Фуше. Он перенес штаб-квартиру в Ла Вилетт, чтобы быть в состоянии следить за обороной столицы, и оттуда сообщил Фуше, что видит только одно средство: последовать данному им накануне совету, провозгласить Бурбонов и такой ценой остановить армии коалиции; что для подобного заключения ему пришлось преодолеть сильнейшую неприязнь, но он ее победил и считает, что лучше восстановить Бурбонов самим, чем принять их из рук победившего неприятеля.

Фуше полностью разделял мнение маршала; но Витроль, с которым он поддерживал постоянное сообщение и который не имел никаких полномочий, давал ему туманные обещания и только повторял, что огромные услуги, оказанные им по этому случаю, не будут забыты. Зная цену подобным заверениям, Фуше хотел более прочных гарантий и для себя, и для революционной партии. Тромелен, вернувшийся из английской штаб-квартиры, также передавал только самые общие слова, говоря, что герцог Веллингтон не имеет разрешения выдавать Наполеону пропуска, что нужно безоговорочно принять Бурбонов и, вместо того чтобы навязывать им условия, довериться благоразумию Людовика XVIII, который предоставит всё, что может быть желательно в разумных пределах. Тромелен передал также чрезвычайно лестный отзыв Веллингтона в адрес Фуше и свидетельство горячего желания генерала встретиться с ним для личной беседы.

Пораженный опасностями, на которые указывали военачальники, и обеспокоенный туманными заявлениями роялистских агентов, Фуше, продолжая всё брать на себя, отвечал Даву, что нужно ускорить переговоры о перемирии, но не заключать официального обязательства по отношению к Бурбонам; что согласиться на них слишком быстро – значит принять их без условий и даже не избавиться от необходимости открыть ворота неприятельским армиям, дисциплинированное поведение и уход которых никто не гарантирует.

Между тем, откладывая немедленное провозглашение Бурбонов, нужно было пойти на какую-нибудь жертву, чтобы добиться перемирия. Первые переговорщики слышали от прусских генералов, что те остановятся, если им отдадут пограничные крепости и Наполеона. И Фуше подумал, что пограничными крепостями нужно пожертвовать, чтобы спасти Париж, ибо Париж – это Франция и правительство. Мнение было весьма спорным, ибо сдача Парижа означала лишь восстановление Бурбонов, тогда как сдача Страсбурга, Меца и Лилля означала вручение неприятелю ключевых позиций, которые они, возможно, не захотят вернуть даже Бурбонам. Но вопрос правления заботил Фуше в ту минуту куда сильнее, чем безопасность территории, и он разрешил маршалу уступить пограничные крепости ради перемирия, которое остановит англичан и пруссаков перед воротами столицы. Разрешение следовало передать маршалу Груши, командующему отступавшими войсками, чтобы он сообщил о нем переговорщикам.

Во всех ответах ничего не говорилось о Наполеоне. Фуше предложил тотчас же отправить его в Рошфор и предоставить возможность отплыть, не дожидаясь пропусков. Такое решение являлось самым почтенным из всех, какие можно было принять, ибо неприятель не смог бы уже потребовать от временного правительства выдачи Наполеона, если Наполеона не было бы более в его руках. Помимо сохранения чести к подобному образу действия побуждала и осторожность. Многие военные говорили, что нужно идти за Наполеоном в Мальмезон, чтобы поставить его во главе войск и дать под Парижем последнее сражение. Требуя его немедленного отъезда, Наполеона отнимали и у ожесточенных врагов, и у неосмотрительных друзей.

В Мальмезон отправили Декре и Мерлена, чтобы они поторопили Наполеона с отъездом, сославшись для его убеждения на требование неприятеля о его выдаче и невозможность отвечать за его безопасность в Мальмезоне. Отдав эти приказы, отправились в палату представителей, чтобы осведомить ее, до какой степени осложнилась ситуация, и предложить объявить осадное положение, ибо гражданские власти в Париже продолжали существовать и сохранять полномочия. Весьма взволнованная грохотом пушек ассамблея, которой не сообщили ничего нового, доставив эти известия, почти единогласно проголосовала за объявление осадного положения.

Грохот пушек на равнине Сен-Дени взволновал не только жителей столицы, но и обитателей Мальмезона, не считая Наполеона, который не встревожился, потому что как никто в мире понимал степень опасности. Маршал Даву приказал забаррикадировать мосты Нейи, Сен-Клу и Севра и уничтожить мосты Сен-Дени, Безона, Шату и Ле Пека, чтобы помешать неприятелю перейти на левый берег Сены. Однако эти меры предосторожности не предохраняли Мальмезон от внезапного нападения. Полковник Брак, офицер кавалерии гвардии, примчался с предупреждением, что прусские эскадроны разъезжают по равнине и Наполеона могут похитить, если он не будет начеку. Встревожились бы еще сильнее, если бы знали о планах Блюхера, о которых мы вскоре будем иметь случай рассказать.

Генерал Беккер располагал тремя-четырьмя сотнями людей и был полон решимости защищать Наполеона до последней крайности. Два десятка молодых людей, таких как Флао, Лабедуайер, Гурго и Флёри де Шабулон, были готовы погибнуть, защищая славную жертву, вверенную их преданности. Наполеон посмеивался над их рвением, говоря, что неприятель едва начал выходить на равнину Сен-Дени, что через Сену, пусть и низкую, нелегко перейти и положение вещей не таково, каким его видит встревоженное воображение верных друзей. В Мальмезоне они были почти одни. За исключением Маре, Лавалетта, Савари и Бертрана, которые никуда и не выезжали, а также братьев, матери и Гортензии, там не бывало других посетителей. Иногда появлялись только сбегавшие из армии офицеры, в разодранной одежде и еще покрытые грязью, чтобы рассказать Наполеону о движении неприятеля и умолять вновь возглавить армию. Наполеон выслушивал их с хладнокровием, успокаивал, благодарил и делал свои выводы. Не зная в точности положения армий коалиции, он заключил из рассказов, что неистовый Блюхер, по обыкновению, опережает благоразумного Веллингтона и обогнал англичан на два марша. Тотчас, с присущей ему военной зоркостью, Наполеон догадался, что отдалившихся друг от друга членов коалиции можно захватить одного за другим и по счастливому случаю найти под Парижем возможность, которую напрасно искали в Ватерлоо. Не менее 60 тысяч человек должны были подойти из Суассона, и не менее 10 тысяч имелось в Париже. Стольких сил было более чем достаточно, чтобы разгромить Блюхера, который не мог собрать более 60 тысяч, а после разгрома Блюхера имелся шанс нанести сокрушительное поражение и Веллингтону. Подобный триумф мог сообщить всем неслыханный пыл, вызвать единый порыв всей нации, и Наполеон, поддавшись последней счастливой грёзе, воображал, как прекрасно будет оказать Франции услугу, не желая воспользоваться ею самому, и продолжить путь в изгнание, сделав возможным подписание доброго мира. Спасти, быть может, корону сына – вот всё, чего он ожидал от этого последнего подвига.

Наполеон вынашивал этот великий план в ночь на 29 июня, когда его внезапно прервало прибытие Декре и Буле де ла Мёрта (Мерлена найти не успели), которые появились среди ночи, чтобы передать намерения исполнительной комиссии относительно его отъезда. Наполеон принял их немедленно и по вручении приказа, предписывавшего капитанам обоих фрегатов сниматься с якоря, не дожидаясь пропусков, объявил, что готов к отъезду, но сначала намерен отправить послание исполнительной комиссии. Затем он со стесненным сердцем отослал двух своих старых служителей, с которыми ему уже не суждено было свидеться.

На рассвете 29-го он приказал приготовить оседланных лошадей, облачился в мундир, вызвал Беккера и с необычайным оживлением, какого в нем не замечали с 18 июня, изложил генералу свои намерения. «Неприятель допустил серьезную ошибку, предвидеть которую, впрочем, было нетрудно, учитывая характеры союзнических генералов, – сказал он. – Они выдвинулись вперед двумя колоннами по шестьдесят тысяч человек в каждой и разошлись на весьма значительное расстояние, так что можно сокрушить одну, прежде чем другая успеет подойти на помощь. Эту уникальную возможность приберегло для нас Провидение, и было бы преступлением или безумием ею не воспользоваться. Вследствие чего я предлагаю вернуть мне командование армией, которая при виде меня воспрянет духом и разгромит неприятеля. Наказав неприятеля за его дерзость, я верну командование временному правительству. Даю слово генерала, солдата и гражданина, что даже на час не стану удерживать за собой командования и после верной и разительной победы, которую хочу одержать не для себя, а для Франции».

Генерала Беккера поразило одухотворенное выражение лица Наполеона в ту минуту. Это была уверенность гения, пробудившаяся в несчастье и на миг рассеявшая потемки. Несмотря на нежелание браться за миссию, в успех которой он вовсе не верил, генерал уехал, побуждаемый Наполеоном поторопиться, и тотчас помчался в Тюильри. С большим трудом пробравшись через мост в Нейи, он нашел исполнительную комиссию заседающей, почти не прерывавшей заседаний на ночь. Фуше возглавлял ее и, как всегда, казалось, один ее и составлял.

При виде генерала Беккера Фуше спросил у него самым требовательным тоном, доставлено ли известие об отъезде Наполеона. Генерал отвечал, что Наполеон готов к отъезду, но прежде счел должным обратиться к временному правительству с последним сообщением. Фуше выслушал рассказ Беккера в ледяном молчании и взял слово, едва генерал закончил. Герцогу Отрантскому понадобилось несколько мгновений, чтобы подготовить ответ, ибо если он и получил надежду на спасение Франции, ему не хотелось, чтобы она была спасена руками Наполеона. Ради справедливости следует добавить, что Фуше, не рассчитывая на успех военных планов Наполеона, достоинства которых был не в состоянии оценить, и видя в них новый приступ того, что называл безумством, опасался, что в случае провала этих планов недоверие неприятельских генералов, считавших отречение уловкой, оправдается и они, получив подтверждение своих подозрений, отыграются на Париже. «Почему вы взялись за подобное поручение? – сурово спросил он генерала Беккера. – Разве вам не известно наше положение? Почитайте донесения генералов (с этими словами он бросил на стол связку писем), почитайте их и увидите, что войска возвращаются в беспорядке, неспособные нигде удержаться, и единственное оставшееся у нас средство – любой ценой добиться перемирия. Наполеон ничего не переменит в положении вещей. Его новое появление во главе армии будет стоить нам нового разгрома и разорения Парижа. Пусть уезжает, ибо от нас требуют его выдачи и через несколько часов мы уже не сможем отвечать за его безопасность».

Ни один из коллег Фуше не добавил к сказанному им ни слова. Расспросив генерала о лицах, встреченных в Мальмезоне, и узнав, что там находится и Маре, Фуше воскликнул, что отлично понимает, откуда исходит удар, и написал для Маре записку, в которой повторил, что Наполеону крайне опасно откладывать отъезд даже на час.

Генерал Беккер со всей поспешностью возвратился в Мальмезон, нашел Наполеона по-прежнему одетым в мундир, с приготовившимися адъютантами, ожидающим лишь ответа на послание, чтобы вскочить на лошадь. И хотя доставленный ответ не удивил Наполеона, он всё же огорчил его и даже разгневал. Но вскоре, увидев, что от него не хотят даже последней услуги, какой бы великой и надежной она ни была, он покорился и вспомнил, как воспротивились ему маршалы в 1814-м, когда он мог сокрушить войска союзников в Париже. Второй раз за пятнадцать месяцев фортуна предоставляла ему возможность разгромить неприятеля, и второй раз за ним отказывались идти, выказывая в его отношении сомнения, недоверие и раздражение!

С этой минуты Наполеон думал только об отъезде. Его спутники по изгнанию были выбраны: Бертран, Савари и Гурго. К ним должен был присоединиться и Друо, но его сочли способным командовать Императорской гвардией после отъезда Наполеона, и он был вынужден принять командование. Сам Наполеон предписал ему так поступить. Он сожалел о Друо, но не отчаивался вновь свидеться с ним в Америке, как и с графом Лавалеттом и некоторыми другими, на кого рассчитывал. Его мать, братья и королева Гортензия также намеревались перебраться к нему.

Поскольку все приготовления были завершены, Наполеон решился к вечеру ехать. Он не думал обеспечить себя денежными средствами и вверил Лаффиту четыре миллиона золотом, случайно обнаруженные в армейском фургоне. Гортензия убеждала его взять бриллиантовое колье, чтобы всегда иметь под рукой средства, которые легко скрыть. Наполеон отказывался, но она со слезами настаивала, и он позволил ей спрятать бриллианты в его одежде. В пять часов (29 июня 1815 года), обняв мать, братьев, Гортензию и генералов, Наполеон сел в карету и направился на Рамбуйе, удаляясь от Парижа, куда ему суждено было возвратиться только двадцать пять лет спустя, в катафалке, перевезенном в Дом инвалидов королем из Орлеанского дома.

В то время как Наполеон покидал Францию, где его пребывание было столь недолгим и привело к столь печальным последствиям, сообщение о его отъезде доставили в исполнительную комиссию и палаты. В палате представителей, где уже не возникало сомнений относительно того, на что следует надеяться, за чтением послания последовало мучительное оцепенение, ибо все осознали, что Наполеон уехал навсегда, что в скором времени разделить его участь придется и им, и одним суждено забвение или изгнание, а другим – смерть.

Избавившись от неудобного соседства, Фуше с небывалой энергией возобновил свои сообщения. Он желал договориться с Людовиком XVIII и главами коалиции о возможно лучших условиях, на что требовалось время, и поэтому он добивался перемирия, которое и могло предоставить ему всё необходимое для переговоров время. Не довольствуясь Витролем, ответственным за переговоры с роялистами, и Тромеленом, ответственным за сообщение с Веллингтоном, Фуше выбрал еще одного агента, также для устных переговоров с британским главнокомандующим: то был итальянец Мацерони, из римлянина превратившийся в неаполитанца, а затем в англичанина и в свое время послуживший посредником Мюрату, присоединившемуся к коалиции. После падения Мюрата Мацерони находился в Париже и, будучи знаком с Фуше, являлся довольно удобным кандидатом для отправки через неприятельские аванпосты в лагерь англичан. Фуше отправил его к Веллингтону, чтобы в точности выяснить пожелания генерала в отношении перемирия и правительства Франции. В то же время он велел всеми путями сообщить переговорщикам о перемирии и отъезде Наполеона, чтобы доказать, что отречение последнего было непритворным, и чтобы успех переговоров не ставили в зависимость от выдачи Наполеона неприятельским армиям.

Как мы помним, первые переговорщики, посовещавшись с прусскими офицерами по пути в Лаон, затем направились к Рейну для переговоров с государями о мире. Вторая партия переговорщиков направилась в штаб-квартиры английского и прусского генералов. Именно на долю этих переговорщиков и выпадала миссия остановить неприятеля, надвигавшегося на Париж. Теперь решение вопроса полностью переносилось в лагерь герцога Веллингтона. Маршал Блюхер, будучи искренним и пылким патриотом и героическим воином, был груб сверх всякой меры, не был посвящен в тайны коалиции и не располагал ее доверием, хотя и предрешил победу в Ватерлоо неутомимой преданностью общему делу. Он не обладал влиянием, которое связывается скорее со здравомыслием, нежели со славой. Поэтому обращаться следовало не к нему, хоть он и находился ближе, а к Веллингтону.

Переговорщики вышли к аванпостам, оказавшимся исключительно прусскими, были вежливо приняты Ностицем и препровождены от поста к посту, так и не повстречав Блюхера, потому ли, что тот не был расположен их принять, или потому, что его нелегко было найти. После многочисленных хождений Ностиц сам посоветовал французам ехать к Веллингтону, который выслушает их с большей пользой, чем прусский генерал. Британский главнокомандующий находился в Гонессе, куда и направились комиссары.

К счастью – если можно говорить о счастье, когда страна отдается на милость неприятеля, – Веллингтон обладал не гением, а проницательным и твердым здравомыслием, и обладал им в такой мере, что мог не страшиться сравнения ни с одним историческим персонажем. Он не имел слабостей, не считая немалой порции тщеславия, весьма, впрочем, простительного в его положении. С воинской славой, чрезвычайно возросшей в последние дни, Веллингтон соединял славу политика, на которого можно было всецело положиться. Появившись на несколько дней в Вене, он завоевал всеобщее доверие, а проведя в Париже полгода в качестве посла, приобрел на Людовика XVIII и роялистскую партию такое влияние, какое только возможно приобрести в отношении людей непросвещенных и одержимых страстями. Он питал расположение к Людовику XVIII и считал, что ради покоя Франции и Европы его следует вернуть на трон, придав лучшее окружение и заставив прислушаться к полезным советам. Оценивая произошедшее во Франции в 1814 году с точки зрения англичанина, Веллингтон думал и говорил, что с хартией Людовика XVIII страна могла достичь свободы и процветания и что хартии этой недостало только надлежащего применения. Для наученного опытом собственной страны англичанина применение означало единое правительство, не зависимое от короля и принцев, принимающее влияние палат и умеющее, в свою очередь, влиять на них. Ничего подобного он не находил в правительстве 1814 года, состоявшем из ленивого, остроумного и вечно отсутствовавшего вельможи (Талейран находился в Вене), холодного и негибкого Блака, неразлучного с королем, и еще нескольких человек, никак не связанных друг с другом и полностью подчиненных королевскому совету, в котором делами заправляли принцы и отсутствовало какое-либо единство.

Веллингтон без устали писал в Лондон и в Вену о том, насколько Людовику XVIII недостает объединенного правительства. Расположившись в апреле и мае близ Гента, он не переставал доводить ту же критику до слуха двора в изгнании. Против его видения можно было выдвинуть только одно возражение: если предлагаемый им рецепт и хорош, то те, кому он предназначен, должны еще согласиться его применить. Ведь Людовик XVIII, быть может, и стерпел бы настоящее правительство, чтобы избавиться от влияния принцев и эмигрантов, но только принцы и эмигранты не хотели такового ни за что. Между тем категорически отвергнуть советы такого человека, как Веллингтон, было невозможно, и окружение Людовика XVIII в Генте, желая хотя бы внешне принять его советы во внимание, согласилось с тем, что правительству нехватало единства. Но кто же был в том виноват? По справедливости – все; однако во всякое время требуется жертва, на которую все перекладывают ошибки, и зачастую чужие, а не собственные. Жертву указало и предоставило само положение: то был Блака. Этот человек был наделен и умом, и здравомыслием, а кроме того, обладал совершенной прямотой, но имел несчастье быть фаворитом короля, и фаворитом сухим и надменным. Хоть он и лелеял в душе эмигрантские страсти, но, разумеется, вовсе не вдохновлял и не поддерживал ошибки эмиграции, ибо следовал волеизъявлениям Людовика XVIII, который не был к таковым склонен. Блака нередко даже противостоял принцам, особенно графу д’Артуа, и если уж искать виноватого, который по справедливости искупил бы заблуждения эмигрантов, выбирать, конечно, следовало не его. Но либеральной партии он был ненавистен из-за своих манер и известных мнений, партии принцев – как личный представитель Людовика XVIII; он сделался козлом отпущения для всех и после отъезда из Парижа подвергся всеобщей травле. Соглашаясь с Веллингтоном в необходимости единого правительства, все добавляли, что при фаворите, подчиняющем себе и министров, и короля, подобное невозможно.

Несправедливости устраивали Талейрана, который их не разделял, но намеревался ими воспользоваться. Он ставил себе в заслугу при гентском дворе всё, что было достигнуто в Вене, то есть быстрое принятие решений против Наполеона, которые и привели к его второму и последнему падению. Решения эти были в большей мере обязаны царившим в Вене страстям, нежели влиянию Талейрана, однако гентские эмигранты, не ведавшие о происходящем на конгрессе и судившие только по внешним последствиям, видя, что Вена мечет гром и молнии, приписали заслугу в том Талейрану, который там находился. Никто не оспаривал его роли, и Талейрана считали тем, кто спас всё то, что Блака погубил.

Талейран с неудовольствием видел между собой и королем человека, посредничество которого ему приходилось вечно терпеть. Будучи не прочь от него избавиться, он присоединил свой голос ко всем тем, что уже были возвышены против Блака, и эмигранты, довольные его присоединением, вознаградили искусного дипломата прославлением его заслуг. Против Блака восстали все, как если бы он и был единственной причиной всех бед, ни одна из которых между тем не являлась делом его рук.

Тогда как Веллингтон, рассуждавший как англичанин, говорил об отсутствии единого правительства, что было истинной правдой, благоразумные люди из числа гентских эмигрантов твердили, что это далеко не всё;

что еще нужно удалить фаворитов и принцев, ободрить встревоженных приобретателей государственного имущества и пообещать поселянам не восстанавливать десятину и феодальные права. Эмигранты добавляли, что нужно вернуть безопасность всем порядочным людям, для чего следует показательным образом покарать виновных, которые заговорами привели к падению монархии. Они так и не расстались с уверенностью в существовании обширного заговора военачальников и гражданских лиц, вступивших в сообщение с Эльбой и подготовивших катастрофу 20 марта. Не признавая своей вины в катастрофе, эмигранты считали ее преступлением тех, кого ненавидели, и убедить их в обратном было тем более трудно, что их заблуждение разделяли даже самые благоразумные представители двора и политики коалиции, такие как Меттерних, Нессельроде, Поццо ди Борго и Веллингтон. Почти все выдвигаемые условия подразумевали удаление Блака и превращение Талейрана в главного министра.

Невозможно удовлетворительно описать умонастроения двора в изгнании, если не добавить, что в то же время воцарилось необычайное расположение к герцогу Отрантскому. Тогда как Талейрану приписывали заслугу верного руководства делами в Вене, Фуше приписывали ту же заслугу в Париже. В Вене вновь сложилась коалиция, победившая Наполеона в Ватерлоо, а в Париже завязалась интрига, которая привела ко второму отречению Наполеона и довершила его падение. Письма Витроля и донесения прочих роялистских агентов единодушно приписывали заслугу интриги Фуше, и пламенные роялисты, благоволившие к нему еще до 20 марта, говорили, что были правы, когда видели в нем человека, способного всё спасти, ибо теперь именно этот человек всё и спас. Умеренные ничего на это не возражали, и все хором славили цареубийцу, предавшего ненавидимого им Наполеона ради нелюбимых Бурбонов, которых Фуше не боялся, ибо с присущим ему самодовольством воображал, что будет направлять их. Видя во Французской революции не здравые и великие идеи, которые следует только отделить от хаоса идей безумных, но настоящий разгул адских стихий, который надлежит подавить, эмигранты испытывали нужду не в просвещенном человеке, способном отделить верные идеи от ложных, а в своего рода инфернальном, пусть и запятнанном королевской кровью, чародее, который сумеет обуздать выпущенные на волю стихии. Таким чародеем и был Фуше. На деле он оставался легкомысленным, самонадеянным и суетливым интриганом, но устроил бы их, даже если бы был злодеем. И так рассуждали порядочные люди! Так недостаток света подводит к злу тех, кто в ужасе отшатнулись бы от него, если бы могли ясно различить.

Однако спокойный Людовик XVIII был чужд волнений, несправедливостей и пристрастности и не считал, что Блака всё погубил, а Талейран и Фуше всё спасли. Своим восстановлением он считал себя обязанным не венским декларациям, не парижским интригам и даже не сражению Ватерлоо, а своему происхождению от Генриха IV и Людовика XIV, однако признавал, с присущим ему здравомыслием, и некоторую заслугу победителя Наполеона в Ватерлоо, высоко ценя его; был признателен ему за благорасположение и готов в известной мере учитывать его мнения. Веллингтон настойчиво советовал королю составить единое правительство, исключить влияние эмигрантов и принцев, предоставить главную власть Талейрану и отстранить Блака, не потому даже, что тот виноват, а потому, что сделался предметом всеобщей ненависти. Людовик XVIII находил советы Веллингтона весьма разумными, но совет исключить Блака ему в высшей степени не нравился. Фаворитизм Людовика XVIII был не более чем привычкой. Он привык видеть Блака рядом с собой, ценил его принципы, прямоту и ум, не знал за ним никакой реальной вины и понимал, что друзья графа д’Артуа преследуют в так называемом фаворите лишь преданного друга короля. Последнее стало для Людовика лишним поводом дорожить Блака и не отказываться добровольно от его услуг.

В то время как государи и их послы уехали с конгресса в армии, Талейран из Вены отправился в Брюссель. Перед отъездом он выказал крайнюю неприязнь к власти и во всеуслышание заявил, что не согласится более быть министром Людовика XVIII, если его не избавят от эмигрантов, в чем получил одобрение членов коалиции, весьма склонных осуждать эмиграцию. Многие из них даже написали в Гент, рекомендуя беречь Талейрана и всецело следовать его советам. В Брюсселе Талейран остановился и, прежде чем перебираться к королю, оговорил условия, на которые все, казалось, согласились: единое правительство, исключение влияния придворных, ободряющие заверения в адрес встревоженных заинтересованных лиц, наказание виновных в мнимом бонапартистском заговоре и тщательное размежевание короля и иностранцев. Что касается последнего предмета, Талейран задумал странную комбинацию, предложив Людовику XVIII с двором покинуть Гент, добраться до Швейцарии и вступить во Францию с востока, в то время как победившие государи вступят в нее с севера. Выдвинув свои условия, Талейран, казалось, хотел дождаться их принятия в Брюсселе.

Таково было положение дел в ту минуту, когда Веллингтон, узнав об отречении Наполеона, поспешил вслед за пруссаками к Парижу. Здравый смысл тотчас подсказал генералу, что делать. Борьба между Людовиком XVIII и Талейраном показалась ему досадной. Он посоветовал Людовику уступить Талейрану по всем пунктам, кроме одного – касательно вступления во Францию через восточную границу. По его мнению, королю следовало возвращаться немедля, дабы положить конец блужданиям умов в Париже и в то же время обнародовать ясную и позитивную декларацию. В ней следовало заявить, что последняя война была делом рук Наполеона, а не Бурбонов, а он намерен снова сделаться посредником между Европой и Францией, дабы примирить их. Необходимо было также ободрить приобретателей государственного имущества;

обещать сформировать единое и независимое правительство, созвать палаты и, наконец, наказать виновных. Талейрану Веллингтон передал, чтобы тот удовольствовался этими уступками, как можно скорее присоединился к Людовику XVIII и вступил во Францию через ближайшую, северную границу, а не через отдаленную восточную.

Дав советы с властностью победителя Ватерлоо, герцог отбыл, чтобы возглавить английскую армию. Приблизившись к Парижу, он попытался вразумить и Блюхера, как пытался вразумить Бурбонов и эмигрантов. Ему сообщили, что Блюхер хочет захватить Наполеона, чтобы избавить от него мир, как тогда выражались. Веллингтон тотчас отправил Блюхеру письмо, которое должно сделаться в глазах потомков одной из главных его заслуг. «Наполеон принадлежит не вам и не мне, а нашим государям, которые распорядятся его участью от имени Европы, – написал он вкратце. – Если им вдруг понадобится палач, я попрошу их выбрать кого угодно, только не меня, и вам, ради вашей славы, советую последовать моему примеру». Впрочем, отъезд Наполеона, о котором Веллингтон еще не знал, снимал все затруднения.

Затем герцог обсудил с Блюхером систему военных операций, которые им предстояли под стенами Парижа. Английская и прусская армии могли подвести только 120 тысяч солдат, хотя начинали кампанию с 220 тысячами, что ясно указывало на цену, какой досталась им победа. Войска растянулись длинной колонной, голова которой подошла к Парижу, а хвост еще находился на границе. За отсутствием Наполеона, который мог воспользоваться неосторожностью подобного марша, опасность была невелика; к тому же положение с каждым часом улучшалось, ибо англичане быстро догоняли пруссаков. Однако для разгрома французской армии под Парижем 120 тысяч человек было мало. Предстающий первым правый берег Сены был хорошо укреплен; левый берег был укреплен посредственно, но чтобы предпринять серьезную операцию на том берегу, требовалось перейти через реку. Столицу обороняли не менее 90 тысяч человек, в том числе 60 тысяч вернувшихся из Фландрии, а также сборные пункты, моряки, федераты и ученики военных школ. И с военной, и с политической точек зрения попытка взять Париж штурмом была бы безрассудством;

предпочтительнее было вступить в переговоры.

Таковы были расположения в Генте и штаб-квартире союзнических армий, когда утром 29 июня наши представители встретились с Веллингтоном в нескольких лье от стен Парижа. Он принял их с учтивостью, но дал понять, что всё уже решено. Поначалу он, казалось, усомнился в искренности отречения Наполеона и потребовал его выдачи. Когда переговорщики заявили, что Наполеон, должно быть, уехал в Рошфор, он отвечал, что остается еще его партия, сторонники насилия, при которых ни Франция, ни Европа не могут надеяться на покой. Непрестанно повторяя, что у Европы нет намерения вмешиваться в дела внутреннего управления Францией, Веллингтон дружески, но твердо посоветовал восстановить Бурбонов. Представители исполнительной комиссии, в свою очередь, напомнили об обещании Европы не навязывать Франции правителя, не выдвинули против возвращения Бурбонов возражений, но, допустив его в принципе, долго распространялись об условиях. На этот счет Веллингтон отвечал, что следует не унижать короля условиями, а довериться Хартии 1814 года; что правильное применение хартии может дать свободу; что годом ранее не было единого и независимого правительства, а Людовик XVIII определенно обещал подобное правительство составить, и по этому предмету, как и по всем остальным, будет получено всё желаемое в разумных пределах. Продолжение переговоров Веллингтон отложил на завтра. Перед уходом его спросили, есть ли шанс, что государи коалиции согласятся не на Людовика XVIII, а на другого государя из дома Бурбонов. Веллингтон отвечал, что подумает и сообщит ответ при следующей встрече.

Остаток дня он посвятил расстановке войск и встрече с Блюхером, в ходе которой постарался внушить тому свои идеи, а ночью и на следующий день провел новые совещания с представителями исполнительной комиссии. К тому времени эти господа убедились в отъезде Наполеона, а Веллингтон, со своей стороны, получил важные известия от двора. После захвата крепости Камбре английской гвардией Людовик XVIII вступил в нее в сопровождении Талейрана и 28 июня обнародовал так называемую декларацию Камбре, ставшую Сент-Уанской декларацией второй Реставрации. В этом документе Людовик XVIII говорил, что, поскольку врата королевства отворились перед ним, он возвратился, чтобы встать между Европой и Францией; что только таким способом он хочет участвовать в войне, ибо запретил принцам своего дома показываться в рядах иностранцев; что при первом вступлении во Францию страсти были накалены, и он пытался утихомирить их, заняв позицию посредника и арбитра; что среди трудностей всякого рода его правительство не могло не совершить ошибок, но опыт не будет потерян; что он намерен соблюдать хартию и даже дополнить ее гарантиями; что самой серьезной гарантией станет единое правительство; что разговоры о его намерении восстановить десятину и феодальные права, а также отменить бесповоротность продаж государственного имущества есть недостойная клевета, выдуманная общим врагом, и что для уверенности в том, что не следует опасаться ничего подобного, довольно перечитать хартию; что при возвращении к подданным, от которых он принял многие свидетельства любви и преданности, он решил предать забвению все действия, совершенные во время последней революции. Однако достоинство трона, интересы Франции и покой Европы не позволяют ему оставить безнаказанным беспримерное предательство, из-за которого пролилась кровь французов и в страну снова вторгся враг;

виновные в чудовищном заговоре будут названы палатами для предания суду, и правосудие скажет свое слово.

Декларацию подписали Людовик XVIII и Талейран. Как мы видим, она содержала идеи, популярные в ту минуту.

Отъезд Наполеона и прибытие Людовика XVIII с декларацией во многом облегчали задачу Веллингтона и переговорщиков. После объявления об отъезде Наполеона требовать его выдачи стало невозможно, и герцог приступил к вопросу о династии, которая придет на смену Бонапартам. Не считая возможным всерьез говорить о передаче короны Наполеону II, он тотчас перешел к обсуждению выдвинутой накануне идеи о возможности вступления на трон не Людовика XVIII, а другого государя из дома Бурбонов. Оговорившись, что не имеет на этот счет точных инструкций, Веллингтон заявил, что подобная комбинация, по его убеждению, принята не будет, и добавил, что если Франция захочет не Людовика XVIII, а Наполеона II или другого члена семьи Бурбонов, Европа потребует от нее более значительных гарантий, например, сдачи нескольких крепостей. Это косвенно исключало всех кандидатов, кроме Людовика XVIII.

Затем Веллингтон показал переговорщикам декларацию Камбре и указал на ее выгодные стороны. Представители временного правительства выдвинули два возражения: относительно ограничения, положенного забвению действий и высказываний, и относительно созыва палат. Что до ограничения в забвении, они опасались, как бы его не применили к цареубийцам, но были столь убеждены в существовании заговора, что и не думали требовать безнаказанности заговорщиков. Они не заподозрили, что под предлогом наказания заговорщиков, существовавших только в воспаленном воображении роялистов, прольется славная и героическая кровь, и удовлетворились объяснением Веллингтона относительно цареубийц, которым, по его словам, ничто не грозит, ибо король намерен сделать Фуше своим министром. Английский полководец затаил по этому предмету заднюю мысль, недостойную его лояльности и здравомыслия. Он в некоторой мере разделял мстительные идеи роялистов, но руководствовался не ненавистью, а расчетом, распространенным среди вождей коалиции. Те были в обиде на французскую армию, считали ее виновной в заговоре в прошлом и способной на него в будущем и полагали полезным преподать ей несколько устрашающих уроков.

Второе возражение относилось к созыву палат. В декларации Камбре говорилось, что на их суд будет вынесено определение виновных, которых исключат из общего забвения, что, казалось, предвещало созыв новых палат. Переговорщики же хотели сохранения действующих палат, как в 1814 году, ибо это было, по их мнению, средством добиться благорасположения и пэров, и представителей. Веллингтон принял во внимание оба возражения и обещал написать Талейрану, чтобы тот составил новый текст, уточнив, кто подразумевается под виновными, и выразившись о созыве палат так, чтобы не исключать возможность сохранения нынешних палат.

После обсуждения этих предметов Веллингтон заявил, что перемирие возможно только при условии удаления французской армии от Парижа; тогда английская и прусская армии займут хотя бы внешние посты, а служба в городе будет передана Национальной гвардии, под защитой которой и совершатся затем желаемые политические события. Не указывая ясно, каким способом осуществится перемена правления, Веллингтон желал ограничить видимое участие в ней иностранных войск, а после удаления французской армии за Луару допускал только присутствие Парижской национальной гвардии. Со всей властностью своего характера и положения он указал неистовому Блюхеру, что нужно поступиться суетной славой триумфального вступления в неприятельскую столицу и предпочесть полезный результат результату лестному; что взятие Парижа штурмом сомнительно, потому что оно унизит Францию и скомпрометирует будущее правление, в длительности которого все заинтересованы; и что во сто крат лучше смотреть из-за ограды Парижа на мирную революцию, свершаемую Национальной гвардией, нежели совершить революцию самим, захватив город штурмом.

Итак, в качестве главных условий заключения перемирия Веллингтон назвал удаление французской армии и передачу Парижа Национальной гвардии, молчание относительно будущего правления и подразумеваемое восстановление Бурбонов. Он поручил объявить эти условия временному правительству и отнять у него всякую надежду добиться иных условий. Для этого Веллингтон показал им письмо Меттерниха и Нессельроде, датированное 26 июня и написанное после того, как стало известно об отречении Наполеона. В письме министры рекомендовали союзническим генералам не признавать властей, которые сделаются преемниками низложенного императора, и остановить военные операции только после вступления в Париж и организации приемлемого для держав правления.

Таким образом, от прибытия государей ожидать было нечего. Не имеет смысла добавлять, что подобные заявления лишали и надежды найти средство соглашения в сдаче пограничных крепостей. О сдаче крепостей речь не шла, поскольку английскому генералу не нужны были Мец и Страсбург, ему был нужен Париж, дабы восстановить в нем Бурбонов. Мацерони и другим тайным агентам Фуше Веллингтон повторил то же, что говорил представителям. Что до Фуше, генерал подтвердил, что Бурбоны считают себя его должниками и готовы самым показательным образом засвидетельствовать ему свою признательность. Талейран будет руководить внешними сношениями, а Фуше – внутренними делами; с обоими обойдутся как со спасителями монархии.

Тем временем Блюхер, недовольный тем, что его отстранили от переговоров, результаты которых вдобавок лишали его возможности вступить в Париж триумфатором, всячески затруднял сообщение наших комиссаров, так что им с величайшим трудом удалось довести содержание бесед с Веллингтоном до сведения Фуше и запросить у него новые инструкции. Маршал не ограничился стеснением переговоров и предпринял попытку решить дело прусским мечом, передвинувшись на левый берег Сены. С этой целью он послал в разведку всю свою конницу, приказав ей завладеть мостами. Мосты в Севре, Сен-Клу и Нейи оказались снабжены укреплениями, а мосты в Безоне и Шату – сожжены. Однако мост в Ле Пеке, который по распоряжению Даву должны были уничтожить, из-за противодействия местных жителей уничтожен не был. Прусская конница проехала через Сен-Жермен и двинулась на Версаль. Как мы вскоре увидим, она подвергла себя гибельной опасности, однако захват переправы через Сену породил угрозу Парижу с незащищенного левого берега.

В Париже с нетерпением ожидали результата переговоров о перемирии. Фуше догадывался, к чему они приведут, ибо Тромелен и Мацерони, сумев пробраться через аванпосты, доложили ему о требованиях британского командующего. Но поскольку курьеры переговорщиков еще не смогли добраться до Парижа, официальных результатов Фуше не знал и пользовался этим, чтобы ничего не сообщать палатам. Своему окружению он продолжал твердить, что выход из положения – только в восстановлении Бурбонов на подходящих и надежных условиях. Его речи, весьма досаждая революционерам и – в меньшей степени – либералам, желавшим свободы с кем угодно, возбуждали недоверие и тех и других. Чувствуя, что начинает внушать подозрения, Фуше колебался. Хотя он не видел другого выхода, кроме возвращения Бурбонов, но не решался высказаться и хотел использовать Даву, который был вполне способен, как мы уже видели, сделать смелый вывод о необходимости восстановления Бурбонов.

При всех колебаниях Фуше, как никто чувствовавший необходимость найти выход из опасного положения, решил провести заседание и добиться от военачальников разъяснения основного вопроса. Возможна или невозможна оборона Парижа? Если возможна, необходимо сражаться, но если невозможна, нужно сдаваться. Замысел Фуше был верен, ибо только так можно было выбраться из лабиринта. Но ему недоставало откровенности, которая могла сократить мучительную агонию и спасти всеобщее достоинство, весьма скомпрометированное долгими увиливаниями.

Тем не менее обстоятельства немного улучшились и затруднили осуществление замысла Фуше. Поначалу крайне тревожные донесения Груши всем внушали мысль, что армия, беспорядочно отступавшая на Париж, не способна прикрывать столицу, однако стали думать иначе, когда армия приблизилась. Корпус Вандама (бывший корпус Груши) сохранил в целости и людей, и снаряжение, бесконечно сожалел о своем отсутствии при Ватерлоо и только и мечтал пролить кровь под стенами столицы. Вернувшиеся из Ватерлоо войска, хоть и не столь хорошо вооруженные, вновь обрели, тем не менее, единение и боевой дух. Это давало 58 тысяч человек, с которыми никто не мог сравниться в доблести и моральной силе. Их воодушевляло имя Наполеона II, а при виде пруссаков и англичан их охватывала ярость. В отступивших на Париж сборных пунктах набралось 12 тысяч человек, доводивших численность линейных войск до 70 тысяч. Правительство, как мы помним, вооружило под именем тиральеров около 6 тысяч федератов и, если бы его не сдерживало несправедливое недоверие, могло бы с легкостью вооружить еще не менее 15 тысяч. Для обслуживания артиллерии можно было рассчитывать на несколько тысяч канониров флота, ветеранов и учащихся школ. В результате перед столицей вполне можно было собрать 90 тысяч человек. На правом берегу Сены, где ожидалось появление неприятеля, укрепления были завершены и полностью вооружены. Укрепления на левом берегу были едва намечены, но, чтобы туда попасть, неприятелю пришлось бы переходить через Сену и тем самым разделиться на две колонны, чем непременно должен был воспользоваться французский главнокомандующий. Наполеон, имея возможность маневрировать с 70 тысячами солдат на обоих берегах Сены, наверняка нанес бы большой урон одной из двух неприятельских армий, а возможно, и обеим. Но и в отсутствие Наполеона столь опытный и твердый человек, как маршал Даву, мог руководить сопротивлением по крайней мере так же долго, пока сражаться ему придется только с армиями Веллингтона и Блюхера.

Войска, вернувшиеся из Ватерлоо, Даву оставил на правом берегу Сены, Вандама с бывшим корпусом Груши поместил на левом берегу, а Императорскую гвардию расположил в резерве на Марсовом поле, соорудив рядом с Йенским мостом лодочный мост для ускорения движений с одного берега на другой. На высотах Отёя маршал поставил артиллерию большого калибра, чтобы очистить равнину Гренель, если неприятель, действуя через левый берег, атакует Вожирар.

В то время как 50 тысяч англичан будут действовать на правом берегу, пруссаки, захватившие, как мы знаем, мост Сен-Жермен, намеревались действовать силами 60 тысяч на левом берегу. Вследствие ускоренных маршей, нескольких боев и занятия некоторых пунктов в тылах совокупная численность обеих захватнических армий сократилась до 110 тысяч солдат.

Оставляло ли подобное положение шансы успешно защитить Париж, и можно ли было рассчитывать на серьезную победу, спасительную для страны? С востока подходили 200 тысяч неприятельских солдат, 50 тысяч из которых под командованием маршала Вреде находились уже в четырех-пяти переходах от Парижа. Даже решившись на отчаянное сражение и победив в нем, не подвергались ли защитники Франции несколькими днями позже риску разгрома, еще более ужасного, чем в Ватерлоо? Если бы армию возглавлял Наполеон, он сумел бы воспользоваться подъемом морального духа войск после победы под Парижем, и тогда коалиции можно было бы противостоять. Но после отъезда Наполеона в Рошфор наша победа под стенами Парижа привела бы, вероятно, только к еще большему ожесточению коалиции и сделала бы положение еще более опасным.

Таков был конфликт, происходивший в душе несгибаемого защитника Гамбурга, сделавшегося защитником Парижа. Обвинить такого человека в слабости или трусости было бы немыслимо! Он превосходно видел и слабые стороны положения, и преимущества в схватке с войсками неприятеля, которые разделены Сеной и располагают крайне затрудненным сообщением для оказания взаимной помощи. Как полководец Даву испытывал искушение дать сражение, как гражданин понимал, что в случае поражения Париж подвергнется величайшей опасности и может быть отдан прусской солдатне на растерзание;

а в случае победы последствия ее для сопротивления 200 тысячам солдат коалиции, прибытие которых ожидалось в течение двух-трех недель, будут невелики. Даву пребывал в сомнениях, вдобавок его переполняло недоверие к Фуше, которому он уже предоставил честное и прямое средство положить конец кризису, сделав искреннее заявление палатам и предложив им попросту восстановить Бурбонов на почтенных и надежных условиях. Однако Фуше, поначалу принявший это средство, затем позволил его отклонить под самыми неубедительными предлогами и, тайно обещая роялистским агентам удовлетворить все их требования, публично пытался переложить ответственность за события на главнокомандующего, вынуждая его заявить о невозможности сопротивления.

Таковы были расположения Даву, когда утром 1 июля он получил приглашение Фуше явиться на заседание исполнительной комиссии для обсуждения вопроса, нужно ли воспротивиться или уступить требованиям неприятельских генералов. Маршал, обойдясь с Фуше так, как Фуше частенько обходился с коллегами по комиссии, то есть с высокомерным пренебрежением, не стал спешить на заседание, которое, по его предположению, не могло быть откровенным и серьезным. Он занялся расстановкой войск на позициях, где им предстояло сражаться, и потратил утро на роль главнокомандующего, а не члена правительства. Видя, что маршал не спешит отвечать на призыв Фуше, исполнительная комиссия направила ему приглашение явиться на заседание от своего коллективного имени. Даву тотчас прибыл. Помимо членов исполнительной комиссии, на заседание пригласили министров, бюро обеих палат, Массена, командующего Парижской национальной гвардией, маршалов Сульта и Лефевра и генералов Эвена, Деко, Депонтона, командующих артиллерией и инженерными войсками.

Когда все собрались, герцог Отрантский объявил предмет обсуждения. Не открыв вполне результатов переговоров, начатых Буасси д’Англа, Валенсом, Андреосси, Фложергом и Ла Бенардьером в штаб-квартире Веллингтона, он не скрыл, что неприятельские генералы с каждой минутой становятся всё более угрожающими и не выказывают склонности подписывать перемирие, если им не сдадут Париж, то есть местопребывание правительства. Не требовалось ни большого ума, ни долгих объяснений, чтобы понять, что Париж им нужен не для того, чтобы предать его огню и мечу, а для того, чтобы осуществить в нем революцию.

Кратко изложив суть дела, Фуше ждал, что кто-нибудь возьмет слово, но все молчали, ибо никто не спешил высказывать мнение по столь важному предмету. Тогда Фуше стал сам опрашивать присутствующих, окликая преимущественно членов собрания, принадлежавших к палате представителей. Он обратился, в частности, к Клеману де Ду, человеку искреннему и рассудительному, члену бюро второй палаты. Клеман заявил, что вопрос кажется ему чисто военным, потому разъяснять его надлежит военачальникам, и, казалось, ждал ответа от знаменитого Массена. Бессмертный защитник Генуи, с сожалением встретивший возвращение Бурбонов в 1814 году и с еще бо́льшим сожалением – возвращение Наполеона в 1815-м, прекрасно понимал опасность создавшегося положения, и если бы хотел принять участие в событиях, то посоветовал бы идти к неизбежному результату, то есть к восстановлению Бурбонов, самым коротким и прямым путем. Он отвечал, что по опыту знает, как долго можно продержаться в большом городе против сильного неприятеля, но не знает, какие ресурсы собраны вокруг столицы и потому не может высказаться по затронутому предмету со знанием дела.

Его ответ вынуждал объясниться Даву, военного министра и главнокомандующего армией, призванной оборонять Париж. Он высказался жестко, с недовольством и дав понять, что недовольство его относится к уклончивым политикам, которые, вместо того чтобы привести положение к развязке, похоже, только стараются осложнить его. О чем его спрашивают? Возможно ли дать сражение под Парижем? Он утверждает, что возможно, и есть большой шанс победить, и он готов энергично и уверенно сражаться. И Даву привел свои доводы, как человек, умеющий приличным образом выразить то, в чем отлично разбирается. Его речь произвела на присутствующих сильное впечатление. «Таким образом, – добавил он в заключение, – если основывать вопрос исключительно на возможности дать и выиграть сражение, я заявляю, что готов его дать и надеюсь выиграть. Тем самым я категорически возражаю всем, кто распространяет слухи, будто я отказываюсь сражаться, потому что считаю сопротивление невозможным. Я заявляю об обратном и требую зафиксировать мое заявление».

Лицо Фуше, никогда не менявшееся в цвете, стало бледнее обыкновенного. Придя в замешательство от слов, которые со всей очевидностью были обращены к нему, он желчно ответил: «Вы предлагаете сражаться, но отвечаете ли за победу?» «Да, – произнес бесстрашный маршал, – да, я за нее отвечаю, если меня не убьют в первые два часа».

Его ответ привел Фуше в еще большее замешательство. Если бы он мыслил ясно и прямо, ему оставалось только перенести вопрос на участок, куда маршал, очевидно, и стремился его привести. Ведь победа, всегда сомнительная, несмотря на самую благоприятную видимость, не решала ничего, ибо приближались еще 200 тысяч неприятельских солдат. Когда в 1814 году в Фонтенбло Наполеон хотел дать последний отчаянный бой, он мог покончить с неприятелем, если бы разгромил запертых в Париже государей, и покончить на достаточно продолжительное время, потому что поддержать запертого в столице врага было уже некому. Но теперь, даже оттеснив Блюхера и Веллингтона, через неделю придется иметь дело с армией в три раза большей. И потому сражение ничего не решало. Солдат, обсуждавших его в армии под стенами Парижа, могло склонить к сражению благородное отчаяние, но граждане, государственные мужи, обсуждавшие его в совете правительства, должны были отвергнуть таковое как решение, несомненно, благородное, но способное привести к самым пагубным последствиям.

Фуше, не умея или не решаясь поставить вопрос должным образом, пребывал в величайшем замешательстве, когда получил неожиданную помощь от человека, который почти ежедневно был готов бросить ему в лицо слово «предатель», – от Карно. Этот превосходный гражданин едва сошел с коня и был весь еще покрыт пылью. Он объехал окрестности Парижа и произвел их полную рекогносцировку как инженер. Карно заявил, что, по его убеждению, невозможно, не подвергнув город и население гибельной опасности, отразить атаку коалиции. Укрепления на правом берегу недостаточно сильны, чтобы можно было понадеяться на их мощь и передвинуть армию на левый берег. Укрепления левого берега совершенно ничтожны, и потому следует опасаться, что при удалении защитников от города он попадет в руки неприятеля. Однако, чтобы выбить пруссаков с высот Мёдона, придется маневрировать и тем самым оголить Монруж и Вожирар и поставить под удар безопасность столицы. К тому же не совсем точно, что английская и прусская армии не могут поддержать друг друга. Время года и низкая вода в Сене дают возможность переходить через нее в определенных местах вброд; в Шату и Аржантёйе армии союзников, похоже, уже установили сообщение, и может статься, что 50–60 тысячам защитников Парижа придется биться на левом берегу не только с пруссаками, но и с половиной английской армии, то есть с 80 тысячами человек. Поэтому шансы на победу еще более сомнительны, чем полагает главнокомандующий, и он, Карно, которого нельзя заподозрить в пристрастности, ибо после возвращения Бурбонов его голова будет далеко не в безопасности, не решается выступать в пользу отчаянного сражения под Парижем.

Мнение такого патриота и инженера как Карно не могло не произвести большого впечатления на присутствующих. Маршал Сульт поддержал Карно и сказал, что не находит надежными и укрепления правого берега;

что канал Сен-Дени отнюдь не представляет для атакующих непреодолимого препятствия; что за каналом ничто не подготовлено для оказания дополнительного сопротивления и что если неприятель форсирует канал, он вступит в предместья Парижа вперемешку с нашими оттесненными солдатами, независимо от того, насколько успешно мы будем сражаться на левом берегу.

Между тем маршал Лефевр, старый революционер, не желавший возвращения Бурбонов, оспорил это мнение. Он полагал, что за несколько дней можно дополнить укрепления правого берега, сделав их неодолимыми, и начать строительство укреплений левого берега и придать им относительную мощь, которая позволит удаляться от них на несколько часов; что в Париже найдется еще достаточно людей, которые можно вооружить, чтобы выставить против врага 70 тысяч человек; что он почти уверен в победе и в том, что после победы положение полностью переменится.

Такой взгляд на вещи выдерживал критику; но ни Фуше, ни кто-либо иной не заглядывали дальше, то есть не рассматривали всей картины. Поскольку вопрос продолжал оставаться техническим и заключался в большей или меньшей вероятности победы под стенами Парижа, сведущими в нем казались только военные. Гражданские же лица, наиболее многочисленные, находили в обороте, который приняло обсуждение, средство уйти от ответственности за решение и говорили, что поскольку вопрос чисто военный, военным его и решать.

Удобное для большинства присутствующих мнение было принято. Постановили созвать вечером военный совет, состоявший из одних генералов. Однако это не означало решения вопроса, ибо после перекладывания решения на военных всё равно придется, даже если они объявят оборону Парижа возможной, подумать о том, возможно ли дальнейшее сопротивление Европе.

Если бы Фуше задал этот грозный вопрос откровенно, он мог бы тотчас решить его, но он хотел добиться желательного для себя решения, переложив всю ответственность за него на военных. Он составил вопросы для рассмотрения военного совета таким образом, чтобы вырвать у него нужный ответ на каждый из них. Вопросы были следующими. Каково положение Парижа в отношении укреплений, их вооружения и боеприпасов? Можно ли оказать сопротивление в случае одновременной атаки на обоих берегах Сены? Возможно ли, в случае поражения, отвечать за его последствия для города и населения? Как долго в любом случае может длиться сопротивление?

Когда военный совет собрался вечером в Ла Вилетт, стало известно о блестящем бое, данном утром в Версале французской кавалерией. Маршал Даву, уведомленный инспектировавшим позиции генералом Гренье о том, что прусская конница выдвинулась к Версалю, приказал генералу Экзельману двинуться ей навстречу и опрокинуть ее. Экзельман спешно выдвинулся навстречу врагу. Он поместил генерала Пире с 1-м и 6-м егерскими и 44-м линейным полками в засаду в Роканкуре, а сам с драгунами двинулся на Версаль. Неприятельская конница под началом полковника Зора состояла из Бранденбургского и Померанского гусарских полков, насчитывавших не менее 1500 всадников. Заметив их перед Версалем, Экзельман ожесточенно атаковал их силами 5-го и 15-го драгунских, а 6-й гусарский и 20-й драгунский под началом доблестного Бриквиля захватили их с фланга. Живо потесненные на Роканкур и встреченные огнем 44-го линейного и атаками 1-го и 6-го егерских, эти два полка были опрокинуты и полностью уничтожены. Лишь немногие беглецы успели добраться до прусской штаб-квартиры с известием о своих злоключениях. Тогда на помощь кавалерии выдвинулась прусская пехота из Сен-Жермена, но было уже слишком поздно.

Однако этот блестящий подвиг был слабым утешением в наших невзгодах и ничего не менял по существу. Военный совет, собравшийся вечером в Ла Вилетт, был удовлетворен постановкой вопроса, и его ответы не могли не соответствовать пожеланиям Фуше.

В отношении укреплений совет заявил, что укрепления правого берега достаточно сильны и хорошо вооружены, а укрепления левого – ничтожны. Кроме того, он признал, что количество боеприпасов избыточно. Что до одновременной атаки английской и прусской армий на двух берегах Сены, совет счел, что она маловероятна, но в случае ее проведения отразить ее будет невозможно. Можно было многое сказать по этому пункту, ибо атака на правом берегу была бы, вероятно, второстепенной, а на левом – главной. В таком случае, оставив небольшую часть войск на правом берегу и перебросив шестьдесят тысяч солдат на левый, мы могли бы противостоять атаке и по крайней мере сдержать неприятеля, если не разбить его наголову. Поэтому ответ по этому пункту был весьма спорным. Что до последствий возможного штурма, военный совет с основанием сказал, что ни один генерал не может отвечать за последствия проигранного сражения для населения. Наконец, совет заявил, что еще труднее удовлетворительным образом объясниться относительно продолжительности возможного сопротивления, ибо предвидеть ее совершенно невозможно.

Полученные ответы не разрешали главного вопроса: насколько улучшит положение в отношении русских, австрийцев и германцев победа над пруссаками и англичанами и не придется ли о ней пожалеть? Впрочем, ответы военного совета удовлетворили ловкого председателя временного правительства. Когда Фуше удалось, как он и хотел, переложить ответственность на военных, он заявил, что в создавшемся положении осталось только одно средство – возобновление переговоров о перемирии. Помимо отправки новых инструкций комиссарам нетрудно было обратиться и напрямую к Блюхеру, поскольку бои с ним шли уже на левом берегу Сены. Но прежде чем отправлять парламентера к прусским аванпостам, Фуше, по-прежнему отдавая предпочтение тайному сообщению, захотел еще раз послать Мацерони к Веллингтону, а Тромелена к Блюхеру, чтобы конфиденциально получить точные сведения об условиях, на которых возможно перемирие. Кроме того, он желал таким способом убедиться, что должен окончательно смириться с Бурбонами, и попытаться расположить их к определенным уступкам, которые сделают их восстановление менее затруднительным.

Фуше советовал Веллингтону (поскольку только он был способен понять политические соображения) не торопиться вступать в Париж, предоставить страстям улечься, пощадить армию, сохранить для нее трехцветное знамя, позволить действующим палатам исполнять их обязанности и, наконец, провозгласить полное забвение всего свершившегося до и после 20 марта. Тромелену не следовало входить в подобные детали; ему надлежало лишь выяснить, на каких условиях можно договориться с непримиримым пруссаком.

Военный совет, о котором мы рассказали, вынес решение вечером 1 июля; временное правительство сделало выводы утром 2-го. Мацерони и Тромелен, пустились в путь 2 июля после полудня; первый направился в Гонесс, второй – в Сен-Клу. Мацерони остановили на английских аванпостах и задержали до следующего утра. Тромелену удалось пробраться за прусские аванпосты и встретиться с Блюхером, который выказал необычайное удовлетворение от того, что о нем наконец вспомнили. Успев оценить трудность своего положения на левом берегу Сены, где помощь англичан была маловероятна, прусский генерал только и мечтал о переговорах, дабы решить вопрос самому и отнять у приближавшихся баварцев, австрийцев и русских их долю славы в кампании. Тромелена он встретил любезно, но выразил твердое намерение добиться сдачи Парижа. Блюхер согласился ничего не оговаривать в политическом отношении, дав тем не менее понять, что сделают члены коалиции в столице Франции, завладев ею. Чтобы у Тромелена не оставалось сомнений относительно намерений держав, Блюхер показал ему письмо Нессельроде и Меттерниха от 26 июня, которое Веллингтон показывал пяти французским комиссарам. Письмо было категорическим. Правда, в нем ничего не говорилось о Бурбонах, и после его прочтения еще можно было строить иллюзии и надеяться, что русские и австрийцы дорожат ими меньше, чем англичане. Однако требование вступить в Париж и не признавать существующие власти было бесспорным.

Тромелен покинул Блюхера и вернулся к Фуше, чтобы отчитаться о том, что узнал. От Мацерони вестей не было, ибо он еще не смог добраться до Веллингтона.

Настало время решаться, ибо неприятельские армии показались на обоих берегах Сены. Пруссаки перешли через реку и обосновались на высотах Севра и Мёдона, расположив левый фланг в Сен-Клу, а правый – у речки Бьевр. Англичане навели мост в Аржантёйе и приближались к Сен-Клу, дабы частью своих сил поддержать Блюхера. Основная часть их армии расположилась на равнине Сен-Дени.

Даву завершил вооружение правого берега и разместил в укреплениях тиральеров Национальной гвардии, сборные пункты и часть войск Ватерлоо; остаток этих войск и корпус Вандама он предназначил для левого берега. Императорская гвардия разместилась в резерве на Марсовом поле, располагая несколькими мостами через Сену для быстрого передвижения с одного берега на другой. Артиллерия крупного калибра, установленная на высотах Отёя, была готова обстреливать поверх реки равнину Гренель.

В 4 часа утра 3 июля Даву совершил бросок в Исси, занятый пруссаками, с силой их потеснил и остановился, дабы не начинать серьезных действий прежде получения приказа к сражению. Во всех пунктах войска были готовы, в случае получения неприемлемых требований, биться до последнего. Солдаты громко требовали сражения. Их было 80 тысяч, и они вполне могли одержать победу над 120 тысячами неприятельских солдат, разбросанных на двух берегах Сены. Сердце Даву трепетало от их выкриков, и порой у него возникало искушение начать сражение, чтобы победить или умереть перед столицей. Но он ждал приказа исполнительной комиссии и был не настолько дерзок, чтобы решать участь Франции без воли правительства.

После возвращения генерала Тромелена исполнительная комиссия приняла решение послать к прусским аванпостам трех полномочных представителей: Биньона, замещавшего министра иностранных дел, генерала Гильемино, начальника главного штаба Даву, и Бонди, префекта Сены. Коленкуру поручили подготовить три проекта соглашения для последовательного предложения неприятелю.

Все три проекта одинаково оговаривали неприкосновенность граждан, частной и общественной собственности, памятников искусства и музеев, а также сохранение и уважение действующих властей и различались только способом оккупации Парижа. В первом проекте Париж объявлялся нейтральным, а французская армия удалялась от него на расстояние, равное тому, на котором сочтет нужным держаться от столицы и неприятельская армия. Второй проект допускал вступление неприятеля в Париж, но только после получения известий от переговорщиков, отправленных к государям. (О судьбе этих переговорщиков ничего не было известно, и оставалась надежда, что им удалось добиться уступок от императора Александра.) Наконец, в самом крайнем случае, мы уступали Париж; французская армия удалялась за Луару в сроки, поставленные наиболее выгодным для нее образом, а в Париже службу по поддержанию порядка и повиновению существующим властям продолжала нести Национальная гвардия.

Когда пришлось подписывать условия, руки Карно и Гренье дрожали: сердце их было сокрушено. Не по себе сделалось даже Фуше, во всеобщем несчастье думавшему прежде всего о собственном спасении, а уж потом о спасении страны. Он всё же поставил подпись и предписал переговорщикам ехать за последними инструкциями в штаб-квартиру Даву и покинуть главнокомандующего только после того, как тот окончательно признает невозможность борьбы.

Биньон, Гильемино и Бонди пустились в путь и прибыли в штаб-квартиру в Монруже, где царило чрезвычайное волнение. В окружении Даву все волновались, грозили и кричали об измене. Что было ново, несгибаемый маршал против обыкновения не затыкал никому рот. Страдание отражалось на его обычно бесстрастном лице. Генералы Флао и Экзельман твердили, что лучше умереть под стенами столицы, чем отправляться в лагерь союзников с капитуляцией. При виде такой картины переговорщики начали колебаться. Лучший из людей того времени, Друо, взглянув на задавшего ему вопрос Биньона, отвечал, что, как солдат, сожалеет, что не может умереть на расстилавшейся перед ним равнине, но, как гражданин, должен признать, что благоразумнее вступить в переговоры. Эти слова честного человека несколько утешили переговорщиков в том, что они взяли на себя столь мучительную миссию. Даву, уступив невольному порыву, попросил переговорщиков подождать несколько минут и помчался в последний раз окинуть взглядом позиции неприятелей. После недолгой разведки он вернулся. Сердце подсказало ему послушаться внутреннего голоса гражданина, а не солдата. «Я выслал парламентера, – сказал он Биньону, – поезжайте».

Переговорщики направились к прусским аванпостам, где их весьма неприветливо встретил генерал Цитен, но вскоре их приняли и препроводили в штаб-квартиру маршала Блюхера в замке Сен-Клу.

Блюхер, польщенный тем, что принимает в своей штаб-квартире французских полномочных представителей, встретил их любезно и дал понять, что ни ему, ни его британскому коллеге невозможно удовольствоваться меньшим, нежели вступлением в Париж и удалением французской армии. Другие пункты можно было обсудить, но по этим двум всякие обсуждения были очевидным образом невозможны. Едва успели обменяться первыми словами, как прибыл Веллингтон, поставленный пруссаками в известность об открытии переговоров, и беседа сделалась серьезной, конкретной и ограниченной основными пунктами. Отход французской армии и оккупация Парижа представляли собой фундаментальные условия и обсуждению не подлежали. Дебаты открылись относительно точной даты, когда должна была свершиться оккупация, относительно количества дней, необходимых для отхода французской армии, и пределов, за которыми она остановится. Оба союзнических военачальника легко согласились с тем, что иностранные армии, вступившие в Париж, не станут вмешиваться в политику и что нести службу в столице будет Национальная гвардия. Они уже не скрывали, что их главная цель состоит в реставрации Бурбонов, но им не хотелось признавать это письменно, и поэтому, будучи уверены в том, что после их вступления в Париж реставрация свершится сама собой, они ограничились заявлением, что поддержание установленного порядка будет вверено Национальной гвардии. Примечательно, что Веллингтон, больше всего стремившийся к восстановлению Бурбонов и больше всех для этого сделавший, меньше всего хотел это признавать – из-за британского парламента, перед которым всегда отрицали, что целью войны является смена правления во Франции.

После общих заявлений Веллингтон сказал, что в деле соглашений важнее всего текст, и спросил у трех французских переговорщиков, принесли ли они составленный проект. Биньон вручил ему третий из проектов, подготовленных Коленкуром, ибо два первых уже не могли обсуждаться. Веллингтон решил посовещаться наедине с Блюхером и после получасовой беседы вернулся с проектом, на полях которого карандашом были вписаны предлагаемые поправки. После нового обсуждения спорных пунктов договорились на следующих условиях.

Французская армия должна немедленно отойти и получает три дня для оставления Парижа и восемь дней для удаления за Луару, которая и является окончательно установленным пределом.

Завтра, 4 июля, французы сдают Сен-Дени, Сент-Уан, Клиши и Нейи; послезавтра – Монмартр; на третий день – заставы.

Армия имеет право забрать с собой всё свое имущество, оружие, артиллерию, полковые кассы и багаж. Офицеры федератов, на которых не распространялось обязательство удалиться, потому что они составляли часть Национальной гвардии, были все-таки приписаны к армии волей неприятельских генералов, которые чрезвычайно опасались их влияния на жителей столицы.

Урегулировав эти пункты, следовало определиться с поведением иностранных армий в Париже. Французские переговорщики хотели добиться включения следующего текста: «…Главнокомандующие английской и прусской армий обязуются уважать и требовать от своих войск уважения к правительству, национальным властям и зависимым от них администрациям и никоим образом не вмешиваться во внутренние дела Франции».

Было очевидно, что подобной редакции со стороны неприятельских генералов добиться невозможно. Они согласились только на следующий текст: «Командующие английской и прусской армиями обязуются уважать и требовать уважения к существующим властям». Оговорили также, что службу в Париже будет нести Национальная гвардия.

Оставалось уладить два важнейших пункта: неприкосновенность собственности и личную неприкосновенность граждан. Французские комиссары настаивали на неприкосновенности общественных памятников и музеев. Однако союзнические генералы категорически отвергли предложенные формулировки, ибо помнили, что годом ранее их государи подумывали забрать из Парижа предметы искусства, превратившие его в самый блестящий центр современной цивилизации, но отказались от этой мысли, не решившись нанести Франции столько ударов одновременно. Зато теперь они отказались от этого обязательства и в самых общих выражениях обещали уважать частную и общественную собственность, за исключением той, что имеет отношение к войне. Наши представители решили, что речь идет только об артиллерии, но несколько дней спустя им пришлось узнать, какая хитрость содержалась в этих с виду невинных выражениях.

Наконец, относительно личной безопасности граждан была принята в редакции французских представителей статья 12 (ставшая знаменитой после того, как из-за нее пролилась благородная кровь). Статья гласила: «Равным образом будут уважаться права частных лиц и частная собственность. Жители столицы и лица, пребывающие в столице, будут продолжать пользоваться правами и свободами и не могут преследоваться за должности, которые занимают или занимали, свои действия или политические мнения».

Казалось, статья гарантировала безопасность всем: и военным, и гражданским лицам, и бывшим, и новым революционерам, и осудившим Людовика XVI цареубийцам, и изменившим Людовику XVIII маршалам, и невозможно было представить, что она породит самую отвратительную политическую месть. Неприятельские генералы не выдвинули ни единого возражения, как будто такая договоренность сама собой подразумевалась и не подлежала обсуждению. Хотелось бы верить, что герцог Веллингтон и маршал Блюхер, которые выказывали столь благородный патриотизм в отношении собственных стран, были добросовестны и за их молчанием не крылся тайный умысел. К несчастью, похоже, что это молчание происходило от желания избежать объяснений. Ведь они оба обязывались, как генералы английской и прусской армий, уважать неприкосновенность лиц, но не намеревались требовать того же от Людовика XVIII, который после восстановления будет отправлять правосудие во Франции. Любые объяснения по этому предмету, вероятно, привели бы к разрыву в переговорах, и генералы промолчали, а Франция заплатила за их молчание многими жизнями.

Сделав всё, что было в их силах, для защиты интересов страны, переговорщики покинули Сен-Клу и утром 4 июля вернулись во дворец Тюильри к временному правительству. Оставалось только поблагодарить их, ибо в сложившемся положении никто не добился бы большего.

Итак, капитуляция была принята. Она годилась для комедии, которая устраивала и иностранных генералов, и исполнительную комиссию, поскольку содержала только военные договоренности и оставляла Франции свободу в выборе правления. Неприятельские генералы, казалось, хранили верность торжественным обещаниям не навязывать Франции правителя, а исполнительная комиссия, казалось, уступила физической необходимости и сумела сохранить национальную независимость. Именно так исполнительная комиссия и сочла должным отнестись к событию и так и представила его обеим палатам.

Представители, единственные, кто подавал признаки жизни в данных обстоятельствах, жаловались на молчание, окружавшее переговоры. Молчание объясняли секретностью, всегда строгой в подобных делах. Его прервали утром 4 июля и довели до сведения обеих палат статьи соглашения, заключенного ночью в Сен-Клу. Маневр, посредством которого избежали вопроса о будущем правлении во Франции, устроил и палаты, как прежде устроил неприятельских генералов и временное правительство. Разве могли они хотеть ясности? Сказать, что капитуляция подразумевает восстановление Бурбонов, значило объявить очевидную истину, которую видели все. Но разорвать эту удобную завесу после всех торжественных заявлений против Бурбонов значило отвергнуть капитуляцию, свергнуть временное правительство и ввязаться в борьбу, невозможность которой уже стала понятна. Не осмеливавшимся на столь дерзкое сопротивление представителям было удобнее сохранить завесу, за которой они прятали свое смятение, до того недалекого дня, когда их сгонят с насиженных мест неприятельские штыки. Палата представителей приняла капитуляцию от 3 июля в том виде, в каком ей ее представили.

Когда о соглашении объявили армии, она отлично поняла, что ее заставляют покинуть Париж, чтобы уступить его неприятелю, который, в свою очередь, уступит его Бурбонам, и пришла в необычайное отчаяние. Солдаты покидали ряды, бросая оружие, и присоединялись к толпам федератов. Иные говорили, что нужно не сдаваться, а отказаться от повиновения и прогнать трусливых и вероломных генералов.

Суровый Даву заставил раздраженную армию внять голосу долга и при помощи нескольких генералов, в частности Друо, сумел добиться повиновения. После первых минут отчаяния солдаты начали проходить через улицы столицы. Некоторые корпуса не получили жалованья, потеряли всё и испытывали двойные страдания от капитуляции и нищеты. Лаффит великодушно выплатил из казны несколько миллионов авансом, и наиболее обездоленные корпуса, получив некоторое вспоможение, направились на Луару.

Итак, отход начал производиться в правильном порядке. Даву не пожелал остаться в Париже, хотя его мудрое предложение принять Бурбонов без иностранцев обещало ему лучшее, нежели в 1814 году, отношение. Но он предпочел исполнить свой долг перед армией и страной до конца и подал в отставку с поста военного министра. Даву остался главнокомандующим Луарской армией, которая своим поведением и дисциплиной среди оскорблений, предметом которых сделалась, продолжала внушать почтение к Франции в течение нескольких месяцев и даже стала опорой для Бурбонов, нелюбимых ею и не любивших ее. Маршал достойно командовал этой армией, и когда австрийцы захотели перейти условленную границу в верховьях Луары, пригрозил двинуться на них и вынудил отойти назад, и это в то время, когда французскую землю оккупировали 600 тысяч неприятельских солдат.

Пока выполнялась Парижская конвенция, видимость, наконец, сменилась действительностью, и властям, учрежденным после 20 марта, пришлось уступить место приближавшимся Бурбонам. Полковник Мацерони, задержанный на аванпостах, смог встретиться с Веллингтоном только утром 4 июля, когда тот вернулся из Сен-Клу в Гонесс после подписания капитуляции. Веллингтон принял его в окружении Талейрана, представлявшего Людовика XVIII, сэра Чарльза Стюарта, представлявшего Англию, графа Поццо ди Борго, представлявшего Россию, и Гольца, представлявшего Пруссию. Выражаясь на сей раз достаточно ясно, британский главнокомандующий заявил посланцу Фуше, что настало время покончить с нелепым положением вещей, что временное правительство и палаты должны подать в отставку, после чего Людовик XVIII, пребывавший в Руа, вступит в Париж с решениями, каких позволительно ожидать от его превосходного ума. Затем Веллингтон предоставил слово Талейрану, который изложил новые обещания Людовика XVIII устно, а затем и письменно. Вот как передал их содержание Талейран: «Вся старая хартия, включая отмену конфискаций; отмена закона прошлого года о свободе прессы;

немедленный созыв избирательных коллегий для формирования новой палаты; единое правительство; обоюдная законодательная инициатива, через послание со стороны короля и предложение со стороны палат; наследственность пэрства».

К сказанному Талейран добавил самые твердые заверения в благоразумном поведении, совершенно отличном от того, какого придерживались годом ранее. Веллингтон, взявший после него слово, сказал: «Пусть Фуше будет честен с нами, и мы будем честны с ним. Мы ценим услуги, им оказанные, и король их ему зачтет. Если ему понадобится помощь, мы предоставим ее в течение несколько часов».

Договорились, что на следующий день Веллингтон и Талейран будут ждать герцога Отрантского в Нейи, чтобы договориться о мерах, которые позволят избежать насилия при вступлении Людовика XVIII в Париж. Не теряя времени, агент Мацерони покинул Гонесс и отправился к Фуше, который отнюдь не намеревался отказываться от предложенной встречи, ибо достиг желаемого результата. Однако он решил уведомить о своих намерениях коллег, дабы предстать в их глазах человеком, пытающимся спасти обломки после кораблекрушения и выдвинуть условия Людовику XVIII. Возразить ему было нечего.

Неожиданное возвращение первых переговорщиков – Лафайета, Себастиани, Понтекулана, Аржансона, Лафоре и Констана – породило непредвиденные трудности. Как мы помним, из Лаона они отправились к государям, но так и не смогли добиться свидания с ними, увидевшись только с их послами, которые притворились, что вовсе не имеют намерений навязывать Франции какого-либо правителя. Выпровожденные после краткой беседы они вернулись в Париж, продолжая питать прежние иллюзии и верить, что возвращения Бурбонов можно избежать. Их заблуждение лишало Фуше его главного аргумента – необходимости покориться Бурбонам, аргумента, который извинял его соглашение с Веллингтоном. Фуше пришлось снова доказывать эту необходимость и объявить, что он полностью прояснит этот вопрос вечером в лагере союзников. Его отпустили, но Лафайет заявил, что всякое частное соглашение, какое будет им заключено не с целью защиты всеобщих интересов, будет сочтено актом измены.

Фуше вовсе не озаботился этим заявлением и вечером 5 июля прибыл в Нейи к Веллингтону. Помимо английского главнокомандующего он нашел там Талейрана, сэра Стюарта, Гольца и Поццо ди Борго. Веллингтон захотел прежде всего узнать, удалилась ли французская армия, все ли нынешние власти готовы уйти в отставку и возможно ли добиться выдачи Наполеона. Фуше отвечал, что армия постепенно отходит, но не без затруднений; что жители столицы в отчаянии; что Парижская национальная гвардия, на которую, похоже, рассчитывают, готова далеко не ко всему, чего от нее ожидают;

и что требуется величайшая осторожность, чтобы постепенно добиться всех желательных отставок и ввести короля в Париж. Он также сказал, что выдача Наполеона невозможна, ибо в эту минуту он, должно быть, отплывает в Соединенные Штаты.

Союзники остались весьма недовольны последним заявлением, в котором продолжали видеть плутни Фуше. Затем спросили, что он подразумевает под предосторожностями, которым, по всей видимости, придает такое значение. Тогда Фуше объяснился и, как человек более практический и здравомыслящий, нежели переговорщики, побывавшие у Веллингтона, перечислил основные условия: новую декларацию короля, гарантирующую безопасность всем без исключения лицам, скомпрометированным до, во время и после революции 20 марта, и признание трехцветного знамени. Без выполнения этих условий, сказал Фуше, он не считает возможным вступление короля в Париж без применения силы.

Обсуждение условий Фуше продолжалась до четырех часов утра и осталось безрезультатным, поскольку его главный собеседник Талейран с аристократической непринужденностью отклонял всё, чего с упорством расчетливого простолюдина требовал Фуше. Веллингтон настаивал на достижении согласия, но не убедил ни одну, ни другую сторону, а поскольку за спором не успели заняться личными интересами, Фуше ничего не сказали о том, что уготовано лично ему. Он удалился недовольный и в целом, и в частностях и оставил представителей Европы и короля столь же недовольными. Однако Веллингтон назначил ему новую встречу назавтра; отсутствие согласия не означало разрыва.

По возвращении в Париж Фуше по-своему отчитался о произошедшем в Нейи, заявив еще более категорично, что Бурбоны неизбежны, противостоять воле Европы невозможно, но можно добиваться обнадеживающих условий и в этом отношении он ничем не пренебрег. Ему поверили меньше, чем он того на сей раз заслуживал, и вообразили, что он думал только о себе.

Фуше, постепенно перестававший тревожиться о мнении коллег, отнесся к ним легкомысленно и занялся подготовкой вступления Людовика XVIII в Париж. Его первой заботой было ускорение отъезда Наполеона из Рошфора. Он заметил, что пока Наполеон остается во Франции, в лагере членов коалиции не верят в искренность его отречения и упорно требуют его выдачи. Фуше хотел уничтожить причину недоверия и к тому же не хотел отвечать за пленение Наполеона в том случае, если он попадет в руки неприятеля, ибо мечтал отнять у него трон, но не жизнь и свободу.

Как мы знаем, фрегаты уже были избавлены от необходимости дожидаться пропусков. Фуше пошел дальше, снова потребовав, чтобы генерал Беккер ускорил отъезд знаменитого беглеца, и отправил ему все необходимые разрешения, кроме разрешения сообщаться с английским крейсерством – из опасения, что Наполеон, из странного доверия к англичанам, им сдастся. Шестого июля Фуше добился постановления исполнительной комиссии, которое предписывало Беккеру заставить Наполеона взойти на борт, дать ему понять, что это необходимо для его личной безопасности, предоставить, если фрегаты окажутся под чрезмерным наблюдением, любые легкие суда, какие найдутся, и даже дать согласие, вопреки отправленным прежде приказам, на сообщение с английским крейсерством, но только по его письменной просьбе, дабы не нести ответственности за последствия.

Позаботившись о безопасности Наполеона, Фуше попытался подготовить аргументы для новых совещаний, которые предстояли ему в Нейи. Лучшим доводом была позиция Парижской национальной гвардии. С неудовольствием встретившая возвращение Наполеона гвардия, желавшая Бурбонов, но без их отживших идей, страстей и надменности эмигрантов, не снимала трехцветные кокарды и спускала белое знамя повсюду, где пытались его водрузить. Фуше добился со стороны командиров гвардии заявления, в котором они еще раз обозначили приверженность трехцветному знамени, проистекающую из его славы и политического значения. Под заявлением стояли сами почтенные имена столицы.

Фуше не ограничился этой демонстрацией. При содействии Жэ, Манюэля и других представителей, следовавших его советам, он добился со стороны первой палаты заявления еще более многозначительного. Конституция, которую взялись составлять представители, выходила длинной, многословной и не имела никаких шансов быть принятой Бурбонами. Но куда важнее были принципы, содержащиеся в этом банальном тексте. По наущению Фуше основные принципы конституции выделили в форме статей и сделали из них декларацию, которую надлежало принять монарху (не указанному), желающему вступить на трон. Таким неуказанным монархом мог стать, очевидно, Людовик XVIII, если он примет решение подписаться под перечисленными принципами. Упомянутые принципы были теми же самыми, которые Франция с 1789 года не переставала с почтенным постоянством провозглашать всякий раз, когда под предлогом наведения порядка у нее грозили отнять свободу.

В то время как Фуше предавался этим запоздалым и, к сожалению, бесполезным хлопотам, двор Людовика XVIII, перебравшийся из Гента в Камбре, а из Камбре в замок Арнувиль, был озабочен тем, что произойдет при вступлении короля в Париж. Король, принцы, придворные, министры, послы и иностранные генералы обсуждали будущие решения с целыми толпами почитателей возрождающейся фортуны, ибо революции дают слово всем и на какое-то время превращают в республики даже дворы. Большинство этих говорунов считали, что отказ от белого знамени ради знамени трехцветного будет означать принесение законности в жертву бунту. Видоизменить и расширить хартию значило увеличить зло, а не уменьшить! Принципы 1789 года были для двора частью революционной ереси, которую имели слабость поощрить; первая революция объяснялась ошибками некоторых лиц, а не общими причинами, а революцию 20 марта объясняли заговором, участников которого следовало наказать, и некоторыми просчетами, такими как упорное сохранение Блака и нежелание воспользоваться услугами Фуше. С восторгом пересказывали пророчества Фуше, которые подгоняли под свершившиеся факты. Накануне 20 марта Фуше сказал: «Слишком поздно; Наполеон вступит в Париж, процарствует некоторое время, но недолго; он будет низложен, и мы вернем короля». Только человек, высказывавший столь глубокие мысли, мог завершить исполнение пророчества. Потому следует взять его прямо из рук Наполеона и назначить министром Людовика XVIII, которому он сделается надежнейшей опорой.

Талейран, не любивший соперников, эту странную страсть, однако, поощрял. Он чувствовал себя неспособным следить за положением дел внутри страны и признавал превосходство Фуше в этой сфере. Но поскольку слежка, разгон, заключение под стражу, изгнание, а при необходимости и расстрел знаменитых или безвестных сторонников партий казались ему деятельностью куда более низкой, чем переговоры с европейскими державами, он не завидовал Фуше и надеялся, что, при поддержке из-за границы и используя Фуше для очистки страны изнутри, он сможет осуществлять верховную власть во Франции. И Талейран предложил королю сделать Фуше министром полиции. Так, все восхваляли Фуше – двор из своего рода предрассудка, Талейран из нужды в ловком и циничном руководителе внутренними делами, Веллингтон из потребности в человеке, который сумеет вернуть Бурбонов, обойдясь без насилия, – и в конце концов победили отвращение к нему Людовика XVIII. Король согласился отдать Фуше полицию, но отказался и от новой декларации принципов, и от трехцветного знамени.

Так обстояли дела при дворе, когда вечером 6 июля Фуше вернулся в Нейи. Он вновь принялся сетовать на внутреннее положение в Париже, весьма ухудшившееся, по его словам, из-за возвращения полномочных представителей, принесших ложную идею о том, что державы-союзники не стремятся восстановить Бурбонов, из-за решимости Парижской национальной гвардии сохранить трехцветную кокарду и из-за принципов палаты представителей.

Опасениям Фуше, казалось, не придали большого значения. Веллингтон отвечал ему, что англичане и пруссаки всегда к его услугам. Относительно доклада полномочных представителей Веллингтон заверил, что они ошиблись или обманулись, и показал письма присутствовавшего на встрече лорда Стюарта, которые не оставляли сомнений относительно чувств государей. Новая декларация Людовику XVIII не нужна, ибо довольно и декларации Камбре. Заговорив об амнистии, Веллингтон и Талейран донесли, наконец, до слуха Фуше слова, которых он так ждал. «Амнистия – это вы, – сказали ему, – вы, как министр полиции. Чего бояться революционерам, если министерство наказаний возглавите вы?» И в самом деле, если уж король примет цареубийцу, остальным опасаться нечего.

Но хотя двор был готов простить тех, кто принес в жертву Людовика XVI, мнимых авторов заговора 20 марта он прощать не намеревался. Фуше смутно чувствовал это, как и то, что его назначение их совсем не защитит. Но с ним говорили столь категоричным тоном и к тому же предложили такую взятку, что он не осмелился настаивать. Что до трехцветного знамени, Фуше дали понять, что возвращение к этому предмету оскорбит Людовика XVIII, и он покорился, получив в качестве единственной уступки собственное назначение в самое грозное из министерств.

После переговоров отправились в Арнувиль, чтобы представить Фуше Людовику XVIII. Это и был предмет пожеланий Фуше; это и было то, чего он не сумел добиться при первой Реставрации. Он ощутил горячее удовлетворение, и при виде монарха, который совершил над собой крайнее насилие, принимая его, Фуше показалось, что клеймо цареубийцы исчезло с его лба. Король, заранее разучивший свою роль, как обыкновенно поступал в важных случаях, встретил Фуше с большой любезностью. «Вы оказали мне много услуг, – сказал он, – и окажете еще больше. Я давно хотел включить вас в мое правительство; теперь я могу, наконец, это сделать и надеюсь, что вы будете служить мне верно и с пользой».

По возвращении в Париж Фуше затруднился с рассказом об всем, что ему надлежало сообщить своим коллегам. Он признавался им, что встречается с главами коалиции, указывая в качестве предлога на желание избежать второй реставрации или хотя бы добиться для нее подходящих условий. Но теперь ему пришлось объявить бесповоротно, что Бурбонов нужно принять, что, не считая декларации Камбре, он не добился ни всеобщей амнистии, ни трехцветного знамени, ни сохранения действующих палат и что все предоставленные ему гарантии сводятся к министерскому портфелю для него лично. Однако он вынужден был завершать дело и заявил, что полномочные представители ошиблись, что у союзников и в мыслях не было предоставлять Франции свободу выбора династии, что их сдержанность на этот счет была уловкой, что следует незамедлительно принять Людовика XVIII, который предоставит всё, что обещал Талейран, то есть отменит прошлогодний закон о прессе, внесет некоторые изменения в хартию, создаст единое правительство и обещает полное забвение прошлого, а доказательством искренности этого обещания является его собственное назначение министром полиции.

После произошедшего Фуше и его коллеги не могли и часа оставаться вместе. Они договорились отправить объявление о роспуске в обе палаты и тотчас его отправили. Палата пэров разошлась без единого слова, чтобы не собираться уже никогда. Палата представителей также выслушала объявление об отставке в молчании, но затем продолжила печальную комедию обсуждения конституции, которой не суждено было продлиться и дня. Фуше с Дессолем, вновь сделавшимся командующим Национальной гвардией, отобрали гвардейцев, чьи роялистские взгляды гарантировали их поведение, и поручили им занять подступы к дворцу, дабы воспретить вход в него представителям.

В «Мониторе» обнародовали решение, объявлявшее о роспуске палат и о вступлении короля Людовика XVIII в Париж 8 июля после полудня. Вечером Фуше вновь отправился к королю объявить, что всё готово, и его встретили как человека, которому Бурбоны, не считая победителя Ватерлоо, обязаны более всего.

Завершим наш печальный рассказ и добавим, что, тогда как палата представителей пережила правление Наполеона на две недели, Талейран и Фуше пережили палату лишь на несколько месяцев и присоединились ко всем остальным отправленным в отставку и изгнанным великим действующим лицам Революции и Империи. Вот какую прибыль получили те и другие от последней попытки 20 марта, столь плачевно завершившейся 8 июля и известной под наименованием Ста дней. Наполеон получил тесное узилище и разгром, какому не подвергался никогда; палаты, которые его свергли, – две недели самой унизительной роли; Фуше, злоупотребивший ими и их разогнавший, – изгнание и опороченное имя; Франция – второе вторжение, потерю Савойи, нескольких важных крепостей и шедевров искусства, контрибуцию в 2 миллиарда, долгую иностранную оккупацию и разгул гибельных страстей. И никто не заработал и толики чистой славы, никто, кроме армии, которая искупила свои ошибки беспримерным героизмом.

LXII

Святая Елена

Бурбоны и представители иностранных дворов были несказанно счастливы, входя в Париж, но в то же время их глубоко огорчало известие о бегстве Наполеона. Они не могли чувствовать себя в безопасности, пока он находился на свободе, и, дрожа от страха, никак не могли принять решение – не пожертвовать ли его жизнью ради всеобщей безопасности. Вину за побег возложили на Фуше: он сдал Париж, но об этом все забыли, недовольные тем, что в придачу он не сдал и Наполеона, и теперь его обвиняли в обмане. Всего несколько дней назад Бурбоны и союзники пели дифирамбы своему фавориту, а сейчас похвалы сменились осуждением. Только Веллингтон и Талейран встали на его защиту, утверждая, что он по крайней мере открыл ворота Парижа и если бегство Наполеона было одним из условий, то нет особых причин жаловаться. Несмотря на эти здравые размышления, больше всего Фуше возмущались в Тюильри, и когда его вызвали к королю вечером 8 июля, в день возвращения монарха в Париж, он не решился отстаивать доброе дело, которое совершил 6-го, повторив Наполеону свой приказ покинуть Рошфор. Фуше с величайшим смирением извинился и обещал Людовику XVIII сделать всё возможное для поимки ужасного беглеца на море или на суше, но не сдержал обещания и не издал новых приказов после разговора с королем, так что его прежние распоряжения оставались в силе. Когда человеку хватает мужества действовать честно, ему следует иметь гордость, чтобы открыто заявить об этом.

Наполеон выехал из Мальмезона в пять утра 29 июня. Стояла страшная жара, и он всю дорогу хранил угрюмое молчание. По прибытии в Рамбуйе Наполеон сказал, что хочет отдохнуть и останется здесь на ночь, но в действительности он оттягивал прощание с престолом, с которого ему предстояло спуститься прямо в ад. Он провел ночь и следующее утро в Рамбуйе, 1 июля миновал Тур, где несколько минут поговорил с префектом; потом направился к Пуатье и остановился на окраине города, чтобы переждать самый пик жары; проезжая Сен-Мексан, он пошел на определенный риск встречи с населением Вандеи и вечером наконец прибыл в Ньор. За всё это долгое путешествие Наполеон не сказал своим спутникам ни слова. Тут его встретили с восторгом: жители этой местности были «синими» в противоположность «белым», которыми были окружены со всех сторон. Некоторые императорские войска, отправленные для подавления мятежа, всё еще находились в Ньоре, так что Наполеон был здесь в полной безопасности.

Вскоре маленькую гостиницу, в которой он остановился, окружили солдаты и жители города. Они просили его выйти к ним и кричали «Да здравствует Император!». Хоть Наполеон и не хотел появляться на публике, он подошел к окну, и на мгновение восклицания толпы принесли облегчение его измученной душе. «Оставайся с нами!» – кричали со всех сторон, и жители обещали защищать его до последнего. Префект предложил ему остановиться в префектуре, и Наполеон ответил согласием на это явно бескорыстное приглашение. Второе июля он провел в Ньоре, но утром 3-го генерал Беккер почтительно напомнил об опасности промедления, поскольку порт Рошфор могли заблокировать, закрыв проход в Соединенные Штаты. Скрепя сердце, Наполеон решил трогаться в путь, хотя ему очень не хотелось покидать этих дружелюбных и гостеприимных людей. Уезжая, он закрыл взволнованное лицо руками, и кавалерия сопровождала его, пока лошади не выбились из сил. Он въехал в Рошфор вечером 3 июля.

Морской префект Бонфу понимал свой долг так же хорошо, как и генерал Беккер. Он решил подчиниться приказам правительства, но в то же время проявить уважение к великому человеку, которого на несколько дней судьба вверила его заботам. Жители Рошфора разделяли чувства жителей Ньора. Они были многим обязаны Наполеону, благодаря которому в округе велись широкомасштабные строительные работы и город наводнили матросы, недавно вернувшиеся из английских тюрем. Помимо морского полка с базой на острове Иль-д’Экс, в Рошфоре размещался большой гарнизон – 15 тысяч отборных национальных гвардейцев и жандармы, участвовавшие в подавлении роялистов, так что здесь было достаточно войск, чтобы защитить свергнутого императора или даже помочь ему, если он вдруг решится бежать.

На следующее утро по городу разнеслись слухи о прибытии Наполеона, и под его окнами собрались жители, во весь голос кричавшие «Да здравствует Император!», стоило ему выйти к ним. Глубоко тронутый, Наполеон улыбался и махал им рукой. Эта сцена убедила императора в том, что ему не грозит никакая опасность, пока его окружают столь преданные люди. И он решил остаться на несколько дней и подумать, что же делать дальше. Покинуть Францию навсегда казалось ему величайшей жертвой. Он не понимал, что, пока вся Европа находится в боевой готовности, власти предержащие во Франции не примут его даже в качестве простого генерала. Он говорил себе, что армия может в последнюю минуту передумать, и, как приговоренный к смерти, цеплялся за иллюзорную надежду. Разумеется, в результате он потерял время, полагая, что если задержится на побережье, может произойти какое-то неожиданное событие.

Но время шло, никаких изменений не происходило, и это в конце концов лишило Наполеона всякой надежды спастись от англичан и избежать жестокого заточения. Эмиссары, поддерживавшие связь с английским флотом, сообщили о прибытии Наполеона в Рошфор, и блокада побережья стала еще более жесткой. До 29 июня крейсеров было не очень много, и стояли они вдалеке, но тут они подошли к двум шлюзам, соединявшим Рошфор с морем. Два новых фрегата, «Заале» и «Медуза», которые считались лучшими судами французского военно-морского флота и которыми управляли отличные команды, теперь стояли в порту и были готовы отплыть немедленно. Они получили от временного правительства приказ подчиняться императору Наполеону и доставить его, куда бы он ни пожелал, но только за пределами Франции. Командовавший «Заале» капитан Филибер, которому подчинялись оба фрегата, был отличным моряком, верным своему долгу, но не таким смелым, как командир «Медузы» Понэ, который был готов сделать всё возможное, чтобы высадить Наполеона на свободной земле. Этот доблестный офицер считал, что он в долгу перед Францией, которую для него олицетворял Наполеон.

Сразу после прибытия Наполеон потребовал, чтобы военно-морской совет обсудил, как лучше всего выйти в море, не вступая в контакт с английскими крейсерами. Для этой цели морской префект собрал самых опытных моряков округа и в их числе призвал адмирала Мартина, старого офицера, участника войны в Америке, который не сыграл заметной роли во времена Империи, но в этот раз повел себя так, будто всегда пользовался особой благосклонностью императора. Хотя английские крейсеры стояли совсем близко, наши фрегаты могли развить отличную скорость и, вне всяких сомнений, выйдя из порта, быстро избавились бы от преследования. Но для этого требовался благоприятный ветер, а его не было. Капитан датского судна, француз по происхождению, которого безработица вынудила искать работу в Дании, предложил доставить Наполеона в Америку и спрятать на корабле так, что англичане не смогут его найти. Он только потребовал, чтобы владельцам компенсировали любые возможные убытки. Искренность этого человека не вызывала сомнений, но Наполеону была противна сама мысль о том, что он будет прятаться в трюме нейтрального судна или что его могут найти в столь недостойном положении.

Адмирал Мартин разработал другой план. В устье реки Жиронды стоял вооруженный корвет под командованием отчаянно храброго капитана Бодена, впоследствии адмирала Бодена. Он уже потерял руку в одном из сражений и всё равно был готов пуститься в любую опасную авантюру. Несложно было бы пройти от Шаранты в Сёдр на хорошо вооруженном судне, а потом сделать круг в несколько миль до Руйана, где Наполеон мог бы подняться на борт. Поскольку англичане основное внимание сосредоточили на Шаранте, а не на Жиронде, у французов имелись все шансы выйти в море и благополучно добраться до берегов Америки.

План одобрили и решили проверить, насколько реально его осуществить. Тем временем и ветер мог поменяться, и Веллингтон мог прислать паспорта. Это были лишь благовидные предлоги для оттягивания отъезда, которые устраивали Наполеона больше, чем он готов был признаться даже самому себе. В это самое время его брат Жозеф, преодолев множество опасностей, прибыл в Рошфор. Он видел наступление французской армии в направлении Луары и слышал, что многие старшие офицеры призывают Наполеона встать во главе армии и, продолжив войну, взять реванш за Ватерлоо.

Это известие ничуть не тронуло Наполеона, да и не удивительно. Французская армия действительно двигалась на запад, к ней присоединялись войска, отправленные в эти провинции, и вместе с ними она насчитывала уже 80 тысяч человек. Они могли бы дать отпор врагу, который слабел по мере продвижения вглубь Франции, и наши войска, сражаясь с тем же отчаянием, что и в 1814-м, могли бы добиться серьезных результатов. Командиры были разбиты и подавлены, и лучшим выходом из этой ситуации стало бы последнее усилие под предводительством Наполеона, усилие, в котором народ увидит лишь попытку спасти страну от иностранных захватчиков.

Наполеон начал оценивать вероятность успеха с воодушевлением, которое, впрочем, вскоре ослабло. Эту попытку следовало предпринять, пока он был в Париже и все ресурсы Франции находились в его распоряжении. Но сейчас, после отречения, когда он лишился всей законной власти, а в столице царили Бурбоны, он был всего-навсего мятежником, и с расколотой Францией у него не оставалось ни единого шанса на успех. Безусловно, он сумел бы продолжить битву, но страна покрылась бы руинами, и ужасы войны распространились от северных провинций до центральных и южных, которых до сих пор не коснулось ничего хуже воинского призыва. Наполеон понимал, что уже слишком поздно и последнее отчаянное усилие уже сделано. Но всё же некоторое время он не мог до конца отказаться от мысли о последнем сражении. Он убеждал себя в невыполнимости такой задачи и даже думать об этом не хотел, а через несколько часов мысли возвращались с новой силой. На первый взгляд, он провел 5, 6 и 7 июля, изучая представленные ему планы погрузки на судно, в ожидании ветров, которые так и не появились, но в действительности он обдумывал идею присоединения к Луарской армии, что стало бы еще большей катастрофой, чем его возвращение с Эльбы.

С глубоким сожалением смотрел на эти затянувшиеся колебания генерал Беккер, но он не мог выслать из страны человека, перед которым был в долгу каждый патриот Франции. Однако отъезд больше нельзя было откладывать. Здравый смысл говорил, что каждый час отсрочки подвергает Наполеона опасности; к тому же приказы из Парижа не оставляли выбора. Все члены временного правительства, равно как и морской министр Декре, до сих пор преданный своему главнокомандующему, настаивали на том, чтобы Беккер ускорил отъезд Наполеона ради него самого и ради страны, ибо его дальнейшее присутствие на побережье усложнит мирные переговоры и даст англичанам время ужесточить блокаду. При этом морской министр разрешил Беккеру использовать не только фрегаты, но и любое судно в Рошфоре, не задумываясь о возможных последствиях для самих судов. Хотя министр этого не говорил, было очевидно, что временное правительство продержится считанные часы и на смену ему придет другое, которое издаст в отношении поверженного императора гораздо более суровые приказы.

Утром 8 июля генерал Беккер передал Наполеону приказ временного правительства, отданный из самых благородных побуждений. Он заметил при этом, что с каждым днем будет всё труднее сбежать от английских крейсеров, не скрывал он и своих опасений относительно временного правительства. Наполеон не мог возразить против таких убедительных доводов и приказал в тот же день готовиться к отправке на Иль-д’Экс.

Этим же вечером он сел в карету и направился в городок Фура, расположенный в устье Шаранты, в гавани острова Экс. Узнав о его отъезде, горожане высыпали на дорогу и провожали его криками «Да здравствует Император!». Все были глубоко взволнованы, и слезы текли по морщинистым солдатским щекам, потемневшим от войны и ветра. Наполеон разделял общие чувства и махал на прощание рукой тем, кто сочувствовал его неудачам. Спутники Наполеона следовали за ним в нескольких каретах, и к концу дня вся процессия добралась до побережья. Хотя ветер по-прежнему оставался неблагоприятным, Наполеон предпочел провести ночь на борту «Заале», где его встретили со всем должным почтением. Подготовка к приему столь высокого гостя еще не закончилась, и ему пришлось без особых удобств устроиться на борту судна, которое, по всей видимости, собиралось доставить его в Америку.

Ветер не менялся, и на следующий день Наполеон решил посетить остров. Он прибыл туда со своей свитой на принадлежавших фрегату лодках. Жители поспешили на берег и радостно приветствовали его. Он осмотрел военно-морской полк, состоявший из полутора тысяч надежных моряков, которые также встретили его криками «Да здравствует Император!» и «Луарская армия!» Наполеон поблагодарил их за преданность, посетил обширные сооружения, возведенные за время его правления для защиты этого крупного порта, и вернулся на борт фрегата.

На следующий день стало ясно, что медлить с решением больше нельзя. Морской префект Боннефу доставил Беккеру свежие депеши из Парижа. В них говорилось, что надежды на получение паспортов нет, что уезжать надо немедленно и фрегатам разрешается выйти из порта, несмотря на любой риск, а если понадобится ускользнуть от внимания неприятеля, следует использовать быстроходное посыльное судно. Доставить Наполеона нужно в любое место по его выбору, но только не во Франции. В одном эти депеши отличались от предыдущих. До этого момента временное правительство, догадываясь, что Наполеон может поддаться на уговоры и довериться англичанам, запрещало оказывать ему какую-либо помощь в этом вопросе, опасаясь, что это будет выглядеть как измена. Но теперь, видя неистовство партии, они считали, что в руках англичан Наполеон будет в большей безопасности, чем во власти победивших эмигрантов, и дали добро на сообщение с английскими фрегатами только при наличии письменного приказа от Наполеона. Тогда ему некого будет винить, кроме самого себя.

После получения таких указаний следовало немедленно принимать решение. Французский капитан Бессон, командующий нейтральным датским судном, повторил свое предложение спрятать Наполеона, но Наполеон категорически отказался от такого способа побега. Хотя ветер стал чуть более благоприятным, фрегаты по-прежнему представляли проблему, и за портом и позицией англичан отправили наблюдать небольшое судно. Снова стали рассматривать предложение адмирала Мартина – подняться на корабле вверх по Сёдру, пересечь узкую полоску земли, отделявшую Шаранту от Жиронды, и воспользоваться корветом капитана Бодена. За всей необходимой информацией к этому капитану послали офицера. И наконец, чтобы не упустить ничего в этой неприятной ситуации, Наполеон решил отправить одного из своих друзей к англичанам, чтобы узнать, не получили ли они паспорта, которые он тщетно ждал из Парижа, и готовы ли оказать ему прием, подобающий его рангу, и гарантировать безопасность. Наполеон больше склонялся к тому, чтобы закончить свою карьеру, выказав доверие британцам, нежели попыткой побега, которая может оказаться неудачной и несовместимой с его прежней славой. Даже если бы он добрался до Америки, он не мог быть уверен, что правительство защитит его от Европы, которая, несомненно, будет требовать его выдачи и даже попытается захватить его силой.

Поэтому он предпочел обратиться к английскому народу, полагая, что тем самым пробудит в англичанах чувство гордости за то, что доверился им и добровольно сдался, а потому им не останется ничего другого, кроме как предоставить ему спокойное и безопасное убежище. Они приняли Людовика XVIII и других принцев, которые просили их о помощи. Неужели они откажут ему в том, что с охотой предоставляли многим знаменитым беглецам? Да, он не такой безобидный беженец, как Людовик, но если он своей честью и репутацией поручится никогда впредь не нарушать спокойствие в мире, разве ему не поверят? К тому же, он не будет заключенным в прямом смысле, поэтому не станет возражать против мер предосторожности, которые потребуется принять, чтобы успокоить Европу. Если всё получится, исполнится его самое заветное желание, то есть единственное доступное в его положении желание, ибо, несмотря на то, что он с удовольствием думал о свободной жизни в уединенных уголках Америки, жизнь обычного человека в одной из самых цивилизованных стран в мире привлекала его гораздо больше. Он рисовал себе счастливые картины: вот он отказывается от беспокойной жизни, вот заканчивает свою карьеру в тиши и умиротворении, в атмосфере дружбы и науки, в обществе талантливых людей. В конце концов Наполеон решил, что игра стоит свеч, и послал Лас-Каза, который говорил по-английски, и Савари, которому безгранично доверял, на борт «Беллерофона»: на этом корабле располагался командующий английской базы.

В ночь на 10 июля Лас-Каз и Савари отправились на «Беллерофон». Капитан Мэтленд, командир судна, принял их с величайшей учтивостью, но ни жестом, ни словом не выдал намерений английского правительства. Нет, он не имеет никакого представления о том, что происходило после битвы при Ватерлоо. Он не знает ничего о том, что Наполеон оставил Париж и приехал в Рошфор. Никаких паспортов он не получал и, следовательно, остановит любой военный корабль, который попытается прорвать блокаду, а также побывает на каждом нейтральном судне, которое попытается выскользнуть тайно. Никто не предвидел, что Наполеон может сдаться добровольно, поэтому у капитана не было ни разрешения, ни запрета принять его. Он, безусловно, примет его на борту своего судна как сдавшегося в плен врага и не сомневается, что английское государство отнесется к Императору Французов со всем уважением. Но он не вправе заключать какие-либо соглашения, потому что не получал никаких распоряжений по столь экстраординарному и непредвиденному случаю.

Мэтленд предложил обратиться к его командиру, адмиралу Хотэму, который в это время крейсировал в порту Киброн. Посланники Наполеона согласились на это предложение и откланялись, весьма довольные учтивостью, проявленной командующим английской базы, и ничего не подозревающие об английском великодушии. Капитан Мэтленд проследовал за ними на «Беллерофоне» и бросил якорь в Бискайском заливе, чтобы, по его словам, занять более выгодное положение для продолжения переговоров.

Одиннадцатого июля Наполеон выслушал доклад Лас-Каза и Савари; в рассказе было много неясного, и хотя он не вызывал серьезных опасений, особого доверия к перспективам он тоже не внушал. Офицер, которого отправили проводить рекогносцировку порта, сообщил, что англичане подошли ближе и проявляют небывалую бдительность, так что незаметно проскочить мимо них практически невозможно. Осталась единственная альтернатива – прорываться с боем, и в этом случае самым большим препятствием окажется «Беллерофон», стоявший на якоре в Бискайском заливе. Это было старое, очень медленное судно, оснащенное семьюдесятью четырьмя пушками, но не способное противостоять двум современным быстроходным фрегатам, которыми управляли безгранично преданные своим капитанам команды. Другие английские суда не играли большой роли, поэтому их можно было не принимать во внимание. В порту стояли небольшие корабли и корвет, и если бы их использовали без промедления и страха, они бы наверняка прорвали блокаду. Наполеон спросил капитанов «Заале» и «Медузы», как они относятся к этой идее. Ветер менялся, и погода уже не доставляла больших проблем. Это побудило командира «Медузы», капитана Понэ, сделать героическое предложение. Безопасное отплытие может обеспечить всего один акт преданности, сказал он, и он готов его совершить, ибо уверен в успехе. В час, когда бриз благоприятствует выходу из порта, на закате, «Медуза» снимется с якоря, пойдет в атаку на «Беллерофон» и, принеся себя в жертву, будет сражаться до тех пор, пока не выведет из строя английское судно. Тем временем «Заале» выйдет из порта, либо обогнав остальные корабли, либо отбившись от них, если они попытаются ему помешать.

Наполеон полагал, что у этого плана имеются все шансы на успех, но капитан Филибер, роль которого в этом деле была наименее опасной и который мог смотреть на вещи более благоразумно, испугался ответственности за практически неизбежную потерю одного из своих фрегатов. Наполеон мог принять эту жертву только в том случае, если оба капитана будут в равной степени готовы ее принести. Он с чувством пожал руку капитану Понэ и сказал, что не станет обеспечивать свою безопасность за счет столь отважного человека, поэтому пусть он лучше сохранит себя ради блага Франции.

О фрегатах пришлось забыть, но еще оставался вариант с кораблем на Жиронде. Офицер, отправленный к капитану Бодену, вернулся с самой благоприятной информацией. Боден заявил, что его корвет находится в превосходном состоянии и готов доставить Наполеона, куда тот пожелает. Но в этом случае сложность представляла поездка по суше, ибо в той местности преобладали роялисты. Они были начеку, и если бы Наполеон передвигался в маленькой компании, то рисковал быть пойманным, а если в большой – существовала опасность привлечь внимание англичан. Таким образом, этот план оказался невыполнимым, равно как и идея с фрегатами.

На следующий день, 12 июля, Наполеону нанес визит брат, и еще ему доставили депеши с последними отчетами из Парижа. Временное правительство было распущено, Парижем от имени Людовика XVIII правил Фуше, и имелась большая вероятность появления неблагоприятных приказов. Поэтому Наполеону не оставалось другого выбора, кроме как покинуть побережье Франции любым способом, ибо англичане представляли в этот момент меньшую опасность, чем победоносные эмигранты. Наполеон покинул «Заале», моряки тепло попрощались с ним, и он сошел на берег на острове Экс, где жители встретили его так же радушно, как и прежде. Необходимо было принять решение, и быстро. Роялисты победили, сбежать от них не получится. Но поступило новое предложение, столь же приемлемое и не менее героическое, чем прежние. Когда стало известно, что из-за осторожности одного из капитанов фрегаты лишились чести спасти Наполеона, младшим офицерам это не понравилось, и они придумали новый способ уберечь его от врага. Они предложили взять два быстроходных рыбачьих баркаса, посадить в них сорок-пятьдесят решительных матросов, вывести из порта – либо на веслах, либо под парусами – и отдаться на волю волн в надежде, что они приведут их к какому-нибудь торговому судну, которое согласится доставить их в Америку. Не было никаких сомнений, что под покровом ночи они вполне могли незаметно выбраться из порта, но имелось одно серьезное препятствие. Было маловероятно, что беглецы сразу встретят торговое судно, их могло прибить к побережью Испании, а там их ждала самая страшная опасность.

Тем не менее план был одобрен, и отважные офицеры приступили к приготовлениям. Они выбрали самых сильных и смелых моряков и уже на следующий вечер привели два небольших суденышка и поставили их на якорь близ острова. Наполеон решился рискнуть, но в это время вокруг поднялась неописуемая неразбериха. В его свиту до этого момента входили, в том числе, родственники тех, кто сейчас отправлялся вместе с ним в изгнание. Остающиеся переживали из-за предстоявшей разлуки, отбывающие дрожали от страха перед опасностями, с которыми им предстояло столкнуться, пересекая в хрупких лодочках бурные воды Бискайского залива. Все разом заговорили о препятствиях, о которых не думали прежде, – о возможной жалкой гибели у берегов Испании и об опасности встречи с англичанами, которые, безусловно, пустятся в погоню. И Наполеон не выдержал. «Так, – сказал он, увидев слезы окружавших его людей, – надо положить этому конец. Поскольку шансов на побег нет, будем сдаваться англичанам». Он поблагодарил отважных молодых людей, которые предложили спасти его ценой собственной жизни, и решил назавтра же сдаться британским морякам.

На следующий день, 14-го, он отправил на «Беллерофон» Лас-Каза и генерала Лаллемана, чтобы узнать, какой ответ получил капитан Мэтленд от адмирала Хотэма. Мэтленд повторил, что готов принять Наполеона на борт, но не вправе заключать с ним какие-либо официальные соглашения, поскольку не успел связаться с Лондоном. Он еще раз высказал свое личное мнение, заявив, что в Англии Наполеона ждет такой же прием, какой всегда оказывали знаменитым беглецам. Когда Мэтленд произносил эти слова, он не имел представления, какая судьба уготована Наполеону в Англии, но очевидно, что желание убедить бывшего хозяина мира подняться на борт его корабля и доставить столь ценный трофей своим изумленным соотечественникам заставило капитана обещать несколько больше, чем он мог ожидать. Ведь не думал же он, в самом деле, что английское правительство предоставит Наполеону в своей стране такую же свободу, как Людовику XVIII! Дав подобное обещание людям, чье положение вынуждало их надеяться хоть на что-то, Мэтленд создал иллюзию, практически неотличимую от обмана. Во Франции Лаллеману был вынесен смертный приговор, и он поинтересовался, существует ли вероятность, что Англия выдаст его и его товарищей, которые находятся в аналогичной ситуации, французскому правительству. Капитан Мэтленд заявил, что такого поворота событий можно не опасаться, и воспринял сомнение как оскорбление. То есть он понимал, насколько положение Наполеона отличается от положения Лаллемана, и имел представление, какому риску подвергается Наполеон, поднимаясь на борт «Беллерофона». Мэтленд снова повторил, что не вправе давать каких-либо обещаний касательно персоны свергнутого императора, но, будучи английским подданным, имеет все основания ожидать великодушия от своей страны.

Эти утверждения внушили Лас-Казу и генералу Лаллеману больше уверенности, чем следовало, и, вернувшись на Иль-д’Экс, они доложили Наполеону о результатах своей миссии. Он внимательно выслушал посланников и, вынужденный отдать свою безопасность в руки англичан, поверил, что услышанное дает ему основания надеяться, – в его положении это было самое большее, на что он мог рассчитывать. Однако прежде чем принять решение, Наполеон решил посоветоваться с теми немногими друзьями, которые находились рядом с ним. Все возможные способы побега уже были предложены, рассмотрены и отвергнуты. Оставался последний выбор – довериться англичанам или совершить отчаянную попытку и присоединиться к Луарской армии. Настроение этой армии было хорошо известно, и с Наполеоном во главе эти войска, несомненно, всё еще могли совершить великие дела. Ему не составило бы труда присоединиться к армии: на Иль-д’Экс в его распоряжении был военно-морской полк численностью 1500 человек, которые то и дело бросали многозначительный клич «К Луарской армии!». К тому же, в Рошфоре стоял гарнизон и еще четыре батальона федералистов, готовых поддержать его во всем. В общей сложности у Наполеона было пять или шесть тысяч человек, и с ними он мог добраться через Вандею до Луарской армии, которая, таким образом, получала крупное пополнение, а главное – самого Наполеона. Однако нельзя было упускать из виду те невзгоды, которые это предприятие навлекло бы на Францию. Наполеон добился бы только одного – бессмысленного продолжения военных бедствий, а на долю побежденных выпали бы новые страдания, гибель и несчастье. Он уже совершил ошибку, вернувшись во Францию, и не собирался губить страну и дальше, а потому решил, несмотря на риск, доверить свою судьбу англичанам. Это решение он принял со всем подобающим достоинством и написал принцу-регенту следующее письмо, которое генерал Гурго должен был отвезти в Англию и вручить лично.

«Ваше Королевское Высочество! – писал Наполеон. – Являясь жертвой борьбы партий, раздирающей мою страну, и жертвой вражды ко мне великих держав Европы, я завершил свою политическую карьеру. Я, подобно Фемистоклу, пришел к очагу английского народа. Отдаю себя под защиту его законов, которой я прошу у Вашего Королевского Высочества как наиболее могущественного, наиболее непоколебимого и наиболее великодушного из всех моих противников».

В любое другое время это письмо задело бы честь англичан. Среди ненависти и ужаса, посеянных Наполеоном, это воззвание к уже не существующему благородству было вполне бессмысленным.

Наполеон велел Лас-Казу и Гурго вернуться на «Беллерофон» и объявить о его намерении подняться на борт на следующий день, а также попросить, чтобы пропустили генерала, который доставит письмо принцу-регенту. Когда Лас-Каз и Гурго прибыли на «Беллерофон», их тепло приняли и выразили удовольствие по поводу приятных новостей, которые они принесли. Французам пообещали, что императору будут оказаны все подобавшие его титулу почести и что его немедленно доставят в Англию в сопровождении людей по его выбору. Генералу Гурго для выполнения его миссии предоставили легкое судно.

Наступил момент, когда Наполеон должен был покинуть Францию навсегда. Утром 15 июля он подготовился к отъезду с острова Экс и обратился с необычайно трогательной прощальной речью к Беккеру. «Генерал, – сказал он, – благодарю вас за благородное и деликатное отношение ко мне. Почему я только сейчас понял, какой вы достойный человек? Вам никогда не следовало покидать меня. Будьте счастливы. Прошу вас, передайте Франции, что я молюсь о ее благополучии». Он замолчал и в глубоком волнении заключил генерала в объятия. Тот хотел сопровождать Наполеона на «Беллерофон», но Наполеон ему не позволил. «Я не знаю, – сказал он, – как отнесутся ко мне англичане. Если они поведут себя хуже, чем заслуживает мое доверие к ним, вас обвинят в пособничестве».

За этими словами, доказывавшими, что Наполеон не питал особых иллюзий в отношении англичан, последовали новые объятия, и генерал не мог сдержать слез. Потом Наполеон сошел на берег под прощальные возгласы толпы и вместе со своими спутниками погрузился в лодки, которые должны были доставить его на борт брига «Ястреб». Капитан Мэтленд ждал, готовый к отплытию и в страшной тревоге, опасаясь, как бы трофей не ускользнул от него. При виде приближающегося «Ястреба» он не мог скрыть радости; приказав команде встать по стойке «смирно», он спустился по трапу и протянул Наполеону руку, назвав его императором. Когда они поднялись на палубу, капитан представил свою команду так же, как если бы перед ним стоял правитель Франции. Наполеон со спокойным достоинством ответил на учтивость Мэтленда и сказал, что испытывает полное доверие, вручая себя защите английских законов. «Ни у кого никогда не будет причин, – ответил капитан, – сожалеть о вере в английское великодушие».

Он устроил Наполеона со всеми возможными удобствами и сообщил, что вскоре к нему с визитом придет адмирал Хотэм. Адмирал через некоторое время появился на борту корабля и представился с величайшим почтением. Он пригласил Наполеона поужинать на борту «Величественного», Наполеон согласился, и его приняли в соответствии со всеми правилами этикета. Проведя несколько часов в гостях, он вернулся на «Беллерофон», хотя адмирал предлагал ему остаться. Наполеону было бы удобнее на борту «Величественного», но он не хотел обижать Мэтленда, который был таким предупредительным и, по всей видимости, очень хотел, чтобы Наполеон находился на его судне. Поэтому он отправился в Англию на борту «Беллерофона».

Ветер был очень слабым, и судно медленно шло вдоль французского побережья к Ла-Маншу. Наполеон выглядел спокойным и безмятежным; он беспрестанно ходил по шканцам, наблюдая за работой судна и задавая множество вопросов матросам, которые отвечали с величайшим почтением. Он был настолько спокоен и к нему относились с таким уважением, что сторонний наблюдатель и не подумал бы, что этот человек совсем недавно пал с величественного престола в глубочайшую бездну.

Дорога была долгой. Двадцать третьего июля побережье Франции еще находилось в пределах видимости, и утром 24-го путники бросили якорь в Торбее в ожидании приказов от адмирала Кейта, который командовал другими крейсерскими эскадрами. Приказ вскоре поступил: «Беллерофону» было предписано встать на якорь в Плимутской гавани. Тут же подошли два вооруженных фрегата и встали по бокам судна так, чтобы «Беллерофон» находился в радиусе действия их орудий. На борт поднялись несколько английских чиновников и о чем-то побеседовали с капитаном Мэтлендом.

Адмирал Кейт нанес Наполеону церемониальный визит; он пробыл недолго и ничего не сказал о намерениях британского правительства. Пока вокруг прославленного пленника витало зловещее молчание, лица всех, кто был на борту, в особенности капитана Мэтленда, выражали смущение: казалось, они хотели скрыть неприятную информацию или собирались взять назад свои обещания. Еще более тревожный знак заключался в том, что эти люди, как бы им ни хотелось проявить почтение, больше не осмеливались вести себя подобным образом. Гурго доложил, что не смог вручить письмо принцу-регенту лично, ему пришлось отдать его адмиралу Кейту. Всё это не предвещало ничего хорошего.

Когда Наполеон поднялся на борт «Беллерофона», он отчасти обманывал себя, ибо, не имея другого выбора, кроме как оказаться в плену у англичан или сдаться им добровольно, он выбрал последнее и теперь спокойно ждал решения своей участи. Происходившие в Торбее сцены показали ему, каким его до сих пор видит мир.

Известие о его прибытии быстро долетело до берега и постепенно добралось до Лондона. Внезапно всю Англию охватило страшное любопытство, все хотели увидеть человека, которые последние двадцать лет был хозяином мира. Англичане всегда представляли себе Наполеона каким-то страшным чудовищем, которое управляло людьми с помощью страха. Но любопытство не бывает слишком щепетильным, и, несмотря на отвращение, им хотелось его увидеть. Британские газеты радовались его заточению и осуждали соотечественников за любопытство. Это лишь подогревало чувства, и между Плимутом и Лондоном не осталось ни одной лошади, которую не загнали бы вконец ради удовлетворения любопытства. «Беллерофон» окружили тысячи лодок, они часами сновали туда-сюда, и из-за того, что гребцы хотели получше разглядеть императора, случались довольно опасные столкновения. Ничто не ослабляло пыла публики, хотя и дня не проходило, чтобы кто-то не упал за борт. Все знали, что каждое утро Наполеон прогуливается по шканцам;

этого момента ждали с нетерпением, и, когда он появлялся, наступала тишина и невольное чувство уважения заставляло всех обнажить головы, хотя никто не произносил ни слова – ни враждебного, ни приветственного. Обнаружив, что сострадание к несчастьям и восхищение славой ослабляют народную ненависть, английское правительство запретило слишком близко подходить к «Беллерофону». Министры хотели положить этому общению конец и твердо решили не затягивать с объявлением о дальнейшей судьбе Наполеона.

Они не меньше капитана Мэтленда удивились, когда Наполеон сдался Англии. Узнав о том, что он покинул Париж, они, как и все европейские дипломаты, выразили Фуше свое недовольство и полагали, что великий возмутитель спокойствия сбежал и когда-нибудь в будущем сможет снова взбаламутить Европу. Они испытали одновременно удивление и радость, когда им стало известно, что свергнутый император находится на борту судна королевских ВМС в Плимуте. Доверие, которое Наполеон оказал стране, ничуть не трогало ее правительство, и некоторые даже обдумывали варварскую идею отдать Наполеона Людовику XVIII, который, как им казалось, был обязан перед лицом истории избавить от него мир. Но столь гнусное решение не могло быть выполнено в стране, где все важные вопросы обсуждаются публично. Однако, хотя от этой идеи отказались, положение знаменитого беглеца представляло серьезные трудности. Если бы его захватили в море при попытке к бегству, он стал бы законным пленником и оставалось бы только решить, вправе ли они, учитывая, что война кончилась, взять под стражу человека, который ее развязал. Но прежде чем обсуждать этот вопрос, надо было решить другой, более деликатный – можно ли считать добровольно сдавшегося врага военнопленным.

Самые просвещенные юристы Англии пришли в замешательство, когда перед ними поставили этот вопрос. Но это замешательство не могло соперничать с мыслью, что Наполеон всегда будет угрожать спокойствию мира. Мы, французы, естественно сочувствовали старому товарищу наших славных побед, но это не мешало нам признавать очевидную правду: в Европе двадцать лет царил беспорядок и совсем недавно ей снова пришлось проливать потоки крови, поэтому она не могла упустить возможность защититься от дальнейших покушений столь отчаянного и гениального человека. Будь он обычным свергнутым монархом, вроде Людовика XVIII, законы гостеприимства требовали бы, чтобы ему позволили выбрать в свободной Англии какое-нибудь место, где он мог спокойно закончить свои дни. Но разве можно позволить бродить по улицам Лондона человеку, сбежавшему с острова Эльба и собравшему армии Европы на поле боя в Линьи и Ватерлоо! Хотя страны обязаны уважать безопасность других государств, себя они тоже должны обезопасить, и английские юристы справедливо обратились к принципу правомерной обороны, который дает каждому государству право защищаться в случае угрозы. Все общества изолируют людей, представляющих опасность, и все страны Европы, включая Францию, получив исчерпывающее доказательство того, насколько опасен может быть Наполеон, имели полное право лишить его любых возможностей причинять вред.

Европа отняла у Наполеона престол и отдала ему остров Эльбу; но когда он сбежал с Эльбы в 1815 году, отобрать у него свободу стало совершенно справедливой мерой. Было бы глупо это отрицать. Однако принцип правомерной защиты применяется только в случае существующей опасности и прекращается, когда опасность, которая привела его в действие, исчезает. Посадив под замок Наполеона, англичане не имели никакого права пытать его, укорачивать ему жизнь и тем более подвергать унижениям. Они в равной степени были обязаны уважать его гений и ограничивать его свободу. Надо было принять меры для предотвращения нового побега, но любая излишняя суровость рассматривалась бы как неоправданная жестокость, а инициаторов покрыла бы несмываемым позором. Решения, принятые англичанами по второму пункту, были не столь оправданы, как по первому, и скорбное завершение нашей истории покажет, что Англия скомпрометировала собственное величие, когда забыла проявить уважение к величию Наполеона.

Будущее место жительства Наполеона стало первым вопросом, вынесенным на обсуждение. Эксперимент в Средиземноморье показал, что эта область решительно не подходит. Необходимо выбрать более удаленное море. Индийский океан находился слишком далеко, ибо в целях общей безопасности о грозном пленнике требовались регулярные разведданные. К тому же, Иль-де-Франс[19], единственное подходящее место в этом океане, был слишком густонаселенным и посещаемым для того, чтобы отвечать требованиям безопасности. В подобном месте Наполеон вынужден будет находиться в строгом режиме изоляции, но о таком унижении даже в то время никто не помышлял.

В Атлантическом океане, на равном расстоянии от Африки и Америки, находился вулканический остров, труднодоступный, непригодный для сельского хозяйства и настолько уединенный, что пленника, даже самого опасного, не было необходимости заключать в крепость. Это остров Святой Елены, который благодаря своим преимуществам с точки зрения безопасности уже привлек внимание государственных мужей, стремившихся поместить Наполеона как можно дальше от европейских морей. Его выбрали единогласно как самое подходящее место, и Ост-Индская компания передала его в распоряжение государства на любой срок, который потребуется. Климат острова не считался нездоровым; он практически не отличался от климата других тропических островов и не мог представлять опасности для жителя умеренного пояса, кроме, возможно, человека, которому всего Старого Света было мало для его неуемной активности. Справедливости ради мы должны признать, – если уж выбирать тюрьму, соответствующую его энергии, надо было предоставить в распоряжение Наполеона весь мир, тот самый мир, который он достаточно измучил и который теперь имел все основания навсегда отлучить его.

Таким образом, остановились на острове Святой Елены. Решили выбрать какое-то место в центре острова, расположенное на некотором расстоянии от населенной части и достаточно просторное, чтобы Наполеон мог свободно передвигаться, гулять или даже ездить верхом, не чувствуя себя заключенным. Все эти меры отвечали требованиям, и не нужно было добавлять бессмысленные ограничения или унижения, столь же мучительные для знаменитого пленника, как и само заключение. Британское правительство всегда именовало Наполеона императором, даже когда он был на Эльбе, но теперь поддалось злобному духу времени и решило, что с этих пор он будет зваться генерал Бонапарт. На самом деле, это было славное звание, одно из тех, которым могли бы гордиться величайшие властители мира. Отказать Наполеону в титуле, который он носил двенадцать лет, который был признан во всем мире и который ему присвоила сама Англия в 1806 году через своего посланника лорда Лодердейла и еще раз во время переговоров с ним через лорда Каслри в 1814 году, было не только недостойно, но и опрометчиво. В наш век, который видел, как монархи сходили с престола и отправлялись в изгнание, а потом снова возвращались и садились на трон, любого, кто отказал бы Людовику XVIII или Карлу Х в титуле короля, обвинили бы в оскорблении. Верно, эти принцы были бесспорными наследниками королей, представителями власти, существовавшей веками, что позволяло им претендовать на восхищение человечества. Но гений (во всяком случае такой, каким обладал Наполеон) предоставляет такое же право, и те монархи, которые заискивали перед Императором Французов, искали союза с ним и смешивали его кровь со своей, повели себя весьма непоследовательно, отрицая теперь его величие, ибо, признавая за Наполеоном только грубую силу, которая лишь на время одержала победу, они давали миру основание говорить, что сами поддались этому влиянию.

Безусловно, если бы намерение унизить его не было столь очевидным, Наполеон мог бы смириться со званием генерала; но побежденные всегда сопротивляются унижениям, и когда Наполеона лишили привычных титулов, это породило новую тему для споров, которая вместе с суровыми условиями его заточения стала поводом для обвинений британских министров в преследовании. Обвинения эти, как известно, причинили немало боли их потомкам, ибо давно известно: как только страсти утихнут, никто не захочет носить клеймо преследователя гения.

Было решено, что Наполеон не получит других званий, кроме генерала, и будет считаться военнопленным; он и офицеры его свиты будут разоружены; ему разрешается взять с собой лишь троих спутников, но поскольку в генерале Лаллемане и герцоге Ровиго видели угрозу, они исключались из этого числа; все его вещи и вещи его спутников подлежат обыску, их деньги, столовое серебро и драгоценности будут изъяты во избежание их использования для организации побега; их немедленно доставят на остров Святой Елены, где Наполеону выделят достаточно места для поездок верхом, но за пределами территории его будет сопровождать офицер.

Правильно было принять все меры, чтобы помешать побегу выдающегося пленника, но лишать его титула, который останется в памяти потомков, забрать у него шпагу и ограничить число спутников стало ненужным унижением его достоинства. Что бы он сделал с тремя, четырьмя, даже шестью людьми? Каких результатов можно добиться с помощью шпаг и нескольких тысяч луидоров, спрятанных в багаже? Это не шпаги, которой он никогда не обнажал, следовало лишить Наполеона, а его гения. Однако лишить его гения можно было, только отняв у него жизнь, что и хотел сделать Блюхер, но не осмелились министры свободной Англии и на что не пошел бы ни один европейский монарх.

«Беллерофон» был слишком старым для столь длительного плавания, поэтому Наполеона решили перевести на «Нортумберленд», первоклассное судно, которое отправлялось в путь в сопровождении эскадры кораблей под командованием адмирала Кокберна. Адмирал также руководил приготовлениями к приему пленника на острове Святой Елены. Он стремился как можно скорее вывести «Нортумберленд» в море, ибо охранять в Плимуте объект всеобщего любопытства было крайне неудобно, и к тому же и Англия, и Европа мечтали наконец от него избавиться.

Все эти решения не стали большим сюрпризом для Наполеона, который не ждал, что с ним будут обращаться как с безобидным принцем. Но его спутники испытали страшное разочарование – они были вынуждены либо покинуть Наполеона, либо похоронить себя заживо на Святой Елене. Лорд Кейт в сопровождении помощника министра поднялся на борт «Беллерофона» и зачитал Наполеону принятые резолюции. Наполеон слушал с холодным достоинством и, когда лорд Кейт замолчал, твердо и спокойно изложил своей протест против резолюций, принятых британским правительством. Наполеон подчеркнул, что он не военнопленный, ибо по собственной воле поднялся на борт «Беллерофона»; он принял такое решение не потому, что у него не было другого выбора – ведь он с легкостью мог присоединиться к армии на Луаре и продолжать войну до бесконечности, или, даже не желая воевать дальше, он мог сдаться не Англии, а какой-нибудь другой стране. Если бы он сдался императору Александру, который прежде был его личным другом, или своему тестю императору Францу, ни один из них не стал бы обращаться с ним подобным образом. Он сдался, чтобы прекратить страдания, которые причиняет война, его выбор пал на Англию, потому что он высоко ценит эту страну и считает ее надежным убежищем; но эта страна показала, что не заслуживает оказанной ей чести, ее отношение к безоружному неприятелю не добавит ей уважения в глазах потомков. Он возмущен грубым нарушением международного права и обращается с этим протестом против действий английского правительства к английскому народу и к Истории, которая, безусловно, строго осудит столь неблагородное поведение. Наполеон не удостоил вниманием условия своего будущего проживания, он просто отвернулся от лорда Кейта с высокомерием, достойным его величия, величия, не зависящего от капризов судьбы или жестокости врагов.

Вернувшись к товарищам по несчастью, он говорил с ними спокойно и внушал им, что, делая свой выбор, они прежде всего должны думать о своих личных интересах и чувствах. Все его спутники выразили готовность следовать за ним куда угодно и на любых условиях, в которые его поставит ненависть победителей. Наполеон необычайно сожалел, что Лаллеману и Савари не разрешили сопровождать его, но ничего не мог с этим поделать. Он выбрал в спутники гофмаршала Бертрана, графа Монтолона и генерала Гурго. Женам и детям разрешили сопровождать их, и таким образом небольшая компания Наполеона немного увеличилась. Но был один человек, который приехал с ним в Англию и которого он высоко ценил, хотя знал недолго, – граф Лас-Каз, широко образованный, приятный в общении морской офицер. Он хорошо знал англичан и мог оказаться очень полезным на новом месте жительства. Наполеон хотел, чтобы Лас-Каз поехал с ним, а тот готов был следовать за Наполеоном куда угодно. Ограничивая число спутников изгнанника, британское правительство имело в виду лишь военных, поэтому Лас-Каз получил гражданское назначение. Наполеону разрешили также взять с собой врача и двенадцать слуг. Все вопросы были решены, и теперь можно было трогаться в путь.

Когда «Нортумберленд», оснащенный с особой тщательностью, был готов к отплытию, он подошел к «Беллерофону», стоявшему на якоре у мыса Старт Пойнт. Лорд Кейт, всегда стремившийся по возможности смягчить суровость министерских приказов, до последнего момента оттягивал болезненную процедуру изъятия шпаг и обыска багажа. В конце концов шпаги потребовали у тех, кто их носил, а таможенник осмотрел багаж и забрал деньги и ценности. Верный Маршан[20], камердинер Наполеона, превосходное образование и скромная верность которого впоследствии сослужили его господину хорошую службу, изловчился припрятать кое-какие средства. Четыре миллиона франков, тайком переданные на хранение Лаффиту, и около 350 тысяч франков золотом и бриллиантовое ожерелье, которое ему пришлось принять от королевы Гортензии, – вот и всё, чем владел бывший повелитель мира. Ожерелье спрятал Лас-Каз в поясе. Триста пятьдесят тысяч спрятали в одежде слуг, кроме восьмидесяти, которые оставили на виду и которые изъял таможенник. Таможенники не дошли до того, чтобы обыскивать пленников лично, поэтому все спрятанные вещи так и не обнаружили. Составили опись изъятого, чтобы потом по мере надобности выдавать вещи заключенным.

После завершения этих мучительных формальностей пленников посадили в лодки, и капитан Мэтленд, почтительно приблизившись, тепло попрощался с Наполеоном. Хотя в стремлении заполучить ценного пленника на борт «Беллерофона» капитан обещал больше, чем мог гарантировать, он не был ни инициатором, ни соучастником вероломного отношения, с которым столкнулся Наполеон и о котором сам Мэтленд искренне сожалел. Наполеон не произнес ни слова упрека, он даже попросил передать его благодарность команде «Беллерофона». Когда он уже собирался переходить с одного судна на другое, адмирал Кейт с явной неохотой и самым почтительным тоном сказал: «Генерал, Англия приказывает мне потребовать вашу шпагу». Наполеон ответил взглядом, который ясно говорил, на каких условиях она будет получена. Кейт не стал настаивать, и прославленная шпага осталась у Наполеона.

Настал момент расставания с теми, кому не выпало счастья сопровождать императора. Савари и Лаллеман бросились к нему и не могли от него оторваться. Наполеон обнял их и сказал: «Будьте счастливы, мои дорогие друзья. Мы больше не встретимся, но я никогда не перестану думать о вас и о тех, кто служил мне. Скажите Франции, что я от всего сердца желаю ей добра». Потом в сопровождении адмирала Кейта он сел в лодку, которая доставила его на борт корабля. Адмирал Кокберн в окружении личного состава и команды, вытянувшейся по стойке «смирно», принял Наполеона со всеми почестями, как и полагается встречать главнокомандующего. Лишенный всего, кроме своей славы, Наполеон мог здесь, как, впрочем, и в любом другом месте, наслаждаться блеском своих великих свершений. Моряки и солдаты, не замечая высокопоставленных англичан, видели одного Наполеона, они буквально пожирали его глазами. Когда он проходил мимо, они вытянулись и замерли, и он выразил свою признательность со спокойным и благородным достоинством.

Когда все пленники оказались на борту, адмирал, не теряя времени, поднял якорь, потому что в гавани было небезопасно и он получил приказ отправляться немедленно. «Нортумберленд» вышел из порта 8 августа, за ним следовал фрегат «Гавана», а также несколько корветов и бригов с войсками на борту. Эта эскадра направлялась в Бискайский залив с намерением обогнуть мыс Финистерре и пойти на юг вдоль побережья Африки. Покидая Ла-Манш, Наполеон с глубоким волнением отдал честь видневшимся в тумане берегам Франции, уверенный, что видит их в последний раз.

Момент расставания всегда вызывает грусть, она занимает и сердце, и голову и не позволяет почувствовать всю горечь разлуки. Только когда волнение утихает и мы остаемся одни, нас охватывает тоска, и мы понимаем, что потеряли, что оставили и чего, возможно, больше никогда не увидим. Глубокая молчаливая печаль воцарилась в маленьком кружке эмигрантов, которые по воле Европы направлялись в другое полушарие. Не изображая равнодушия, которого не испытывал, Наполеон спокойно и учтиво принимал заботу адмирала Кокберна.

Адмирал Джордж Кокберн, высокий старый моряк, деспотичный, раздражительный и ревностно оберегавший свою власть, но обладатель прекрасного сердца под этой непривлекательной наружностью, был неспособен еще больше усугубить строгость приказов, полученных от правительства. Он сделал всё возможное, чтобы создать для Наполеона приемлемые условия, и старался примирить его с английскими обычаями. Поскольку ему запретили относиться к Наполеону как к императору, он называл его «превосходительством», но его манеры компенсировали кажущееся отсутствие уважения. Наполеон занял место за столом адмирала как главнокомандующий, а его спутники – в соответствии с их званиями. Офицеров эскадры представляли Наполеону по очереди. Он учтиво приветствовал их и через Лас-Каза, который исполнял роль переводчика, задавал связанные с их профессией вопросы, но не выражал восхищения или презрения тем, что увидел, а неизменно спокойно, без аффектации и искренне хвалил в устройстве английских судов то, что заслуживало одобрения. Была одна вещь, которая ему не нравилась и о которой он не замедлил сообщить, – количество времени, которое англичане проводили за столом. Неуемная активность не позволяла Наполеону, когда он был один, тратить на еду больше нескольких минут, и он не желал часами сидеть за столом с остальными. Вскоре адмирал осознал, что национальные обычаи должны уступить такому гостю. Теперь после окончания трапезы он и его офицеры поднимались из-за стола и стояли, пока Наполеон не выходил из комнаты, а потом опять усаживались за стол.

Наполеон, между тем, мерил шагами палубу «Нортумберленда», в одиночестве или в компании, иногда молча, а иногда выплескивая переполнявшие его чувства. Если ему не хотелось разговаривать, он прерывал прогулку и садился на пушку, которую вскоре прозвали «пушка императора». Оттуда он смотрел на синее море тропиков и думал о себе как о звезде, которая вот-вот закатится. Он видел лежавшее перед ним будущее и чувствовал, что в этом южном краю его ждет не временная передышка, а агония, которая будет тянуться какое-то время, а потом наступит смерть. Став своего рода свидетелем собственного жизненного пути, он взирал на его различные этапы с некоторым удивлением, то обвиняя, то оправдывая, то жалея себя так, словно оценивал другого человека, но с твердой верой в величие своей славы, которой, как он чувствовал, на бескрайних просторах Истории не будет равных. От этих мыслей он не впадал в тоску или раздражение, ему скорее хотелось рассказать о наиболее ярких событиях своей жизни.

Потом он присоединялся к своим спутникам и, выбрав одного, чей вид наиболее соответствовал нахлынувшим на него чувствам, рассказывал какой-нибудь случай, а все слушали его с восхищенным вниманием. Странно и необъяснимо, что в этот период Наполеон постоянно возвращался к двум прямо противоположным событиям своей жизни! Он либо говорил о Ватерлоо, которое до сих пор сотрясало его душу, либо вспоминал свой блестящий дебют в Италии, который озарил его юность и стал предвестником великого будущего.

Когда Наполеон думал о Ватерлоо, он спрашивал себя, что могло сбить с пути его соратников в тот роковой день, что могло стать причиной их необъяснимого поведения. «Ней, д’Эрлон, Груши! – восклицал он. – О чем вы думали?!» Потом, никого не обвиняя в собственных ошибках, он размышлял, почему Ней, не дождавшись его приказа, попытался нанести последний удар и повел свою кавалерию в атаку на два часа раньше. Наполеон не мог найти этому объяснения, разве что, предполагал он, эмоциональное возбуждение овладело отважной душой маршала. Он не сомневался ни в смелости, ни в преданности, ни в талантах д’Эрлона, но не понимал, почему этот блестящий офицер пехоты распорядился своими войсками в тот день именно таким образом. Наполеон сожалел об этих ошибках, но никого не винил, однако всё же мрачнел, когда рассказывал о смертельном ударе, нанесенном Груши. Он не отрицал, что маршал был преданным и смелым солдатом, и ломал голову, пытаясь разгадать его мотивы. Наполеон винил Судьбу, этого молчаливого бога, которого обычно обвиняют люди, потому что он не может им возразить, но после долгих размышлений понял, что катастрофа произошла в результате его собственного чрезмерного напряжения. Он был убежден, что разбей он англичан при Ватерлоо, это оказало бы огромное влияние на Европу и привело бы к более конструктивным последствиям. Он прекрасно понимал серьезность положения, знал, что Франция истощена, а Европа его ненавидит, но всё еще сокрушенно утверждал, что если бы не вина одного человека, национальная идея одержала бы победу!

Тем временем «Нортумберленд» пересек Бискайский залив, обогнул мысы Финистерре и Сен-Венсан и, подгоняемый слабым, но благоприятным ветром, направлялся к африканским островам. Корабль шел медленно, стояла страшная жара. Наполеон страдал, но не жаловался. Двадцать третьего августа они добрались до Мадейры и хотели остановиться, чтобы запастись провиантом, но внезапно налетел ветер и заставил их продолжать путешествие. Ветер был такой силы, что фрегат «Гавана» и бриг «Ярость» отбились от эскадры. Только через сорок восемь часов «Нортумберленд» смог бросить якорь у берегов Мадейры и закупить необходимую провизию. Жители острова, суеверные португальцы, приписали Наполеону все беды, причиненные штормом. Он человек бурного нрава, говорили они, и несет разрушения везде, где бы ни появился.

Двадцать девятого августа путники миновали тропики и в этот же день пересекли экватор. Можно сказать, что Наполеон был единственным человеком, избежавшим церемонии, которую устраивают моряки для всех, кто впервые пересекает экватор, но их радости не было предела, когда он приказал раздать команде пятьсот луидоров. Матросы «Нортумберленда», знавшие Наполеона только по описаниям в английских газетах, изображавших его настоящим монстром, с каждым днем удивлялись всё больше, обнаруживая, что это спокойный, мягкий и добрый человек. И теперь, чувствуя его невысказанную, но очевидную печаль, они демонстрировали трогательные доказательства своего сочувствия: тщательно полировали пушку, на которой он обычно сидел, и удалялись при его появлении, тем самым проявляя уважение к его желанию побыть в одиночестве.

Наполеон рассказывал истории о своей юности; о том, как его объявили вне закона после 9 термидора, о своем общении с главами Директории, о том, как они оценили его военные способности и, повинуясь импульсу, единодушно назначили командовать войсками в Париже во время Вандемьерского мятежа, а несколько месяцев спустя – армией в Италии. Наконец, о своем появлении в Ницце среди генералов, завидовавших его повышению по службе, но вскоре признавших его способности. Когда Наполеон рассказывал об этих славных делах, к нему возвращался юношеский пыл, ему будто снова было двадцать шесть. Странно, что, испытывая такое удовольствие от рассказов о своих замечательных победах, создав для себя некое подобие миража из событий юности, он не решался начать записывать воспоминания, как делал это перед Эльбой. После отъезда из Фонтенбло Наполеону казалось, что написание автобиографии по примеру других великих людей станет для него достойным занятием. Но сейчас его, похоже, ничуть не интересовали ни собственная слава, ни слава товарищей: он очень изменился со времен Эльбы. На Эльбе неудача еще была в новинку, это волновало, но не подавляло Наполеона, ибо в глубине души жила тайная надежда. Но после Ватерлоо на что могла опираться надежда? Даже если бы он разорвал тяжелые цепи, которыми его сковала Англия, и благополучно пересек огромный океан, куда бы он мог направиться один, без поддержки хотя бы нескольких верных солдат?

Человеческое сердце долго сражается, прежде чем окончательно теряет надежду. Мы не найдем в истории ни одного великого разума, в котором бы полностью угасла надежда. Марий среди руин Карфагена, Помпей после битвы при Фарсале и Ганнибал после битвы при Заме всё еще надеялись, и не без причины. Но чего мог ждать от судьбы после Ватерлоо Наполеон? Он чувствовал в душе страшную пустоту, и хотя скрывал от своих верных товарищей настигшее его равнодушие к жизни, это не уменьшало глубины его чувств.

Из-за такого опустошения он не мог работать. Воодушевленный воспоминаниями о прошлом, он рассказывал о былых подвигах со всей мощью своего природного красноречия, но у него не было ни сил, ни желания подробно изложить их на бумаге. Наполеон как будто отошел от реальной жизни, и, казалось, его ничуть не волновало, как к нему будут относиться потомки. Часто товарищи, восхищенные очередной историей, просили записать то, что он рассказывал только что так красочно и оживленно. Гурго, Лас-Каз, Монтолон и Бертран попеременно уговаривали его взять в руки перо или позволить им записывать под диктовку; но он отказывался, как будто даже его слава уже не стоила усилий. «Пусть будущие поколения решают сами, – возражал он. – Пусть ищут правду, если захотят ее знать. Ее можно найти в архивах государства».

Потом в его оледеневшем сердце внезапно вспыхивало пламя гордости. «Я доверяю Истории! – восклицал Наполеон. – Вокруг меня толпились подхалимы, а сейчас на сцену вышли клеветники. Но репутация великих людей, как и их жизнь, беззащитна перед превратностями судьбы. Наступит день, когда беспристрастными писателями будет двигать исключительно любовь к истине. Они, несомненно, увидят много недостатков на моем жизненном пути, но Арколе, Риволи, Египет, Маренго, Аустерлиц, Йена, Фридланд стоят на фундаменте из гранита, который не сможет разъесть и сама зависть». Ему объясняли, что истории нужна информация, которую может предоставить только он; что многие его возвышенные мысли исчезнут в веках, если он не будет их записывать; что изложение на бумаге событий его собственной жизни – это полезный и достойный способ использовать его могучую энергию.

Эти постоянные увещевания и его собственная депрессия в конечном счете привели к тому, что у Наполеона появилось желание чем-нибудь заняться, ибо человек, пока жив, непременно найдет какое-то увлечение, пусть даже начнет поливать растения или создавать часы, как Диоклетиан или Карл V. В конце концов Наполеон согласился взяться за дело, которое задумал, отправляясь на Эльбу. Воспользовавшись пером Лас-Каза, Наполеон начал диктовку со своих итальянских кампаний. Он собирался разделить разные части своей истории между товарищами по изгнанию, чтобы все могли приложить руку к этому почетному занятию и успеть проверить свою работу или переписать набело. Но чтобы облегчить душу и избавить ее от мрачных воспоминаний о Ватерлоо, он первым делом начал рассказывать генералу Гурго о кампании 1815 года.

Времени у них было достаточно, так как путешествие затягивалось, и именно благодаря попыткам адмирала сократить его. В те времена в морской науке было принято позволять пассатам после пересечения экватора отнести судно к берегам Бразилии, потом развернуться к югу и постараться поймать западный ветер, который доставит судно к острову Святой Елены. Адмирал Кокберн, стремясь сократить путешествие скорее ради своего гостя, нежели ради себя самого, решил попробовать другой маршрут. У африканского побережья в районе Гвинеи на смену западным ветрам, доставившим судно к Африке, приходят восточные ветры, дующие в сторону Святой Елены. Этот маршрут и выбрал адмирал. Ничего хорошего из этого не вышло, так как их отнесло не только в Гвинейский залив, но и почти к берегам Конго. Они попали в шторм, столкнулись с жестокой жарой, их постоянно что-то задерживало, и уже даже матросы начали роптать.

Наполеон, вовсе не стремившийся скорее прибыть к конечному пункту своего путешествия, ибо это означало бы только сменить одну тюрьму на другую, проводил время за мемуарами. Утром он диктовал описание итальянских кампаний Лас-Казу или историю 1815 года Гурго. Они не осмеливались перебивать его и быстро за ним записывали, стараясь ничего не упустить, а потом расходились по каютам и переписывали текст. На следующий день они отдавали чистовой вариант Наполеону, который сокращал слишком пространные пассажи, добавлял детали там, где рассказ получился несколько поверхностным, и делал всё это с особым вниманием к стилю, который с годами приобрел для него большое значение. В процессе работы он частенько злился на отсутствие документов, в которых можно было бы уточнить даты или подробности. Наполеон часто забывал даты, но всё остальное помнил прекрасно. Он никогда не ошибался относительно событий, их значения, мест, где они произошли, или связанных с ними людей, и рассказывал в такой манере, что достоверность не вызывала никаких сомнений. Он также сожалел, что у него не осталось приказов, а в особенности писем, которые объяснили бы его замыслы и мотивы.

Отдыхал он только за книгой и читал самые выдающиеся произведения человеческого разума. Маршан взял с собой книги, которых, к сожалению, было очень немного. Однажды, когда Наполеон в очередной раз сокрушался из-за маленького объема библиотеки, к «Нортумберленду» подошел торговый корабль. Тогда Лас-Каз вспомнил, что отправил на мыс Доброй Надежды ящик с книгами. «Может быть, – сказал он Наполеону, – это судно с моими книгами». Граф оказался прав. Ящик подняли на борт и сразу открыли, доставив знаменитому пленнику одну из тех маленьких радостей, которые отныне составляли основу его счастья.

Прошло семьдесят дней с тех пор, как они покинули Англию, когда корабль наконец поймал юго-восточный ветер, дувший с мыса Доброй Надежды, и добрался до острова Святой Елены. Рано утром 15 октября на расстоянии двенадцати лье можно было различить спрятавшуюся в облаках остроконечную вершину; это был Пик Дианы – высшая точка острова. Наполеон доплыл до ворот своей тюрьмы. Около полудня судно бросило якорь в небольшой бухте Джеймстауна у темного мрачного берега, ощетинившегося скалами. Фрегат «Гавана» и бриг «Ярость», оторвавшиеся от эскадры у Мадейры, причалили на семнадцать дней раньше. Они объявили о скором прибытии узника, передали приказы из Лондона, высадили войска, и обычно мирный остров приобрел воинственный вид при приближении человека, которому было суждено окончить свой жизненный путь под этим обжигающим небом.

Остров Святой Елены, расположенный в южной части Атлантического океана, в Тропике Козерога, обязан своим происхождением извержению вулкана. Насчитывающий около девяти-десяти миль в окружности, неприступный со всех сторон, он виден издалека благодаря огромным скалам, которые окружают Пик Дианы и тянут свои почерневшие вершины в небо. Остров постоянно окутан туманом, поскольку является единственным неподвижным объектом, способным притягивать испарения великого океана. Кратер главного вулкана смотрит на север и, расположенный у подножия Пика Дианы, сразу являет взгляду европейского путешественника свою остывшую зияющую бездну. От него к морю пролегают несколько длинных узких долин, напоминающих каналы, по которым когда-то текла лава; одна из этих долин, более обширная, чем остальные, образует бухту Джеймстауна – единственное место, откуда можно подобраться к острову. К югу раскинулись равнины, разделенные глубокими ущельями. Равнины располагаются перпендикулярно морю, а следовательно, неприступны и открыты юго-восточному ветру, дующему с мыса Доброй Надежды. Облака, окутывающие Пик Дианы, снабжают влагой узкие долины на севере, а на южных равнинах постоянно дует сухой горячий ветер; тут не журчат прозрачные ручьи, а на обезвоженной почве не растет трава; изредка попадается скудная растительность, выжженная ветрами и слабо защищающая от палящего зноя.

Вот такой он, остров Святой Елены; он не причиняет вреда тем, кто привык жить здесь, но убивает любого, кто привык к роскошной жизни в цивилизованном мире. Здесь почти нет земледельцев, потому что им практически нечем заняться на бесплодной скале, расположенной в таком отдалении от материка. Но когда возвращающиеся из Индии суда относит ветром к острову и уставшие от долгого пути путешественники мечтают ступить на твердую землю, вдохнуть воздух суши, увидеть покрытый зеленью уголок, попробовать свежих фруктов или пополнить запасы, то они останавливаются здесь, будто в гостинице, помещенной ради их удобства посреди Атлантического океана. Четыре тысячи жителей Святой Елены, три тысячи из которых живут в Джеймстауне, занимаются только одним: кормят завезенный с мыса Доброй Надежды скот и выращивают овощи и фрукты. Самая большая радость для них – это корабли, идущие с Востока домой в Европу, обменивающие свое азиатское золото на короткую передышку и восстановление сил.

Путешественники всегда радуются, когда видят землю. Но только не пассажиры «Нортумберленда»: они чувствовали себя пленниками, стоявшими перед воротами тюрьмы, которые скоро закроются для них навсегда. Всё население собралось на пристани, но людей было слишком мало, чтобы назвать их толпой. Наполеон поднялся на шканцы и печально взирал на свой новый дом, суровый и мрачный. Он не высказал никаких пожеланий, позволил адмиралу решать, когда ему сойти на берег и где будет его временное жилище. Адмирал тотчас покинул судно и отправился на поиски места, где мог бы жить Наполеон, пока не будет готова его резиденция. Он искал два дня, потом вернулся с извинениями и сообщил, что наконец нашел небольшой, но удобный дом, где Наполеон сможет немедленно насладиться пребыванием на суше.

Семнадцатого октября Наполеон покинул «Нортумберленд», к великому сожалению команды, которую душевно поблагодарил перед тем за заботу. Увидев дом, выбранный для него адмиралом, Наполеон обнаружил, что тот стоит у всех на виду, и решил, что останется здесь не больше, чем на два-три дня. Кокберн обещал на следующий же день подыскать что-нибудь получше.

«Колониальный дом» – симпатичный особняк, расположенный в тенистой долине на севере острова, элегантной постройки и достаточно большой – идеально подошел бы Наполеону, но в нем уже находилась резиденция губернатора. Если бы кто-нибудь проявил о Наполеоне хоть малейшую заботу, он сразу увидел бы, что это наиболее подходящее жилище, но из какой-то необъяснимой мелочности Ост-Индская компания, сдавая остров в аренду государству, поставила условие, что в этот доме будет резиденция губернатора, и лорд Батхерст по какой-то непонятной причине согласился. Следовательно, Наполеон не мог поселиться в «Колониальном доме» и был вынужден остаться в Лонгвуде, на одной из южных равнин, на ферме, также принадлежавшей компании и предназначенной для заместителя губернатора.

Дом с несколькими пристройками мог вместить домашнее хозяйство из двадцати человек. На равнине было достаточно места для занятий верховой ездой, здесь кое-где росли эвкалипты, поэтому тени тоже хватало; но, к сожалению, Лонгвуд располагался на юго-востоке, где с мыса Доброй Надежды постоянно дул ветер. Это неудобство можно было почувствовать только со временем, а на первый взгляд всё выглядело вполне приемлемо. Здесь можно было удачно поместить лагерь для войск, которым надлежало охранять резиденцию Наполеона, а та часть территории, что выходила к морю, была неприступной. Именно эти условия определили выбор адмирала, и он предложил Наполеону поехать верхом и посмотреть, понравится ли ему дом. Наполеон согласился, и на следующий день они с адмиралом отправились в Лонгвуд, где зелень приятно радовала глаз после долгих месяцев, проведенных в море, а уединение обещало защиту от любопытства. Наполеону понравилось имение, и он согласился, чтобы в доме немедленно начали делать ремонт.

Проезжая мимо Пика Дианы, Наполеон увидел в покрытой зеленью долине небольшую резиденцию, которая ему приглянулась. На обратном пути в Лонгвуд он заехал туда и выразил желание временно здесь поселиться. Владелец, мистер Балькомб, жил с семьей в соседнем доме. Он тут же предложил Наполеону это небольшое жилище, которое тот пожелал немедленно получить в собственность. Ему пришлось бы спать, есть и писать в одной комнате, но из дома открывался чудесный вид на долину, и Наполеон буквально влюбился в него. Местные жители называли дом «Бриары». Поскольку возникли некоторые сложности при размещении слуг, за домом поставили палатку. Главным недостатком был тот факт, что Наполеон поселился отдельно от свиты и его соратникам приходилось каждый день преодолевать немалое расстояние, чтобы с ним увидеться. Некое подобие жилья нашлось только для Лас-Каза – Наполеон хотел иметь его поблизости из-за работы над рукописью.

В своем скромном обиталище Наполеон держал лишь предметы первой необходимости, не обращая особого внимания на неудобства, – в своих долгих и страшных войнах он терпел гораздо более суровые лишения. Однако сейчас он наконец почувствовал первые горькие плоды своего заточения. До сих пор, будучи императором на борту «Беллерофона» и главнокомандующим на «Нортумберленде», он мог считать себя свободным, потому что корабль был плавучей тюрьмой и его надзиратели находились в таком же заточении, что и он. Но как только они оказались на суше, адмирал из чувства ответственности уже не мог позволить пленнику использовать весь остров как свою тюрьму. Остров составлял всего девять или десять миль в окружности и был неприступным практически со всех сторон, за исключением маленькой бухты Джеймстауна, которую, впрочем, строго охраняли крейсировавшие суда. Тем не менее Кокберн для большей уверенности поставил вокруг имения часовых, которые получили приказ ни на мгновение не выпускать из виду его обитателей. Наполеон быстро обнаружил солдат, и это открытие стало одним из самых болезненных.

Адмирал старался угодить Наполеону, насколько позволяли обстоятельства, и, зная, что тот привык много времени проводить в седле и принуждал своих спутников делать то же самое, раздобыл в Кейптауне трех неплохих верховых лошадей. Наполеон уже собирался воспользоваться плодами такой заботы, когда обнаружил, что какой-то английский офицер намерен оседлать лошадь и последовать за ним. Он тотчас отказался от мысли ездить верхом и потребовал, чтобы подарок вернули, но потом, решив, что отплатить адмиралу за его заботу подобным образом было бы несправедливо, оставил лошадей, твердо решив не использовать их.

Его спутники вели себя неразумно и лишь усиливали его злость, рассказывая, как с ними обращаются в Джеймстауне. За каждым их движением наблюдали, за ними повсюду следовал солдат, и они горько жаловались на эти досадные неприятности своему господину, который переживал из-за их мучений больше, чем из-за своих. Наконец Наполеон не мог больше сдерживаться и повторил то, что уже говорил лорду Кейту: по отношению к нему грубо нарушаются права народов и права человека; он не является военнопленным и по своей воле сдался англичанам, взывая к их великодушию, которое, как оказалось, ничего не стоит; он мог бы пойти к Луаре и продолжать безнадежную войну или отправиться к своему тестю или своему старому другу императору Александру, которым по законам родства или чести пришлось бы отнестись к нему с уважением; следовательно, англичане не имеют права обращаться с ним как с заключенным; причем это право в любом случае прекращается после окончания войны, и даже в отношении заключенных существуют определенные правила, связанные с их званием и положением. Потом Наполеон вспомнил, как вел себя с австрийским императором и прусским королем, которых мог свергнуть с престола, или с русским императором, которого мог взять в плен в Аустерлице; но он избавил их от самых худших последствий поражения и теперь гневно сравнивал свою и их манеру поведения, забыв в своих красноречивых упреках истинную причину этого различия: когда он так хорошо обращался с Александром, Фридрихом-Вильгельмом и Францем II, они не внушали ему страха, тогда как, даже побежденный, Наполеон наводил ужас на весь мир и именно своему гению был обязан столь необычной формой заключения.

Эта вспышка ярости немного сняла напряжение, и Наполеон воскликнул: «Мне не пристало жаловаться! Достоинство велит мне молча сносить все страдания, но к вам эти ограничения не относятся, поэтому вы жаловаться вправе. У вас есть жены и дети, и было бы бесчеловечно подвергать их таких испытаниям. По одной только этой причине вы должны протестовать против такого обращения». Пленники действительно пожаловались, и адмирал приложил все силы, чтобы сделать жизнь французов в Джеймстауне более сносной. Он не ослабил наблюдение, но приказал своим офицерам вести себя более деликатно.

Через несколько дней положение изменилось в лучшую сторону. Некоторые спутники Наполеона смогли также поселиться в «Бриарах», вместе сидеть за столом, снова вернуться к совместной работе, и Наполеон снова занял свой блестящий ум, который начинал поедать самое себя, если не получал другой пищи. Он возобновил беседы со своими соратниками и выходил на короткие прогулки без сопровождения, так как считалось, что пешком он не сможет далеко уйти. Он бродил по тянувшимся на север долинам. Закрытые от южного ветра и иссушающего солнца, эти долины, как мы уже говорили, радовали глаз сочной зеленью и живописными видами. Однажды Наполеон зашел дальше, чем обычно, и наткнулся на скромное жилище некоего майора Ходсона, английского офицера. Его встретили с превеликим почтением, он говорил просто и естественно и ушел довольный оказанным ему сердечным приемом. Поскольку он очутился далеко от «Бриаров», ему дали лошадей, и он совершил долгую прогулку верхом – удовольствие, которым он явно наслаждался и которого столько времени был лишен. Постепенно Наполеон привык к своему необычному обиталищу, зная, что скоро переедет в более комфортабельное жилище, и жил там как на одном из биваков, в которых провел значительную часть своей бурной жизни.

Так прошли октябрь и ноябрь: мирно и печально, как должны были пройти многие годы беспримерного заключения. Как раз в это время поступили первые новости из Европы: изгнанники получили весточки от своих родных. Только Наполеон остался без писем. Его мать, братья и сестры были беглецами, скрывались и не могли ему писать, а Мария Луиза даже не думала передать ему хоть какие-то известия о сыне. Все новости он узнавал из газет. Бурбоны, тихо вошедшие во Францию в 1814 году, теперь вернулись в гневе и под влиянием фатального заблуждения. Они были твердо уверены, что 20 марта их выдворила из страны огромная группа заговорщиков и этих заговорщиков необходимо наказать. Газеты сообщали, что многие преданные друзья Наполеона были арестованы или высланы. Нею, Лабедуайеру, Друо и Лавалетту грозило судебное преследование, а затем публичная казнь. Наполеон горько оплакивал Лабедуайера, Друо и Лавалетта, к которым испытывал искреннюю привязанность, и жалел Нея, которого ценил не очень высоко, но воинственной энергией которого неизменно восхищался. Способ защиты, который выбрал маршал, не оскорбил, но очень огорчил Наполеона. Он всегда обосновывал свои доводы с безошибочной логикой и на этот раз тоже моментально указал, какой линии защиты следовало придерживаться.

«Они ошибаются, – сказал он, – если рассчитывают повлиять на судей Нея, представив его как моего врага и приведя в качестве доказательства его поведение в Фонтенбло. Есть только один способ спасти Нея – рассказать всю правду. Ней никакой не заговорщик, как, впрочем, и все остальные. Он хотел арестовать меня, когда собирался покинуть Париж, и потом еще в Лон-ле-Сонье. И сделал бы это, если бы не побоялся солдат и народа. Но когда он увидел меня, то уступил всеобщему чувству. Должен сказать, он написал мне в то время в выражениях, делавших ему честь. Он заявил, что руководствуется интересами страны, а не моими, и предложил отступить в случае, если моя политика не отвечает желаниям народа. Когда мы встретились в Осере, я предвосхитил его слова, сжав ему руку и заверив, что он может доверять мне и что моя политика, продиктованная здравым смыслом, это именно то, что нужно французам.

В то время он держался в тени, потому что его беспокоило осознание собственного ложного положения. Это чувство повлияло на него в Катр-Бра и особенно в Ватерлоо. Никогда Ней не был более смелым и отчаянным, чем когда, способствуя нашему поражению, привел себя к могиле. Но ни Бурбонам, ни мне не в чем его упрекнуть, разве что в том, что он уступил силе обстоятельств. Вот что он должен сказать судьям: “Я никого не предавал, я попал под влияние обстоятельств, а в отношении этого преступления, такого распространенного и простительного во время революции, был принят закон – капитуляция Парижа. Капитуляция, которая подразумевает, что победившие генералы и их монархи поступят благородно, и которая защищает все политические преступления от дальнейшего расследования”. Это единственный способ защиты, которым должен воспользоваться Ней, ибо это истинная правда. Ибо либо капитуляция Парижа не имеет силы, либо она должна стать для него защитой. Используя этот подход, он сможет повлиять на судей, но даже если у него ничего не получится, он обесчестит их в глазах потомков и погибнет, навеки заслужив симпатию всех порядочных людей. Ней, бедный Ней, – сокрушался Наполеон, – какая печальная судьба тебе уготована!»

В продолжение разговора он повторил, что ни маршал Ней, ни кто-то другой не совершали 20 марта государственной измены, что все выполняли свой долг – и гражданские, и военные. А потом Наполеон упомянул поразительный факт, заслуживающий своего места в истории. «Массена, – сказал он, – обвинили в предательстве Бурбонов, но он ничего подобного не совершал, и сейчас я это докажу. Когда я вернулся в Париж и снова взошел на престол, все наперегонки бросились свидетельствовать мне свое почтение, все похвалялись, как рисковали ради меня. Массена приехал в Париж, и я спросил его, что бы он сделал, если бы я вместо Гренобля отправился в Марсель. Массена не подхалим, но всё равно он чувствовал себя неловко и, когда я стал настаивать на ответе, только сказал: “Вы правильно поступили, сир, что отправились в Гренобль”. Ни один из моих маршалов не ответил бы столь откровенно. Бурбонов никто не предавал, и если сейчас они стремятся к возмездию, то делают это только для того, чтобы угодить своему окружению и оправдать ошибки, которые совершили ранее. Но я могу предсказать изменчивость их будущей судьбы. Поддавшись страстям эмигрантов, они еще больше отдалятся от Франции. Первым, кто извлечет выгоду из их ошибок, станет не мой сын, а Орлеанский дом, но очередь Бонапартов еще придет».

Произнеся эти пророческие слова, Наполеон снова вернулся к теме несправедливого судебного преследования и выразил глубокое беспокойство о судьбе своих друзей. Он считал, что известная всем честность Друо станет для него непробиваемой защитой, но очень переживал за Лабедуайера, Нея и Лавалетта и с нетерпением ждал новостей о людях, которыми пожертвовали не только Бурбоны, но и он сам.

Хотя жилище постарались сделать максимально комфортабельным, Наполеона настолько угнетала ограниченность пространства и настолько злило плохое отношение к его друзьям, что он мечтал поскорее перебраться в Лонгвуд. Адмирал, которого он называл «моя акула», хотя ценил доброту его сердца, прилагал все силы, чтобы ускорить подготовку новой резиденции. Когда всё было готово, Кокберн предложил Наполеону незамедлительно переезжать туда, на что тот немедленно согласился.

Он покинул «Бриары» 10 декабря, но прежде попрощался с семьей, так радушно его принимавшей, и щедро вознаградил ее за гостеприимство. Он отправился верхом в сопровождении адмирала и Бертрана; был одет, как обычно, в гвардейскую форму и ехал на спокойной лошади. Поездка оказалась приятной, а когда Наполеон прибыл в Лонгвуд, то обнаружил там 53-й английский полк, в боевой готовности расположившийся лагерем поблизости. Адмирал представил Наполеону офицеров полка, а потом проводил в новое жилище. Апартаменты были еще не до конца обустроены, кое-где стены покрывала просмоленная ткань, в комнатах стояла самая простая мебель. Наполеон не высказал никаких возражений. Здесь было достаточно комнат, где он мог спать, работать, принимать друзей и поселить их рядом с собой. Большего ему и не требовалось.

Он поблагодарил адмирала и стал устраиваться в доме, которому суждено было стать его последним пристанищем. В одной комнате Наполеон распорядился поставить свою походную кровать, в другой разместили книги и развесили по стенам портреты сына и других членов семьи. За этими двумя комнатами находились гостиная и столовая. Лас-Каз с сыном, Монтолон с женой и Гурго занимали другое крыло здания. Бертран с женой поселился в начале равнины Лонгвуд, их дом назывался «Ворота Хатта».

Теперь, в новой резиденции, Наполеон пытался примириться с новым образом жизни. Во время своих военных походов он приобрел привычку бодрствовать какую-то часть ночи, и теперь его сон стал неровным и прерывистым. Он часто просыпался, садился читать или работать, потом опять ложился и, если не мог заснуть, на рассвете выезжал верхом; возвращался, когда жара становилась невыносимой, завтракал в одиночестве, диктовал или ненадолго ложился, проводил так три-четыре часа, потом принимал своих товарищей, выезжал вместе с ними, обедал ближе к вечеру и остаток дня проводил с друзьями, читая книги или развлекая слушателей рассказами о прошлой жизни. Он старался продлить вечернее общение, потому что чем позже ложился в постель, тем больше у него было шансов заснуть. «Какая победа над временем!» – восклицал он, когда часы наконец показывали одиннадцать или двенадцать.

Здесь, как и в «Бриарах», главной причиной его недовольства британскими властями оставалась строгость охраны. Пятьдесят третий полк стоял примерно в лье от Лонгвуда и не доставлял особых неудобств, равно как и часовые, попадавшиеся на глаза в течение дня. Наполеон встречал их только в тех случаях, когда совершал прогулку на большое расстояние, которого не мог преодолеть пешком. Если он отъезжал от Лонгвуда на несколько миль, его сопровождал офицер, но на таком расстоянии, с которого не мог услышать разговор. Когда Наполеон возмутился, что ему приходится ездить верхом под наблюдением, адмирал, не желая лишать его физических упражнений, отметил территорию – примерно три-четыре лье вокруг Лонгвуда, – в пределах которой он мог передвигаться свободно, без сопровождения. Если Наполеон выезжал за нее, конный офицер постоянно держал его в поле зрения.

В девять часов вечера часовые подходили к дому и стояли так близко, что никто не мог пройти мимо них незамеченным. Согласно указанию, данному лордом Батхерстом, офицер внутренней службы Лонгвуда должен был видеть Наполеона один, а иногда два раза в день, чтобы убедиться в его физическом присутствии на Святой Елене. На наиболее выступавших частях острова установили систему сигнализации, которая оповещала «Колониальный дом», резиденцию губернатора, обо всех важных происшествиях в Лонгвуде, особенно о долгом отсутствии знаменитого пленника. На Пике Дианы поставили охрану, которая извещала о приближении к острову любого судна. Военный бриг выходил судну навстречу, сопровождал его в порт и не выпускал на берег ни людей, ни вещей без предварительной проверки. Кораблям из какой бы то ни было части света запрещалось поддерживать связь с островом или отправлять письма или посылки обитателям Лонгвуда в обход губернатора. Ни одно судно не могло взять пассажира на борт без разрешения губернатора или покинуть бухту без строгого досмотра. Жителям запрещались любые контакты с Лонгвудом без разрешения властей. Всех предупредили, что любой, кто примет участие в попытке бегства, будет считаться государственным изменником и понесет соответствующее наказание.

Эти правила, ставшие результатом крайнего беспокойства и распоряжений лорда Батхерста, очень не нравились Наполеону, который весьма болезненно относился ко всему, что напоминало ему о заключении. После принятия мер предосторожности в «Бриарах» он стал более сдержанным с адмиралом, а теперь, переехав в Лонгвуд, почти перестал с ним общаться. Он больше не говорил с ним на волновавшие его темы, опасаясь, что не сможет держать себя в руках. Эти вопросы обсуждали Бертран, Лас-Каз, Монтолон или Гурго. Ожесточенные неудачами, они могли предложить лишь один аргумент, впрочем, не оказавший на адмирала никакого влияния: император добровольно отдал себя в руки англичан и к нему нельзя относиться как к военнопленному;

на что адмирал мог бы ответить, что безопасность Европы требует исключительных мер, когда дело касается исключительного человека. Но он не был ни юристом, ни логиком, он был простым солдатом с добрыми чувствами и лишь оставался несгибаемым при выполнении своего долга. Он получал приказы и исполнял их. Ему было приказано обеспечить надежную охрану заключенного, чья безопасность являлась делом первостепенной важности, и его трясло от одной мысли, что пленник может попытаться бежать. Как только адмирал понял, что охраны достаточно, он и не подумал добавлять новый повод для раздражения и если совершал ошибки, то не из желания продемонстрировать свою власть – он не был способен на подобную слабость.

Вообще-то, Наполеону нужно было отдать весь остров при условии проверки его присутствия в Лонгвуде дважды в день. В этом случае о его исчезновении сразу стало бы известно, к тому же остров был такой маленький и такой неприступный, что заключенного, безусловно, поймали бы до того, как он сумеет сбежать. Тем не менее, поскольку безопаснее было ни на секунду не выпускать его из вида, адмирал решил и дальше действовать так же, но старался доставлять Наполеону как можно меньше неудобств. Дежурный офицер не приходил специально, он жил в Лонгвуде вместе с изгнанниками, довольствовался тем, что видел Наполеона выходившим на улицу или переходившим из одной комнаты в другую, и держался на расстоянии во время верховых прогулок, часто теряя Наполеона из виду, когда тот из любопытства или из дерзости выбирал трудный маршрут. Нередко он проваливался в болото и не мог следовать за заключенным, но даже тогда ни единым словом не выражал своего недовольства.

Хотя Наполеону запрещалось общаться с местными жителями, на это смотрели сквозь пальцы, и изгнанники поддерживали связь с Джеймстауном. Адмирал, зная всех, кто приходил, разрешил принимать посетителей при условии, что сначала они обратятся к Бертрану, который в Лонгвуде, как и в Тюильри, выполнял распоряжения своего хозяина относительно аудиенций. Так создавалась видимость, будто Наполеон находится не в тюрьме, куда пропускают только с разрешения тюремщиков.

Несмотря на эти досадные моменты, Наполеон поначалу не имел ничего против своего нового жилища. До этого времени его здоровье не вызывало беспокойства;

неудобства, связанные с климатом, не повлияли на его организм, который был невосприимчив к физической боли, пока он вел активную жизнь, но становился нежным и уязвимым, когда он бездействовал. Наступил январь – лето в южном полушарии; остров всё еще сохранял очарование новизны, и тоска и скука пока не овладели его обитателями. Наполеон переживал свое сокрушительное поражение и прощался со всеми надеждами, но еще не испытывал ужаса перед самим местом. Он гулял или ездил верхом, задавая вопросы редким прохожим, попадавшимся ему на пути, – старому негру, возделывавшему свое поле, или бедной вдове, чьи две дочери предлагали ему цветы. Ему было приятно помогать им. Иногда он заезжал в лагерь 53-го полка, где его принимали очень хорошо – как могут солдаты принимать своего товарища. Потом он возвращался и снова диктовал мемуары, а после этого, ближе к вечеру, отправлялся на прогулку с госпожой Бертран или госпожой Монтолон. Они возвращались к ужину и остаток вечера проводили в беседах или чтении.

Однако довольно быстро Наполеон почувствовал и недостатки своей резиденции. После того как он исходил равнину Лонгвуд вдоль и поперек, она стала казаться ему скучной и однообразной, а когда выходил за ее пределы, за ним неизменно следовал офицер. Было бы невежливо держать этого офицера на слишком большом расстоянии или вести трудной дорогой, но его присутствие было невыносимо. Тем не менее Наполеон временами пересекал границу своей равнины и пытался проникнуть в долины на севере, где находились «Бриары» и «Колониальный дом». Сравнивая зеленые, тенистые долины с Лонгвудом, открытым солнцу и ветру, он не мог не видеть, что ради обеспечения более надежной охраны его поместили в неблагоприятные и вредные для здоровья условия. Его спутники утверждали, что враги хотят его смерти. Он не был столь категоричен, но считал, что его жизнь намеренно подвергают опасности, дабы свести к минимуму шансы на побег.

Со стороны моря Лонгвуд защищали отвесные скалы, это было идеальное место для наблюдения и абсолютно невыносимое для проживания. Когда его не окутывали туманы, которые притягивал Пик Дианы, на него безжалостно набрасывался ветер, поэтому, несмотря на влажный климат, земля здесь была совершенно бесплодной. Единственной защитой от солнца оставалась тень от эвкалиптов с весьма скудной листвой. Когда солнце не светило, везде царила сырость: она проникала повсюду, даже в одежду. Но когда из-за туч выходило солнце, его обжигающие лучи пронзали брезентовую крышу Лонгвуда. Воды не было. Когда требовалось, ее приносили с другого конца острова слуги-китайцы, и она не отличалась ни чистотой, ни свежестью. Остров жил бедно, путешественники приезжали сюда редко, продукты были дорогими и низкого качества. Для такого непритязательного человека, как Наполеон, это было лишь мелким недостатком, но представляло серьезную проблему для его товарищей по изгнанию, которые привезли с собой жен и детей, привыкших к европейской роскоши. «Здесь нет ничего веселого, – однажды вечером заметил он друзьям, глядя на голые стены и плохо сервированный стол, – у нас в избытке только время и ничего более».

Со свойственной ему проницательностью Наполеон вскоре заметил, что его товарищи начали испытывать на себе влияние нравственных пороков изгнания, проявлявшееся в приступах непроизвольной озлобленности по отношению друг к другу. Они стремились завоевать его благосклонность на острове Святой Елены почти с тем же рвением, что и в Париже, и генерал Гурго, обидчивый, вспыльчивый и ревнивый, с трудом скрывал свое недовольство при виде столь тесных отношений Наполеона с Лас-Казом. Хотя Бертраны и Монтолоны жили отдельно, они тоже проявляли признаки той же слабости. Пороки двора не исчезают с потерей престола, но мы должны не только простить, но и восхититься этим соперничеством, этой борьбой за расположение свергнутого гения.

Наполеон знал, что эти чувства возникают из-за неудач, и страшился последствий, которые они могли иметь для маленькой колонии, терпевшей бедствие на пустынной скале. Он старался утешить друзей своим вниманием, успокоить их мудростью бесед; он скрывал собственную тоску и стремился избавить от нее товарищей, обещая им лучшее будущее, на которое сам, впрочем, не надеялся.

Перемена произошла на четвертом месяце 1816 года, когда в Европе начиналось лето, а на Святой Елене – зима. Пришло известие, что судно из Англии доставило нового губернатора, ибо назначение адмирала Кокберна было лишь временным.

Губернатора звали сэр Хадсон Лоу, и именно назначению на остров Святой Елены он обязан своей незавидной известностью. Лоу был одним из тех людей – наполовину военных, наполовину дипломатов, – которых правительство использовало в ситуациях, когда дипломатия была нужнее военной науки. Он хорошо проявил себя на разных должностях, особенно в штабе союзников, где приобрел предубеждение против французов, и, хотя был не настолько плохим человеком, каким казался, не отличался ни добродушным характером, ни приятными манерами. Когда заключение мира закрыло дорогу к продвижению по военной службе, ожидание крупных компенсаций побудило Лоу принять тяжелую миссию, которая требовала огромной ответственности не только перед собственным правительством, но и перед Историей. Последнее соображение его беспокоило мало, поскольку он не понимал его значения. Он думал лишь о том, как избежать упреков, которые сыпались на адмирала Кокберна за то, что он поддался влиянию своего пленника. Не имея намерения стать тираном, Лоу твердо решил показать всему миру, что способен противостоять любому влиянию. Это решение вынуждало его вступить в неприятный контакт с упрямым и несдержанным человеком, которого он, согласно полученному приказу, должен был держать в узде, но не доводить до отчаяния.

Не успел Хадсон Лоу сойти на берег, как тут же потребовал, чтобы Кокберн проводил его в Лонгвуд и представил знаменитому пленнику. Адмирал отчасти сам придумал обряд аудиенции: прежде чем прийти к Наполеону, следовало спросить у гофмаршала Бертрана, принимает ли он. В этот раз Кокберн пренебрег этой традицией и привел Хадсона Лоу в Лонгвуд без предупреждения. Наполеон сказал, что болен и не может никого принять. Лоу поинтересовался, когда он сможет увидеть генерала Бонапарта, ему ответили, что на следующий день. На следующий день он вернулся в сопровождении адмирала Кокберна. Но тут произошел неприятный инцидент: в тот момент, когда новый губернатор вошел в Лонгвуд, адмирал с кем-то разговаривал и не заметил этого, пока слуги не закрыли перед ним двери. Думая, что Наполеон разрешил принять только нового губернатора, они отказались впустить в дом адмирала. Страшно обиженный, Кокберн сел на лошадь и вместе со своим адъютантом вернулся в Джеймстаун.

Беседа Наполеона с Хадсоном Лоу получилась холодной и чопорной. Наполеона задело то, как новый губернатор обозначил его титул накануне, а губернатору не понравилось, что встречу с ним перенесли на следующий день. Другими словами, этот визит не мог быть дружелюбным. Наполеон с первого взгляда понял, что ему придется иметь дело с человеком радикальных взглядов, и внешность Лоу лишь усиливала это впечатление. Он принял губернатора учтиво, но сдержанно, коротко пожаловался на неудобства, которые ему приходилось испытывать, но не потребовал улучшить условия жизни; затем он заметил, что от нового губернатора зависит, будет он рад прибытию на Святую Елену или нет. Лоу заявил, правда, без особой теплоты, что намерен сделать всё возможное, дабы выполнить свой долг и при этом не создать дискомфорта для изгнанников. Затем он удалился.

Едва Лоу вышел из комнаты, как Наполеон сказал своим товарищам, что никогда не встречал человека, столь похожего на итальянского головореза. «Мы еще пожалеем об акуле», – добавил он, имея в виду Кокберна. Потом ему рассказали о неприятном инциденте с адмиралом; сначала Наполеон улыбнулся, но, вспомнив, каким ранимым и гордым был адмирал, страшно разозлился. Однако Кокберн, несмотря на обиду, оказался неспособен на месть, чего нельзя было сказать о новом губернаторе. Оскорбленный оказанным приемом, он вполне мог применить власть, к которой изгнанники отнеслись столь легкомысленно. Вернувшись в «Колониальный дом», он решил скрупулезно выполнять все правила, которые установил адмирал. Наполеон жаловался, что с наступлением вечера под его окна ставят караульных и во время прогулки верхом ему приходится держаться определенных границ. Хадсон Лоу ответил, что лорд Батхерст знаком с этими правилами и официально утвердил их, а потому их будут выполнять неукоснительно.

С тем же рвением он взялся за выполнение определенных предписаний, которые с разрешения адмирала в какой-то момент перестали применяться. К примеру, по министерскому приказу никто не мог общаться с обитателя Лонгвуда без разрешения губернатора, но адмирал довольствовался одобрением Бертрана. Слуги беспрепятственно ходили туда и сюда, занимаясь домашними делами. Некоторых высокопоставленных англичан, хорошо известных адмиралу и не вызывавших у него подозрений, спокойно принимали в Лонгвуде. Для этого требовалось лишь разрешение гофмаршала. Эта практика не причиняла никаких неудобств, но Лоу потребовал, чтобы все контакты зависели от его разрешения, и каждое письмо, написанное в Лонгвуде или адресованное его обитателям, проходило через его руки. А чтобы было меньше поводов для писем, он назначил для колонии Лонгвуд специального поставщика и на этот пост выбрал владельца «Бриаров».

Получив известие об этих суровых ограничениях, изгнанники очень расстроились, ибо не ожидали ничего подобного. Когда Лоу пришел со вторым визитом, Наполеон принял его еще более холодно, чем прежде, и со всеми вопросами, связанными с исполнением его приказов, отослал к Бертрану. Гофмаршал горячо возражал против старых и новых ограничений и, осознав несгибаемость Лоу, заявил, что если тот будет настаивать на таких мерах, Наполеон перестанет выходить из дома, а если его здоровье пострадает от недостатка физических упражнений, в глазах всего мира виноват в этом будет новый губернатор. Эти угрозы не возымели на Лоу никакого воздействия; он предпочитал считать свое поведение вполне естественным и необходимым последствием распоряжений и полагал, что может рассчитывать на такой же дружелюбный прием в Лонгвуде, как и адмирал Кокберн.

Из Индии пришла флотилия; на борту находился губернатор лорд Мойра со своей женой и оба очень хотели встретиться с Наполеоном. Но поскольку последний заявил, что не позволит обращаться с собой как с пленником, чью тюрьму можно открывать и закрывать по желанию тюремщика, и не примет ни одного человека, не попросившего аудиенции через гофмаршала, лорд и леди Мойра не рискнули обратиться с такой просьбой. Однако их любопытство было очень велико, и, чтобы удовлетворить его, Лоу послал Бертрану приглашение на ужин, приложив к нему также и приглашение для Наполеона. В приглашении он писал, что если генерал Бонапарт не возражает, леди Мойра очень хотела бы быть ему представленной. Единственным недостатком всех этих действий было отсутствие такта у Хадсона Лоу, который даже не догадывался, какое оскорбление нанес прославленному пленнику.

Бертран был очень обижен подобным приглашением, равно как и Наполеон: его возмутила сама идея сделаться объектом любопытства, игрушкой, которую губернатор будет демонстрировать своим гостям. Но отказ, полученный от Бертрана, был не единственным упреком в адрес Лоу. Когда он снова появился в Лонгвуде, его встретили не только холодно, но и крайне сурово. «Я удивлен, – заявил Наполеон, – что вы осмелились послать мне приглашение, которое вернул вам маршал Бертран. Вы забыли, кто вы и кто я? Ни вам, ни вашему правительству не пристало отказывать мне в титуле, дарованном Францией и признанном в Европе, под которым меня будут знать потомки. Хотите ли вы и Англия этого или нет, но весь мир знает и всегда будет знать меня как императора Наполеона. Меня мало волнует, какой титул вы мне присвоите. Но меня оскорбляет, что вы ждете, что я приду к вам в дом, дабы удовлетворить любопытство ваших гостей. Удача отвернулась от меня, но никто не сделает императора Наполеона объектом насмешек».

Сравнение между Хадсоном Лоу и адмиралом Кокберном было полностью в пользу последнего, который вскоре вернулся в Англию. Перед отъездом он пришел в Лонгвуд попрощаться с Бертраном и выразить сожаления по поводу дополнительных суровых мер в отношении Наполеона и разногласий между ним и новым губернатором, чьи намерения, по его словам, были не столь плохими, как могло показаться. Гофмаршал ответил на любезность адмирала и попросил его сообщить британскому народу о состоянии, до которого довели великого человека, доверившего англичанам свою судьбу; он предложил ему навестить Наполеона и еще раз извинился за инцидент, произошедший в день приезда Лоу. Но адмирал, столь же ранимый, сколь и великодушный, отказался от встречи с Наполеоном. Он попросил Бертрана попрощаться от его имени и заверил, что по возвращении в Англию не станет вести себя как враг. Адмирал и в самом деле испытывал большую симпатию к Наполеону и всегда говорил, что он был самым спокойным и самым здравомыслящим заключенным на Святой Елене, более всех других готовым прислушаться к голосу разума.

Адмирал Кокберн уехал, увозя с собой жалобы несчастной маленькой колонии. Не успел он покинуть остров, как возникли новые сложности. Британское правительство потребовало, чтобы спутники Наполеона составили официальный акт признания всех ограничений, а те, кто откажется, будут отправлены обратно в Европу. Расходы Лонгвуда тоже подверглись возражениям, хотя их можно было легко объяснить высокими ценами на все виды провизии на Святой Елене, а также количеством людей, которых надо было содержать, – в общей сложности около пятидесяти человек. Всего в год тратилось примерно 20 тысяч фунтов. Кокберну и в голову не приходило делать замечания по этому поводу. Правильно ли оценивать стоимость горького хлеба неволи, брошенного бывшему повелителю мира в его темнице? В обмен на свободу, которую у него отобрали ради общественного блага, чувство собственного достоинства должно было подсказать его тюремщикам, что они просто обязаны обеспечить его всем необходимым. Но, увы, теперь, когда страсти, бурлившие в 1815 году, улеглись, трудно объяснить, как лорд Батхерст мог официально требовать, чтобы расходы Лонгвуда снизились до 8 тысяч фунтов в год? Сама сумма не имеет значения, стыдно было вообще производить подобные расчеты, и ради себя самой Англия не должна прощать тех, кто оставил такое пятно на ее истории.

Мы должны признать, что Лоу понимал унизительность таких распоряжений и испытывал смущение, что делает ему честь. В отношении заявлений, которых потребовали от членов колонии, он поначалу демонстрировал твердую решимость: собственноручно составил документ, который они должны были подписать, где опять назвал Наполеона генералом Бонапартом. Если они не подпишут этот вариант документа, в грубой манере заявил губернатор, он всех их отправит в Европу. «Не подписывайте, – сказал Наполеон, – пусть отправляет. Я останусь здесь один и долго не проживу, и тогда мир узнает, из-за какого ничтожного повода меня лишили немногих оставшихся друзей». Изгнанники стояли на своем, и Лоу наконец понял, насколько сомнительно выглядит подобное поведение. Он предложил опустить титулы императора и генерала, а заключенного называть просто Наполеон Бонапарт. Если они откажутся принять эти условия, заявил он, судно немедленно доставит их обратно в Европу. Несчастные подчинились, не сказав об этом Наполеону, ибо не хотели оставлять без друзей, секретаря и камердинера своего несчастного господина, чьи невзгоды решились разделить.

В вопросе расходов губернатор оказался более сговорчив. Вполне возможно, что свита Наполеона не слишком экономно тратила английские деньги, но мы должны повторить: это просто немыслимо, что кому-то в Англии могло прийти в голову делать подобные замечания. Лоу рискнул заговорить об этом с Бертраном и попытался оправдать свои замечания распоряжениями, которые устанавливали расходы в пределах 8 тысяч фунтов. Маршал высокомерно ответил, что не понимает, о чем говорит губернатор, что двор императора снабжается провизией из рук вон плохо, однако им и в голову не приходило жаловаться или интересоваться, сколько стоит подобное проживание, и сейчас они тоже не будут этого делать и даже не подумают говорить об этом со своим господином. Лоу настаивал, говоря, что не может допустить таких расходов. Бертран пришел в замешательство и после обсуждения с другими членами маленькой колонии был вынужден доложить о случившемся Наполеону. Отвращение Наполеона легко можно себе представить. Он немедленно распорядился, чтобы сэру Хадсону Лоу сообщили следующее: хотя все нации обязаны содержать своих заключенных, самым мучительным испытанием его заточения является необходимость есть хлеб Англии; он всегда хотел, чтобы он и его друзья жили за его собственный счет; он по-прежнему этого хочет, и если ему позволят посылать в Европу запечатанные письма, семья и друзья не оставят его в нищете и британское правительство избавится даже от этих 8 тысяч фунтов. Причины такого ответа легко понять. Хотя семья Наполеона, особенно мать, дядя и Евгений, могли и хотели обеспечить его всем необходимым, он не желал обращаться к ним, ему был нужен господин Лаффит, у которого хранились его деньги. Но Наполеон скрывал наличие этих денег, иначе их конфисковали бы вместе со всеми владениями Бонапартов во Франции.

Получив этот ответ, Лоу заявил, что готов передать письма Наполеона его банкиру, но только в открытом виде (поскольку этого требовал лорд Батхерст). Затем губернатор вновь начал настаивать на сокращении расходов или их оплате из собственных средств Наполеона. Потрясенный этим новым видом преследования, Наполеон приказал своему камердинеру Маршану выбрать несколько не очень нужных предметов столового серебра, разбить их – чтобы принадлежавшие ему вещи не стали предметом торговли – и отправить в таком виде в Джеймстаун в качестве платы поставщикам еды.

Губернатор вновь оказался в весьма щекотливом положении, ибо когда жители узнали, до каких крайностей довели узника в Лонгвуде, многие устыдились такого поведения своего правительства. Для того чтобы успокоить общественное мнение, Лоу велел везде говорить, что Наполеон купается в деньгах и способен оплатить все расходы, не прибегая к таким жалким уловкам. Из всего, что мы рассказывали раньше, понятно, насколько это не соответствовало действительности. Наполеон привез с собой 350 тысяч франков, а его друзья – около 200. Он не хотел лишать себя этой суммы, которую называл своим резервным фондом и которая позволяла делать пожертвования или платить за услуги. Не желая тратить эти деньги, которых в любом случае хватило бы ненадолго, или раскрывать вклад, отданный на хранение Лаффиту, он и был вынужден продавать столовое серебро. Маршан, который внимательно следил за всей домашней утварью, успел отправить запасы из Елисейского дворца в Рошфор, и их было достаточно, чтобы обеспечить потребности Наполеона, пока Хадсон Лоу и лорд Батхерст не прислушаются к голосу совести. Смущенный этим спором, Лоу объявил, что под свою ответственность увеличит назначенную Батхерстом сумму до 12 тысяч фунтов и пошлет в Англию за новыми инструкциями. Продажу столового серебра остановили.

Примерно в это же время на смену адмиралу Кокберну прибыл другой адмирал – не в качестве коменданта острова, а в качестве командира военно-морской базы. Это был сэр Палтни Малкольм, человек высоких принципов, чья доброта отражалась в дружелюбном выражении лица. Сразу по прибытии он явился к Наполеону с визитом вежливости, соблюдая все формы почтения в отношении августейшего пленника. Его спокойное достоинство и уважительное сочувствие сразу произвели впечатление на чувствительную натуру Наполеона и завоевали его расположение. Наполеон с самого начала отнесся к адмиралу с симпатией и свободно и тепло беседовал с ним. Сэр Палтни часто навещал его, и Наполеон распорядился, чтобы его всегда принимали без церемоний, поскольку придавал значения этикету только тогда, когда хотел произвести впечатление на своих стражников.

Едва адмирал Малкольм понял, что одним из главных неудобств для Наполеона является отсутствие защиты от солнца, он послал на свой корабль за большим и красивым шатром и приказал матросам поставить его рядом с жилищем пленников. Наполеона глубоко тронуло такое внимание, и он часто обедал или работал в шатре сэра Палтни. Желая облегчить судьбу изгнанников, этот джентльмен искренне полагал, что лучший выход – это помирить Наполеона и Хадсона Лоу и таким образом смягчить выполнение распоряжений лорда Батхерста, если не сами распоряжения. Он поговорил на эту тему с Наполеоном, признавая, что приказы лорда Батхерста вызывают множество возражений, но губернатор обязан их выполнять и поэтому невольно доставляет неудобства обитателям Лонгвуда. Затем адмирал предположил, что Лоу вовсе не плохой и не злонамеренный человек, просто разделяет страх не только британского, но и всех других правительств касательно того, что Наполеон может опять сбежать, как сбежал с Эльбы. Эта мысль явно затуманила его разум, и лучше простить его, встретиться с ним и поразить откровенным объяснением, тем самым добившись понимания и улучшив положение обитателей Лонгвуда.

«Вы ошибаетесь, – ответил Наполеон. – Я вижу человека по его внешности, и на лице сэра Хадсона Лоу лежит отпечаток злого сердца. Кроме того, я понимаю, какова цена попытки к бегству, но не собираюсь делать ничего подобного по двум причинам: во-первых, побег невозможен, а во-вторых, он не принесет никаких результатов. В мире не осталось для меня роли, мне нечего ждать, я проведу здесь остаток своей жизни, которая вряд ли будет долгой, занимаясь писанием заметок в назидание потомкам. Хотя мои враги могут потерять из-за меня разум, мне незачем лишаться своего; я не хочу вырываться из их мертвой хватки, я лишь хочу избавиться от оскорблений. Я прошу у ваших соотечественников только одного – позволить мне умереть без унижений. Я ничего не жду от еще одного разговора с сэром Хадсоном Лоу. Хотя я могу себя сдерживать, когда нужно, присутствие этого человека вызывает во мне отвращение, его лицо мне неприятно, при взгляде на него я озлобляюсь». Адмирал по-прежнему не сдавался и настаивал, чтобы Наполеон принял Лоу, который, в свою очередь, очень хотел этой встречи, искренне желая помириться. Наполеон поддался на уговоры, но согласился только при условии, что Палтни будет присутствовать при разговоре.

Хадсон Лоу, приехав в Лонгвуд вместе с Палтни Малкольмом, испытывал некоторую неловкость, представ перед своим высокомерным пленником. Наполеон учтиво встретил его и позволил еще раз обосновать претензии, предъявленные ему в Лонгвуде. Он отвечал спокойно, почти умиротворенно до тех пор, пока губернатор с полным отсутствием такта не затронул тему расходов, решение по которой было отложено. Тогда Наполеон, отбросив всякую сдержанность, заговорил в крайне грубой манере. «Меня удивляет, сэр, – заявил он, – ваша наглость. Как вам в голову пришло обратиться ко мне с таким вопросом? Не в моем духе совать нос в дела кухни. Если вам это интересно, занимайтесь этим сами, но не вовлекайте меня в обсуждение. Если бы здесь не было женщин и детей, приговоренных вместе со мной к изгнанию, я бы занял место за столом офицеров 53-го, и, безусловно, эти смелые люди не отказались бы разделить трапезу с одним из самых бывалых солдат в Европе. Но я должен содержать несколько семей, которые, как и я, хотели бы ничего не принимать от правительства, способного так нас угнетать. Если бы я мог написать в Европу без необходимости поделиться содержанием письма с вами, ни моя семья, ни сама Франция не позволили бы мне и моим друзьям, согласившимся разделить мои невзгоды, в чем-либо нуждаться».

После этих слов Наполеон разволновался еще больше и, не давая губернатору вставить ни слова, обратился исключительно к адмиралу, при этом говоря о Лоу только в третьем лице. Он настолько забылся, что произносил очень оскорбительные слова. В оправдание губернатора адмирал сказал, что тот обязан выполнять приказы. Наполеон ответил, что есть должности, которые ни один человек чести не станет принимать, что Хадсон Лоу – никакой не солдат, что он чаще орудовал пером в штабе, нежели шпагой на поле боя. При этих словах Лоу в ярости покинул комнату, заявив, что ноги его больше не будет в Лонгвуде.

После его ухода Наполеон устыдился своей несдержанности и извинился перед адмиралом, сказав, что не пришел бы в такое волнение, если бы не бестактность губернатора; что, как он и предвидел, разговор не привел ни к чему хорошему; что внешность Лоу оказывает на него действие, которое он не способен контролировать. Наполеон признал, что поступил неправильно, а потом произнес фразу, которая полностью оправдала его ошибку: «Я могу предложить только одно объяснение, адмирал. Я больше не в Тюильри. Я никогда не простил бы себе оскорбления, которые я нанес сэру Хадсону Лоу, если бы не был его пленником».

Эти дрязги занимали бо́льшую часть 1816 года, а потом всё утихло и жизнь Наполеона стала скучной и монотонной и, изредка прерываемая приступами физической боли, оставалась такой до самой его смерти. Его привычки остались прежними. Он по-прежнему вставал, когда солнце начинало освещать равнину Лонгвуда, и отправлялся на прогулку верхом по маршруту, который называл «круг ада». Этот бесконечно повторяемый круг с каждым днем вызывал всё больше раздражения, к тому же Наполеон всё еще не мог выйти за его пределы без сопровождения злосчастного офицера. Даже удовольствие от разговора со старым негром, владельцем поля по соседству, и с вдовой, чьи дочери приносили ему цветы, было испорчено, потому что он боялся скомпрометировать их или вызвать недоверие губернатора. Наполеон не мог даже оказать кому-нибудь услугу из опасения, что его начнут подозревать в попытке найти сообщников для воображаемого побега. Эти действовавшие на нервы ограничения стали для него настоящим мучением. «Ах! – говорил он Лас-Казу. – Если бы мы с нашими семьями и друзьями были на берегах Огайо и Миссисипи! Можете представить себе удовольствие скакать во весь опор по бескрайним лесам Америки без всякого надзора? На этой скале нет места даже для галопа!»

Когда лучи тропического солнца с яростью обжигали его лицо, он прятался в тень шатра сэра Палтни. «Дуб, – восклицал он, – дуб!» И страстно мечтал отдохнуть под сенью листвы этого чудесного французского дерева. После возвращения с верховой прогулки Наполеон ложился в постель в надежде, что усталость принесет ему сон, потом подолгу принимал ванну. Эта привычка в итоге оказалась пагубной, ибо стала причиной немощи, но он делал это с удовольствием, потому что ванна облегчала боль в боку, первый симптом болезни, от которой он умер позже. Потом Наполеон читал или диктовал, как мы уже говорили, и завершал свой день в обществе друзей.

Это были не самые плохие дни страшного периода, страшного для всех, но в особенности для того, чья бурная деятельность столько лет держала весь мир в напряжении. Бывали дни, и их было немало, когда с Мыса дул ветер, тот сухой резкий ветер, который плохо сказывается на нервной системе, выжигает растения и деревья и даже траве не дает расти. Пока свирепствовал ветер, Наполеон оставался дома, погруженный в тоску, и размышлял, не был ли этот кошмарный климат выбран с коварным умыслом сократить его жизнь. «Если они хотят моей смерти, – восклицал он, – почему они не поступили со мной, как с Неем?! Достаточно было бы одной пули в голову. Европа может ненавидеть меня с той же силой, что и эмигранты, но ей не хватает смелости. Европа не осмелилась убить меня, но осмелилась приговорить к медленной смерти».

Наполеон ошибался. Европа думала только о том, чтобы обезопасить от него себя, и при этом никому не приходило в голову поинтересоваться, не повредят ли принятые меры предосторожности здоровью пленника. Европа доверила эту обязанность Англии, та делегировала ее министру, а он, в свою очередь, переложил эту заботу на плечи подчиненного, который то переживал из-за возложенной на него ответственности, то злился на оскорбления пленников. Лорд Батхерст допустил преступную небрежность, не потребовав, чтобы Ост-Индская компания отдала Наполеону «Колониальный дом», а Лоу не хватило благородства, чтобы предложить это самому, и он предпочел оставить имение для себя и своей семьи. Его мотивы были не столь преступными, но, вероятно, более низкими, чем предполагал Наполеон.

Хадсон Лоу привез с собой дерево для постройки нового обиталища своего пленника; еще он привез мебель и книги. Для защиты от сменявших друг друга жары и сырости требовались более прочные материалы. Наполеон отказался от всего, кроме книг, взял несколько томов из плохо подобранной библиотеки, жадно читал их и часто делал предметом вечерних дискуссий. Хотя вечера в Лонгвуде были грустными, их, если можно так выразиться, освещал блеск его интеллекта. Иногда беседы становились резкими, временами, хоть и очень редко, – веселыми, а порой, когда речь заходила об истории, войне, науке и литературе, доходили до таких высот, которые оказывались недосягаемыми для аудитории.

Наполеон часто играл с детьми, читал им для развлечения басни Лафонтена, сожалея, что многие глубокие наблюдения автора недоступны маленьким слушателям, но у него всегда наготове был подходящий аргумент, способный повлиять на их умы. Один из сыновей госпожи Монтолон пожаловался, что ему приходится учиться каждый день. Наполеон спросил его: «Ты ешь каждый день, мой маленький друг?» – «Да, сир». – «Ну так раз ты ешь каждый день, значит, и учиться должен каждый день».

Среди привезенных на остров книг были памфлеты, связанные с событиями, могущими его заинтересовать. Некоторые из них были написаны против Наполеона, некоторые – против его врагов. Среди них обнаружился «Словарь флюгеров», ставший очень популярным в 1815 году, потому что клеймил непостоянство государственных деятелей, которые в своем стремлении удержаться на посту, не задумываясь, предлагали свои услуги то одному правительству, то другому. Эта книга, написанная противниками Бурбонов, естественно, очень нравилась несчастным изгнанникам, которые испытывали глубокое удовлетворение, видя, как наказывают тех, кто вместо того чтобы, как они, чахнуть на Святой Елене, разгуливают по Тюильри. У Наполеона книга вызвала улыбку, когда он прочитал ее в первый раз, но быстро ему наскучила, и он отбросил ее в сторону.

«Отвратительная книга! – воскликнул он. – Она унижает Францию, унижает человечество! Если верить ей, Французская революция, породившая благородные принципы, превратила нас всех – аристократов, буржуа и крестьян – в кучку деградировавших существ. Это ложное и несправедливое утверждение… Не надо радоваться наказанию ваших врагов, ибо карающий их меч – обоюдоострый!» Кто-то заметил, что те, кого он оправдывает, предали его. «Нет, – возразил он, – они не предали, они оставили меня, а это совершенно другое дело. На свете гораздо меньше предателей, чем вы думаете, но, с другой стороны, есть множество слабых людей, которые отступают под давлением обстоятельств сильнее, чем они сами».

«Фуше, – добавил Наполеон, – единственный настоящий предатель, которого я знаю. Мармон, несчастный Мармон, который ранил меня сильнее, чем Фуше, не был предателем. Он сбился с пути из-за тщеславия и стремления сыграть великую роль, и он верил, что, покинув меня и лишив возможности разгромить коалицию в Париже, спасает Францию от страшной катастрофы. Но он не предавал меня, в отличие от Фуше.

Предатели, – повторил он, – встречаются реже, чем вы думаете. Большие пороки и большие добродетели – это исключение. Люди в большинстве своем слабы и непостоянны из-за своих слабостей, они ищут выгоду, где только могут, они лишь преследуют собственные интересы, часто не имея намерения навредить другим, и, в целом, больше заслуживают жалости, нежели порицания. Их надо принимать такими, какие они есть, и по возможности подталкивать к высоким поступкам. В одном можете быть уверены – презрение никогда не возвысит их. Если вы хотите, чтобы люди напрягли все свои силы, вы должны заставить их поверить, что они лучше, чем они есть на самом деле. В армии трусы становятся храбрецами, если сказать им, что они храбрецы. С людьми можно иметь дело, только если убедить их, что они обладают теми достоинствами, которые вы хотите в них видеть».

Эта тема плавно перетекла в другую, и в ее обсуждении Наполеон проявил тот же практический подход к жизни и ту же возвышенность мысли. «Чрезмерное недоверие к людям, – сказал он, – это проявление слабости, а не мудрости. Постепенно вы вообще перестанете кому-то доверять, будете сомневаться в своем выборе и часто пренебрегать полезными средствами. К тому же, если станет известно, что вы человек подозрительный, все в вашем окружении будут стремиться обратить это себе на пользу. Если бы я слушал всё, что мне говорили, у меня были бы в армии одни трусы, а дома – одни предатели. Здесь вас совсем немного, друзья мои, и все вы вынуждены быть любезны друг с другом. Я не верю злым словам, которые вы говорите об одном из вас, и я прав». (Наполеон намекал на определенные разногласия, которые начинали его беспокоить.) «Нет, – продолжал он, – людям не надо верить, когда они плохо говорят друг о друге. Ланн умер за меня как герой, хотя он часто говорил такие вещи, что, отнесись я к этому серьезно, его пришлось бы обвинить в государственной измене. Вот почему, имея за плечами большой опыт, я считаю, что лучше не знать, что о тебе говорят, каким бы великодушным ты ни был, ибо некоторые высказывания очень трудно простить».

В другой раз, взяв в руки один из опубликованных в Англии грязных памфлетов с обвинениями в свой адрес, Наполеон бегло просмотрел его и сказал. «Если верить моим врагам, то это именно я коварно убил Клебера в Египте, застрелил Дезе в Маренго, задушил Пишегрю в его камере! Клебер, Дезе, Пишегрю! Я высоко ценил Клебера, несмотря на его недостатки. Он слишком любил удовольствия и временами бывал опасно равнодушен, но страстно ценил славу и был непревзойденным воином. Я убил человека, из-за смерти которого я же потерял Египет!.. Дезе был ангелом, я любил его больше кого бы то ни было, и он любил меня больше всех. Именно его появление обеспечило победу при Маренго. И неужели я мог его убить в тот самый момент, когда он оказывал мне услугу, предвещавшую множество других!.. Что же касается Пишегрю, он был, пожалуй, самым умным генералом Республики. Он был одним из моих учителей в Бриенне, и воспоминание об этом всегда вызывало во мне чувство глубокого сострадания к нему. Командуя армией, он совершал преступления, которые разоблачил Моро. Бедняга навредил себе сам, без моего участия…

И теперь меня обвиняют в том, что я погубил всех троих! В этой сплетне больше глупости, чем злобы. Неприязнь столь велика, что доходит до абсурда. Надуманные обвинения вызывают отвращение, пока мы молоды, полны сил и преисполнены гордостью. Со временем мы к ним привыкаем и даже хотим, чтобы они превзошли все пределы, ибо сама их чрезмерность является нашим оправданием».

Потом Наполеон по очереди описал и объяснил самые невероятные выдумки о своей жизни, в особенности мнимое отравление чумой больных в Яффе. На самом деле там, по его словам, произошло вот что: он был вынужден отступать и не мог взять с собой двадцать человек, заболевших чумой, – ведь они могли заразить всю армию. А поскольку их непременно убили бы арабы, он сказал доктору Деженетту, что, вероятно, гуманнее будет дать им немного опиума; но тот хладнокровно ответил, что его профессия – лечить, а не убивать, и почти все умерли до ухода армии. А несправедливое обвинение в их убийстве распространял помощник в лазарете, которого незадолго до того уволили за мошенничество с лекарствами.

Наполеон рассказывал об этих отвратительных сплетнях с высокомерным спокойствием. Единственной историей, которую он описывал с тем же высокомерием, но уже без прежнего спокойствия, была катастрофа в Венсенне. Он говорил об этой трагедии сдержанно, и было видно, что воспоминания о ней вызывают у него отвращение. В отличие от многих, кто принимал участие в этом печальном событии, Наполеон признавал его полностью. «Бурбоны, – сказал он, – хотели моей смерти, и многие из них знали о заговорах, которые готовились с целью убить меня. Герцог Энгиенский ждал возобновления военных действий на расстоянии одного лье от границы, чтобы с оружием в руках воевать против Франции, и по любому праву, по законам любого времени заслужил наказание, которое я ему назначил. В конце концов, моя кровь не грязь, я имел право защищаться от тех, кто хотел пролить ее, особенно тогда, когда сам защищал мир, процветание и величие Франции. Я нанес удар, имел на это право и снова поступил бы так же».

Ярость, с которой Наполеон произносил эти слова, говорила о том, что его мучает совесть. Признавая свое право на защиту – и никогда еще королевская корона не венчала голову, более достойную быть защищенной, – он забыл, что должен делать это по закону, что арест герцога Энгиенского на чужой земле и насильственный перевоз его во Францию стали нарушением закона – и с точки зрения полномочий, и с точки зрения немедленного исполнения приговора. Даже когда враг является законным пленником, необходимо учитывать политику, и она часто рекомендует проявить снисхождение. Наполеон забыл, что смерть герцога Энгиенского, абсолютно не выгодная Консульству, заставила Европу взяться за оружие, нанеся тем самым непоправимый вред; что, наконец, потомки победителя в битве при Рокруа должны быть священны для победителя в битве при Риволи.

Наполеон любил размышлять о своем правлении в целом и частенько говорил, что если бы кто-нибудь сверился с анналами мировой истории, то обнаружил, что нет основателей династии более невинных, чем он. В самом деле, в мире нет других людей, которым история могла бы предъявить меньше претензий в части уничтожения родственников или соперников. И за исключением поля боя, где человеческая жизнь приносилась в жертву в массовом порядке, никто не пролил меньше крови, чем Наполеон – отчасти благодаря собственному характеру, отчасти благодаря нравам того времени. Сравнивая себя с Кромвелем, он говорил: «Я поднялся на пустой трон, но не я сделал его таким. Энтузиазм и благодарность моих современников посадили меня на престол». Это утверждение было справедливым; но хотя Наполеон взошел на трон под одобрявшее его восхищение соотечественников, сошел он с него под такие же рукоплескания. Его падение нельзя объяснить изменой, которой, по его собственным словам, попросту не существовало; причину следует искать в ошибках, которые он иногда искренне признавал, а иногда прикрывал софистикой – в зависимости от того, насколько сильно признание задевало его гордость. Как правило, если он не мог найти оправдания, он использовал хитрости и неточности и так к этому привык, что было невозможно отличить, когда он верит в то, что говорит, а когда – нет.

Так проходили вечера в заточении, и когда разговор затягивался дольше обычного, Наполеон вновь и вновь радостно восклицал: «Полночь, полночь, какая победа над временем!» Тем самым временем, которого в прежние дни ему всегда не хватало, и которого теперь было в избытке.

Первая половина 1816 года прошла в спорах, вторую использовали с большей пользой – в исторических занятиях. Наполеон теперь большую часть времени посвящал Лас-Казу, так как итальянские кампании интересовали его чрезвычайно и навевали воспоминания о первой и самой восхитительной победе. Хотя он периодически диктовал историю Египетского похода Бертрану, а рассказ о кампании 1815 года – Гурго, но явно отдавал предпочтение Италии. Он хотел получить номера «Монитора», чтобы проверить даты и различные детали, но не смог их достать и довольствовался «Ежегодным альманахом». Его память была настолько точной, что лишь изредка приходилось вносить исправления.

Для того чтобы писать с той же скоростью, с какой Наполеон диктовал, Лас-Каз пользовался разными способами сокращения, а по ночам занимался расшифровкой своих записей. От этого занятия у него болели глаза, но ему часто помогал сын, который охотно подхватывал быстро несущиеся мысли новоявленного историка. К этой работе Наполеон добавил еще одну. Испытывая неудобство от незнания английского языка, он решил выучить его с помощью всё того же Лас-Каза. Языки давались ему с огромным трудом, ибо, несмотря на прекрасную память на события, он был не способен запоминать слова. Это не мешало ему пытаться, и вскоре он начал читать, но всё же не говорить.

Благодаря этим занятиям Лас-Каз часто оставался наедине с Наполеоном, что возбуждало жгучую ревность в маленькой колонии, где, казалось бы, общие несчастья должны были вызывать общие чувства. Гурго давно доказал свою безграничную преданность Наполеону, но все его хорошие качества перечеркивались чрезмерной гордостью и постоянной завистью. Он участвовал в последних кампаниях и считал, что имеет исключительное право помогать Наполеону с военными историями, а поэтому чувствовал себя оскорбленным, когда видел, что Лас-Каз стал доверенным лицом Наполеона. Однако пришел и его черед. Когда предметом диктовки стал завершающий период Империи, генерал Гурго, лучше знакомый с этим этапом истории, наслаждался привилегией вести долгие беседы наедине со своим господином. Столь же импульсивный, сколь и смелый, он не мог контролировать свои чувства, и в том узком кружке, где малейший порыв оказывается на виду, часто становился причиной ссор и раздражения.

Эти споры лишь усиливали беспокойство Наполеона. Он старался сгладить враждебность, которую чувствовал, даже когда друзья пытались скрыть ее от него, и использовал свой авторитет, чтобы подавить надменность Гурго и успокоить задетые чувства Лас-Каза, сдержанного и нередко угрюмого человека. «В чем дело? – обращался он ко всем, – мало нам горя? Надо добавить еще, своими же руками? Если вас не останавливает мысль о том, чем вы обязаны друг другу, подумайте о том, чем вы обязаны мне. Неужели вы не видите, какую боль причиняете мне своими спорами? Когда вы вернетесь в Европу, а это случится скоро, ибо жить мне осталось недолго, вы будете известны тем, что разделили мое заточение на этой скале. Вы отбросите разобщение, которое сейчас существует между вами; вы будете говорить о дружбе и называть себя братьями по Святой Елене. Если когда-нибудь это всё равно придется сделать, почему бы не начать сейчас – не только ради вашего чувства собственного достоинства, но и ради моего мира и спокойствия?»

Несмотря на постоянную охрану, изгнанники иногда выходили под разными предлогами в город, чтобы получить хоть какие-нибудь новости о внешнем мире. Их сопровождал охранник, которому они поручали сторожить своих лошадей, получая таким образом чуть больше свободы. Владелец «Бриаров», назначенный поставщиком продовольствия в Лонгвуд, часто помогал им с крайне безобидной корреспонденцией, которая ограничивалась сообщениями на бытовые темы, а самое преступное сообщение касалось жестокости британского правительства. Пленникам следовало ограничиться этими безобидными посланиями и не делать ничего, что могло возбудить подозрение Лоу. Тем не менее Лас-Каз написал на куске шелка подробный отчет об их мучениях на острове Святой Елены; шелк легко было спрятать, и его доверили слуге, который собирался возвращаться в Европу. Лас-Каза раскрыли – либо из-за предательства слуги, либо из-за тщательного обыска, – и граф, который фактически нанес персональную обиду Хадсону Лоу, был вынужден покинуть остров. Вооруженный конвой взял его вместе с сыном под стражу и доставил в Джеймстаун. Губернатор сообщил Лас-Казу, что поскольку нарушены правила, запрещавшие тайную переписку, его отправят на Мыс, а оттуда в Европу. У него не оставалось выбора, кроме как подчиниться. Бумаги Лас-Каза осмотрели и обнаружили среди них дневник, в который он записывал беседы с Наполеоном, и рукопись итальянских кампаний. И то и другое временно конфисковали.

Наполеон страшно разозлился из-за подобного вторжения в его частную жизнь и потери столь нужного человека как Лас-Каз. Он потребовал назад рукопись, которую ему вернули, и горько сетовал, что Лас-Каза выдворяют за совершение столь естественного и невинного поступка – за описание страданий, которые ему довелось испытать. Довольно быстро стало ясно, что никто не помышлял о побеге, так как в конфискованных бумагах не нашли никаких намеков на подобные планы. Поскольку в это время у берегов Святой Елены не стояло ни одного судна, готового к отплытию, Лас-Каза задержали на острове, но запретили любые контакты с Лонгвудом. Это отсрочка дала Хадсону Лоу время подумать, и он понял, что в Европе Лас-Каз может причинить ему и английскому правительству больше вреда, чем на острове Святой Елены, ибо, став свободным, сможет высказать свое мнение о пережитых страданиях, и такое мнение дойдет до внимания английского парламента. Тогда Лоу обратился к Лас-Казу с предложением: ему позволят вернуться в Лонгвуд при условии, что он сделает выводы и больше не будет заниматься тайной перепиской. Однако те же мысли посетили и Лас-Каза.

Он рассудил, что может принести больше пользы Наполеону в Европе, чем на Святой Елене, если расскажет о том, как здесь обращаются с заключенными. К тому же, он беспокоился о здоровье сына, который плохо себя чувствовал в тропическом климате. И поэтому Лас-Каз отклонил предложение Хадсона Лоу. Ему не дали разрешения на встречу с Наполеоном без свидетелей; однако он сообщил своему повелителю о мотивах своего решения и, отправив ему некоторые вещи, находившиеся у него на хранении, в конце декабря 1816 года сел на корабль.

Отъезд Лас-Каза очень сильно подействовал на Наполеона. Из всей его свиты Лас-Каз был наиболее образованным человеком, к тому же владевшим английским языком. Наполеон был уверен, что на его решение главным образом повлияло желание рассказать Европе об обращении, которому подвергаются изгнанники, но чувствовал, что беспокойство за свое здоровье, а в особенности за здоровье сына, тоже сыграло роль, и предвидел, что подозрения губернатора, скверный климат и всяческие семейные обязательства постепенно сократят число тех, кто последовал за ним. Маршан, его камердинер, который хорошо читал и быстро писал, здравомыслящий и рассудительный человек, трогательно привязанный к своему хозяину и становившийся постепенно скорее другом, чем слугой, был самым частым слушателем этих восклицаний, вырывавшихся у израненной души и обращенных, казалось, к одному только Богу. «Если так будет продолжаться, – вздыхал Наполеон, – мы с Маршаном скоро останемся одни». Потом, обращаясь к камердинеру, он говорил: «Ты будешь мне читать и писать под диктовку, а когда закроешь мне глаза, вернешься в Европу и будешь наслаждаться достатком, которым я тебя обеспечу».

Первого января 1817 года представился случай для маленького домашнего праздника. Друзья Наполеона спешили выразить ему свое почтение с тем же рвением, как и в Тюильри, стремясь показать, что для них он остается императором Наполеоном. Пришли госпожа Бертран и госпожа Монтолон с мужьями и детьми, за ними – генерал Гурго, Маршан и все слуги. Увы! Какого счастья могли они пожелать Наполеону? Чтобы его жизнь на острове не стала совсем уж невыносимой; чтобы его здоровье ухудшалось не так быстро; чтобы некоторые симптомы, которые уже начали проявляться, не привели в излишним страданиям? Ибо никто не осмеливался надеяться, а тем более говорить о том, чтобы снова увидеть его на престоле Франции или хотя бы на свободе в Америке.

Наполеон выглядел печальнее, чем обычно – отчасти из-за навеянных этим днем воспоминаний, отчасти из-за отъезда Лас-Каза. Он принял свою свиту приветливо, с необычной для него в последнее время теплотой, и горячо поблагодарил всех за преданность. Он всегда любил дарить подарки и теперь иногда использовал спасенные Маршаном жалкие остатки своего состояния для выражения признательности тем, кто верно ему служил. На этот раз он выбрал подарки для детей, которых любил всегда, и эти подарки превратились для них позже в бесценные воспоминания.

День стоял хороший, и после этой трогательной сцены Наполеон с друзьями позавтракал в шатре адмирала Малкольма – единственном в Лонгвуде защищенном от солнца месте. Здесь Наполеон провел бо́льшую часть дня, и чудесная погода, внимание и душевные разговоры с друзьями постепенно прогнали печаль с его лица. Говорили о Франции и блестящем прошлом, но никто не обсуждал настоящего. Однако неожиданно осмелились упомянуть будущее, хотя этой темы обычно по понятным причинам избегали. Тем не менее, благодаря возможным изменениям в английском правительстве, появился какой-то проблеск надежды. По интонации газет и журналов было понятно, что пошла реакция, что общественное мнение приходит в себя после волнений 1815 года, набирают силу более либеральные идеи и ненависть к Франции уменьшается пропорционально распространению этих идей. Ведомство лорда Каслри подверглось жестоким нападкам; оппозиция призвала лорда Батхерста к ответу за жестокое обращение с пленником Святой Елены, и имелась высокая вероятность немедленной смены Сент-Джеймского кабинета. Изгнанники не ждали, конечно, что новый премьер-министр позволит Наполеону занять в мире какое-либо важное место, но надеялись, что, возможно, оковы станут легче или его отправят на какой-нибудь другой остров, или, может быть, даже разрешат удалиться на покой в Америку. Такой поворот событий представлялся маловероятным, но человек всегда склонен надеяться, и, когда вероятность исчезает, он строит свои ожидания на химерах. День прошел в мечтах о лучшем будущем, и все разошлись в хорошем настроении.

Год 1817-й стал еще более мрачным, чем предыдущий, и грядущие годы, похоже, не сулили ничего хорошего: в заточении, которое кончается только со смертью, уныние неизбежно нарастает. Наполеон полностью отказался от прогулок верхом, столь необходимых для его здоровья: территория окружностью в три-четыре лье казалась ему такой же ограниченной, как тюремная камера. В течение двух месяцев он выходил из дома только на короткие пешие прогулки.

Наполеон имел обыкновение принимать английских или голландских путешественников, возвращавшихся из Индии. Хадсон Лоу попытался изменить порядок аудиенций, и Наполеон, понимая, что губернатор намеревается окончательно превратить Лонгвуд в тюрьму, двери которой открываются только по воле тюремщика, вовсе перестал принимать посетителей. Эта полная изоляция, особенно после отъезда Лас-Каза, лишила его всяких развлечений и вызвала вялость ума, которая вкупе с физической инертностью, безусловно, должна была оказать прямое и вредоносное воздействие.

Примерно в это время на остров прибыли три комиссара. Союзники послали их для того, чтобы они вместе с Хадсоном Лоу сторожили пленника Святой Елены. Державы подписали документ, одобрявший действия Англии и возлагавший на нее обязанность стеречь Наполеона, но при условии, что назначенные ими комиссары будут жить на Святой Елене: следовало убедиться в постоянном физическом присутствии пленника, а также выяснить, как с ним обращаются. Пруссия, уверенная, что Англия как следует позаботится о своем старом враге, и не испытывая особого интереса к тому, как там с ним обращаются, не послала никого. Россия, Австрия и Франция прислали по одному комиссару. У этих людей, запертых на фактически необитаемом острове, не было никаких шансов на компенсацию, кроме редких встреч и разговоров со знаменитым пленником. Французский посланник Моншеню, старый роялист, ярый сторонник Людовика XVIII, но при этом неплохой человек, обычно говорил, что гнусную революцию совершили талантливые люди и что их лидер, Наполеон, – самый талантливый и самый порочный из всех, это демон, которого надо держать в железной клетке. У Моншеню не было никакого желания навещать Наполеона, но он хотел иметь возможность воочию – и как можно чаще – убеждаться в физическом присутствии Наполеона на Святой Елене. Австрийскому посланнику Штюрмеру очень хотелось сообщать интересные подробности князю Меттерниху, самому любопытному человеку в Европе. Бальмен, русский посланник, которому Александр поручил убедиться, что Наполеона охраняют строго, но без излишней жестокости, в отличие от своих коллег не слишком стремился встретиться с Наполеоном и часто смеялся над тревогами француза и любопытством австрийца.

Прибыв на Святую Елену, комиссары были весьма разочарованы. Когда Лоу объявил в Лонгвуде, что они приехали с полномочиями, предоставленными договором от 2 августа 1815 года, Наполеон категорически отказался принимать их на этом основании. Он упорно не желал отступать от принципа, который установил когда-то сам: раз он добровольно сдался англичанам, его нельзя считать заключенным. Соответственно, он готов принять этих господ, если они придут как частные посетители, а не как представители, уполномоченные договором от 2 августа. Об упорстве Наполеона в этом вопросе можно только сожалеть, ибо помимо приятного времяпровождения в компании комиссаров какие-то подробности его заточения могли бы дойти до Вены и Петербурга и пробудить чувство стыда в императоре Франце или тронуть мягкое сердце Александра. Хадсон Лоу тоже об этом подумал. Решение Наполеона было ему только на руку, поэтому он заявил, что комиссары смогут войти в Лонгвуд только как официальные лица.

Посланники не были в восторге от такого решения, они хотели увидеть Наполеона – неважно, на каком основании – и пообщаться с человеком, в компании которого хотел бы оказаться каждый. Но Лоу из опасения, что они нарушат режим охраны заключенных, не шел ни на какие компромиссы, поэтому им приходилось оставаться на Святой Елене без допуска в Лонгвуд. Они периодически ездили верхом вокруг Лонгвуда или караулили на дороге, откуда могли увидеть Наполеона, но были вынуждены довольствоваться видом издалека или сведениями, добытыми у других. Один из комиссаров знал маршала Бертрана, другой – генерала Монтолона и генерала Гурго. Они принимали их у себя или наведывались в «Ворота Хатта» к госпоже Бертран. Так они убеждались в присутствии знаменитого пленника на острове и время от времени роняли обрывки информации, абсолютно несущественные для них, но имевшие огромное значение для несчастных пленников. Монтолон, самый находчивый из обитателей Лонгвуда, ловко втягивал комиссаров в разговор, и ему часто удавалось узнать некоторые интересные подробности. Стараясь порадовать своего упавшего духом господина и возродить в нем угасшие надежды, Монтолон убеждал его, что русский посланник непременно доложит императору Александру о том, как с ним обращаются, а ведомство Каслри может измениться под влиянием общественного мнения, и тогда новый кабинет, возможно, позволит Наполеону жить на свободе в Америке.

Случай предоставил Наполеону еще одно средство связи с Европой – через доктора О’Мира[21], поселившегося по соседству. Наполеон не привез с собой врачей из Франции, но познакомился с одним доктором уже на борту «Беллерофона», и тот завоевал его расположение. Врача звали Барри О’Мира, это был умный человек и хороший специалист, который не настаивал на исключительно английских способах лечения в отличие от большинства своих собратьев по профессии. Наполеон не доверял врачам, исключение составлял лишь знаменитый Корвисар, которого Наполеон называл воплощением опыта в высоком интеллекте. Как правило, Наполеон отказывался от любых лекарств и не желал ничего слышать о препаратах, выписанных английскими врачами. Но доктора О’Мира он, однако, слушал, взял его на службу, смеялся над его предписаниями и часто разговаривал с ним на разные темы по-французски или по-итальянски или посылал его в Джеймстаун за свежими новостями.

Ограничения, установленные губернатором для других обитателей Лонгвуда, не распространялись на О’Мира, потому что Лоу был уверен, что доктор, будучи англичанином, не предаст свое правительство и максимум, что попытается сделать, – это окажет какую-нибудь безобидную любезность. Доктор О’Мира мастерски справился со своими деликатными обязанностями, никого не предавая: радовал Наполеона, добывая новости из Европы, ежедневно подтверждал Лоу, что его пленник на месте, и завоевал расположение Лондона, передавая принцу-регенту некоторые сведения, которые без нарушения доверия удовлетворяли его любопытство.

С нескольких точек плато Лонгвуда можно было увидеть море, и как только на горизонте появлялся парус, все начинали гадать, что это за судно, откуда пришло, кто на борту и какой груз оно везет. О’Мира тотчас отправлялся в Джеймстаун и возвращался с бумагами, а иногда и с письмами, ускользнувшими от бдительного ока Хадсона Лоу. Полученная таким образом информация на короткое мгновение озаряла мрачное существование Наполеона. Именно таким путем он узнал об оправдании Друо и побеге Лавалетта. Оба известия обрадовали его чрезвычайно. Еще он получал письма от родных. В одних письмах рассказывали, что его сын здоров и быстро растет, в других мать, сестра Полина и братья писали, что хотят приехать к нему на остров и готовы отдать ему свои состояния. Наполеона тронули эти предложения, но он неизменно отвергал их. Считая себя приговоренным к смерти на Святой Елене, он не мог позволить матери или сестре разделить его участь – для него их приезд был бы сродни восхождению вместе с ним на эшафот.

Несмотря на полную изоляцию, Наполеон изредка принимал англичан, возвращавшихся с индийским флотом в Европу. Это событие, как мы уже говорили, всякий раз становилось праздником для обитателей Святой Елены, так как приходившие корабли доставляли свежие продукты, давали в обмен деньги или товары, и на этой затерянной в океане земле временно наступало оживление. Путешественники мечтали встретиться с Наполеоном. Высокопоставленные особы, государственные чиновники, ученые мужи и обычные пассажиры игнорировали правила губернатора Лоу и напрямую обращались к Бертрану за разрешением на встречу с Наполеоном. Среди них были лорд Амхерст и другие выдающиеся персоны. Наполеон принимал их, разговаривал иногда об Индии, а порой об английских делах – спокойно, любезно и учтиво, но неизменно со своим обычным превосходством в интеллекте.

Высокопоставленные лица предлагали передать от него послание в Европу, но он отвечал с горделивой сдержанностью: «Я не даю вам никаких поручений. Расскажите своим министрам, что вы видели: я здесь, на скале, заключенный в ограниченном пространстве, где не могу ездить верхом; я, человек, который провел всю жизнь верхом на лошади, живу под деревянной крышей, иногда меня угнетает жара, иногда – проникающая всюду сырость. Когда я выхожу из дома, безжалостный тюремщик окружает меня шпионами. Я не могу написать родным или получить от них известие, не разделив эти письма с моим тюремщиком. Двоих из моей свиты уже выдворили с острова, и одному Богу известно, не тронут ли остальных. Если ваше государство хотело моей смерти, благороднее было бы позволить мне умереть смертью солдата, как славному Нею. Если смерти мне не желают, пусть дадут мне воздуха и пространство для упражнений. Не надо бояться, что я попытаюсь сбежать. Я знаю, что в мире нет для меня места и я должен умереть в ваших оковах. Но вот вопрос: надо ли меня мучить, пока я в плену? Я ни о чем не прошу, пусть те, кто видят мое положение, расскажут об этом, если чувствуют такую потребность. Я их об этом не прошу».

Уныние, с которым Наполеон говорил о себе, объяснялось его состоянием. Те, кто видел его, были поражены произошедшими в нем изменениями, и хотя он не выглядел умиравшим, было очевидно, что смерть уже не за горами. Хотя лето началось примерно в конце 1817 года, он шесть месяцев не садился в седло. Доктор О’Мира говорил ему, что отказ от привычных упражнений приведет к губительным последствиям. «Тем лучше, – отвечал Наполеон, – быстрее наступит конец». У него появилась тупая боль в правом боку, и О’Мира сказал, что необходимы физические упражнения. «Да, – ответил Наполеон, – прогулка верхом на десять-двенадцать лье пойдет мне на пользу, но как проделать такое расстояние на этой скале?» Ему всегда нравилось подолгу принимать ванну. Теперь он еще больше пристрастился к водным процедурам, потому что они облегчали боль. Он часами сидел в теплой ванне, а потом отправлялся в постель. В результате появилась нешуточная слабость. Несмотря на депрессию, ум Наполеона не утратил ни своей силы, ни живости, но тело его слабело с каждым днем, и он говорил: «Теперь вы видите, что у меня не тело железное, а ум».

Хадсон Лоу, опасаясь, что быстрое ухудшение здоровья Наполеона поставят ему в вину, чрезвычайно встревожился. Многие англичане жаловались на обращение с пленником Святой Елены, и он не хотел давать почвы для подобных обвинений. Он не рискнул позволить Наполеону езду верхом без охраны, но решил, что смена жилища пойдет ему на пользу, тем более что строения в Лонгвуде, сделанные из земли и дерева, начинали разрушаться. «Колониальный дом» идеально бы подошел заключенному, но губернатор решил оставить резиденцию для своей семьи и построить для Наполеона другой дом. Лорд Батхерст дал разрешение при условии, что новая резиденция не будет очень дорогой. То ли стоимость земли в районе «Колониального дома» была слишком высокой, то ли равнина Лонгвуда предоставляла лучший обзор для наблюдения за передвижениями пленника, но Лоу именно здесь решил строить новую резиденцию, попросту выбрав место неподалеку от Пика Дианы, где юго-восточный ветер свирепствовал не слишком. Он сообщил Наполеону о своем намерении и представил ему на рассмотрение несколько планов. Наполеон ответил, что любая резиденция в этой части острова будет губительна для его здоровья; что на строительство дома потребуется три-четыре года и к концу этого времени ему будет нужна могила, а не резиденция; что ему придется жить в окружении рабочих, не воспользовавшись при этом результатами их труда, и если бы кто-то поинтересовался его мнением, он бы сказал, что ему не нужен новый дом: тот, в котором он живет сейчас, достаточно хорош для того, чтобы в нем умереть.

Этот ответ не остановил Хадсона Лоу, и он начал строительство на самой защищенной части Лонгвуда, загородив площадку высокой стеной дерна, чтобы строительные работы не оскорбляли чувства изгнанников.

День 1 января 1818 года прошел еще печальнее, чем в предыдущие годы. Наполеон старался тратить меньше сил и перестал диктовать, оставив заботу о своем величии потомкам. «Какая польза, – говорил он, – в этих мемуарах для потомков, которые будут судить всех нас? Мы лишь участники судебного процесса, утомляющие судью. Будущие поколения оценят эти события лучше, чем мы. Правда откроется без всяких усилий с нашей стороны». Наполеон меньше диктовал, но больше читал. Его живое восприятие прекрасного, отточенное временем и страданием, позволяло ему наслаждаться великими работами человеческого ума. По вечерам он теперь меньше говорил о событиях своей жизни, чем о своем чтении, и иногда зачитывал вслух отрывки из произведений великих писателей всех времен.

Он часто читал Священное писание, восхищаясь его возвышенностью, а из всех античных писателей самым любимым для него оставался Гомер. Наполеон считал его великим реалистом, видел особое очарование в контрасте между утонченными и возвышенными чувствами, благородными персонажами «Илиады» и местными нравами и обычаями, часто доходившими до грубости; говорил, что костюм не имеет значения, если образ выглядит живым, если это общий тип, подходящий любому времени, любой стране. Особенно восхищало его в Гомере соединение возвышенных чувств и абсолютной достоверности. «Гомер, – говорил Наполеон, – видел и действовал от своего имени. Вергилий был всего лишь университетским профессором, который не делал ни того ни другого». Столь резкое мнение о Вергилии явилось результатом плохого знания латыни – Наполеон оказался неспособен оценить восхитительный язык поэта Аузонии.

Среди современных писателей он предпочитал драматургов, не любил расплывчатости или смешения жанров трагедии и комедии, презирал то, что мы именуем драмой, называя ее трагедией горничных. Он восхищался достоинством Корнеля, выразительностью чувств Расина и юмором Мольера, был невысокого мнения о Вольтере как о драматурге, но ценил его как прозаика – в отношении стиля и содержания. Крайне чувствительный к изяществу, но неизменно требовавший правдоподобия, он считал, что история Франции, за исключением мемуаров, написана плохо, и винил в том литераторов, невежественных в вопросах общественной жизни. Он часто говорил о сложности написания исторических трудов и об истории Франции сказал как-то: «Середины нет, ее надо писать или в двух томах или в ста».

Чем сильнее ухудшалось здоровье Наполеона в результате усталости и отсутствия активности и чем ближе подходила к нему смерть, тем чаще он говорил о философии и религии. «Бог, – рассуждал он, – повсюду во Вселенной, и только слепые не могут найти его там. Для меня он живет во всем сущем, я чувствую на себе его всемогущую руку и не хочу отрицать его существования, ибо не испытываю перед ним страха. Я верю, что его милосердие равноценно его могуществу, и убежден, что когда мы вернемся в его отеческое лоно, то обнаружим там отпечаток человеческого сознания, и то, что просвещенные умы здесь называют добром или злом, найдет там свое подтверждение. Я в этом не сомневаюсь и, несмотря на свои ошибки, с уверенностью предстану перед судом Божьим.

Я чувствую меньше уверенности, когда думаю о других формах религии. Там я повсюду вижу руку человека, что часто отталкивает и возмущает меня. Но нельзя поддаваться подобным чувствам, они очень похожи на гордыню. Если отложить в сторону национальные традиции, которыми каждый народ отягощает религию, мы увидим, что идея Божественного провидения выражается полностью, и различие между добром и злом признается отчетливо; соответственно, всё самое важное у нас уже есть. Я бывал в мечетях и видел людей, преклонивших колени перед вечной силой, и хотя сам обряд противоречил моим национальным традициям, я не видел ничего нелепого в его форме. Клеветники представили мои действия в ложном свете, говорили, что я исповедую ислам в Каире, а перед папой в Париже притворяюсь католиком. В этом была некая доля правды, ибо даже в мечетях я находил то, что пробуждало во мне чувство уважения, и хотя я не испытывал такого благоговения, как в католических храмах, в которых прошло мое детство, там я тоже видел коленопреклоненного человека в смиренном признании своей слабости перед могуществом Бога. Любая религия, если она не относится к язычеству, вправе претендовать на наше уважение, тогда как у нас, христиан, есть преимущество – наша вера черпает из чистейших источников нравственности.

Религия образует часть нашей судьбы. Вместе с землей, законами и обычаями она составляет священное целое, которое мы зовем отечеством и чьи интересы мы никогда не должны предавать. Когда во времена Конкордата некоторые старые революционеры предлагали мне сделать Францию протестантской, я чувствовал такое возмущение, как будто они просили меня отречься от звания француза и объявить себя англичанином или немцем».

Такие темы вели к обсуждению определенных нравственных вопросов, и Наполеон говорил о временах, когда его называли фаталистом. «Клевета, – заметил он как-то, – выставила это в карикатурном виде, как и многие другие мои суждения. Меня представляют каким-то глупым мусульманином, который убежден, что всё решается на небесах, и не станет обходить пропасть или уклоняться от несущейся во весь опор лошади, ибо верит, что жизнь или смерть находятся не в наших руках, а зависят от несгибаемой и непреклонной Судьбы. Будь это так, можно было бы всю жизнь лежать в кровати и ждать, когда Провидение положит тебе пищу в рот. Такое мнение не совпадает с огромными усилиями – часто безуспешными, – которые я прилагал во время моих долгих войн, чтобы утвердить превосходство человеческого разума над случаем. Я, как и все здравомыслящие люди, верю, что мы – хозяева своей судьбы; что мы имеем право и обязаны улучшать ее, пока можем, и не ослаблять усилий, пока не поймем, что они напрасны. Только в этом случае мы должны остановиться и смириться с судьбой, которую не можем предотвратить. На поле боя меры предосторожности бесполезны, в любой точке нас поджидает одинаковая опасность. Я видел, как люди уходили с рискованной, по их мнению, позиции и погибали в месте, которое им казалось безопасным. Беспокойство солдата о собственной безопасности во время боя приводит лишь к утрате присутствия духа и смелости и ни в коей мере не уменьшает опасность.

Самое лучшее – примириться со своим положением и думать о летающих над головой пулях не больше, чем о ветре, треплющем волосы. Именно тогда человек становится смелым, хладнокровным, умным, а когда он спокоен, его восприятие ничем не затуманено. Вот теория моего фатализма, вот что я старался внушить моим солдатам понятным им языком, когда говорил, что их судьба решается на Небесах, и, поскольку трусость не дает никаких преимуществ, лучше обеспечить себе репутацию храбреца. Эти наставления я усиливал собственным невозмутимым видом, который в конечном счете превратился в привычку. Таков фатализм солдата; но как генерал я, безусловно, выбрал другую систему; и думаю, что без всякого тщеславия могу сказать: никто не использовал свой разум и не прилагал свою волю больше, чем я в своих кампаниях. Вы знаете, что я могу обосновать свое мнение, ибо оно подкрепляется подлинными практическими знаниями».

В 1818-м у Наполеона находилось много поводов для раздражения. Генерал Гурго был болезненно чувствительным и несдержанным человеком. После отъезда Лас-Каза объектом его ревности стал генерал Монтолон: Наполеон диктовал ему чаще, чем другим. Были и другие причины, которые усугубляли эти разногласия. Всё зашло так далеко, что между генералами Гурго и Монтолоном могли возникнуть серьезные проблемы, если бы Наполеон вовремя не предотвратил конфликт. Основное недовольство Наполеона вызывал Гурго, и он велел ему удалиться. «Лучше я останусь один, – сказал он, – чем позволю терзать себя такой нелепой глупостью». В оставшееся до отъезда время Наполеон почти не встречался с Гурго, но, помня его прежнюю преданность, вручил ему бесценные доказательства своей благодарности, когда тот пришел попрощаться. Генерал забрал со Святой Елены первое описание кампании 1815 года и по возвращении в Европу опубликовал его под своим именем. Та же работа, исправленная и подтвержденная Наполеоном, опубликована в собрании его сочинений. Очень хорошо, что сохранились обе – хотя они полностью совпадают по всем основным пунктам, в каждой есть детали, которых не хватает в другой и которые объясняют события той памятной кампании.

Примерно в это же время Наполеон лишился и других друзей, и эта потеря еще больше на него повлияла. Адмирала Малкольма, чье поведение показало, что человек способен, не нарушая долга, многое сделать для облегчения участи прославленного узника, отстранили от командования морскими силами в районе Мыса: его близкая дружба с Наполеоном не нравилась Лоу, который боялся, что поведение адмирала могут расценить как осуждение его собственного.

За этой потерей последовала другая, которая, хоть и не столь сильно ранила чувства Наполеона, но стала причиной неприятного изменения его привычек. Он не только пристрастился к английской медицине, но и привязался к доктору О’Мира. Узнав, что доктор имеет обыкновение рассказывать в Лонгвуде новости, Хадсон Лоу потребовал, чтобы он сообщал ему темы своих бесед с Наполеоном. О’Мира отказался, заявив, что, будучи настоящим англичанином, он сообщит, если услышит что-нибудь, связанное с попыткой к бегству, но как врач не может предать доверие пациента. Это разозлило Лоу, и он приказал применить к доктору О’Мира те же ограничения, что и к французам из свиты Наполеона – в особенности в том, что касалось свободы их передвижения. Наполеон утверждал, что его врач должен иметь с ним личный контакт, и если доктор может сохранить свою свободу, только став вассалом губернатора, то он всё равно от него откажется. Начался затяжной спор, в процессе которого доктора О’Мира то отстраняли, то восстанавливали, то снова отстраняли и в конечном счете отослали в Европу, причем довольно грубо.

Наполеон остался без врача, что само по себе не считалось большой потерей. «Организм человека, – говорил Наполеон, – это часы, которые часовщик не может открыть и починить. Врачи используют причудливые инструменты, но не видят, что делают, и только чудом умудряются обслуживать несчастный механизм». Безуспешные попытки излечить его собственную болезнь еще больше усиливали это предубеждение. Облегчение приносили только физические упражнения и какие-то зелья, которые Наполеон назначал себе сам. Сначала он думал, что из-за тропического климата у него развилась болезнь печени. Благодаря своей обычной проницательности он пришел к заключению, что проблема находится в желудке, к тому же он вспомнил, что его отец умер от болезни именно этого органа. Ту же гипотезу подтверждали начавшиеся приступы рвоты, и он решил, что понимает свой организм лучше любого врача на Святой Елене. Однако Наполеон был человеком здравомыслящим и не мог не испытывать некоторого доверия к науке, практиковавшейся веками, а потому после нескольких выпадов в адрес посредственных докторов признал, что было бы неплохо проконсультироваться с каким-нибудь умным человеком, имеющим большой опыт. Он часто говорил: «Я не верю в медицину, но верю в Корвисара. Его я получить не могу, поэтому хочу, чтобы меня оставили в покое».

На острове все знали, что здоровье Наполеона ухудшается, и Хадсон Лоу забеспокоился, что взял на себя слишком большую ответственность, отослав доктора О’Мира. Это побудило его предложить услуги доктора Бакстера, морского английского врача, почитаемого всеми. Но Наполеон отказался от его услуг, ибо не доверял людям, заслужившим высокую оценку Хадсона Лоу. Вдобавок к ответственности за то, что оставил Наполеона без врача, когда его здоровье ухудшилось, Лоу лишился свидетельств человека, которой мог удостоверить физическое присутствие и состояние пленника. Теперь сделать это стало еще труднее, так как Наполеон порой не выходил из дома дней восемь подряд, и дежурному офицеру приходилось по нескольку часов ждать возможности увидеть его. Таким образом, выслав доктора О’Мира, Хадсон Лоу создал огромное неудобство для самого себя. Он несколько раз говорил на эту тему с Монтолоном. «Что мне делать? – вопрошал он. – Если я уступлю, в Европе меня обвинят в том, что я поддался влиянию, против которого никто не мог устоять; если нет, вы обвините меня в бесчеловечности».

«Ваши меры предосторожности, призванные помешать побегу, о котором он даже не помышляет, – отвечал Монтолон, – необычайно раздражают Наполеона. Именно они стали причиной его изоляции. Чем больше таких мер, тем более уединенный образ жизни станет он вести, от этого его здоровье будет и дальше ухудшаться, а вы, соответственно, будете нести моральную ответственность – в наши дни и перед будущими поколениями. Вы хотите любой ценой получить доказательство его присутствия в Лонгвуде. Не надо было высылать доктора О’Мира. Поскольку вы лишили себя его услуг, то должны доверять мне и моему желанию помочь в выполнении вашего долга, равно как и нашего. Если вы попытаетесь применить силу, мы встанем перед дверью Наполеона и только кровь искупит это оскорбление. Так что я предлагаю вам рассчитывать на меня и обещаю, что предоставлю вашему офицеру возможность увидеть пленника». В результате Монтолон сообщал офицеру, когда Наполеон собирался перейти из одной комнаты в другую, и офицер быстро занимал позицию, чтобы увидеть его.

Наполеон, упорно сидевший дома и принимавший долгие ванны, стремительно слабел. Ноги распухли, конечности постоянно мерзли, и ему помогали только теплые компрессы. У Наполеона всегда был медленный пульс (не больше пятидесяти пяти ударов) – видимо, имелись какие-то проблемы с кровообращением. Знаменитый Корвисар с редкой медицинской проницательностью предсказал Наполеону, что если он откажется от активного образа жизни, то будет жестоко мучиться, ибо кровообращение станет еще медленнее и приведет к таким последствиям как отеки, холодные ноги и т. д. Наполеон ничуть не сожалел о том, что пророчество великого эскулапа сбывается: он смотрел на симптомы своей болезни как на предвестников скорой свободы.

В январе 1819-го он казался почти здоровым, цвет лица утратил серый оттенок, в глазах появился блеск, и отеки ног стали немного меньше. Маршан, любивший его как отца, не скрывал своей радости. «Сын мой, – сказал ему Наполеон, – твоя привязанность доставляет мне удовольствие, но не обманывай себя, это всего лишь последний проблеск здоровья. Мой крепкий организм делает последнее усилие, а за ним последует ухудшение. Я стану свободным, и ты тоже. Ты вернешься в Европу и, насколько это зависит от меня, будешь там счастлив».

Для этого временного улучшения имелись и эмоциональные причины. Пока Наполеон находился в вялом состоянии, от которого сейчас выздоравливал, он практически ничем не занимался. Вокруг него в беспорядке были разложены тома, он брал в руки то один, то другой, но откладывал в сторону, не испытывая ни малейшего интереса. Неожиданно он наткнулся на исторические труды, посвященные великим полководцам разных времен, и с жадностью за них ухватился. Несмотря на блестящее образование, он имел лишь поверхностное представление об истории Фридриха Великого, Тюренна, Конде, Густава II Адольфа, Цезаря, Ганнибала, Александра Македонского. Жизнь этих людей, описанная со всеми подробностями, необычайно его очаровала.

Его физические силы почти полностью восстановились, а вместе с ними – и сила интеллекта. Со жгучим любопытством он принялся изучать деяния этих прославленных военачальников. Он находил в этих книгах то, чего другие не искали, и хотел увидеть, каких успехов добились его предшественники в военном искусстве, а потом оценить собственные достижения. Через некоторое время Наполеон пошел дальше и решил написать о жизни великих полководцев. Он расскажет об их сражениях – более компетентного судьи найти невозможно, – напишет историю военного искусства, блестящего и глубокого, искусства, которое было его страстью и славой и которое наряду с политикой является величайшим увлечением мужского ума.

Сначала Наполеон сосредоточил свое внимание на Катине, но вскоре решил, что авторы его переоценивают. Потом он переключился на Тюренна и Конде. «Мы должны, – говорил он, – склонить голову перед их заслугами». Наибольшее восхищение у него вызывал Тюренн. Следом шли Конде, Фридрих и Цезарь. Ему были нужны книги по этой тематике, и Хадсон Лоу, узнав о новом занятии и обрадовавшись, что пленник не замышляет побега, нашел в библиотеке «Колониального дома» несколько книг по истории военного искусства и передал их в Лонгвуд.

Наполеон взялся за работу с обычной энергичностью и вскоре узнал всё, что только было известно, о жизни Фридриха, Тюренна и Цезаря. Еще он хотел изучить и описать историю жизни современных военачальников – Конде, Евгения Савойского, герцога Мальборо, Густава II Адольфа и представителей рода Нассау; а потом – полководцев древности Александра и Ганнибала. После них он намеревался, если доживет, перейти к менее известным личностям. Ему всё так же были нужны книги, в особенности труды Полибия, его раздражало их отсутствие, ибо он хотел из первоисточника получить сведения о Ганнибале, к которому испытывал величайшее почтение. Зато у него имелись «Записки» Цезаря, книга, которую можно найти в любой точке света, даже на необитаемой скале в океане. Эта книга помогла Наполеону сформировать мнение о великом римском полководце, и он надиктовал Маршану страницы, которые стали бессмертными благодаря двум цезарям – тому, кому они посвящены, и тому, кто их написал.

Заметное улучшение здоровья, наступившее в начале 1819 года, длилось недолго. Начались приступы страшной боли в желудке, он испытывал отвращение к еде и с трудом ее переваривал. Его часто рвало чем-то черным, и однажды он надолго потерял сознание. На борту корабля «Конкверор» находился выдающийся хирург Джон Стокоу, и его пригласили к знаменитому узнику, не спросив у того разрешения, но Наполеон не стал возражать, так как врач не был посланником Хадсона Лоу. Напротив, он принял доктора очень тепло, но продемонстрировал свое обычное недоверие к медицине, в особенности к английской. «Близится мой конец, – сказал он, – и успокаивающие настойки моего приготовления лучше любого лекарства, которое вы можете мне прописать».

Стокоу приходил еще несколько раз, но те же качества, что помогли ему завоевать расположение Наполеона, лишили его доверия Хадсона Лоу, и тот вскоре запретил доктору посещать Лонгвуд. За врачом послали в Европу, а потом запросили еще слуг и священника, так как на Святой Елене таковых не было. Необходимость в священнике была необычайно велика: когда умер один из слуг, похоронный обряд совершал протестантский священник. Кардинала Феша попросили выбрать подходящего человека, ибо связи с различными дворами Европы предоставляли ему возможности, которых были лишены другие члены семьи.

Пока Наполеон ждал прибытия новых членов своей маленькой колонии, ему пришлось пережить еще одно расставание, одно из самых болезненных. Госпожа Монтолон, чей дружелюбный нрав чрезвычайно смягчал жестокость его заточения, окончательно подорвала здоровье в этом климате, и английские врачи диагностировали у нее болезнь печени. Она беспокоилась и за детей, и стало ясно, что ей необходимо покинуть остров. Наполеон хотел, чтобы Монтолон уехал вместе с женой, но тот, видя состояние своего хозяина, отказался оставить его. Госпожа Монтолон уехала, но Наполеон чувствовал, что должен отправить мужа вслед за женой и что скоро наступит черед госпожи Бертран, чьим детям было необходимо европейское образование; по всей видимости, муж последует за ней. Он понимал, что преданность его сторонников, как бы велика она ни была, должна уступить место семейному долгу. Но Наполеон не жаловался, лишь говорил, что должен умереть хотя бы для того, чтобы не оставаться в одиночестве. Он чувствовал приближение смерти, но не испытывал ни страха, ни сожаления.

К концу 1819 года болезнь вновь начала медленно, но неизбежно прогрессировать и Наполеон вернулся к уединенному образу жизни. Караульному офицеру теперь стоило больших трудов увидеть его, и приказы лорда Батхерста о ежедневном подтверждении присутствия пленника больше не выполнялись. Офицер часто по нескольку дней не видел заключенного, но, решив, что постоянные визиты слуг в комнату больного, их старания и явное беспокойство не могут быть уловкой с целью скрыть побег, довольствовался лишь этим доказательством присутствия Наполеона. Ему нечего было бояться – даже если бы двери тюрьмы распахнулись, Наполеону хватило бы сил только на то, чтобы выйти за дверь и подышать свежим воздухом.

Но Хадсона Лоу сбивали с толку бесконечные приказы лорда Батхерста, и он решил прибегнуть к довольно изобретательному, но недостойному способу общения с узником. Письма Наполеону всегда доставлялись через Бертрана, но Батхерст, посчитав, что такой порядок больше подходит монарху, а не заключенному, приказал, чтобы всю корреспонденцию передавали ему лично в руки. Лоу решил этим воспользоваться. Он отправил в Лонгвуд конного офицера, который во всех остальных отношениях вел себя достаточно учтиво, но заявил, что должен доставить пакет Наполеону Бонапарту. Его отослали к Маршану, который, зная, какой существует порядок, и, опасаясь, что его собираются нарушить, сообщил офицеру, что всю корреспонденцию, адресованную императору Наполеону, следует передавать через гофмаршала Бертрана. Офицера выпроводили, и Маршан тотчас доложил хозяину о происшествии. Наполеон потребовал, чтобы слуги никого не пускали, и, опасаясь применения силы, принял решение в духе Карла XII. «Встретить трагический конец здесь, – заявил он, – защищая наше достоинство, ничуть не хуже, чем умереть в постели от болезни». Он приказал зарядить свои пистолеты и потребовал, чтобы слуги сделали то же самое. Было решено: если кто-то попытается силой войти к императору, он получит пулю в лоб.

Пришел сам Лоу в сопровождении своих подчиненных, послал за Маршаном и Монтолоном, напомнил о невыполнении приказов и объявил, что любого, кто будет сопротивляться, вышлют на Мыс Доброй Надежды. Ему ответили, что не допустят изменения протокола, предписанного в отношении императора. Хадсон Лоу в ярости покинул Лонгвуд, заявив, что приказы британского правительства будут исполнены силой. На следующий день явился офицер с конвоем, сообщил, что прибыл с донесением к Наполеону Бонапарту и его должны пропустить. Его отправили к Маршану, а тот отослал его к Бертрану. Офицер бродил по дому, стучался во все двери и наконец оказался перед покоями императора. Наполеон спокойно читал, заряженные пистолеты лежали под рукой, а все слуги стояли за дверью, готовые, как и он, встретить трагический конец своего заточения, защищая хозяина от этого последнего унижения. Когда офицер обнаружил, что ни одна дверь не открывается, он сел на лошадь и вернулся в «Колониальный дом», не выполнив задания.

Это была бесполезная и жалкая попытка против такого человека, как Наполеон, к тому же крайне бессердечная, учитывая состояние его здоровья. Однако вся сцена взбодрила Наполеона, он как будто снова услышал грохот пушек. Хадсон Лоу не осмелился продолжать и ограничился угрозами, которые не производили особого впечатления после его последней неудачи.

Примерно в это же время, в конце 1819 года, на остров Святой Елены прибыли направленные Фешем персоны: молодой итальянский врач по имени Антомарки, человек недалекий, с небольшим опытом и гигантским самомнением; аббат Буонавита, старый мексиканский миссионер; и молодой аббат Виньяли – оба очень хорошие люди, но с недостатком знаний и интеллекта. Вместе с ними приехали трое или четверо слуг. Вновь прибывшие провели несколько дней в городе, прежде чем явиться в Лонгвуд, а поскольку они до этого общались с Хадсоном Лоу, то произвели не самое благоприятное впечатление на Наполеона, чья неприязнь к губернатору превратилась в настоящую манию. Но Наполеон быстро простил их, когда выслушал их рассказы о его родных, а в особенности о матери, сестре Полине и братьях Люсьене и Жозефе. Мать и сестра вновь настойчиво просили разрешения приехать на Святую Елену; Жозеф и Люсьен сделали более приемлемое предложение – они по очереди будут проводить с ним по три года. Предложение глубоко тронуло Наполеона, правда, ожидание скорой смерти делало всё это абсолютно бессмысленным.

Он побеседовал с Антомарки о своем здоровье и позволил себя осмотреть, но лишь улыбнулся, услышав его мнение, и сказал ему, как и всем своим докторам, что предпочитает умереть от болезни, а не от медицины. Он потребовал, чтобы врач посетил гарнизонный госпиталь и посмотрел, какое воздействие оказывает климат на европейцев, лишь тогда, по его словам, он получит информацию, которая может оказаться полезной. Потом Наполеон поговорил с двумя священниками, которые показались ему простыми и невежественными людьми. «Именно такого выбора, – сказал он, – и стоило ожидать от дядюшки Феша. Всё тот же интеллект, всё та же проницательность. Этот врач ничего не знает, хотя думает, что знает много. Дядя напрасно трудился, посылая такого доктора тому, кто слушал только Корвисара! Я побеседовал с этими двумя священниками на религиозные темы – о чем еще говорить, когда смерть уже близко? – и этот единственный разговор лишил их сил. Мне нужен был знающий священник, с которым я мог бы поговорить о христианских догмах. Конечно, он не смог бы внушить мне большей веры в Бога, чем у меня уже есть, но он помог бы мне разобраться с некоторыми важными вопросами христианства. Как было бы хорошо подойти к могиле с полной уверенностью в католической религии! Но ничего подобного я не могу ожидать от двух моих священников. Правда, они в состоянии отслужить по мне мессу».

В Лонгвуде была большая столовая, которой Наполеон не пользовался: из-за разногласий между его товарищами он завтракал и обедал в одиночестве, чтобы не вынуждать их встречаться за столом. Но после отъезда госпожи Монтолон он обедал с Монтолоном в одной из двух комнат, в которых теперь обитал. Большую столовую он приказал переделать в часовню, и каждое воскресенье там служили мессу. Наполеон никого не принуждал ходить на службу, хотя хвалил тех, кто присутствовал, – а таковых было много; и эта служба на скале посреди океана приобрела для Наполеона необычайное значение, пробуждая в нем воспоминания детства. Он никогда никого не упрекал за пренебрежение религиозным долгом, но не терпел непочтительных слов на эту тему. Когда какое-то замечание молодого Антомарки вызвало его недовольство, он сурово отчитал его и сказал, обращаясь ко всем присутствовавшим: «Знаете, куда идут те, кто не ходят на мессу? К Калиостро или к мадемуазель Ленорман. Следует признать, что месса лучше».

Судно, на котором прибыли доктор и священники, привезло несколько ящиков с книгами. Несмотря на слабость, Наполеон потребовал, чтобы ящики открыли в его присутствии. Просмотрев несколько томов, он воскликнул, что здесь нет того, что ему нужно. Но на дне одного ящика был спрятан портрет герцога Рейхштадтского, который раздобыл принц Евгений. Наполеон с радостью схватил его, долго рассматривал и велел повесить в своей комнате так, чтобы он всегда был у него перед глазами. Потом он вернулся к книгам и чрезвычайно расстроился, не найдя томов Полибия, ибо очень хотел прочитать этого автора, главного историка Ганнибала. Он обнаружил несколько трудов по современной истории и читал их иногда с удовольствием, иногда в гневе; все поля были исписаны заметками.

С каждым днем состояние его здоровья вызывало всё бо́льшую тревогу. Из того, что говорил Антомарки, на Наполеона произвело впечатление единственное заключение, и то только потому, что совпадало с мнением О’Мира, Стокоу и его собственным: выходило, что физические упражнения в его случае жизненно необходимы и являются единственным средством, применение которого приносит хоть какую-то надежду на выздоровление. В общем-то, это было единственное лечение, в которое Наполеон верил и сам, но он по-прежнему не хотел выходить на прогулки в сопровождении офицера. Доктор Антомарки сказал, что прогулки верхом – хорошее упражнение, но не единственное, и работа в саду тоже весьма полезна для здоровья.

Он тотчас занялся новым видом упражнений, принуждая колонию следовать его примеру. Год 1820-й только начался, и стояла чудесная погода. Наполеон требовал, чтобы все в Лонгвуде вставали в четыре и, вооружившись лопатами, приступали к работе в саду. Никто не освобождался от этой обязанности, и все – от Бертрана до простых слуг, включая китайцев, – работали под его командованием. Это занятие всем доставляло удовольствие, разгоняя скуку изгнанников, но даже будь иначе, они бы не уклонялись от работы, потому что она приносила ощутимую пользу их императору. После нескольких дней таких упражнений Наполеону стало заметно лучше, и снова, как в конце предыдущего года, посвежевший цвет лица, уменьшение отеков, небольшое повышение аппетита и чуть менее частая рвота начали вселять надежду на выздоровление. Наполеон давным-давно перестал носить форму, оставил только белые кюлоты и шелковые чулки, а сверху надевал гражданский сюртук. Теперь всё это он сменил на одежду плантатора. Облаченный в костюм из легкой белой материи и соломенную шляпу и держа в руке трость, он руководил работами своих товарищей как командир инженерных войск.

Первым его проектом стала торфяная насыпь, призванная защищать от юго-восточного ветра, и она быстро выросла, заслонив дом и сад от этой напасти. Потом Наполеон сажал деревья, в том числе лимонные, а главное – посадил дуб. Воды не хватало, и он приказал приносить ее из резервуара, который Лоу соорудил у подножия Пика Дианы. Воду весьма умело направили в сад Лонгвуда, и скоро он покрылся зеленью, ибо если в этом нестерпимом климате соединить жару и влагу, насаждения растут очень быстро. Через короткое время сад дал урожай овощей, и Наполеон с огромной радостью обнаружил их на своем столе.

Физический труд помог Наполеону вернуться к умственным занятиям. Он диктовал жизнеописание Цезаря или писал многочисленные примечания к современным работам, присланным ему из Европы. Он уже составил комментарии к историческим трудам аббата Прадта, а теперь, в начале 1820 года, занялся написанием примечаний к книге Флёри де Шабулона о Ста днях. Это был исполненный благих намерений молодой человек, однако он описывал много предметов, которых не знал или не понимал. Наполеон покрыл страницы его работы пометками, весьма снисходительными к автору, но полными откровений, представлявших огромный интерес для истории.

Он изучал еще одну работу, посвященную принципам ведения войны: ее написал генерал Ронья. Это был выдающийся военный инженер, но его военные качества портили опрометчивые решения и злобный ум. Его работа, по большей части сумасбродная, выражала мало добрых чувств к пленнику Святой Елены, которому он некогда столь покорно подчинялся и которого теперь откровенно порочил. Книга разозлила Наполеона. «Я бы забеспокоился, – сказал он, – если бы Фридрих Великий был еще жив и критиковал мои кампании, однако я смог бы ответить и ему; но подобные особы (он имел в виду Ронью и некоторых других) меня не трогают вовсе». Несмотря на такую оценку генерала, он оказал ему честь и написал аннотацию к работе, обеспечив, таким образом, бессмертие автору, которого тот никогда не смог бы достичь самостоятельно.

Это был последний проблеск гениальности и, можно сказать, жизни. После бурной деятельности в течение нескольких месяцев здоровье Наполеона стало стремительно ухудшаться вместе с ухудшением погоды. Он снова перестал двигаться, стал грустным, вялым и успел лишь закончить жизнеописание Цезаря, Тюренна и Фридриха. В последние месяцы 1820 года вернулась хорошая погода, но никаких улучшений здоровью не принесла. Он больше не занимался физическим трудом, ноги вновь опухли и стали мерзнуть, и от одного взгляда на еду у него начинал болеть живот. С той поры он больше не сомневался в приближении конца, чуть ли не с радостью ждал смерти и сожалел лишь о том, что не успел написать всё, что задумал.

Наступил 1821 год, год, в котором закончилась эта удивительная жизнь. В начале января ему стало немного лучше, но лишь на несколько дней. «Это только передышка, – сказал он, – на пару недель, а потом болезнь возобновит свой ход». Он продиктовал Маршану несколько страниц о Цезаре; это было последнее, что он написал. Примерно в это же время он узнал из газет о смерти сестры Элизы. Это известие причинило Наполеону сильную боль. «Она показала мне путь, – сказал он, – я должен следовать за ней».

Болезнь вернулась с новой силой. Лицо стало мертвенно-бледным, взгляд оставался властным, но глаза запали, ноги распухли, конечности стали холодными, желудок отторгал любую пищу, и вместе с рвотой опять выходила какая-то черная жижа. В феврале симптомы обострились. Неспособный переваривать пищу, царственный больной слабел с каждым днем. Его мучила страшная жажда, и пульс, когда-то очень медленный, бился теперь с бешеной скоростью. Наполеон жаждал воздуха, но не мог его выносить. Свет причинял боль, и теперь он не выходил из комнаты, где стояли две походные кровати, и время от времени его перекладывали с одной на другую. Он больше не диктовал, но ему читали Гомера и историю войны Ганнибала в Ливии.

В марте ему стало еще хуже, и 17-го, думая, что короткая прогулка позволит дышать свободнее, Наполеона посадили в карету, однако на воздухе он едва не потерял сознание, и его отнесли обратно в кровать, которой предстояло стать его смертным ложем. «Я уже не тот гордый Наполеон, которого мир часто видел верхом на коне, – говорил он. – Преследующие меня монархи могут успокоиться: скоро не останется ни одной причины для страха». Верные слуги не оставляли его ни на минуту. Монтолон и Маршан днем и ночью дежурили у его кровати. Бертран сказал, что ни он, ни жена не уедут, и Наполеон тепло его благодарил. Гофмаршал попросил разрешения для своей жены навестить императора. «Я не в том состоянии, чтобы показываться на глаза, – ответил Наполеон. – Я приму госпожу Бертран, когда мне станет лучше. Передайте ей, что я благодарен за преданность, которую она шесть лет хранила на этом заброшенном утесе».

В таком ужасном состоянии он стал абсолютно невидимым для своих тюремщиков. Несчастного Хадсона Лоу охватил ужас, словно серьезная болезнь и скорбное выражение лиц всех обитателей Лонгвуда были всего лишь уловкой, чтобы скрыть попытку побега. У караульного офицера – он вел себя очень тактично – подобных подозрений не было, и он пытался убедить губернатора, что болезнь настоящая и нет нужды мучить великого пленника попытками его увидеть. Хадсон не успокоился, тем более что комиссары тоже испытывали те же сомнения. Австрия отозвала Штюрмера, ибо было ясно, что Англия никогда не позволит своей жертве сбежать, а присутствие австрийского посланника поставит страну в неудобное положение, когда ей придется отвечать перед общественным мнением за обращение с зятем Франца II. Бальмен женился на дочери Хадсона Лоу и в целом разделял его мнение. Моншеню, французский посланник, во что бы то ни стало хотел удостовериться в присутствии пленника и развеять свои сомнения. Узнав о его подозрениях, Лоу приказал офицеру взломать дверь в покои больного, если потребуется, ибо его не видели уже пятнадцать дней. Караульный офицер повел себя со всей деликатностью. Он рассказал Маршану и Монтолону о проблеме и заверил их, что не собирается ломать дверей, но попросил дать ему возможность увидеть Наполеона. Монтолон, который в отличие от гофмаршала не считал, что эти разногласия оскорбляют честь Наполеона, пришел к взаимопониманию с офицером. Он поставил его на улице за окном, которое немного приоткрыл, когда больного переносили с одной кровати на другую. Офицер различил благородное лицо страдальца и немедленно написал губернатору, что в Лонгвуде разыгрывается вовсе не комедия.

Не успел несчастный губернатор избавиться от одной причины для страха, как появилась другая. Поначалу он опасался побега, а теперь корил себя за то, что позволит пленнику умереть без должной помощи. Он потребовал, чтобы вместе с доктором Антомарки за Наполеоном наблюдал островной врач. Антомарки, обеспокоенный собственной ответственностью, тоже хотел заручиться поддержкой одного-двух врачей. Но Наполеон отказался, не желая, чтобы его мучили лекарствами, в действие которых не верил. Однако на Святой Елене в составе 20-го полка служил доктор, пользовавшийся всеобщим уважением. Наполеон уступил уговорам друзей и согласился принять его, причем сделал это весьма любезно, но повторил то, что не раз говорил о своем здоровье, – это проигранное сражение. Потом он притворился, что одобряет новые предписания, но не стал их выполнять, желая умереть спокойно.

В последние дни апреля надежды уже не осталось, и Наполеон, понимая, что конец близок, решил составить завещание. Лаффит по-прежнему хранил четыре миллиона с процентами, и какую-то сумму Наполеон доверил Евгению. Он получил 500 тысяч франков из этой суммы с помощью Лас-Каза, когда тот вернулся в Европу, и у него всё еще оставался резерв в 350 тысяч франков золотом, который он привез с собой на Святую Елену. Этот резерв он распределил между Монтолоном, Бертраном, Маршаном и другими соратниками с тем, чтобы обеспечить их возвращение в Европу и расходы на первое время. Из четырех миллионов, хранившихся во Франции, он оставил два Монтолону, 700 или 800 тысяч Бертранам и около 500 тысяч Маршану. Последнему он также подарил бриллиантовое ожерелье королевы Гортензии и назначил его душеприказчиком вместе с Монтолоном и Бертраном в знак признательности за неизменную преданность. Он оставил также небольшое наследство другим слугам в соответствии с их положением. Хотя ему не очень нравился доктор Антомарки, но в благодарность за заботу Наполеон оставил ему 100 тысяч франков. Не забыл он и аббата Виньяли, единственного оставшегося на Святой Елене католического священника. Он даже вспомнил слуг-китайцев, которые верно ему служили.

Позаботившись по возможности обо всех, Наполеон собрал все принадлежавшие ему ценности и оставил их в качестве памятных подарков сыну, матери, сестрам и братьям. В завещание он также добавил выражения любви к Марии Луизе. Наполеон давно понял истинную цену этой принцессы, но хотел почтить в ней мать своего сына.

Этим приготовлениям и изложению их на бумаге были посвящены несколько дней, ибо Наполеону приходилось часто прерываться из-за боли и усталости. Наконец всё было готово, и со своей обычной любовью к порядку он велел составить юридический документ о передаче завещания и всего имущества душеприказчикам, дабы после его смерти не было причин для споров. Он распорядился, чтобы похороны прошли по католическому обряду и гроб с его телом поставили в столовую, где обычно служили мессу. Доктор Антомарки не сдержал улыбки, услышав его распоряжения. Наполеон увидел в этом неуважение к его авторитету, его гению, его смерти, наконец. «Молодой человек, – строго произнес он, – наверное, вы слишком умны, чтобы верить в Бога; я не в том положении, человек не может стать атеистом только потому, что хочет этого». Этот суровый урок, полученный от великого человека на пороге смерти, ошеломил молодого врача. Он смутился, принес тысячу извинений и заверил Наполеона в своих надлежащих моральных принципах.

Приготовления к смерти истощили Наполеона и, возможно, ускорили его конец. Тем не менее он почувствовал и душевное и физическое облегчение, когда привел свои дела в порядок и, как мог, устроил судьбу своих спутников. Встречая смерть с полной достоинства и в то же время благодарной улыбкой, он сказал Монтолону и Маршану, которые не отходили от него: «Было бы очень жаль не умереть сейчас, когда я так хорошо уладил свои дела».

Наступил конец апреля, и каждое мгновение приближало смерть и усиливало страдания. Наполеона мучили постоянные спазмы, рвота, лихорадка и страшная жажда. Несколько капель свежей воды, принесенной от подножия Пика Дианы, давали недолгое облегчение. «Я хотел бы, – говорил Наполеон, – если возможно, быть похороненным на берегах Сены или в Аяччо, на моей родине, или, если моему телу суждено оставаться в заключении, у источника, чьи воды приносили мне некоторое облегчение». Друзья со слезами на глазах обещали ему это. Они больше не скрывали от него его состояние, хотя он и сам прекрасно понимал, что происходит. «Вы вернетесь, неся с собой отражение моей славы, честь вашей преданности. Вы будете жить в почете и радости. Я иду к Клеберу, Дезе, Ланну, Массена, Бессьеру, Дюроку, Нею! Они выйдут мне навстречу. Они еще раз испытают опьянение славой. Мы будем говорить о наших делах. Мы расскажем о наших сражениях Фридриху, Тюренну, Конде, Цезарю и Ганнибалу. – И после небольшой паузы добавил с лукавой улыбкой: – Если только в высших сферах не станут возражать, как здесь, внизу, против такого скопления солдат».

Первого мая началась агония, Наполеон испытывал постоянную боль. Второго и третьего поднялась температура, и тело сотрясали непрерывные конвульсии. Когда боль отпускала, разум оставался таким же ясным, как и всегда, речь была отчетливой и спокойной. В одну из таких передышек Наполеон продиктовал две записки о защите Франции в случае вторжения.

Третьего у него начался бред, и среди бессвязных речей прозвучали отчетливые слова: «Мой сын. Армия. Дезе». Казалось, он в последний раз переживал сражение при Маренго и победу Дезе. Агония продолжалась в течение всего дня 4-го и страшно исказила благородные черты несчастного. Стояла ужасная погода: на Святой Елене наступил сезон дождей. Внезапные порывы ветра вырвали с корнем несколько посаженных деревьев.

Пятого мая не оставалось сомнений, что пришел последний день его выдающейся жизни. Стоя на коленях вокруг кровати, все слуги смотрели на последнее мерцание этого огня. Английские офицеры собрались снаружи и с почтительным интересом слушали отчеты слуг о состоянии императора.

Ближе к концу дня страдания, а вместе с ними и жизнь, пошли на спад; холод от конечностей распространился по всему телу, и смерть, казалось, схватила за горло свою жертву. Ветер успокоился, стало тихо. Примерно в двадцать минут шестого, когда солнце садилось в волны света и английская пушка дала сигнал отбоя, стоявшие вокруг постели внезапно поняли, что Наполеон не дышит. Они осыпали его руки поцелуями, и Маршан накрыл тело плащом, который Первый консул надевал в Маренго.

На смену предсмертным конвульсиям, столь мучительным для присутствующих, пришла величественная безмятежность. Лицо, теперь восхитительно прекрасное, вновь стало юношески изящным, а фигура, облаченная в мантию Маренго, казалось, снова явила свидетелям этой трогательной сцены генерала Бонапарта в зените славы.

Губернатор и французский посланник хотели своими глазами увидеть это зрелище, но проявили должное уважение в присутствии смерти, столь же удивительной, что и жизнь, которую она оборвала.

В соответствии с распоряжениями Наполеона произвели вскрытие тела, и обследование показало, что основной причиной смерти стал рак желудка. При осмотре тела обнаружились следы от нескольких ран: некоторые едва заметные и три весьма отчетливые. Один был на голове, другой – на безымянном пальце левой руки, третий – на левом бедре и последний – очень глубокий след от раны, полученной, очевидно, от укола штыка при осаде Тулона. На основе сделанных измерений и точного описания тела можно утверждать, что ростом Наполеон был пять футов два дюйма, имел хорошее телосложение, руки и ноги удивительно правильной формы, широкие плечи, развитую грудную клетку; шея была слегка коротковата, но твердо и прямо держала самой идеальной формы голову, которую когда-либо доводилось исследовать науке; лицо, к красоте которого даже смерть испытала уважение, о котором будущие поколения скажут – когда будут сравнивать с бюстами античности, – что это одно из самых прекрасных лиц, созданных Богом. Его жизнь, столь наполненная действием, что, казалось, охватывала века, закончилась на пятьдесят втором году.

Монтолон и Маршан облачили Наполеона в любимую форму гвардейских егерей, а на голову ему надели маленькую шляпу, которую он обычно носил. Единственный священник и горстка друзей несколько дней читали молитвы над неподвижным телом.

Каким удивительным уроком стало абсолютное одиночество смертного одра человека, перед которым преклонялась Вселенная! К чести солдат следует отметить, что, пока гроб был открыт, английские войска стояли в почетном карауле. Когда могила рядом с источником, воды которого приносили Наполеону облегчение, была готова, друзья вместе с губернатором, штабом острова, солдатами гарнизона и моряками эскадрильи доставили его туда, где ему предстояло покоиться, пока, в соответствии с его желаниями, императора не перевезли на берега Сены. Солдаты дали залп из пушки, и товарищи по изгнанию преклонили колени перед могилой.

После этого они стали готовиться к возвращению в Европу. В качестве заключительного урока, помимо многих, которые можно извлечь из этой истории, мы должны добавить, что изгнанников Святой Елены с интересом принимали даже в Англии, тогда как Хадсона Лоу, служившего лишь инструментом своего правительства, соотечественники встречали холодно, министры, чьи приказы он столь послушно исполнял, не испытывали к нему никакой благодарности, а друзья чувствовали неловкость в его присутствии. На острове Святой Елены Наполеон искупил причиненные миру страдания, а тем, кому выпало наказать его, придется искупить неуважение, которые они проявили к славе и гению!

Людовик XVIII в кабинете Наполеона в Тюильри

Граф д’Артуа (будущий Карл X)

Герцог Орлеанский (будущий Луи-Филипп I)

«Венский конгресс» (картина Жана-Батиста Изабе).

1. Веллингтон (Англия) 2. Лобо (Португалия) 3. Сальдана (Португалия) 4. Лёвенгиельм (Швеция) 5. Ноайль (Франция) 6. Меттерних (Австрия) 7. Де-Ла-Тур-Дюпен (Франция) 8. Нессельроде (Россия) 9. Пальмельда (Португалия) 10. Кастельрэ (Англия) 11. Герцог Дальберг (Франция) 12. Вессенберг (Австрия) 13. Разумовский (Россия) 14. Лорд Стюарт (Англия) 15. Гомез Лабрадор (Испания) 16. Кланкарти (Англия) 17. Вакен 18. Гентц 19. Вильгельм фон Гумбольдт (Пруссия) 20. Каткарт (Англия) 21. Гарденберг (Пруссия) 22. Талейран (Франция) 23. Штакельберг (Россия)

Отъезд Наполеона с Эльбы во Францию (1 марта 1815 года)

Войска и народ приветствуют императора

Полковник Лабедуайер переходит со своим полком на сторону Наполеона (7 марта 1815 года)

Лабедуайер

Толпа вносит Наполеона на руках в Тюильри

Фуше

Констан

Карно

Даву

Сен-Жан д’Анжели

Битва при Линьи

Ватерлоо

Груши

Блюхер

Веллингтон

Портрет Наполеона, написанный Пьером Прудоном во время Ста дней

Наполеон на борту «Беллерофона» в Плимуте

«Прощай, Франция!»

На Святой Елене

Наполеон и его свита. Слева направо: стоят Бертран, Гурго, сидят Монтолон, Лас-Каз и, полуопершись на колено, стоит Лас-Каз-младший

Лонгвуд

Логнгвуд. Английский лагерь

«Смерть Наполеона» (картина Шарля Штейбена).

У изголовья, с рукой на подушке, стоит доктор Антомарки. По другую сторону кровати, сжимая в руке салфетку, Луи Маршан. На переднем плане сидит Бертран; напротив, в кресле, его супруга Фанни, рядом с ней ее трое детей.

Монтолон стоит в ногах умирающего, протягивая к нему руку

Солдат Старой гвардии преклоняет колено в память о своем императоре

Маршалы и генералы армии Наполеона

(упоминаемые в «Империи»)

Примечания

1

Дамбре Шарль Антуан (1760–1829), виконт, адвокат Парижского парламента, в период Империи играл малозаметную роль и вел тайную переписку с Бурбонами. – Прим. ред.

2

12 марта 1814 года герцог Ангулемский под защитой англичан торжественно въехал в Бордо, где именем короля обещал отмену конскрипции и всех налогов, а также полную свободу вероисповедания. – Прим. ред.

3

Так называемый соединенный сбор, один из новых налогов, введенных Наполеоном в 1804 году, налог на вина. – Прим. ред.

4

Понтон (ист.) – плавучая тюрьма. – Прим. ред.

5

Франсуа Жюст Мари Ренуар (1761–1836) – французский драматург и филолог, член Академии. – Прим. ред.

6

Ныне Ла Рош-сюр-Ион. – Прим. ред.

7

Присвоенное местными парламентами еще в XV веке право отказа от регистрации королевских актов, не соответствующих, по их мнению, праву и обычаям данной провинции или законам Франции. – Прим. ред.

8

Сражение при Кибероне – морское сражение Семилетней войны между флотами Великобритании и Франции, состоявшееся в бухте Киберон, на побережье Франции в Бискайском заливе 20 ноября 1759 года. – Прим. ред.

9

Великая княгиня Александра Павловна (1783–1801) – Прим. ред.

10

В замке Визиля, неподалеку от Гренобля, в 1788 году состоялось знаменитое собрание трех сословий, которое многие считают прологом к созыву Генеральных штатов 1799 года. – Прим. ред.

11

Майское поле (Champ de Mai) – грандиозное празднество с впечатляющим военным парадом, устроенное Наполеоном 1 июня 1815 года на Марсовом поле. Во времена феодализма «майским полем» назывался сбор вассалов для обнародования сюзереном каких-либо важных актов, а также сбор всех войск на смотр.

12

Федерация (здесь) – союз, заключавшийся в 1789–1790 годах между муниципальными властями городов и провинций Франции для защиты завоеваний Революции. – Прим. ред.

13

Кланкарти Ричард (1767–1837), виконт, в 1815–1822 первый посол Великобритании при нидерландском дворе. – Прим. ред.

14

1 июня 1815 года маршал Бертье покончил жизнь самоубийством. – Прим. ред.

15

Надо иметь в виду что во всех источниках упоминается одна деревня. Только у Тьера их три. – Прим… ред.

16

Напоминаем читателю, что речь идет о генерале Жираре, командующем дивизией 2-го корпуса, в то время как генерал Жерар, командующий 4-м, сражался в Линьи. – Прим. авт.

17

Брат знаменитого генерала. – Прим. ред.

18

Во многих источниках Гугумон. – Прим. ред.

19

Название острова Маврикий в период с 1715 по 1810 годы. – Прим. пер.

20

Луи-Жозеф Маршан (1791–1876) – книга его воспоминаний «Наполеон. Годы изгнания» выходила в издательстве «Захаров» в 2003 году. – Прим. ред.

21

Барри Эдвард О'Мира (1786–1836) – его воспоминания «Голос с острова Св. Елены» выходили в «Захарове» в 2004 году. – Прим. ред.

Content

Луи-Адольф Тьер
История Консульства и Империи
Книга II. Империя
Том 4
Часть II

LIV Реставрация Бурбонов

LV Правление Людовика XVIII

LVI Венский конгресс

LVII Остров Эльба

LVIII Дополнительный акт

LIX Майское поле

LX Ватерлоо

LXI Второе отречение

LXII Святая Елена

Маршалы и генералы армии Наполеона (упоминаемые в «Империи»)

Примечания