Брячеслав Галимов

Неизбежное. 10 историй борьбы за справедливость в России

© ООО «Издательство Родина», 2023

Беседы с Чаадаевым в Москве зимой 1835–1836 годов

Я не научился любить свою родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я предпочитаю бичевать её, предпочитаю огорчать её, предпочитаю унижать её, только бы не обманывать.

П. Я. Чаадаев

– Почему я должна сидеть дома, если вы не хотите ехать? Поедемте со мной, если вам не нравится отпускать меня одну, – говорила Екатерина Дмитриевна Панова, красивая привлекательная женщина тридцати лет, своему мужу Василию Максимовичу.

– Помилуй бог! – раздражённо отвечал он. – Разве я гусар какой-нибудь или записной повеса? К чему мне ездить на балы? Что я там не видел – тесноту и духоту, или я хочу оглохнуть от грохота музыки? Зачем мне это? Да и вам не следует ехать: вы замужняя дама, – что вам делать на балах? К тому же, одной вам туда явиться будет неприлично.

– Но другие замужние дамы ездят на балы, это в порядке вещей. Отчего же вы мне это запрещаете? – настаивала Екатерина Дмитриевна.

– Другие – как хотят, а у нас свой обычай, – не соглашался Василий Максимович.

1. Дом Дворянского собрания в Москве.

– О нас и так говорят, что мы некуда не выезжаем; в свете ходят слухи о вашей скупости или бедности. В конце концов, это может повредить вашей репутации в глазах начальства, – привела веский довод Екатерина Дмитриевна.

– Ну, разве повинуясь установленным правилам, – начал сдаваться Василий Максимович. – Но как быть с приличиями? Что скажут в обществе, когда вы приедете на бал одна, без мужа?

– Со мной едет Кити Левашова. Она тоже будет одна, её Николай Васильевич захворал. Надеюсь, компанию Кити вы не сочтёте для меня неприличной? – с вызовом спросила Екатерина Дмитриевна.

– Она дружна с вами? Я не знал, что у вас близкие отношения, – удивился Василий Максимович. – Что же, если Екатерина Гавриловна едет с вами, я не возражаю… Но я хотел поговорить насчёт вашего имения.

– Здесь не о чем говорить, – отрезала Екатерина Дмитриевна. – После того, как вы разорили своё имение, могу ли я довериться вам? Пока оно записано на меня, я спокойна.

– Но… – хотел возразить Василий Максимович, однако Екатерина Дмитриевна перебила его:

– Оставим эти пустые разговоры. Мне пора собираться.

Василий Максимович проворчал что-то и бросил мимолётный ненавистный взгляд на жену.

* * *

Усевшись в карету, Екатерина Дмитриевна и Екатерина Гавриловна вели вначале дамский разговор.

– Ах, боже мой, Кити, ты очаровательна! – восклицала Екатерина Дмитриевна, разглядывая наряд своей подруги. – Твоё платье «dentelle» изумительно! А цвет каков: это «ivory»?

– Не очень широк кринолин? – спросила Екатерина Гавриловна. – Мне так сильно накрахмалили нижнюю юбку, что она будто оплетена китовым усом.

– Нет, ничуть, но вот рукава, кажется, широковаты, – Екатерина Дмитриевна осторожно дотронулась до них.

– За рукава я спокойна: их кроили по французскому журналу, – сообщила Екатерина Гавриловна. – Сейчас в Париже все носят такие, французы зовут их «les oreilles d’éléphant», «уши слона».

– Если бы я это знала, то велела бы сшить и мои рукава пошире, – огорчилась Екатерина Дмитриевна. – Видишь, как я отстала от моды.

– Что ты, Катенька, – ты прелесть! Какая у тебя мантилья, какие кружева! – утешала её Екатерина Гавриловна. – И тебе очень идёт серый цвет «mélancolique»; по правде говоря, мой «ivory» это уже вчерашний день, но я не смогла переубедить madame Jeannette, мою портниху … А башмачки! Какое чудо! Атласные, с цветочками, – какая красота!

– Твои тоже чудесные! – похвалила Екатерина Дмитриевна. – А чулки? Это из белых кружев? Жаль, что нынче платья так длинны… А что у тебя на руке? – спросила Екатерина Гавриловна. – Какой интересный браслет.

– Парный, «эсклаваж» или «сердечная неволя»; мой муж до сих пор ворчит, что отдал за него столько денег, – пожаловалась Екатерина Дмитриевна.

– Ах, ma chérie, все мужчины таковы! Мой Николай Васильевич тоже не может забыть, сколько стоили эти подвески и ожерелье, – Екатерина Гавриловна поправила свои жемчуга. – Но я не молоденькая девушка, чтобы носить бирюзу или кораллы… Намедни в Петербурге, в Мариинском театре был забавный случай; мне кузина рассказала в письме, – засмеялась она. – Княгиня Юсупова пришла на представление вся в бриллиантах. Надо же было такому случиться, что театр посетила государыня-императрица; и вот, в антракте в ложу княгини, где она сидела со своим мужем графом Сумароковым, входит фрейлина и просит снять бриллианты, потому что императрица в тот день не украсила себя подобными драгоценностями. Княгиня немедленно исполнила эту просьбу, но, поскольку другого украшения у неё не было, супружеская пара вынуждена была покинуть театр.

– Да, представляю: с открытой шеей – и без драгоценностей! Хорош был вид у княгини, – засмеялась и Екатерина Дмитриевна.

– Но почему мы остановились? – Екатерина Гавриловна постучала в переднее окошко кареты: – Тимофей, что там? Почему не едем?

– Обоз из провинции дорогу перегородил, барыня, – отозвался кучер. – Вон сколько подвод, гляньте: и замороженных поросят везут, и гусей, и кур, и крупу, и муку, и масло, – весь жизненный припас.

– Ох уж эти провинциалы! – усмехнулась Екатерина Гавриловна. – Московская жизнь для них дорогая, но надо показать дочерей-невест на балах. Вот и экономят на еде – не хотят покупать московскую, везут свою провизию из имений… Но ничего: «Qui arrive le premier sur le ballon, le voit comme des laquais, des bougies sont allumées» – «Кто приезжает первым на бал, тот видит, как лакеи зажигают свечи». Хорошо, что вышла эта задержка, – по крайней мере, мы можем без спешки поговорить о господине Чаадаеве… Катенька, ты обязана ему помочь!

– Я всем сердцем желаю этого, – сказала Екатерина Дмитриевна.

– Très bien! Отлично!.. Я беспокоюсь за него: с тех пор, как он вернулся из деревни, он мрачен, слишком мрачен, – покачала головой Екатерина Гавриловна. – Я хотела…

– Там я с ним познакомилась, – перебила её Екатерина Дмитриевна. – Алексеевское, имение его тётки княжны Щербатовой, находится в пяти верстах от моего Орево. Мой муж даже деньги занимал у господина Чаадаева и по сию пору не отдал, – так неудобно!

– Да, помню, вы жили с ним по соседству, – кивнула Екатерина Гавриловна. – У него ведь случилась в деревне несчастливая любовь?

– Она могла бы быть счастливой, если бы Дуняша Норова не умерла. Она любила его, но, между нами говоря, разве она способна была понять высокий ум господина Чаадаева? – вздохнула Екатерина Дмитриевна.

– Да, ты рассказывала, – повторила Екатерина Гавриловна. – Ах, Катенька, это самый выдающийся ум в России, – поверь мне, в моём доме побывало немало замечательных людей, но господин Чаадаев превосходит всех! Меня называют «une bonne mère», «доброй маменькой» наших людей искусства и науки, но ни о ком из них так не болит моё сердце, как о Петре Яковлевиче. Ты должна возобновить своё знакомство с ним, ты должна стать его близким другом, – кто, как не ты, сможет проникнуться его мыслями, утешить и ободрить этого великого, но одинокого человека?.. У меня есть превосходный план: господин Чаадаев не имеет своего жилища в Москве, – так пусть поселится в моём доме. У меня есть два уютных тёплых флигеля, я с удовольствием предоставлю один из них в полное распоряжение Петра Яковлевича. Мой Николай Васильевич не будет возражать: он давно знаком с господином Чаадаевым, – в войну двенадцатого года они воевали чуть ли не бок о бок. А ты на правах моей подруги сможешь часто приезжать ко мне.

– Ах, Кити, неужели это возможно? – с волнением сказала Екатерина Дмитриевна.

– Не только возможно, но обязательно будет… Однако тебе надо постараться произвести на господина Чаадаева наилучшее впечатление, он должен ощутить в тебе родственную душу, – улыбнулась Екатерина Гавриловна. – Надеюсь, твой муж не поймёт превратно ваши отношения и не станет тебя ревновать?

– Его не заботит ничего, кроме его обычной жизни. Играет в карты, пьёт, кутит; своё имение промотал, – грустно сказала Екатерина Дмитриевна. – Он заурядный человек: ничем не примечателен.

– Мой муж немногим лучше, – призналась Екатерина Гавриловна. – Целыми днями читает газеты и играет сам с собой в шахматы. Глядя на него, мне не верится, что он был когда-то отважным офицером и отличился в двенадцатом году. Сейчас его трудно расшевелить, даже к детям он относится равнодушно: вот и теперь и не знаю, накормят ли их ужином, уложат ли спать вовремя, – вряд ли Николай Васильевич за этим проследит… Ну, так что же с господином Чаадаевым? – спросила она со вздохом. – Ты возобновишь с ним знакомство? На балу это будет естественно и удобно.

– Я уверена, что мы с ним поймём друг друга, – ещё в деревне я почувствовала, что у нас есть много общего. Знаешь, Кити, у меня такое ощущение, – Екатерина Дмитриевна почему-то понизила голос, – что меня влечёт какая-то высшая сила: может быть, это мой злой рок, но я не могу противиться… Но будет ли господин Чаадаев сегодня на балу? Не напрасны ли наши хлопоты?

– Не волнуйся, мa chérie, он не пропустит это событие. У всех великих людей есть свои маленькие слабости; monsieur Чаадаев любит блеснуть безукоризненным видом, костюмом по последней моде, изяществом и тонкостью. Пушкин назвал его единственным русским «dandy» – единственным настоящим джентльменом и модником в России. Помимо того, господину Чаадаеву доставляет удовольствие отпускать замечания по поводу разных недостатков, присущих свету, – а где ещё уколоть иронией, как не на балу? Я буду крайне удивлена, если мы не увидим Петра Яковлевича в Благородном собрании, но, уверена, что этого не произойдёт, – сказала Екатерина Гавриловна.

* * *

Русские танцевали, как никто в Европе, – это было признано лучшими ценителями танцев. Все танцы, известные в европейском мире, не только быстро воспринимались в России, но получали дальнейшее развитие. В этом сказывалась как особенность русского национального характера, вообще склонного подражать примерам иных народов и совершенствовать скопированные образцы, так и длительному обучению танцам, начавшемуся в России со времен Петра Великого, когда танец стал обязательным предметом с самого младшего возраста во всех учебных заведениях.

Как отмечали знатоки танцевального искусства, такое длительное обучение доводило все движения до механицизма, придавая в нужный момент ловкость, уверенность, привычность и непринужденность в движениях. Это, в свою очередь, делало возможным импровизацию, которая приветствовалась, если не переходила допустимую грань. Помимо прочего, именно бальные танцы привносили в манеры благородного сословия величавость и грацию; потерять такт являлось крайне постыдным делом и даже могло стоить карьеры.

По традиции, заведённой Екатериной Второй, танцы на балах начинались с полонеза. Он был длинен и скучен, поскольку продолжаясь в течение получаса, не допускал никаких отклонений от принятого порядка: его можно было назвать торжественным шествием, во время которого дамы встречали кавалеров и начинали с ними беседу; иностранцы называли этот танец «ходячий разговор». Однако он же позволял показать и рассмотреть бальные наряды и украшения, поскольку все присутствующие должны были принять в нём участие.

За полонезом следовал вальс, несколько раз запрещаемый в России в силу излишней близости в нём дам и кавалеров и каждый раз разрешаемый вновь. В вальсе уже можно было показать необычные приёмы; русский вальс существенно отличался от венского, – только русские исполняли на балах летучие, почти воздушные вальсы.

Однако вершиной бального мастерства была, безусловно, мазурка. Заимствованная из Парижа накануне войны с Наполеоном, мазурка решительно покорила русские сердца; дамы в этом танце скользили по паркету необыкновенно плавно, а кавалеры проявляли всё своё умение и всю свою выдумку, – они делали необычные развороты и поклоны, но, главное, прыжки «антраша», во время которых в воздухе ударяли нога об ногу три раза. Были такие искусные исполнители, которые ударяли нога об ногу четыре раза, а один молодой гусар как-то ударил даже пять раз, чем вызвал бурный восторг публики.

На рождественском балу в московском Благородном собрании все танцы, за исключением полонеза, повторялись по два-три раза ввиду большого количества приглашённых. В залах горели тысячи свечей, что было признаком большого праздника, ибо свечи стоили дорого, и в повседневной жизни комнаты освещались скупо. Все лестницы были устланы дорогими коврами, душистая вода струилась из специально устроенных фонтанов; курильницы распространяли ароматный дым. Бал был очень дорогим удовольствием; бывало, дворяне разорялись, устраивая их: все помнили язвительные стихи Пушкина: «Давал три бала ежегодно и промотался наконец», – но рождественский бал в Благородном собрании оплачивался из казённых средств, так что здесь деньги не считали.

Сразу после полонеза начинался ужин, к нему подавали редкие в России ананасы, экзотические в зимнее время персики, виноград, свежую клубнику, огромных рыб, дорогие вина со всего света и прочее, чем могла порадовать глаза и желудки гурманов высокая гастрономия. На возвышенных площадках по двум сторонам залы у стены стояло множество раскрытых ломберных столов, на которых лежали колоды нераспечатанных карт. Эти столы быстро заполнились охотниками до азартных игр и теми, кто пришёл сюда убить время в ожидании очередного танца.

С началом вальса, места возле ломберных столиков и возле столов с закусками пустели, – впрочем, было несколько человек, которые не танцевали, не играли и не ужинали. Они стояли около колонн, скрестив руки, насмешливо смотрели на танцующих и обменивались короткими репликами. Это были известные в Москве остроумцы, такая же неотъемлемая принадлежность бала, как обжоры, повесы и игроки. К ним прислушивались, их остроты передавались; без них бал не имел бы того, что в Париже называли «verser les poivrons», «подсыпать перчику».

* * *

Среди них выделялся один мужчина лет сорока, с большим открытым лбом и ясными серо-голубыми глазами. Его фрачная пара сделала бы честь самому Джорджу Браммелу, законодателю мод; при этом, как предписывает «london fashion», галстук был повязан несколько небрежно, будто в спешке, что придавало особый шик всему облику этого господина.

«Чаадаев, Чаадаев», – шептались те, кто проходил мимо, и кланялись ему с какой-то странной поспешностью и даже робостью, будто дети – директору гимназии. К нему подходили засвидетельствовать своё почтение и высокие персоны, которые тоже робели в его присутствии. Чаадаев был со всеми ровен и холодно-ироничен.

– Что, Петр Яковлевич, старых знакомых не узнаете? – спросил его важный чиновник в расшитом золотом мундире.

– Ах, это вы! – ответил Чаадаев. – Действительно не узнал. Да и что это у вас чёрный воротник? Прежде, кажется, был красный?

– Да разве вы не знаете, что я теперь – морской министр?

– Вы? Да я думаю, вы никогда шлюпкой не управляли.

– Не черти горшки обжигают…

– Да разве на этом основании, – заключил Чаадаев, и чиновник в золотом мундире исчез.

Вскоре к Чаадаеву подошёл какой-то сенатор и стал жаловался на то, что очень занят.

– Чем же? – спросил Чаадаев.

– Помилуйте, одних только записок и дел вот сколько, – сенатор показал аршин от полу.

– Да ведь вы их не читаете.

– Нет, иной раз и очень, да потом все же иногда надобно подать своё мнение.

– Вот в этом я уж никакой надобности не вижу, – заметил Чаадаев.

Его слова тут же разносились по залу; Екатерина Гавриловна и Екатерина Дмитриевна очень смеялись.

– Я пойду к нему, – шепнула Екатерина Дмитриевна подруге. – Я думаю, это не будет бестактностью, всё-таки мы были знакомы.

– Иди, Катенька, с Богом, – Екатерина Гавриловна поцеловала её в лоб.

Отбиваясь от назойливых кавалеров, Екатерина Дмитриевна успела подойти к Чаадаеву до того, как загремела музыка.

– Вот и вальс, – сказала она ему. – Помните, как у Пушкина:

Однообразный и безумный,

Как вихорь жизни молодой,

Кружится вальса вихор шумный,

Чета мелькает за четой.

– Вы знакомы с Александром Сергеевичем? – спросил Чаадаев, несколько удивлённый её бесцеремонностью.

– Увы, нет, зато с вами мы знакомы, – ответила она. – Мы соседи по имениям в Дмитровском уезде. Вы забыли меня?

– Простите, Екатерина Дмитриевна! – тут же вспомнил её Чаадаев и с неожиданной учтивостью поклонился и поцеловал ей руку. – Недаром говорят, что Москва – большая деревня; в ней опрощаешься и становишься невежливым… Позвольте пригласить вас на тур вальса, если вы ещё не приглашены? Давненько мне не приходилось танцевать с такой очаровательной женщиной.

– Сразу видно, что вы служили в гусарах, – улыбнулась Екатерина Дмитриевна.

– Больше в гвардии, но в гусарах тоже, – улыбнулся он в ответ. – Так как же наш вальс?

– Нет, давайте просто поговорим, – отказалась Екатерина Дмитриевна. – Лучше беседовать с умнейшим человеком России, чем танцевать с ним.

– Это похвала моему уму или намёк на то, что я плохо танцую? – продолжал улыбаться Чаадаев.

– Помилуйте, я не знаю, как вы танцуете, – возразила Екатерина Дмитриевна, – а то, что вы умнейший человек России, известно всем.

– Благодарю вас, но у нас плохо быть умным, в России любят дураков, – в свою очередь возразил он. – Дурак – любимец нашего народа, а к умникам у нас относятся с подозрением. Недавно я наблюдал такую картину: два мужика, наверное, из столяров, несли по улице дверь, тут рядом застряла в снегу повозка важного барина. Они помогли её вытащить; барин дал им полтину на водку, и они никак не могли решить, как им теперь быть – ведь с дверью в трактир не пустят. Мимо шёл ещё один мужик, их знакомый; узнав, в чём затруднение, он сказал: «Да вы дверь сперва отнесите, а потом идите, куда душа пожелает». «Ишь, умный какой! А то мы сами не знаем, – с величайшим неудовольствием отозвались мужики. – Дверь-то нести мимо трактира, так чего зря туда-сюда ходить?».

2. П.Я. Чаадаев. Художник И.Е. Вивьен.

Екатерина Дмитриевна засмеялась:

– Как вы всё подмечаете, месье Чаадаев! Верно сказано Гельвецием: «Мало иметь хороший ум, главное – хорошо его применять». Но Декарт уверяет нас, что разум – это зажигательное стекло, которое, воспламеняя, само остается холодным.

– Вы читали Декарта и Гельвеция? – спросил Чаадаев.

– Так же как Дидро, Руссо, Вольтера и немецких философов – Фихте, Шеллинга, кое-что из Канта, – с гордостью ответила она.

– Тогда вы поистине удивительная женщина, – сказал он. – Мало того, что читаете философов, но ещё приезжаете на бал, чтобы вести умные разговоры, а не танцевать.

– Merci за комплимент, если это комплимент, однако хочу вам заметить, что женщины-то как раз читают книги, – возразила Екатерина Дмитриевна. – Больше всего читателей вы найдёте среди женщин, особенно в наш век. Это раньше фигура читающей барышни воспринималась как нечто не вполне обычное, парадоксальное, а ныне существует целое направление женского чтения. Может быть, большинство представительниц моего пола не читают книг по философии, зато с удовольствием читают так называемые «семейные романы», вовсе недурные – Луизы Коттен, мадам Жанлис, Августа Лафонтена и другие. А кто создал успех «Юрию Милославскому» господина Загоскина? Этот роман сделался популярным, как не бывал до сих пор ни один роман в России, и женщины-читательницы внесли едва ли не решающий вклад в такое его признание.

– По этому поводу хорошо написал князь Вяземский: «Женщинам весело находить в романах лица, которых не встречают они в жизни. Охлажденные, напуганные живою природою общества, они ищут убежища в мечтательной Аркадии романов: чем менее герой похож на человека, тем более сочувствуют они ему; одним словом, ищут они в романах не портретов, но идеалов». Что вы на это скажете? – с усмешкой спросил Чаадаев.

– Князь Вяземский в духе непомерной мужской гордыни объясняет любовь женщин к чтению недостатками их натуры, вместо того, чтобы оценить женские достоинства в этом вопросе, – ответила Екатерина Дмитриевна.

– Вы отлично отразили удар, но я найду себе союзника в вашем лагере, – не унимался Чаадаев. – Вот что я слышал от очень умной и наблюдательной дамы: «Женщины молодого поколения читают романы Сю, Дюма в переводах и набираются самых глупых мыслей. Эти дуры не занимаются ни хозяйством, ни детьми, ни работой, а всё читают и выжидают какого-нибудь светского льва. Ведь для разговора в свете нужно знать «Mysteres de Paris» и «Вечного жида»». Интересно, что вы возразите на этот раз?

– Я догадываюсь, кто ваш союзник, – прищурилась Екатерина Дмитриевна. – Это, ведь, Александра Россет, по мужу – Смирнова? Я знаю её мужа Николая, у него прекрасное имение на Москве-реке… Это слова Смирновой, я угадала?

– Да, но как вы… – удивился Чаадаев, но Екатерина Дмитриевна перебила его: – Догадаться не сложно: она такой же неисправимый циник, как князь Вяземский, с которым она дружна. «Dis-moi, qui sont tes amis, et je te dirai, qui tu es» – «Скажи мне, кто твой друг…»

Вот что я вам отвечу. В этом пассаже подмечено нечто очень важное: сейчас изменилась сама жизнь женщин нашего круга, и чтение здесь сыграло едва ли не ключевую роль. Чтение романов «из другой жизни» порождает в наших бедных женских умах действительно «самые глупые мысли», – оно разрушает привычные представления о жизненном пути, предназначенном женщине, искушает возможностями перемены участи. Да, мы теперь поджидаем какого-нибудь «льва» вместо того, чтобы смириться с мужем, которого «послал нам Бог» и которого мы в лучшем случае терпим, но не любим. Разве сама ваша знакомая не пример этого? Её муж Николай Михайлович – образец хорошего супруга, но она не любит его и ищет общества блистательных мужчин. Я слышала, у неё бывают Жуковский, Пушкин, Одоевский, – она не пропускает ни одно яркое светило на небосклоне русской словесности. И после этого она же пишет о вреде женского чтения? Вам не кажется это непоследовательным?

– Сдаюсь! – Чаадаев поднял руки вверх. – Бомарше был прав, – его Марселина говорит в «Женитьбе Фигаро»: «Когда личные интересы не вооружают нас, женщин, друг против друга, мы все, как одна, готовы защищать наш бедный, угнетённый пол от гордых, ужасных и вместе с тем недалёких мужчин».

– Бомарше отлично разбирался в женщинах, в отличие от князя Вяземского, – улыбнулась Екатерина Дмитриевна. – Я рада, господин Чаадаев, возобновлению нашего знакомства. У меня есть ещё много вопросов к вам: о религии, о России, о жизни, нашей и европейской, – et ainsi de suite, и так далее. Мне бы хотелось услышать ваше мнение.

– Боюсь, что вы преувеличиваете мои способности, тем не менее, всегда готов служить вам, – поклонился ей Чаадаев.

– Так я не прощаюсь с вами, – сказала она.

– Как вам будет угодно, сударыня, – ещё раз поклонился он.

– …Победа, Кити, победа! – радостно и возбуждённо воскликнула Екатерина Дмитриевна, пробравшись к своей подруге. – Я умно поговорила с ним, и он не прочь продолжить знакомство.

– Прекрасно, Катенька! – Екатерина Гавриловна не удержалась и поцеловала её. – Завтра же направлю своего Николая Васильевича с визитом к господину Чаадаеву, а там и до проживания в нашем доме недалеко… Что же, свою задачу мы выполнили, теперь можно потанцевать. Я передам тебе кавалеров на мазурку и котильон? У меня избыток.

* * *

Новая Басманная улица, где теперь жил Чаадаев в доме Екатерины Гавриловны Левашовой, была одним из самых тихих мест Москвы. Когда-то здесь находилась ремесленная слобода, затем проживали иноземные офицеры, командовавшие солдатскими полками.

Юный царь Пётр, возлюбивший прекрасную немку Елену («Алёнку») Фадемрех из находившейся неподалёку Немецкой слободы, часто ездил туда через Новую Басманную, ибо на этой улице он чувствовал себя будто не в Москве, а в любезных ему сердцу Голландии или Германии. К тому же, на иноземных офицеров он надеялся больше, чем на русских, которых подозревал в заговорах и покушениях на его особу. Таким образом, Новая Басманная улица и вслед за ней Немецкая слобода были как бы иноземной крепостью на пути из Москвы в царскую вотчину Преображенское. Там, за рекой Яузой стоял дворец, в котором вырос Пётр, и там же был выстроен страшный Преображенский приказ, в котором царский родственник Фёдор Юрьевич Ромодановский творил расправу над всеми подлинными и мнимыми врагами государя.

Царь Пётр настолько доверял Фёдору Юрьевичу, что пожаловал ему титул «князя-кесаря» и поручал все государственные дела в своё отсутствие; московские жители боялись «князя-кесаря», как самого дьявола, и говорили, что Ромодановский «видом, как монстр; нравом злой тиран; превеликой нежелатель добра никому; пьян по все дни; но его величеству верный такой, что никто другой». Вместе с царем Пётром он люто пытал арестантов в застенках Преображенского приказа, отчего по Москве пошла молва: «Которого дня великий государь и Ромодановский крови изопьют, того дня они веселы, а которого дня они крови не изопьют, и того дня им и хлеба не естся». Говорилось это, конечно, на ухо и только своим, ибо самым лёгким наказанием за подобные слова было вырезание языка по горло, битье кнутом до костей и вечная ссылка в Сибирь.

Много народа было наказано в Преображенском приказе после того, как царь завёл новую пассию в Немецкой слободе – Анну Монс. В Москве её считали высокомерной, злой и весьма охочей до всяческих земных благ, которые она и её многочисленные родственники, пользуясь слабостью к ней Петра, получали в избытке. Царь щедро одаривал «милую Анхен» подарками: начал со своего миниатюрного портрета, украшенного алмазами, и двухэтажного дома в Немецкой слободе, построенного на казённые деньги, а закончил вотчиной с 295 крестьянскими дворами в Дудинской волости Козельского уезда и ежегодным пансионом в 708 рублей, – в то время как русские министры, главы Приказов, получали по 200 рублей в год. При этом царя бесили даже малейшие намёки на злоупотребления «Монсихи», как называли её в народе, – подобное злословие тоже приравнивалось к государственному преступлению со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями.

Некоторое удовлетворение пострадавшие за «Монсиху» смогли получить лишь через тринадцать лет, когда выяснялось, что она отнюдь не любила Петра и не была ему верна. В реке Неве утонул саксонский посланник Кенигсек; в его вещах нашли любовные письма от Анны и её медальон. Эти письма относились к периоду пятилетней давности, когда Пётр на полгода уезжал в Великое Посольство в Европу. Один иностранный представитель при русском дворе написал после этого об Анне Монс: «Она, хотя и оказывала Петру свою благосклонность, не проявляла нежности к этому государю. Более того, есть тайные сведения, что она питала к нему отвращение, которое не в силах была скрыть. Государь несколько раз это замечал и поэтому её оставил, хотя и с очень большим сожалением. Но его любовница, вследствие особенностей своего характера, казалось, очень легко утешилась».

Вскоре Анна вышла замуж за прусского посланника Георга-Иоанна фон Кейзерлинга, но через несколько месяцев он внезапно скончался. Тогда она нашла нового возлюбленного – пленного шведского капитана Карла-Иоганна фон Миллера, которого одаривала ценными подарками до тех пор, пока не скончалась от скоротечной чахотки.

Резкий поворот Петра в сторону Запада кое-кто из историков объяснял именно влиянием Анны Монс, «иноземки, дочери виноторговца, из любви к которой Пётр особенно усердно поворачивал старую Русь лицом к Западу и поворачивал так круто, что Россия доселе остаётся немножко кривошейкою». Пушкин писал по этому же поводу: «Россия вошла в Европу, как спущенный корабль, – при стуке топора и при громе пушек. Но Россия явилась перед изумлённой Европой не как равная среди равных, но окровавленная, с искажённым от ужаса лицом».

* * *

Во времена Петра и после него Новая Басманная улица превратилась в избранный район Москвы, где поселилась как старая, но европеизированная русская знать – Куракины, Голицыны, Головины, – так и «птенцы гнезда Петрова», вроде Демидовых. Положение изменилось лишь после пожара 1812 года, когда на месте сгоревших дворянских усадеб стали строить свои дома разбогатевшие купеческие семьи Алексеевых, Прове и Мальцевых. К моменту восшествия на престол государя Николая Павловича эта старая московская улица была отчасти застроена дворянскими домами, отчасти купеческими, отчасти – доходными, с квартирами под сдачу внаём.

Такая пестрота не мешала Новой Басманной по-прежнему считаться «избранной улицей»: одним из следствий этого было освещение её уличными фонарями.

Чаадаева забавляла эта черта «избранности», ибо фонари были всего лишь её внешним признаком, не принося почти никакой практической пользы. В народе их называли «конопляники», так как в них горело конопляное масло; сила света каждого фонаря была не больше 1–2 свечей, да и зажигали их только зимой, – но всё же за год на все московские «конопляники», по сведениям Управы, уходило 11 тысяч пудов масла и 20 пудов фитиля. В числе прочих причин подобного непомерного расхода было воровство конопляного масла фонарщиками, которые тайком сливали его, чтобы добавлять в кашу. Тогда чья-то умная голова придумала заменить конопляное масло хлебным спиртом, – надо ли говорить, что расход стал ещё больше! В итоге, в хлебный спирт начали добавлять нефть, дабы отпугнуть фонарщиков резким запахом.

…Вглядываясь из окна в темноту зимнего вечера, Чаадаев решительно ничего не мог рассмотреть, кроме тусклого света фонарей, и вспоминал стихи Пушкина:

Когда Потёмкину в потёмках

Я на Пречистенке найду,

То пусть с Булгариным в потомках

Меня поставят наряду.

Нужно было знать презрение Пушкина к Булгарину, перебежчику, служившему в 1812 году Наполеону, потом жандармскому осведомителю, издателю официозной «Северной пчелы», где он воспевал правительственную идею «православия, самодержавия, народности» и ругал русскую интеллигенцию за отсутствие патриотизма, – чтобы понять, насколько мерзко было для Пушкина встать наряду с Булгариным «в потомках», а стало быть, всю остроту этих строк.

Сам Булгарин объяснял неприязнь к себе Пушкина и многих других писателей завистью к своему успеху у читающей публики. «Им завидно, когда меня не без оснований называют Вальтером Скоттом русской литературы, – говорил Булгарин, – когда мои книги расходятся тиражами по десять тысяч, а их – едва по две».

Пушкин написал эпиграмму и на эти слова Булгарина:

Все говорят: он Вальтер Скотт,

Но я, поэт, не лицемерю:

Согласен я, он просто скот,

Но что он Вальтер Скотт – не верю.

Вдобавок ко всему Булгарин хвалился высочайшим одобрением своей деятельности: тремя бриллиантовыми перстнями, полученными от государя Николая Павловича, и именным рескриптом, в котором говорилось, что его величеству «весьма приятны труды и усердие ваше к пользе общей», и что его величество, «будучи уверен в преданности вашей к его особе, всегда расположен оказывать вам милостивое свое покровительство».

Чаадаев мрачно усмехнулся: на что уж царь Александр был далёк от образа идеального правителя, но Николай… Но не будем об этом, – позже, позже..

Он снова выглянул в окно – ничего не разобрать. Пора бы ей уже приехать, она живет неподалёку, – подумал он и нахмурился от этой мысли. Когда и почему эта женщина стала небезразлична ему? Вот он с нетерпением ждёт её прихода, а ведь ещё недавно ему казалось, что женщины больше не играют никакой роли в его жизни.

Он уселся в своё любимое кресло перед большой изразцовой печью, посмотрел на стол, на котором давеча лежали её перчатки. Тонкий запах духов от них по-прежнему ощущался в комнате; интересно, где она покупает такие духи? Какой необыкновенный волнующий запах…

* * *

В дверь постучали.

– Барин, к вам госпожа Панова, – раздался голос слуги Елисея.

– Проси, – поспешно отозвался Чаадаев, встал с кресла и поправил свой домашний, но сшитый по последней моде сюртук.

– Петр Яковлевич, к вам можно? – через минуту спросила Екатерина Дмитриевна.

– Oui, connectez-vous, – ответил он и прибавил по-русски: – Милости прошу.

Она вошла, на ней было широкое кремовое платье с кружевными воротником и рукавами; он отметил, что оно пошито с большим вкусом и очень её подходит.

– Какой мороз! – улыбаясь, сказала Екатерина Дмитриевна. – Щиплет за нос и щёки и пробирает даже сквозь шубу.

– Не прикажете ли горячего чая? – предложил он. – У меня есть настоящий китайский.

– Нет, благодарю, я пила дома, – отказалась она. – Если позволите, я сяду поближе к печке.

– Сделайте одолжение, – он придвинул ей своё кресло и, дождавшись, когда она сядет, присёл возле неё на стул.

– Вот я и приехала, – весело доложила она, грея руки около печи. – В прошлый раз вы обещали рассказать мне о своей жизни, – я вся во внимании. Мы можем говорить хоть целую ночь: я сказала дома, что останусь ночевать у Кити. Мой муж дорожит этим знакомством и не стал возражать.

– Как вы с ним живёте? – вдруг спросил Чаадаев. – Вы счастливы?

– Какие странные вопросы! Чисто по-гусарски, – несколько принуждённо засмеялась она. – Положительно, в вас осталось что-то от гусара.

– Вы хотели сказать, – какие дерзкие вопросы, – поправил он её. – Вы правы, я нарушил законы этикета, но у меня такое чувство, будто я давно вас знаю и имею право так спрашивать на правах друга.

– А мы с вами друзья? – она быстро взглянула на него и отвела глаза.

– Ещё раз простите мою бестактность, но я отвечу вопросом на вопрос: а сами вы как думаете? – ответил он, стараясь поймать её взгляд.

– У меня тоже такое чувство, будто я знаю вас давно, – ответила она и вновь рассмеялась, на этот раз от души: – Однако какую глупость мы говорим: мы ведь действительно давно знакомы, ещё по деревне!

– И опять вы правы, – улыбнулся он. – Вы называете меня умным человеком, а я не способен понять женщину.

– Не будем торопиться, – сказала она уже серьёзно. – Я сама приехала к вам, я готова провести у вас целую ночь: вы представляете, как это могли бы истолковать в свете?.. Что касается моего мужа, я вам отвечу откровенно. Счастлива ли я с ним? Нет. Если бы я была с ним счастлива, меня не было бы здесь: женщина отдается любимому человеку вся без остатка, – если она любит, ей нечего дать другому мужчине и она ничего не хочет от него.

– Ещё раз убеждаюсь, что вы напрасно хвалите мой ум; вы умнее меня, Екатерина Дмитриевна, – он взял её руку и поцеловал.

– Итак, вы сказали в прошлый раз, что надо знать вашу жизнь, чтобы понять ваши идеи, – отведя руку, сказала она. – Перед вами внимательный слушатель, – прошу вас, начинайте.

– Последний вопрос: почему вы решили слушать меня ночью? Я не боюсь сплетен, мне нет дела до условностей, но вы – другое дело. Я не прощу себе, если вы будете скомпрометированы.

– Почему именно ночью? – переспросила она. – Ночь – лучшее время для мечтаний и бесед, ничто не отвлекает вас; я, знаете ли, вообще ночное существо. Что касается компрометации, у Кити мне нечего бояться: в её доме заведён такой порядок, что никто посторонний не узнает о наших ночных разговорах.

– Я знал, что в России была Екатерина Великая, теперь я знаю ещё двух великих Екатерин, – с усмешкой заметил Чаадаев.

– Трудно понять, когда вы говорите комплименты, а когда – издеваетесь, – сказала Екатерина Дмитриевна.

3. Усадьба Е.Г. Левашовой на Новой Басманной улице, где в 1833–1856 годах жил П. Я. Чаадаев.

– Поверьте, я глубоко уважаю Екатерину Гавриловну и вас, – возразил он. – Это всё проклятая привычка к острословию – она часто служит мне дурную службу. Celui qui aime l’esprit, il ne connaît pas la mesure, – или, как гласит наша русская пословица, «ради красного словца не пожалеет родного отца». Извините меня, ради бога.

– Я вас уже извинила… Ну же, где ваш рассказ? – спросила Екатерина Дмитриевна с ободряющей улыбкой.

* * *

– Извольте… – поклонился Чаадаев. – Для начала скажу немного о своём детстве. Я вырос круглым сиротой, мои родители умерли, когда я был ещё в неразумном возрасте. Меня с братом взяла к себе наша тётка княжна Анна Михайловна Щербатова, – вам не приходилось с ней встречаться в свете?

– Нет, только в Алексеевском, когда вы жили там, – ответила Екатерина Дмитриевна.

– Сразу видно, что вы редко выезжаете из дома: несмотря на возраст, моя тётушка не перестает любить танцы и часто бывает на балах. Другая её известная всей Москве слабость – чрезвычайная смешливость. Ma tante Anna начинает хохотать до упаду от самых безобидных вещей: однажды её чуть не уморил до смерти лакей, который с третьего раза не мог выговорить польскую фамилию одной из наших дам «Бжентештыкевич-Пржездзецкая».

Впрочем, Анна Михайловна – милейшая женщина, исполненная благости и самоотвержения. Узнав, что наша мать умерла вслед за отцом, и мы с братом Михаилом, совсем маленькие, остались без надзора в нижегородском имении, она бросилась к нам из Москвы ранней весной, по бездорожью, и вывезла нас к себе, – позже она любила рассказывать, как едва не утонула, переправляясь в половодье через Волгу. Всю свою нерастраченную любовь tante Anna отдала мне и брату, мы были и есть счастье всей её жизни. Я запомнил из детства такой случай: находясь в церкви, мы услышала крик прибежавшего слуги: «У нас несчастье!» Оказалось, что в нашем доме случился пожар. «Какое же может быть несчастье? – спокойно сказала тетушка Анна. – Какое же может быть несчастье, когда дети оба со мной и здоровы».

Мы выросли в её доме на Арбате, в приходе Николы Явленного…

– Отчего же вы сейчас не живёте у неё? – перебила Екатерина Дмитриевна.

– Тётушка до сих пор видит во мне ребёнка; её заботы трогательны, но скоро начинают надоедать. Она непременно должна быть рядом, ей постоянно нужно видеть меня и знать всё, что со мной происходит. То же относится к брату; вот что она написала нам, – он взял со стола письмо и прочитал: – «В вас нахожу не племянников, но любезных сыновей; будьте уверены, что я вас люблю паче всего; нет для меня ничего любезнее вас, и тогда только себя счастливою нахожу, когда могу делить время с вами». Увы, любовь тоже бывает докучной, – можете счесть меня неблагодарным, но я предпочитаю навещать тётушку Анну, чем жить с ней под одной крышей, – сказал Чаадаев.

Екатерина Дмитриевна кивнула в знак того, что понимает его.

– Нашим опекуном был дядя Дмитрий Михайлович, брат тётушки Анны, – продолжал Чаадаев. – Он сохранил наше состояние, насчитывающее две тысячи семьсот восемнадцать душ и почти миллион рублей ассигнациями.

– Я не представляла, что вы так богаты, – удивилась Екатерина Дмитриевна.

– Был когда-то: гвардейская и гусарская молодость, а после жизнь за границей съели почти всё моё богатство, остались лишь жалкие крохи, – усмехнулся Чаадаев. – Но я продолжу с вашего позволения… Тётушка нас баловала и попустительствовала нам решительно во всём: из-за неё я рос своевольным ребенком. Дядюшка не препятствовал этому: он сам был донельзя своенравен, самолюбив и чрезвычайно капризен; прибавьте особое барское великолепие, которое встречается только в России, а также большой ум, – и вы поймёте, что я многое заимствовал от него.

Не надо забывать, что он принадлежал к тем людям екатерининской эпохи, для которых идеи французского Просвещения были жизненный энергией, основой и смыслом существования. Сама матушка-императрица до известных событий во Франции, когда чернь уставила площади гильотинами и с них посыпались просвещённые дворянские головы, была расположена к своим друзьям-просветителям. Дидро жил при её дворе в Петербурге; по совету Дидро она пригласила к себе Фальконе, создавшего «Медного всадника». С Вольтером, Даламбером, Гриммом она переписывалась в перерывах между своими альковными забавами, присоединением новых земель и усмирением крестьянских бунтов; внимательно читала Ивана-Якова Руссо, не допуская его, однако, до русской публики.

Сына Павла ей не дала воспитать в просвещенческом духе императрица Елизавета Петровна, взявшая на себя заботу об этом нашем взбалмошном императоре, но зато Екатерина воспитала своих внуков Александра и Константина, как она того хотела. В то время мы присоединили Крым и мечтали уже об освобождении Константинополя; по замыслу Екатерины, Александр должен был воссоздать великую империю своего тёзки Александра Македонского, а Константин, подобно Константину Великому, воцариться в Константинополе.

Но, конечно, им надлежало быть просвещёнными монархами, философами на троне, а для этого следовало соответственно воспитать их, – откуда же, как не от просветителей, можно было заимствовать правильную программу воспитания? Екатерина собственноручно написала её, не забыв ни умственные, ни физические упражнения, но главным образом уделив внимание развитию благородных чувств. Именно в благородстве чувств в сочетании с естественными порывами Дидро, Вольтер, Руссо и иже с ними видели залог воспитания высокой личности; всё что мешало осуществлению этой задачи надо было решительно отбросить, невзирая на укоренившиеся предрассудки. Самым большим предрассудком, самым большим злом в деле воспитания была порка… Вас пороли в детстве, Екатерина Дмитриевна? – спросил Чаадаев.

– Меня? – удивилась она этому вопросу. – Нет. Меня оставляли без сладкого или заставляли сидеть одну в комнате.

– Вот видите! – сказал Чаадаев. – Мы с вами оба принадлежим к «непоротому поколению», а ведь мало кто из наших предков может похвастаться тем же. Во времена наших отцов детей пороли нещадно, в хижинах и дворцах, – и никому не приходило в голову, что это плохо. Напротив, общепринятое мнение гласило, что от порки дети делаются умнее и лучше, что розга и ремень изгоняют из них всё плохое. Екатерина в числе первых стала утверждать обратное; не довольствуясь словами, она категорически запретила пороть своих внуков, – наказания для них не должны были унижать человеческое достоинство, не должны были оскорблять и озлоблять детей. «Насилие по отношение к ребёнку не может быть оправдано никогда и ничем», – повторяла она слова просветителей, а заодно воспоминала рассказ Руссо о том, как порка в детском возрасте вызвала у него сладострастные чувства, сродни тем, которые описал маркиз де Сад, – только наслаждение происходило не от причинения, а от получения наказания. В екатерининский век наслаждения всякого рода были широко известны в обществе, поэтому ей не надо было пояснять, о чём идёт речь, – таким образом, вред порки был очевиден.

Подражая императрице и проникнувшись просвещенческими идеями, все образованные люди перестали пороть детей; порка ушла даже из учебных заведений, где она была введена указом Петра Великого в обязательном порядке по средам и субботам, вне зависимости от вины, «чтоб учение крепче было». Правда, указы Екатерины не касались низших сословий: мужиков продолжали бить кнутом, рвать им ноздри и выжигать клеймо на лбу. Полусумасшедший Павел тем полюбился народу, что запретил рвать ноздри, а кнут заменил плетьми; народ горько жалел о его смерти, хотя послабление, надо заметить, не столь большое.

Знаете, мне кажется, что в нашем народе есть что-то нездоровое, того же рода, что сладострастие от получения наказания, описанное Руссо, – сказал Чаадаев, скрестив руки на груди. – Некий молодой писатель из литовцев, – не помню его фамилию, заканчивается как-то на «ский», – уверяет, что можно испытать наслаждение, когда кнут ложится на вашу обнажённую спину, рвёт кожу и брызгает кровью. Мне думается, что этот писатель точно уловил одну из глубинных сущностей русского народа, который любит мучения и наслаждается ими.

Но не будем забегать вперёд… Да, мы принадлежим к «непоротому поколению», отсюда – не только из-за этого, но в том числе, – благородство душ, «высокие порывы», как написал Пушкин…

– О, я помню это стихотворение! Александр Сергеевич вам его посвятил! – воскликнула Екатерина Дмитриевна.

– Я горжусь этим, – кивнул Чаадаев, – но мы снова забегаем вперёд: о Пушкине, о нашей молодости, о нашем служении России мы ещё поговорим…

Всего одно непоротое поколение, а сколько славных деяний, сколько великих свершений, – одна выигранная война с Наполеоном чего стоит! – сколько высоких помыслов! Сейчас всё не так, – вздохнул он. – Подлость и низость видим мы повсюду, а детей снова бьют и считают это полезным. Недавно я имел разговор с молодой дамой: она жаловалась мне на своего сына, – мальчик, де, умный, но шаловливый, приходится его часто пороть, чтобы привести к порядку. «Что же вы надеетесь из него вырастить?» – спросил я. «Порядочного, хорошего человека», – ответила она. «Если вы достигнете этой цели, вы будете первая, кому это удалось с помощью розги», – сказал я. Она удивилась и не поверила, а я понял, что выпал из времени.

***.

– Но я говорил о своём дядюшке, – продолжал Чаадаев. – Его целью было дать нам обширные и глубокие знания, в чём он весьма преуспел. От своего отца, моего деда, – президента Камер-коллегии, тайного советника, сенатора, историка, экономиста, философа, моралиста, естествоиспытателя, энциклопедиста и вольнодумца, – дядюшка получил в наследство огромную библиотеку в пятнадцать тысяч книг. Они стали моими первыми учителями, а дядюшка дополнял моё образование своими беседами, удивительно чёткими и стройными по существу и форме.

Вскоре он нанял нам с братом для занятий немца Иоганна Буле, выпускника Гёттингенского университета и ординарного профессора Московского университета. Буле читал в университете лекции по истории философии, естественному праву, философским системам Канта, Фихте и Шеллинга, логике и опытной психологии, по истории и теории изящных искусств, греческой и римской литературе. Занятия с ним были духовным пиром, вроде пира Платона. Благодаря этому учёному немцу, философия перестала казаться нам скучной наукой, она стала для нас праздником ума и орудием постижения мира. Остаётся добавить, что Буле был неплохим репетитором в языках: он хорошо знал греческий, латинский, еврейский и владел всеми новоевропейскими языками. Надо ли удивляться, что мы без труда выдержали вступительные экзамены, и уже в четырнадцать лет я стал студентом Московского университета, моей alma mater, вскормившей меня духовной пищей.

Моими однокурсниками были Александр Грибоедов, Николай Тургенев, Василий Перовский, но ближе всех я сошёлся с Иваном Якушкиным, кузеном нашей милой хозяйки Екатерины Гавриловны. Мы были с ним друзьями в университете, вместе воевали с Наполеоном, вместе состояли в тайных обществах, которые были разгромлены нашим нынешним императором и о которых теперь запрещено вспоминать. Кто бы мог подумать, что Иван меня предаст, а сам будет гнить на каторге! – вздохнул Чаадаев. – Но здесь я опять опережаю своё повествование, – не будем спешить, вернёмся назад…

Помимо учёбы, второй моей страстью был высший свет – всё что с ним связано. Наверное, это можно назвать тщеславием, но я поставил себе целью лучше всех одеваться, танцевать, полностью освоить принятую манеру поведения. Мне это удалось – скоро меня стали называть самым блестящим из всех молодых людей московского большого света… Жаль, что вы не захотели потанцевать со мной на балу в Благородном собрании, – право же, я не ударил бы лицом в грязь и не посрамил бы моё поколение в глазах молодёжи! – гордо произнёс он.

Екатерина Дмитриевна улыбнулась:

– Надеюсь, мы с вами ещё потанцуем.

– Будем надеяться, – сказал Чаадаев. – …Студенческие годы промчались быстро; мне предлагали остаться в университете, прочили в будущем профессорскую должность. В другое время, возможно, я остался бы, но в воздухе уже ощущалось приближение военной грозы, и вместе с братом я поступил на службу в лейб-гвардии Семёновский полк. Там раньше служил наш дядя, – он сделал нам протекцию и нас взяли подпрапорщиками.

Военная подготовка полка была слабой: мы больше готовились к парадам, чем к войне, – сказал он с горечью и досадой. – Батальонные и полковые учения проводились исключительно с расчётом на парады: по приказу государя Александра Павловича батальонные учения следовало проводить один раз в семь дней, полковые – один раз в пятнадцать дней, делая упор «на твёрдость шага и красоту передвижения шеренги». Полк в любой момент должен был выступить по тревоге… как вы думаете, для чего? Для войны? Отражения угрозы неприятельского вторжения? Вот и нет: для того, чтобы по прибытии высоких иностранных гостей блеснуть в парадном строю.

Лишь после позора Аустерлица стали проводится регулярные учения по стрельбе и действиям полка в атаке и обороне, – да и то они отменялись всякий раз, когда нужно было приготовиться к очередному параду. Последнее я видел своими глазами: в начале двенадцатого года перемен было мало…

Однако война двенадцатого года – это отдельная тема, а мне всё кажется, что вы устали, – Чаадаев взглянул на Екатерину Дмитриевну.

– Да нет же, – с досадой ответила она. – Откуда у вас такое неверие в интерес к себе? С одной стороны, вы гордитесь собой, с другой – постоянно принижаете себя.

– Возноситься к высочайшим вершинам и падать в глубокую пропасть, – не таково ли предназначение человека на земле? Помните, как у Державина:

Я телом в прахе истлеваю,

Умом громам повелеваю,

Я царь – я раб – я червь – я бог!

Вот вам истинные гордость и принижение, – куда мне до них! Но, знаете ли, Екатерина Дмитриевна, это вы на меня так влияете: обычно я не склонен заниматься самоуничижением, и хотел бы я посмотреть на человека, который попытался бы принизить меня! Но вы… вы другое дело, – он вновь взял её руку, – с вами я чувствую себя уверенным и нерешительным одновременно.

– Но рассказывайте же дальше, – она опять отняла руку. – Я была ребёнком, когда случилась эта война, но помню, как шли полки по дорогам, как везли раненых на подводах; помню опрокинутые лица моих родных при известии об оставлении Москвы.

– Да, война двенадцатого года произвела неизгладимое впечатление на наше общество, – сказал Чаадаев. – Отзвуки этой военной грозы до сих пор слышны и ещё долго будут слышаться. Я хотел бы остановиться здесь на трёх вопросах: почему произошла война двенадцатого года, как она проходила и что показала нам. Если вы не возражаете, я буду придерживаться этого плана моей… чуть было не сказал – лекции, – засмеялся он. – Мои друзья всегда говорили, что во мне сидит несостоявшийся профессор, – наверное, они правы.

* * *

Итак, почему произошла война? – сказал он. – От нежелания иметь дело с Наполеоном. После окончания нашей неудачной кампании против него в Европе, он в Тильзите и ещё более в Эрфурте предлагал Александру Павловичу хорошие условия мира. Речь шла о том, чтобы Франция и Россия создали великий евро-азиатский союз от Атлантического до Тихого океана. Франция получила бы больше выгоды в Европе, а Россия – в Азии; нет сомнений, что они стали бы мощнейшими державами на свете. Мы, однако, предпочли держаться Англии, которая никогда не была нам по-настоящему дружественна и заботилась исключительно о своих интересах.

Нельзя скидывать со счетов неприязнь государя Александра Павловича к Наполеону как представителю «révolution française», бросившую дерзкий вызов монархическим порядкам в Европе и до смерти перепугавшую ещё бабушку Александра – императрицу Екатерину. Её сын Павел сумел в конце своего недолгого правления преодолеть предубеждение против Наполеона и вошёл в союз с ним. Возможно, – во всяком случае, в Петербурге ходили упорные слухи об этом, – Павел поплатился жизнью именно за такой поворот в политике.

Взойдя на престол, Александр немедленно порвал отношения с Наполеоном, снова примкнул к Англии, и мы опять стали воевать против французов. Потерпев поражение под Аустерлицом, мы продолжали пятиться к нашим границам, пока в Тильзите не заключили мир с Наполеоном. Офицеры, бывшие там, рассказывали, что французский император был очарован нашим государем; помимо политического расчёта, личная дружеская симпатия влекла Наполеона к нему. В Эрфурте он не шутя предлагал Александру Павловичу разделить власть над всем континентом, а в знак упрочнения союза просил себе в жены великую княжну Екатерину Павловну, сестру Александра.

Да, государь Александр Павлович умел произвести хорошее впечатление, но горе тому, кто поддавался его обаянию! Кто-то из шведских министров, кажется, Лагербьелке, сказал, что Александр был «тонок, как кончик булавки, остёр, как бритва, и фальшив, как пена морская».

Екатерина Дмитриевна улыбнулась:

– Я слышала это изречение.

– Очень верное наблюдение, – кивнул Чаадаев. – Государь Александр Павлович был чрезвычайно изворотлив и фальшив до мозга костей, но когда надо, мог полностью расположить к себе нужного ему человека. В этом он был весь в бабушку, которая владела подобным искусством в совершенстве. Приехав в Россию из своего маленького немецкого княжества, Екатерина поставила себе целью стать настоящей русской императрицей и добилась этого. Она полностью постигла мастерство лицемерия и притворства; всю жизнь она играла роль, которую сама себе придумала и которая представляла её в самом лучшем свете; редко кто видел настоящую Екатерину. Она отличалась в этом от императрицы Елизаветы, которая была настоящей русской барыней, избалованной, взбалмошной, вспыльчивой, но отходчивой и по натуре добродушной и весёлой. Елизавета не играла никаких ролей, она была такая, какая есть: сегодня могла отхлестать по щекам какого-нибудь генерала, а завтра приласкать его и осыпать милостями.

4. Александр I. Художник С.С. Щукин.

Екатерина лукавила всю жизнь: не забывайте, что она была узурпатором на троне, занявшим его после свержения и убийства своего мужа, законного императора. Мало того, она отняла власть у своего сына Павла, ведь именно он должен был стать нашим царём, войдя в надлежащий возраст, а Екатерина оставалась всего лишь регентшей до его совершеннолетия. Однако он проходил в несовершеннолетних до самой кончины Екатерины: ему было и тридцать, и тридцать пять, и сорок лет, а он всё считался недорослем. Каково ему было жить так, да ещё видеть, как родная мать, убив его отца, заводит одного любовника за другим и одаривает их богатствами!

Век Екатерины – один из самых мерзких периодов в истории нашего несчастного Отечества. Вседозволенность для небольшого круга лиц и вопиющее бесправие для всех остальных, процветание воровства и взяточничества, величайший разврат и прожигание жизни этими избранными, а с другой стороны, жестокий гнёт и тяжёлая нужда народа, – как верно отразил это Александр Радищев в своей книге, и как ужасно он поплатился за свою откровенность! Что делать – он не первый и не последний, кто наказан в России за слово правды, – Чаадаев нахмурился и замолчал, Екатерина Дмитриевна не осмелилась прервать его мысли.

* * *

– По мне, – продолжал он через минуту, – полубезумный Павел лучше «просвещённой» Екатерины – по крайней мере, он были искренен. Когда матушка-императрица, дабы подольститься к русскому обществу, присоединяла новые земли к Российской империи, один Павел выступил против этого.

Мы любим присоединять земли и расширять своё и без того непомерно расширившееся государство – как ликовала вся Россия, когда Екатерина присоединила Крым; за одно это ей готовы были простить все её прегрешения. Но что нам дало присоединение новых земель? Разве мы стали жить лучше, разве у нас установились более человечные порядки, разве прекратилось беззаконие? Нет, всё сделалось только хуже, – а бедных украинцев матушка-императрица вовсе обратила в крепостное рабство: они стали последними в Европе, на кого было наброшено ярмо крепостничества, в то время как остальные европейские народы давно избавились от него.

– Как вы накинулись на императрицу Екатерину! – заметила Екатерина Дмитриевна. – А ведь недавно хвалили её за правильное воспитание внуков, того же Александра.

– Нет, я хвалил её за привнесение правильных методов в воспитание, а это не одно и то же, – возразил Чаадаев. – Как может дать благие плоды воспитание, пропитанное ложью и фальшью? Для ребёнка важнейшее значение имеет личный пример: если воспитатель учит одному, а ведёт себя по-другому, ребёнок сразу распознает лицемерие и учиться лицемерить сам. Так, ростки правильного воспитания, которые должны были дать добрые всходы, были затоптаны в грязь из-за лжи, в которой Александр пребывал с самого детства. Вот почему он был «фальшив, как пена морская»; не будем забывать, к тому же, что власть развращает людей, – особенно власть беспредельная и бесконтрольная.

Наполеон вскоре увидел двуличие Александра, но более всего его поразила неразумность нашего государя, – ведь Наполеон предлагал нам выгодный союз, но Александр продолжал его нарушать и тайком поддерживал Англию. Напоминая, уговоры, серьёзные предупреждения, наконец, – ничто не помогало, и тогда Наполеон решил двинуть на нас войска. Хотел ли он завоевать Россию? Смешной вопрос, – Наполеон не был безумцем, он всегда ставил перед собой реальные цели. Теперь его целью было заставить Александра подписать новый, более крепкий договор, чтобы исключить российскую помощь Англии и одолеть, в конце концов, эту своенравную эгоистичную страну.

А что мы защищали в этой войне? Свою землю? Наполеон не покушался на неё: как только Александр подписал бы новый мирный договор, французские войска немедленно покинули бы Россию. Свою свободу? Мы её не имели, французские порядки были лучше наших, – впрочем, Наполеон не собирался что-либо менять у нас: он даже не подписал указ об отмене крепостного права на занятых им территориях, хотя это привлекло бы на его сторону тысячи русских мужиков, и весьма вероятно вызвало бы гражданскую войну.

Так что же мы защищали? Ответ может быть только один: нежелание нашего императора заключить союз с Наполеоном, а если смотреть шире – наше подобострастное заискивание перед Англией, которой наши помещики продавали хлеб, а взамен получали английские товары для комфортной жизни. Об этих истинных причинах войны с Наполеоном сейчас не принято говорить: государь Николай Павлович ныне насаждает у нас «le patriotisme pour des laquais», лакейский патриотизм, который оправдывает все деяния власти и тем укрепляет её. Но надолго ли? Может ли быть крепок колосс на глиняных ногах?..

Войну двенадцатого года, по велению Николая Павловича, называют «Отечественной», но что получило от неё наше Отечество? Положение России ухудшилось, жизнь народа стала ещё более тяжёлой, – прямым следствием этой войны было создание тайных антиправительственных обществ и безумная попытка горстки офицеров в один час переменить всю политическую и хозяйственную систему страны. Я сам состоял в этих обществах и позже скажу о них, пока же отмечу, что если кто и выиграл от разгрома Наполеона, так это Англия.

Хотим мы этого или нет, но должны признать, что мы сражались, в сущности, за её интересы, а не за Россию.

* * *

Чаадаев перевёл дух:

– Видите, как мы разобрались с причинами и следствиями войны? Но вы обязаны спросить меня: «Зачем вы тогда дрались? Почему вы добровольно шли на войну и не жалели в ней своих жизней?»

– Да, спрошу, – сказала Екатерина Дмитриевна.

– Я вам отвечу: романтизм. Мы все были во власти его идей. Россия была для нас в полном смысле романтическим понятием: мы искали какую-то особую её сущность, мы видели проявление каких-то высших особенных сил в её истории, мы романтизировали самую русскую жизнь, не желая замечать её безобразий. Ну и конечно, нас жгло оскорблённое национальное чувство: как посмели французы вторгнуться в наши пределы? Разве Россия – не великая держава, разве не держала она в страхе всю Европу совсем недавно?

О, эти великодержавные настроения, – сколько бед они принесли нам и ещё принесут в будущем! Казалось бы, так просто понять, что величия нет и не может быть там, где есть несправедливость, угнетение и произвол, но как мало людей понимают это.

– Я согласна с вами! – воскликнула Екатерина Дмитриевна. – Поверьте, я понимаю вас и сочувствую вашим мыслям.

– Я снова благодарю вас, – поклонился Чаадаев. – На сегодня мне осталось рассказать вам о своём участии в войне; волею судьбы я был почти во всех знаменитых битвах. Наш Семёновский полк вместе с другими гвардейскими полками выступил из Петербурга в марте двенадцатого года, за три месяца до вторжения Наполеона, – это доказывает, что оно не было неожиданным для нас.

Примечательно, что в то время, когда Александр Павлович стягивал войска к границе, Наполеон всё ещё не терял надежды договориться с ним, однако наш государь будто специально подталкивал его к войне. Кому-то было очень нужно, чтобы Россия и Франция начали эту войну, – многие поговаривали всё о той же «коварной руке Англии», в доказательство они приводили свидетельства вопиющей бестолковщины в нашей армии и общей неподготовленности России к войне. Мы будто собирались воевать с каким-то заурядным генералом, а не с великим Наполеоном, покорившим всю Европу. Военная реформа, проводившаяся у нас, шла кое-как и далеко не была закончена, численность наших войск значительно уступала французской.

Нечего говорить о порядках в армии французов и в нашей. Начну с того, что во французской армии солдат не били – каждому, кто поднял руку на солдата, грозил расстрел, – а у нас их избивали нещадно: зуботычины и оплеухи вообще не считались за грех, – бывало, что солдатам за незначительные проступки выбивали зубы и портили барабанные перепонки. Но это было мелочью по сравнению с поркой шпицрутенами и шомполами, когда провинившегося прогоняли сквозь строй и давали по тысяче ударов. После такого наказания кожа на спине висела лохмотьями, – недели две-три и более несчастный должен был отлёживаться в лазарете, а те, кто были слабее, умирали.

Во французской армии каждый рядовой мог со временем стать офицером, генералом и даже маршалом; существовала особая система продвижения отличившихся по службе: офицер не мог получить следующее звание, не подготовив определённое количество солдат на замещение командных должностей. Известное высказывание Наполеона о том, что в его армии каждый солдат носит в ранце маршальский жезл, было не лишено оснований. У нас же выслужиться из солдат в офицеры было почти невозможно – это были такие редкие случаи, что о них знала вся армия, причём, такой офицер всё равно оставался белой вороной, ему постоянно указывали на его место.

Наполеон часто твердил, что он лишь «первый солдат Франции», и это были не пустые слова: находясь в походах всегда среди своего войска, объезжая его ряды под огнём и лично направляя в атаку, он доказал это делом. Нашим солдатам не приходило в голову считать императора Александра за своего: пропасть, которая отделяла их от царя, была огромна и непреодолима. У нас была армия господ и рабов; у французов – армия свободных людей.

Мы уступали французам и в качестве военного обучения: во французской армии оно было построено с расчетом на войну, у них обучение было осмысленное и требовало от солдат разумной инициативы в бою. У нас инициатива считалась преступлением: правило Суворова, чтобы каждый солдат знал свой маневр, осталось на бумаге. Неукоснительное, механическое исполнение приказа, полный отказ от самостоятельности, категорический приказ «не рассуждать!» – вот наша основа солдатского обучения. Муштра и шагистика были всего важнее для нас: мы готовили солдат для парада, а не для войны, – я уже говорил об этом… Наконец, у нас бессовестно разворовывали средства, отпущенные на вооружение и содержание армии, но попробовал бы кто-нибудь решится на эдакое у французов при Наполеоне!

* * *

– Можно ли было воевать в таких условиях, тем более, самим стремиться к войне? – спросил Чаадаев. – Тем не менее, наши войска изготовились к ней, бросая вызов Наполеону. Все гвардейские полки уже в апреле стояли на границе в составе Первой или Западной армии, которой командовал Михаил Богданович Барклай-де-Толли, великий стратег и полководец, так и не получивший должного признания у потомков. Гвардейские полки он держал в качестве резерва, мы входили в Пятый корпус его армии и с началом военных действий не участвовали в сражениях до самого Бородина.

Там мы впервые понюхали пороха – мы защищали артиллерийские позиции на правом фланге наших войск. Французы обстреливали нас из пушек; они предоставили дело артиллерии, прежде чем пустить на нас пехоту и конницу. Тот, кто хоть раз побывал под ядрами и картечью, знает, каково выдержать такое: не хочу рисовать вам ужасные картины войны, но вы только представьте, как тяжелые чугунные ядра бьют в мягкие человеческие тела, дробя и калеча их, отрывая конечности и головы; как осколки выпущенных из пушек гранат рвут и режут человеческую плоть на части; как картечь осыпает смертельным градом неподвижные шеренги и выкашивает в них мёртвые пустоты.

– Да, это ужасно, – сказала Екатерина Дмитриевна с невольным содроганием. – Не знаю, как вы выдержали такое, это что-то апокалипсическое.

– Мы простояли под огнём больше четырнадцати часов, в моей роте было убито около сорока человек, не считая раненых и покалеченных, но мы не отошли. К вечеру французы двинули, всё-таки, против нас пехоту, но мы не подпустили её ближе ружейного выстрела, – с гордостью сказал Чаадаев. – Я считаю заслуженными награды, которые мы получили за Бородино: нам с братом Михаилом дали звание прапорщиков, двадцать шесть офицеров нашего полка были награждены орденами.

На Бородинском поле все наши войска показали чудеса мужества, и мы с братом даже поспорили, отчего это? Понятно, что офицеры должны были сражаться героически – по велению долга, из дворянской чести, желания славы, во имя получения наград и чинов, из романтического чувства привязанности к Родине, о котором я уже упоминал, и которое было очень сильным у нас. Но солдаты? Какой смысл был умирать им? Родина была злой мачехой для них, служба – невыносимым бременем; награды ничего не меняли в их беспросветном существовании.

Брат Михаил утверждал, что именно поэтому солдаты так легко шли на смерть – она была для них избавлением. Он вспоминал, как древние греки говорили о спартанцах: они потому являются такими храбрыми и стойкими воинами, что смерть в бою для них лучше той жизни, которую они ведут. А русский человек вообще мало ценит свою жизнь, ибо она у нас ненадёжна, как нигде, и намного тяжелее, чем у прочих народов; русский человек привык к ударам судьбы, он фаталист по натуре и смерть не вызывает у него такого ужаса, как у изнеженных жителей Европы, убеждал меня Михаил.

Соглашаясь с ним во многом, я ссылался, опять-таки, на иррациональную любовь к Родине, которую впитывают люди с молоком матери. Эта любовь не поддаётся разумному объяснению, она существует вопреки жизненным обстоятельствам, но, как мы знаем, подобные чувства – самые сильные. Как бы ни был плох предмет нашей любви, но пока мы любим, мы не замечаем его недостатков.

Если исходить из здравого смысла, солдаты должны были разбежаться при первых же признаках опасности: кто мог бы остановить тысячи людей, спасающих свои жизни? Точно так же русский народ обязан был встретить Наполеона как освободителя и умолять его принять власть над ним, но и этого не произошло: за исключением нескольких случаев, народ восстал против французов и бился с ними. Во имя чего? Разумных причин здесь нет; единственное, что может объяснить это парадоксальное явление – иррациональная любовь к Родине, или иначе – голос «земли и крови». Люди с умом и воображением создают целые теории на этот счёт, народ же любит Родину, не мудрствуя, и считает естественным отдать жизнь за неё… Чем и пользуется те, кто им управляет, заметил мне брат Михаил, и я должен был согласиться с ним…

Настанет ли когда-нибудь время, когда иррациональная, бессмысленная любовь к нашему Отечеству уступит место осмысленной и здравой любви? Настанет ли время, когда мы будем не только любить Россию, но и гордиться ею? Вот тот вопрос, который и тогда волновал нас, и на который до сих пор я не нахожу ответа, – задумчиво проговорил Чаадаев.

* * *

– Бедная моя собеседница, я вас совсем замучил, – сказал он, взглянув на Екатерину Дмитриевну. – Не пора ли нам заканчивать на сегодня?

– А как же окончание войны? Мне помнится, что после Бородина были ещё какие-то события, – улыбнулась она. – Расскажите до конца, нельзя же останавливать историю на полпути.

– Вы несгибаемая женщина…. Что же, осталось рассказать не так много… Бородинская битва была самой страшной и самой славной в этой войне, но по приказу Кутузова наутро мы покинули Бородинское поле и отступили к Москве. Вступив в Москву через Дорогомиловскую заставу, мы вышли через Владимирскую. Население, почти все пьяное, бежало за нами, упрекая, что мы покидаем древнюю столицу без боя: московский градоначальник граф Ростопчин до последнего часа уверял народ, что Москва не будет отдана неприятелю, поэтому наше отступление произвёло столь тяжкое впечатление. Многие присоединились к нашим колоннам, чтобы уйти до вступления французов.

Мог ли я себе представить ещё год назад, в пору беспечной студенческой жизни, что моя Москва перейдёт Наполеону, что французы будут хозяйничать в доме моей тётушки и в университете, где я учился, и в Благородном собрании, где я завоёвывал московский свет?.. Не могу высказать, как тяжело было мне покидать Москву, и то же чувствовали все наши офицеры.

Эти чувства усилились при виде московского пожара; но если Наполеон надеялся взятием Москвы подавить нашу волю к сопротивлению, он глубоко ошибся. Напротив, теперь и речи не могло быть о замирении с ним – многие офицеры заявили, что если будет заключен мир, то они перейдут на службу к испанцам, воюющим против французов у себя в стране.

Напомню вам, что к этому времени в Испании уже пятый год шла партизанская война против французов, – она сочеталась с борьбой за преобразование общества. Испанцы добились принятия первой в их истории Конституции, которая существенно ограничила власть короля и упразднила многие пережитки прошлого. А что дала наша партизанская война? – спросил Чаадаев с горькой усмешкой. – После изгнания Наполеона победившая власть забыла о прежних обещаниях; Александр Павлович отказался от реформ, начатых им в начале правления. Право, не знаю, что лучше: победа или поражение в войне, если иметь в виду улучшение государственных порядков.

Но народ сражался с французами самоотверженно: тысячи поселян, укрываясь в лесах и превратив серп и косу в оружие, без искусства, одним мужеством отражали французов. Благодаря действиям партизан, французы в Москве оказались отрезанными от снабжения и вскоре начали испытывать настоящий голод. Зимовать здесь стало невозможно, и Наполеон покинул Москву. Последняя его попытка сохранить плоды своих побед была предпринята в Малоярославце, – там Наполеон пытался прорваться в богатые запасами южные губернии, где можно было переждать зиму. Мы ему этого не позволили: наши войска дрались отчаянно, и Наполеон не прошёл. Наш Семёновский полк прибыл на поле сражения в три часа дня; под прикрытием наших батарей мы заняли позиции на задней линии. Сражение продолжалось до ночи; с наступлением темноты Наполеон отступил, и французская армия ушла по Старой Смоленской дороге.

5. Битва русской и французской армий за Малоярославец 24 октября 1812 года. Гравюра Жана-Батиста Мартине.

Об ужасах этого отступления многое известно, так что не буду повторяться; скажу только, что никогда за всю войну я не видел столько трупов. Поля были совершенно усеяны мёртвыми телами; не преувеличивая, можно сказать, что их приходилось по двадцати на каждую квадратную сажень. На дороге тоже лежали оледеневшие трупы, проезжающие сани и коляски с глухим стуком ударялись о них. Все местечки, деревни, трактиры были опустошены и переполнены больными и умирающими. Не лучшим было положение пленных: многих из них за недостатком квартир держали на открытых дворах, где они умирали сотнями. Мы не могли снабдить их хлебом и тёплой одеждой, так как сами были лишены всего этого: наши тылы не поспевали за нами.

Отмечу, что наши солдаты удивительно сердечно относились к пленным в их несчастном положении, – они делили с ними свою скудную порцию. Во время похода солдаты часто выходили из строя для того, чтобы поделиться последним сухарем с каким-нибудь несчастным французом, замерзавшим у дороги на снегу.

* * *

От армии Наполеона ничего не осталось, сам он уехал во Францию, чтобы набрать новую. В приказе Кутузова по нашей армии говорилось: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы – на границах империи. Каждый из вас есть спаситель Отечества! Не было еще примера столь блистательных побед».

Впрочем, как мы узнали, Кутузов не советовал государю продолжать войну против Наполеона. Кто мог выиграть от этой войны – всё та же Англия, но не Россия. Нам выгоднее было заключить мир с Наполеоном, изгнав французов из нашей страны. Нет сомнений, что Наполеон, и без того хотевший этого мира, заключил бы его на более выгодных для нас условиях, и союз России и Франции стал бы залогом процветания обеих держав. Об этом как раз и говорил Кутузов; скажу и о нём пару слов.

Как ни странно, победитель Наполеона был одним из самых известных франкофилов при петербургском дворе: Франция, французская культура, французский мир были Меккой и Мединой для Кутузова. Своими манерами, обращением, изящным остроумием и безупречным французским языком он походил на истинного парижанина: матушка-императрица Екатерина ценила эти качества в нём и приглашала его запросто бывать у неё. В Кутузове вообще будто жили два человека: первый – ловкий царедворец, умевший подольстится к сильным мира сего и угодить их желаниям, сластолюбец и распутник, весьма охочий до женских прелестей, до конца жизни предавшийся сладострастию: уже будучи в преклонных летах, фельдмаршалом и главнокомандующим нашей армией, он возил с собой молодую наложницу-молдаванку, которую вывез из Бухареста, и, бывало, сутками не выходил с ней из спальни.

Но в нём жил и второй человек: философ-стоик, видевший жизнь с высоты горней мудрости, понимавший людей и их стремления. В этом ему не было равных, и тот же Наполеон недаром называл Кутузова «хитрой северной лисицей». Помимо прочего, Кутузов хорошо знал Россию, русского человека и русского солдата, – как Наполеон был своим для французских солдат, так Кутузов – для русских. Сам его вид в солдатской бескозырке и походном сюртуке вызывал доверие; солдаты любили своего старого командующего и верили ему безгранично.

Несколько таинственный ореол придавала Кутузову история двух его ранений: при взятии Крыма и при штурме Очакова. Оба раза пули прошли насквозь через голову, от левого виска к правому глазу, по одному и тому же пути, но Кутузов не только выжил, но эти раны не оставили ни малейших последствий для его здоровья. Вопреки расхожему мнению, он отлично видел обоими глазами, а повязку носил, чтобы не пугать дам своим шрамом. Солдаты шептались, что сам Господь сохранил Кутузова для спасения России; офицеры считали так же, но вместо «Господь» говорили «Провидение».

Однако государь Александр Павлович с трудом терпел Кутузова: может быть, из-за того, что его ценил император Павел – Кутузов был в числе его приближенных и даже присутствовал на последнем ужине, после которого Павла убили при молчаливом одобрении Александра, – а может быть, из-за нежелания Кутузова примкнуть к проанглийской партии в Петербурге.

Отстранив Кутузова от командования армией после поражения под Аустерлицем, Александр Павлович с большой неохотой вернул его: вначале воевать с турками в Румынии, а потом – с французами в России. Однако прислушиваться к его советам не желал: в результате от победы над Наполеоном усилилась Англия, сделавшаяся первой державой мира и создавшая свою огромную империю; получили определённые выгоды Австрия и Пруссия, а Россия… Россия полила своей кровью поля Европы, помогая своим ненадёжным союзникам.

Кутузов до этого не дожил – он умер в Силезии, в самом начале нашего европейского похода. Мне передавали, что чиновник по особым поручениям Крупенников, бывший при Кутузове до последнего часа, слышал, как государь Александр Павлович пришёл проститься со своим былым недругом. «Прости меня, Михаил Илларионович!» – сказал Александр. «Я прощаю, государь, но Россия вам этого никогда не простит», – отвечал Кутузов.

* * *

Не стану рассказывать о наших битвах в Европе, хотя многие из них были не менее жаркими, чем в России: в августе тринадцатого года при Кульме наш полк потерял до девятисот человек убитыми, более половины своего состава, – в том числе был убит наш полковник. Когда мы увидели, что французы одолевают нас, мы пошли в штыковую атаку и тем немало способствовали окончательной победе наших и союзных войск. За эту битву я получил орден святой Анны, а от пруссаков – Кульмский крест. Хотите, я покажу их вам? – спросил Чаадаев.

– Очень хочу, – сказала Екатерина Дмитриевна.

Он встал, подошёл к бюро и вынул из ящика ордена:

– Вот они, пожалуйста. Я не стал бы хвалиться, но мне обидно слышать, как ныне некоторые ретивые патриоты называют меня чуть ли не врагом России. Большинство из них никогда не нюхало пороху; единственная опасность, которой они себя подвергают, это сорвать голос в словесных баталиях или заработать геморрой от длительного сидения при написании патриотических памфлетов. А я – боевой офицер, прошедший всю войну с Наполеоном; два года я был в действующей армии и сражался за Россию.

– Не нужно обращать на них внимание, они просто глупые и непорядочные люди, – Екатерина Дмитриевна передала ему ордена и чуть пожала его руку.

– Я не обращал бы, но они являются выразителями определённых настроений в нашем обществе, – возразил Чаадаев, убирая ордена обратно. – Мы в который раз наступаем на одни и те же грабли; снова власть для сокрытия своей мерзости использует патриотизм, снова она творит свои подлые дела за ширмой любви к Родине.

– Но вам не в чем себя упрекнуть – вы и теперь сражаетесь за Россию; вы остаётесь в строю, – сказала Екатерина Дмитриевна с мягкой улыбкой.

– Благодарю вас, я так редко слышу тёплые слова… Но мне хочется завершить наш сегодняшний разговор на более весёлой ноте. В заключение я расскажу вам, как служил в гусарах, – Чаадаев лукаво взглянул на неё.

Екатерина Дмитриевна засмеялась:

– Это тем интереснее, что мало соответствует вашему характеру! Я вся во внимании.

– Напрасно вы так думаете, – не согласился Чаадаев. – Возможно, гусарство есть главная черта моего характера; кто знает, какие черти водятся в глубоком омуте нашей души… Я перешёл в гусарский полк за несколько месяцев до окончания войны. Было уже ясно, что мы побеждаем, и мне вдруг захотелось под занавес чего-то яркого и необычного, выходящего за рамки военных будней. Не скрою, большую роль в этом моём превращении сыграл Денис Давыдов. Если бы Творцу надо было создать лекало для отливки настоящего гусара, то для образца следовало взять Давыдова. По своим внешним и внутренним качествам он был истинным гусаром. В самом деле, гусар должен быть небольшого роста, ибо этот род войск подразумевает ловкость, подвижность, умение пролезть там, где не пролезет никто. Давыдов был именно такого роста, при этом имел огромные усы, которые залихватски подкручивал при каждом удобном случае. Он был великолепным наездником, отлично владел саблей и пистолетом, в рукопашной схватке мог справиться с двумя, а то и с тремя противниками.

Гусар должен быть смелым до безумия, он не должен бояться никого и ничего; Давыдов бравировал своей смелостью, – не только в бою, но и в жизни. В молодости он написал басню «Голова и ноги», в которой высмеивал Александра Павловича. В ней были такие строки:

Коль ты имеешь право управлять,

То мы имеем право спотыкаться,

И можем иногда, споткнувшись, – как же быть, —

Твое величество об камень расшибить.

Гусар должен быть задирой и забиякой; Давыдов бессчётное число раз дрался на дуэлях, часто по пустяшному поводу. Гусар обязан быть пьяницей, картёжником и дамским угодником; Давыдов на спор выпивал дюжину бутылок шампанского, проигрывал и выигрывал в карты целые состояния, легко относясь как к выигрышу, так и проигрышу. За дамами он волочился постоянно, заводил по три романа одновременно и не успокоился, даже женившись.

Мы познакомились с ним на бивуаке где-то в Пруссии, всю ночь пили, он читал мне свои стихи. Утром он предложил мне перейти в его Ахтырский полк; я согласился и таким образом стал гусаром. Правда, наша дружба продлилась недолго: я был слишком рассудочен для Давыдова, он не любил мои рассуждения о России. Но я успел дойти с его полком до Парижа и отличился в традиционных гусарских доблестях.

Весна четырнадцатого года навсегда запомнилась мне: вначале парижане приняли нас настороженно, но потом наша щедрость, удаль и широта покорили их. Французские дамы были от нас без ума, простите меня за нескромность, – да что светские дамы, гусары нашего пока завоевали сердца целого женского монастыря! Мы стояли возле обители капуцинок, и они, презрев обет, данный Богу, оказывали нам самое нежное внимание. Между тем, наши мундиры за время боевых действий изрядно обносились, и тогда монахини отдали нам всё сукно, которое имелось у них для пошива ряс, на пошив наших новых мундиров. На параде мы выглядели блестяще и произвели впечатление на государя Александра Павловича. После этого он своим указом повелел Ахтырскому полку на вечные времена носить коричневые мундиры, а традиционным тостом ахтырских гусар стало: «За французских женщин, которые пошили нам мундиры из своих ряс!».

– Вот вы какой, – Екатерина Дмитриевна пристально посмотрела на Чаадаева и покраснела. – Сколько открытий принесла эта ночь.

– Жаль, что она закончилась. Но вы приедете ко мне ещё? – он не сводил с неё взгляда.

– Непременно, – ответила она, с неохотой поднимаясь с кресла. – Но сейчас разрешите мне уйти. Уже рассвело, мне пора домой.

Чаадаев встал и проводил её до двери:

– Когда же я снова вас увижу?

– Я приеду, как только смогу, – сказала она.

* * *

Прошло несколько дней, когда Чаадаев получил известие, что Екатерина Дмитриевна навестит его сегодня вечером.

Она вошла к нему сияющая, радостная. Он приложился к её руке, с волнением вдыхая аромат знакомых духов.

– Как вы веселы нынче, – сказал он. – Как приятно видеть женщину, светящуюся молодостью и красотой! Если бы Пушкин увидел вас сейчас, он бы непременно сочинил стихотворение, которое вошло бы в золотой фонд нашей поэзии. Жаль, что я не поэт.

– Вы расскажете мне о Пушкине? – спросила она, расправляя своё широкое платье и усаживаясь на кресло. – Я едва знакома с ним, а вот Кити его хорошо знает, я завидую ей.

– Расскажу, – ответил он, присев, как и в прошлый раз, на стул возле неё. – Его обстоятельства нынче не хороши; эта нелепая женитьба будто свершилась по воле злой судьбы. Но я знавал Пушкина в лучшие времена и могу рассказать о нём много приятного… Но сперва позвольте вспомнить то время, о котором мы сегодня будем говорить: я думаю, вы не разочаруетесь, тогда было много примечательного.

– А чая вы мне не предложите? – улыбаясь, сказала Екатерина Дмитриевна. – Вы хвалились, что у вас есть настоящий китайский.

– Ах, простите! – он вскочил со стула и виновато поклонился ей. – Умственные упражнения способствуют мудрости, но не учтивости: я совсем омедведился за своими философическими занятиями… Я сам заварю чай, у меня наготове всё необходимое. За ночь я выпиваю по несколько чашек; не звать же всякий раз Елисея, чтобы он мне подал чай… А может быть, вы хотите кофе? Я его не пью, я становлюсь от него раздражённым и нервным, но для вас велю подать.

– Нет, лучше чай, – только, пожалуйста, не сладкий и не крепкий, – попросила Екатерина Дмитриевна. – Женщиной быть нелегко: приходиться думать, что ешь и пьёшь – как это отразится на цвете лица и фигуре.

– «О, Аллах, спасибо, что не создал меня женщиной!» – так магометане начинают свои молитвы, – улыбнулся Чаадаев. – Но вряд ли вы станете спорить, что принадлежность к женскому полу имеет несомненные преимущества: ни один мужчина, будь он фараон или император, не удостаивался такого поклонения и обожествления, какое получает прекрасная, неотразимая, восхитительная женщина. Немногие помнят имена великих фараонов Египта, открытые нам Шампольоном, но имя Клеопатры знают все; не потому что она была царицей, но оттого что она была обворожительной женщиной. Её бы помнили за это, не будь она даже правительницей Египта…

Вот ваш чай, – осторожно, он горячий, не обожгитесь! А я, с вашего позволения, начну свой рассказ, – он сел и призадумался на минуту. – Наверное, мне вначале следует сказать о свое размолвке с Денисом Давыдовым. Я говорил, что дошёл с его полком до Парижа, но там наша дружба окончилась.

Давыдов – типичный офицер суворовской школы: Суворова он боготворил, хотя поступил на службу, когда тот уже умер. Как его кумир, Давыдов мог дерзить императору, – правда, уже не Павлу, а Александру, – насмешничать над властью и отпускать ехидные замечания в её адрес. Однако это ни в коей мере не означало неисполнение приказов: выполняя приказ, Суворов ловил Емельку Пугачёва и вешал несчастных взбунтовавшихся мужиков; выполняя приказ, подавлял восстание поляков, боровшихся за свою независимость, и громил Варшаву; выполняя приказ, он расправлялся с итальянскими карбонариями и отдавал их города деспотической Австрии.

Давыдов был таким же: если бы ему отдали подобные приказы, он без колебаний исполнил бы их. Власть это понимала и прощала ему фрондёрство: несмотря ни на что, он был её верным защитником, поэтому был произведён в генерал-майоры, а потом – в генерал-лейтенанты. Но для меня политическое и социальное положение России, образ правления ею не были всего лишь поводом для колких эпиграмм: это были принципиальные важные вопросы, и пока они не были решены, ни о каком примирении с властью и речи быть не могло.

Другой трещиной, которая прошла через наши отношения, стал вопрос о православии. Давыдов прохладно относился к вере, а к попам – издевательски, однако это не мешало ему соблюдать установленные обряды, исповедоваться и причащаться у тех же самых попов, над которыми он смеялся. Он «a priori» считал православие лучшей и единственно правильной религией на свете, а католичество ненавидел как главного врага православия. Мои возражения выводили его из себя: он называл меня «аббатом», а порой причислял к врагам России, ведь православие и «святая Русь» были неразрывны в его понимании. Мы спорили до хрипоты и в конце концов должны были расстаться: я перешёл из Ахтырского полка в Лейб-гвардии гусарский полк.

* * *

После заграничной кампании мы вернулись в Россию уже другими. Вот три причины, которые перевернули нашу жизнь: подъём национального чувства в двенадцатом году, несправедливость, допущенная после войны к народу, и увиденное нами за границей.

Обо всём по порядку. Усилившееся национальное чувство заставляло нас по-иному посмотреть на Россию, глубже вникнуть в её прошлое и настоящее. Мы как бы проснулась для исторической жизни: открыли самих себя, по-новому увидели народ. Этот процесс не угас с победой в войне: он ещё более увеличил прежде начавшуюся в нас напряженную внутреннюю работу – мы стали соотносить себя с историей страны, с общенародными судьбами. Вы понимаете, о чём я говорю?

– О, да, вполне! – воскликнула Екатерина Дмитриевна. – Мне это близко; разве я не сказала вам, что у меня самой много вопросов по этому поводу? Я пришла к вам для их разрешения.

– Ну и как? J’ai aidé à vous de cueillir une pomme? Я помог вам сорвать яблоко познания? – спросил Чаадаев.

– У меня будто глаза открываются. Прежде я жила, как слепая, – призналась Екатерина Дмитриевна.

– Это лестно, но вы, быть может, оказываете мне большую услугу, чем я вам. Ведь это женщина подвигла мужчину на вкушение плода познания, – в чём я вижу глубокий смысл, – серьёзно ответил он. – Но продолжим. Вторая причина, по которой мы переменились, – несправедливость по отношению к народу. Здесь мне нечего добавить к тому, что уже сказано: после войны порядки у нас сделались ещё хуже, победившая власть забыла о прежних обещаниях. Самоотверженно сражавшихся с французами мужиков возвращали хозяевам, которые отнимали у них последнее, имели право бить их, продавать, как животных, растлевали их жён и дочерей. Трудно было жить спокойно, видя всё это; надо было отказаться от всего человеческого в себе, что с этим смириться.

Третья причина – жизнь, которую мы видели за границей. Одно дело, когда мы выезжали из России в качестве праздных путешественников, лениво наблюдающих европейские порядки. Другое дело, когда мы провели два года в самой гуще европейской жизни. Мы ужаснулись тому, как плохо выглядит Россия по сравнению с Европой: самый бедный европейский крестьянин жил несравненно лучше наших крестьян; самый необразованный европейский обыватель был намного более цивилизован, чем наши обыватели; самый грубый произвол власти не мог сравниться с российским произволом; самые вопиющие покушения на естественные права человека казались пустяком по сравнению с тем, что творилось у нас.

6. Декабристы. Художник М.В. Добужинский

Не удивительно, что уже за границей многие из нас вступили в тайные общества, предлагавшие свои способы борьбы с несправедливостью. Об этих обществах я расскажу вам чуть позже, в связи с дальнейшими событиями моей жизни, а пока о том, каким было наше житьё после возвращения из Франции.

Чаадаев вдруг улыбнулся, а потом рассмеялся. Глядя на него, заулыбалась и Екатерина Дмитриевна.

– Чему вы смеётесь? – спросила она.

– Вспоминаю наши сумасбродства, – ответил он. – Если до войны особые «courage» и «choquant», то есть эпатаж общественного мнения, у нас уже были распространены, то после неё они приняли всеобщий характер. Это не было простой данью моде, – скорее, являлось вызовом существующим порядкам и способом показать свою независимость. Мы совершали поступки, которые англичане называют «хулиганством»; нашими идолами были те, кто отличились в нём. Главным был Михаил Лунин.

– Это тот, который… – хотела сказать Екатерина Дмитриевна и запнулась.

Чаадаев внимательно посмотрел на неё.

– Да, он теперь на каторге по делу четырнадцатого декабря. Считается главнейшим государственным преступником, возможно, из-за того, что не сломился в тюрьме подобно многим и не отказался от своих идей. Власть его ненавидит, государя Николая Павловича передёргивает от одного упоминания о Михаиле Лунине.

Покойному Александру Павловичу тоже плохо спалось, пока Лунин жил в Петербурге. Его проделки эпатировали весь город; под влиянием Лунина были написаны Пушкиным вот эти строки:

Не пугай нас, милый друг,

Гроба близким новосельем:

Право, нам таким бездельем

Заниматься недосуг.

Смертный миг наш будет светел;

И подруги шалунов

Соберут их легкий пепел

В урны праздные пиров.

Лунин служил в Кавалергардском полку, имея звание штабс-ротмистра, а дом снимал на Чёрной речке. Кроме хозяина, слуг и гостей там проживали ещё девять собак и два медведя, которые наводили ужас на окрестных жителей. Редкий день проходил без проказ. Как-то ночью Лунин на пари поменял местами вывески на Невском проспекте, и вместо магазина дамского белья появился ресторан, вместо ресторана – зубодёрный кабинет, а его место заняло дамское бельё. В другой раз он, опять же на пари, промчался на лошади через весь Петербург в чём мать родила, а ещё раз отправился на лодке к Зимнему дворцу, дождался, когда в окне появится Елизавета Алексеевна, супруга государя Александра Павловича, и спел ей любовную серенаду.

При всём том, Лунин имел доброе сердце: однажды на улице какой-то человек обратился к нему за милостыней – Лунин, не задумываясь, отдал ему свой бумажник, сказав своему спутнику, что если человек, с виду порядочный, вынужден просить милостыню, значит, тут крайние обстоятельства. Может, это был мошенник, но не всякому дано поддаться такому обману, – прибавлю я от себя.

Много проказ было у Лунина, и терпение государя Александра Павловича, наконец, закончилось: он отправил «этого несносного кавалергарда» в отставку. Формальным поводом была дуэль, но я думаю, Александр Павлович просто решил избавиться от человека, всё поведение которого свидетельствовало о нежелании мириться с российской действительностью и все поступки которого носили характер открытого протеста.

* * *

– Другим образцом для нас, – надо сказать, довольно сомнительным, – пожал плечами Чаадаев, – был Фёдор Толстой, прозванный «Американцем». Как Лунин блистал в Петербурге, так Толстой – в Москве. Но в отличие от Лунина у него не было благородных душевных порывов и высоких идей: он бездумно прожигал жизнь и часто совершал неблаговидные поступки. Я редко видел его тогда, но Булгарин, который дружит со всеми, даже с теми, кто его не переносит, говорил мне, что Толстой был в то время умён и удивительно красноречив. Он любил софизмы и парадоксы, и с ним трудно было спорить. Впрочем, он был добрый малый, для друга готовый на всё.

– А почему его прозвали «Американцем»? – спросила Екатерина Дмитриевна.

– Вы не знаете эту историю? – удивился Чаадаев. – Она презабавная. Своими выходками Толстой так замучил начальство, что был отправлен в кругосветную экспедицию Крузенштерна – ведь Толстой окончил Морской кадетский корпус, хотя и служил после в Преображенском полку. Однако и на корабле он продолжал свои проделки: однажды напоил корабельного священника до положения риз, и когда тот уснул на палубе, припечатал его бороду сургучной государственной печатью. Ломать её строго воспрещается, поэтому попу пришлось отстричь бороду.

Было немало другого в таком же роде, – оставить Толстого на корабле Крузенштерн не мог и высадил в Петропавловске-Камчатском. Несколько месяцев Толстой провёл на Алеутских островах, где жил среди местных аборигенов; они уважали его и даже хотели сделать вождём племени. В Россию он вернулся через Америку, тут-то к нему прилипло это прозвище. Помните, как у Александра Грибоедова:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом

И крепко на руку нечист,

Да разве умный человек и может быть не плутом?

Это о Толстом написано. Грибоедов был остёр на язык.

– Да, я читала «Горе от ума», – сказала Екатерина Дмитриевна.

– Удивительная поэма – запрещена, а вся Россия её читает. Я водил дружбу с Грибоедовым и после университета, и даже очень близкую. Своего Чацкого в «Горе от ума» он писал с меня, – в Москве утверждают, что я точно так же сыплю остротами перед обществом, – но ей-богу, я не настолько наивен, как Чацкий, я не стал бы рассыпать бисер перед фамусовыми и молчалиными. Грибоедов написал скорее шарж на меня, чем мой портрет.

Бедный Александр, кто бы мог подумать, что у него будет такая судьба? Растерзан толпой магометанских фанатиков в Персии, тело едва опознали, – с горечью проговорил Чаадаев.

– Какая страшная смерть, – сказала Екатерина Дмитриевна.

– Да, страшная, – вздохнул Чаадаев. – …Ну, что ещё мне рассказать о Фёдоре Толстом? Он всегда принимал участие в балах, вовсю волочился за красавицами и славился своими любовными похождениями. Позже он женился на цыганке из хора, – эта свадьба тоже стала эпатажем для общества. Но более всего известно участие Толстого в дуэлях, поводов к которым оказывалось предостаточно. Как, по-вашему, Екатерина Дмитриевна, дуэли имеют оправдание?

– Наверное, если затронута честь, – подумав, ответила она.

– Отрадно слышать это от вас. Что такое дуэль? Она показывает, что мы свободные люди, и выбор жить или умирать принадлежит если не полностью нам, – роль Провидения здесь тоже важна – то уж, во всяком случае, не власти. Она не имеет права лезть в такие дела, единственным мерилом здесь служит наша честь. Если честь оскорблена, то глупо, низко и пошло прибегать к помощи власти и судиться со своим обидчиком, а уж тем более требовать с него денег за оскорбление – фу, какая мерзость! Дуэль – вот что может защитить наше личное достоинство от попыток посягнуть на него. Конечно, дуэли случаются и по пустякам; конечно, вызвать на дуэль может любой задира, отчаянная голова, бретёр, любящий рисковать своей жизнью и бравирующий своим бесстрашием, но это неизбежные издержки, не меняющие общего правила.

Дуэль, кстати, лучше всего выявляет, каков есть человек, вышедший на неё. Лунин, например, всегда стрелял в воздух, хотя виртуозно владел пистолетом; его противники были далеко не столь благородны, и к военным ранам Лунина присоединились шрамы от нескольких тяжелых ранений на поединках. Как-то он стрелялся на двенадцати шагах с графом Орловым, который был плохим стрелком, так что никто не сомневались в исходе дуэли. Орлов выстрелил и промахнулся; Лунин, как обычно, выстрелил в небо и саркастически предложил противнику попытать счастья ещё раз. Взбешенный граф закричал: «Что же это ты! Смеешься, что ли, надо мною?» – и прострелил Лунину фуражку. Лунин снова выстрелил в воздух, продолжая шутить и ручаясь Орлову за успех третьего выстрела. Тут их остановили секунданты.

Пушкин поступал так же: будучи вызван полковником Ставровым, он стрелялся через барьер. Противник дал промах; Пушкин подозвал его вплотную к барьеру, на законное место, уставил в Ставрова пистолет и спросил: «Довольны ли вы теперь?». Ставров отвечал: «Доволен». Тогда Пушкин опустил пистолет, снял шляпу и сказал, улыбаясь: «Полковник Ставров, слава Богу, здоров!».

В другой раз Пушкин пришел на дуэль с фуражкой, полной черешен, и хладнокровно ел их под пистолетом своего соперника. Наступила очередь Пушкина; вместо выстрела он опять спросил: «Довольны ли вы?». Его противник бросился к нему в объятья, Пушкин оттолкнул его и со словами «это лишнее» спокойно удалился.

Фёдор Толстой был не таков: он убил на поединках одиннадцать человек. Был случай, когда он должен был выступить в качестве секунданта одного из своих близких друзей. Но опасаясь за его жизнь, Толстой сам вызвал противника своего приятеля на дуэль и убил его. Когда ничего не знавший приятель приехал к Толстому, чтобы вместе с ним отправиться на поединок, Толстой сказал: «Этого не нужно. Твой обидчик уже мёртв». Какая смесь благородства и жестокости!

Между прочим, Толстой едва не стрелялся с Пушкиным, когда они крупно поссорились и обменялись обидными эпиграммами. Дуэль еле-еле удалось предотвратить: возможно, Толстой, обычно мстительный, в этот раз был сам заинтересован в примирении, так как знал, что убийство Пушкина наверняка разорвёт его отношения со многими людьми, дружбой которых он дорожил. Впрочем, после они даже подружились и часто встречались за карточным столом. Оба страстно любят карточную игру: Пушкин утверждает, что государь Николай Павлович советовал ему бросить её, говоря: «Она тебя портит!». «Напротив, ваше величество, – отвечал Пушкин, – карты меня спасают от хандры». «Но что ж после этого твоя поэзия?» «Она служит мне средством к уплате моих карточных долгов». И действительно, когда Пушкина отягощают карточные долги, он садится за рабочий стол и в одну ночь отрабатывает их с излишком. Таким образом у него написан «Граф Нулин». Однако никто не может упрекнуть Пушкина в передёргивании карт, а Толстой, напротив, не скрывает, что играет не всегда честно. Он не любил полагаться на фортуну, а предпочитал играть наверняка, так как, по его словам, «только дураки играют на счастье». Пушкин рассказывал, что когда Толстой передёрнул в игре с ним, он заметил ему это. «Да, я сам знаю, – отвечал ему Толстой, – но не люблю, чтобы мне это замечали».

* * *

– Вот мы и подошли к рассказу о Пушкине, – сказал Чаадаев. – Не желаете ещё чаю?

– Нет, благодарю, – отказалась Екатерина Дмитриевна.

– Тогда я налью себе, обождите минуту, – он налил себе чашку и уселся на своё место. – Пушкин – гений, и как всякий гений неподвластен людскому суду. Гений может казаться нам странным, смешным, невыносимым, но он живёт по своим законам, – они установлены для него Богом, и только перед Богом гений держит ответ. К Пушкину это относится в полной мере: когда я познакомился с ним в Петербурге после войны, мне было странно, что в этом человеке скрыт такой огромный талант. Признаться, меня на первых порах раздражало его поведение: он кривлялся, дурачился, паясничал, – одним из его прозвищ было «Обезьяна». Иван Тимирязев мне рассказывал, что Пушкин как-то пришёл к нему и не застал дома. Но слуга сказал, что барин скоро возвратится, и Пушкин остался дожидаться. В зале был большой камин, а на столе лежали орехи; услышав шаги Тимирязева, Пушкин взял орехи, залез в камин и, скорчившись обезьяною, стал их щелкать. Можно себе представить удивление Тимирязева, когда он застал Пушкина в этом положении!

Екатерина Дмитриевна расхохоталась:

– А если прибавить к этому, что Пушкин похож на арапа!.. Да, смешно!

– Пушкину вечно приходиться отбиваться от насмешек по поводу своей арапской внешности, – подхватил Чаадаев. – Его дядя Василий Львович поведал в Английском клубе, как в своё время Иван Иванович Дмитриев, наш известный писатель, посетил дом родителей Пушкина. Подшучивая над арапским лицом мальчика и его кудрявыми волосами, Дмитриев сказал: «Какой арапчик!». В ответ на это десятилетний Пушкин неожиданно отрезал: «Зато не рябчик!». А надо заметить, что физиономия Дмитриева была обезображена рябинами, так что сей писатель был сильно сконфужен.

– Какой меткий ответ, какая живость ума! – продолжала смеяться Екатерина Дмитриевна. – И это от десятилетнего ребёнка!

– Если хотите, я могу рассказать ещё несколько подобных историй о Пушкине. Я люблю его, и мне доставляет удовольствие добродушно подшучивать над ним, – улыбнулся Чаадаев.

– С превеликой охотою послушаю их. Да кто же у нас не любит Пушкина? – ответила Екатерина Дмитриевна.

– Он наше национальное достояние, – согласился Чаадаев. – Пока жива Россия, Пушкин будет с нею; можно сказать по-другому: пока в России знают и любят Пушкина, она жива. Меня поражает, как один человек смог объять все стороны русской жизни и метко обозначил их чеканным звучным словом. То над чем лучшие умы годами ломают голову, у Пушкина разрешается в единый миг и облачается в короткую, но емкую фразу, – ни прибавить, не отнять! Да, такова сила истинного гения, – весь мир подвластен ему, он же неподвластен ничему…

Однако я обещал вам рассказать забавные истории о Пушкине, – вот они, слушайте. Вначале эпитафия, которую он сочинил себе. Что же здесь забавного, спросите вы? Эпитафия вещь печальная. Но Пушкин написал так:

Здесь Пушкин погребён; он с музой молодою,

С любовью, леностью провёл весёлый век;

Не делал доброго, однако ж был душою,

Ей-богу, добрый человек.

Великолепная самоирония, не правда ли? Иронией он, вообще, владеет превосходно. В нашем небольшом кружке он читал как-то свои стихотворения. Одно из них было «Демон» и заканчивалось следующим образом:

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел.

Тут Пушкин заметил, что молодая дама по имени Варвара Алексеевна зевнула, и мгновенно произнёс ещё четыре строфы:

Но укротился пламень гневный

Свирепых демоновских сил,

И он Варвары Алексеевны

Зевоту вдруг благословил.

– Как мило! – продолжала улыбаться Екатерина Дмитриевна. – А Пушкин счастлив в любви? – неожиданно поинтересовалась она.

Чаадаев задумался.

– Пожалуй, нет, – отвечал он. – У него странная натура: он быстро охладевает к женщинам, которые его любят. Я знаю несколько его страстных привязанностей, когда на первых порах он горел любовью, но стоило ему добиться расположения своей избранницы, огонь быстро затухал. Мне кажется, он может любить по-настоящему только тогда, когда в этой любви есть что-то необычное, переступающее все границы, доставляющее запредельные ощущения. В свете это называют «роковой любовью», – возможно, она и есть самая сильная. Но счастье ли это? Если да, то весьма своеобразное, доступное лишь избранным, которые сами выходят за рамки обычного. Простое человеческое счастье для таких людей скучно, – боюсь, Пушкин из их числа.

Не в этом ли, кстати, причина его удивительной женитьбы? Что общего у него с этой барышней Натальей Гончаровой, которая только что красива, но более ничем не примечательна? Они даже по росту не подходят друг другу: Пушкин едва достает ей до плеча, он говорит, что ему быть подле неё «унизительно». Между тем, он постоянно должен вывозить её в свет и ко двору, где сам государь Николай Павлович неравнодушен к ней. Специально для того, чтобы Пушкин не вздумал держать жену дома или уехать с ней в деревню, Николай Павлович дал ему звание камер-юнкера, которое обычно дают мальчишкам, – а Пушкину уже далеко за тридцать!

Да если бы один государь: мне пишут из Петербурга, что вокруг Натальи Пушкиной постоянно увиваются столичные ловеласы, а она их привечает, не видя ничего зазорного в том, что французы называют «flirt». Но так недалеко дойти и до другого французского словечка – «l’adultère». Право же, от флирта до адюльтера – небольшая дистанция, которую легко преодолеть. Поразительно, но Пушкин написал в своё время подходящие стихи:

У Кларисы денег мало,

Ты богат – иди к венцу:

И богатство ей пристало,

И рога тебе к лицу.

У его Кларисы – Натали – действительно денег было мало, так что Пушкину пришлось заложить имение, чтобы дать деньги своей будущей тёще на устройство этой свадьбы и на приданое для его же невесты. Кто бы ещё взял в жены бесприданницу, – может, оттого она и пошла за него?.. И вот теперь он получил эту адскую петербургскую жизнь, от которой мучается и страдает. Помимо прочего, всё это отвлекает его от работы, а он живёт исключительно тридцатью шестью буквами русской азбуки, как он сам любит повторять. Однако, может быть, в этом мучении он находит тот особый род удовольствия, о котором я сказал. Тут вам и «страсти роковые, и от судеб спасенья нет», – и упоение на краю мрачной бездны.

7. Н.Н. Пушкина. Художник В.И. Гау.

Екатерина Дмитриевна вздрогнула:

– Чем же это закончится?

– Ничем хорошим, – мрачно ответил Чаадаев. – То что эта женитьба не приведёт к добру, что она станет роковой для Пушкина, было ясно уже из сопутствующих ей обстоятельств. Достаточно сказать, что Пушкина с Натали Гончаровой познакомил Фёдор Толстой, от которого исходит какая-то злая сила и губит всё, к чему он прикасается. Он же отвёз Наталье Ивановне, матери Гончаровой, письмо от Пушкина, в котором тот объявил о своём намерении жениться на Натали. Но судьба будто предостерегала Пушкина от этой женитьбы: когда все приготовления были закончены, он застрял в своём имении из-за холерного карантина. Там, в Болдине, он написал замечательные стихи и прозу, будто спел свою лебединую песню. А во время венчания в Москве были дурные знаки: вначале Пушкин задел за аналой, с которого упали крест и Евангелие, потом при обмене кольцами одно из них тоже упало, и вдобавок погасла свеча.

– Какой ужас, – прошептала Екатерина Дмитриевна.

Чаадаев молча кивнул.

– Да, женитьба имеет большое значение в жизни мужчины, – проговорила Екатерина Дмитриевна и, спохватившись, что сказала банальность, вдруг спросила: – А почему вы не женаты?

– После эдаких примеров? – ответил Чаадаев, невесело усмехнувшись – Надо учиться на ошибках других, а не совершать собственных.

– Может быть, вы просто ещё не встретили женщину, которая вас поймёт и разделит вашу судьбу? – она пристально посмотрела на него.

– Может быть, – он тоже посмотрел ей в глаза.

* * *

Наступила пауза.

– Но вы обещали рассказать мне о неких тайных обществах, – выпалила Екатерина Дмитриевна, чтобы прервать неловкое молчание. «Трусиха, трусиха, трусиха!», – повторяла она про себя.

– Что же извольте, – сказал Чаадаев, отведя глаза и нахмурившись. – Тем более что это в какой-то степени тоже имеет отношение к Пушкину: мы с ним оба были в масонах – он входил в ложу «Овидий», я – в ложу «братьев Иоанна»… Вот с масонов мы и начнём. Теперь в этом нет секрета, большинство лож закрыто, их участники разошлись, хотя масонское движение ещё существуют, – вы знаете, что это такое?

– Приблизительно, – ответила Екатерина Дмитриевна.

– Оно берёт своё начало в глубокой древности, – стал рассказывать Чаадаев, по-прежнему не глядя на неё. – Всё началось со строительства храма царя Соломона в Иерусалиме. Царь Давид, отец Соломона, завоевал этот город и перенёс туда Ковчег Завета, а для него нужно было достойное помещение. Давид купил у местного вождя Аравны гору Мориа, где воздвиг на месте гумна жертвенник Богу. Давид намеревался соорудить на этом месте храм, однако, вняв словам пророка Натана, оставил это дело своему сыну Соломону. На строительство были отданы богатства Давида, захваченные им в войнах: огромные запасы золота и серебра и несметное количество железа и меди.

Соломон приступил к строительству храма на четвёртый год своего царствования; за содействием он обратился к финикийскому царю и тот прислал опытного зодчего по имени Хирам. Через семь лет храм Соломона был построен, и не было на земле здания величественнее и прекраснее его. Однако это строительство стоило Хираму жизни: он был убит троими подмастерьями, пытавшимися узнать тайны его мастерства. Оно было не просто мастерством зодчего, но включало в себя высшие знания, которые были открыты Хираму самим Творцом, – ведь храм Соломона должен был стать прообразом Вселенского храма, который надлежало построить во исполнение заветов Господа и по его законам.

Много веков прошло с тех пор, но верные ученики Хирама хранили его секреты, создав особое братство каменщиков; много позже французы назвали их «масонами», – «masson» означает «каменщик» на старофранцузском. Это братство помогло Зоровавелю, потомку Давида и Соломона, восстановить храм на горе Мориа, разрушенный нечестивым царём Навуходоносором. Но через шестьсот лет храм Соломона опять был разрушен, на этот раз римлянами, таким образом наказавшими иудеев за восстание, и прошла тысяча лет, прежде чем он был отстроен вновь. Теперь за дело принялись рыцари-крестоносцы, освободившие Иерусалим от сарацин, а на помощь крестоносцам вновь пришло братство каменщиков, ибо было сказано в священных книгах, что дело Хирама по строительству Вселенского храма будет продолжено мессией из рода Давида, потомком Зоровавеля, а Христос, которому поклонялись крестоносцы и которого чтили как мессию, и был потомком Давида, Соломона и Зоровавеля.

На горе Мориа рыцарями был воздвигнут храм, являющийся копией древнего, но не столь богатый. Здесь было основано новое братство – орден Храма Соломонова; в Европе этих рыцарей прозвали «тамплиерами» от французского «temple» – «храм». Им прежнее братство каменщиков передало свои тайны, они должны были завершить дело Хирама. Им же достался бесценный дар – Святой Грааль, чаша, из которой Христос вкушал на Тайной вечере и в которую Иосиф Аримафейский собрал кровь из ран распятого на кресте Спасителя. Сила её огромна, владеющий ею получает бессмертие.

Много добра совершили рыцари Храма, но мощь и независимость этого ордена не давала покоя властителям, светским и духовным. Подобно Навуходоносору, они не выносили напоминаний о заветах Бога и высшей справедливости. Рыцарей Храма обвиняли во всех смертных грехах, любой проступок ставили им в вину, – в конце концов, этот орден был уничтожен, его последний магистр сожжён на костре. Однако братство каменщиков или, теперь по-другому, братство Храма Соломона пережило и эти гонения и снова возродилось для достижения своей великой цели.

Было бы слишком долго перечислять, сколько полезного и благого сделали масоны за последние пятьсот лет, скажу только, что успехи европейской цивилизации во всех её видах во многом связаны с масонской деятельностью. Строя Вселенский храм в фигуральном смысле, они не забывали о практическом воплощении этой идеи, как в материальном, так и в духовном плане. Не случайно в прошлом веке, о котором мы с вами говорили, и который является веком Просвещения, не было, пожалуй, ни одного стремящегося к высоким идеалам человека, который не состоял бы в масонах. Россия не была исключением: у нас было много масонских лож в Петербурге и ещё больше в Москве.

* * *

– Но, говорят, масоны хотели разрушить Россию? – осмелилась спросить Екатерина Дмитриевна. – Императрица Екатерина будто за это запретила их ложи?

– Зная ваше благородство и ум, уверен, что вы сказали это исключительно под воздействием тех измышлений, которые распространяют о масонах представители власти, а также те, кто хотели бы, чтобы мы всю жизнь оставались средневековым московским царством, – желчно ответил Чаадаев. – Им масоны, как кость в горле. Каждый новый Навуходоносор не может стерпеть вызова его деспотическому правлению, его страшат планы построения всемирного Храма, где восторжествуют идеалы равенства, свободы и справедливости. Что касается поборников православия, самодержавия и так называемой народности, то эти принципы уже завели нас в тупик, а впереди будут ещё большие разочарования…

Каких только ужасов не рассказывают о масонах: они, де, убийцы, отравители, разрушители государственных устоев, – и так далее, и тому подобное. Между тем, в уставе масонских лож нет ни единого намека на что-либо похожее; даже с неправедной властью предлагается бороться одними только методами убеждения и кропотливой работой по её исправлению.

Каждый масон должен прежде всего позаботиться о своей нравственности, на собраниях масонов даются уроки по очищению души от скверны. Два основных инструмента всегда находятся в ложе: это циркуль и наугольник. Эти инструменты символичны: масоны должны выверить свои действия наугольником добродетели и учиться ограничивать свои желания и сдерживать свои страсти внутри должных границ по отношению ко всему человечеству.

В масонских наставлениях сказано, что надо вести себя так, как подобает члену цивилизованного общества, подчиняться закону Высшего Существа, а также подчиняться закону страны, в которой проживает масон. На последнее я обращаю ваше особое внимание, ибо это начисто опровергает злобные байки о масонах-разрушителях. Подумайте сами, могли бы состоять в масонах многие и многие уважаемые, в высшей степени добропорядочные люди, если бы они должны были убивать, травить ядами или совершать какие-либо иные аналогичные преступления? Мог ли стать масоном, к примеру, Пушкин, если бы от него требовались такие злодейства?

– Да и вы тоже, – виновато заметила Екатерина Дмитриевна.

– Благодарю, – кивнул Чаадаев. – Что касаемо масонов, их беда состоит как раз в идеализме, в слишком медленной и порой слабой борьбе с вопиющей несправедливостью окружающего мира. Они уходят от реальности в мистические обряды и отвлечённые размышления.

Безусловно, среди масонов есть и те, кто вступает в ложи, чтобы установить связи с влиятельными людьми, сделать себе карьеру, но ни одно самое лучшее общественное движение не может, увы, сохранить себя от таких проходимцев. Это было, кстати, одной из причин, по которой я вышел из ложи – не хотелось знаться с теми, кто пришёл к нам из-за своих меркантильных интересов. Первой же и главной причиной была та самая медлительность, о которой я сказал. Медленно, по кирпичику строить всемирный Храм, надеясь, что через тысячу или более лет, он будет, всё-таки, построен, очень трудно, когда видишь гибельное несовершенство современного государственного устройства и страдания народа.

Я был не единственный, покинувший масонов по этой причине, – почти все участники движения, закончившегося четырнадцатого декабря двадцать пятого года на Сенатской площади, поступили также.

* * *

– Вот мы и добрались до самой опасной темы нашего сегодняшнего разговора, – проговорил он после небольшого молчания. – Надо ли продолжать? Правдиво рассказывая о декабристах, я становлюсь преступником в глазах нынешней власти, а вы моим соучастником, коли слушаете меня. Безо всяких шуток, вы можете жестоко поплатиться за это, ведь нам велено считать декабристов извергами, набравшимися западной заразы.

– Я не боюсь. Рассказывайте, Пётр Яковлевич, – решительно сказала Екатерина Дмитриевна.

– Лишний раз убеждаюсь в вашей смелости, – он не удержался и поцеловал ей руку. – Что же, будем продолжать… В Манифесте государя Николая Павловича, выпущенном в день казни Пестеля, Рылеева, Муравьёва-Апостола, Бестужева-Рюмина и Каховского, говорилось следующее…

Позвольте, я зачитаю, я держу сей документ как политическую декларацию нашей российской власти, – он достал бумагу из ящика бюро. – Итак, читаю выборочно: «Преступники восприняли достойную их казнь; Отечество очищено от следствий заразы, столько лет среди его таившейся… Не в свойствах, не во нравах русских был сей умысел. Составленный горстью извергов, он заразил ближайшее их сообщество, сердца развратные и мечтательность дерзновенную; но сердце России для него было и всегда будет неприступно…

Все состояния да соединятся в доверии к правительству. В государстве, где любовь к монархам и преданность к престолу основаны на природных свойствах народа; где есть отечественные законы и твердость в управлении, тщетны и безумны всегда будут все усилия злонамеренных: они могут таиться во мраке, но при первом появлении, отверженные общим негодованием, они сокрушатся силою закона. В сем положении государственного состава каждый может быть уверен в непоколебимости порядка, безопасность и собственность его хранящего, и, спокойный в настоящем, может смотреть с надеждою в будущее».

Он положил бумагу в бюро и сказал:

– А я, вот, «не смотрю с надеждой в будущее». Напротив, считаю, что неудача декабристского движения отбросила Россию на много лет назад; что в результате этой неудачи в России восторжествовали самые отвратительные формы деспотии и мракобесия; что Россия, и без того отставшая от Европы в отношении неотъемлемых свобод человека, теперь отстанет ещё более…

Многие мои друзья теперь на каторге, – со вздохом продолжал он. – Я сам был под арестом и едва избежал их участи. Известно ли вам, что я был одним из первых, кто вступил в тайное общество в Петербурге?

– Нет, – ответила поражённая Екатерина Дмитриевна. – Я этого не знала.

– Об этом сейчас не принято говорить, но вам я скажу. Я вступил в него сразу по выходе из масонской ложи и одновременно после моей отставки из полка. Она тогда многих удивила, а между тем, была настолько естественной в сложившихся обстоятельствах, что следовало удивляться, почему она вызвала удивление. Служить власти, которую не приемлешь, да ещё получать деньги и чины за эту службу – это что-то противоестественное, от чего можно свихнуться, спиться или стать подлецом.

В это время я окончательно убедился, что размеренная масонская работа по постепенному преобразованию общества если и принесёт свои плоды, то в отдалённом будущем; мне теперь было достаточно ничтожного повода, чтобы оставить службу, и он представился, причём, очень серьёзный. Взбунтовался Семёновский полк, так как полковник Шварц, – у него явно не все были дома, – вытворял странные вещи в полку, выдвигая немыслимые требования к солдатам и подвергая их изуверским наказаниям.

Доведённые до отчаяния солдаты одной из рот самовольно вышли на перекличку и отказались идти в караул. Они были арестованы и отведены в Петропавловскую крепость. Остальные роты решили заступиться за товарищей и выказали непослушание явившемуся высшему начальству, потребовали освобождения товарищей из-под ареста или отправить в крепость весь полк. Начальство приняло второй вариант: под конвоем казаков, без оружия, полк проследовал в Петропавловскую крепость. После этого нижние чины были развезены по разным крепостям Финляндии; потом многие из них были прогнаны сквозь строй и сосланы в каторжную работу. Офицеры же были выписаны в армию с запрещением давать им отпуска и принимать от них просьбу об отставке; запрещено было также представлять их к какой бы то ни было награде. Четверо из офицеров были отданы под военный суд.

К счастью, в Семёновском полку уже не служил мой друг Иван Якушкин, а то по своей горячности он бы наломал немало дров; но от судьбы не уйдёшь, он всё равно попал на каторгу после четырнадцатого декабря….

С рапортом о бунте полка Васильчиков отправил меня к государю Александру Павловичу, который вёл тогда переговоры в Австрии. Все адъютанты завидовали мне – ещё бы, стоило при докладе государю прибавить пару-тройку комментариев от себя, в том роде, в каком он ждал, и можно было не сомневаться в его благосклонности со всеми вытекающими приятными последствиями. Однако в моей голове родилась дерзкая мысль, – Чаадаев вдруг озорно прищурился, – я решил произвести лихую гусарскую атаку на Александра Павловича, то есть выложить ему всё, что я думаю о положении России и недостатках её управления. Так я и сделал; надо было видеть его удивление при моём докладе! Самое забавное, что он не знал, как вести себя в такой ситуации, он не привык к тому, что ему говорят правду. Он должен был для виду поддерживать беседу со мной, соглашаться и вздыхать о наших российских неурядицах, – он не мог отделаться от меня целый час. После этого аутодафе потрясённый Александр Павлович более не хотел видеть меня, и моя отставка свершилась сама собой.

* * *

В Петербург я вернулся героем, все порядочные люди стремились засвидетельствовать мне своё почтение; тогда же мне предложили вступить в общество, готовившее переворот в России. Моим крёстным отцом стал Якушкин; я дал обет хранить тайну, которую, надо заметить, можно было не хранить вовсе, потому что о существовании этого общества и ему подобных знали в России все, включая государя. Все разговоры в свете только и были об этих обществах и их идеях, об этом писали стихи, которые открыто публиковали в журналах. Пушкин посвятил мне своё послание, где без обиняков говорил:

…Под гнетом власти роковой

Нетерпеливою душой

Отчизны внемлем призыванье.

Мы ждём с томленьем упованья

Минуты вольности святой,

Как ждет любовник молодой

Минуты верного свиданья…

Товарищ, верь: взойдёт она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья

Напишут наши имена!

Куда уж откровеннее! О какой тайне могла идти речь?.. Да, заговорщики из нас были никакие, даже самые-самые секретные дела общества получали огласку. Например, на наших собраниях обсуждался вопрос о цареубийстве: Якушкин брался убить царя во время смотра войск, дабы дать знак к началу восстания. Были и более радикальные предложения – уничтожить всю царскую семью, до единого человека.

– Как, и детей?! – перебила его поражённая Екатерина Дмитриевна.

– Всю семью, – кивнул Чаадаев. – По-человечески я понимаю ваше неприятие такого жестокого плана, но политическая жизнь идёт по своим законам. Вспомните, сколько женщин и детей погибли в ходе борьбы за власть в царственных династиях Европы и Азии. А у нас разве было по-другому? Православный благоверный царь Иван Грозный истребил почти всех детей и внуков своих дядьев Андрея Старицкого и Юрия Дмитровского. Причем, Мария Старицкая была убита в десятилетнем возрасте, её сестра Евдокия – в девять лет, их брат Юрий – в шесть лет. Царь Иван не пощадил даже жену своего слабоумного родного брата Георгия – она была потоплена в реке вместе с тёткой Ивана.

8. Пушкин среди декабристов. Художник Д.В. Кардовский.

Пётр Великий уморил в монастыре свою сестру Софью и запытал до смерти своего сына Алексея; дочь Петра, Елизавета, заключила в крепость малолетнего императора Ивана Антоновича, а при матушке-государыне Екатерине Второй, захватившей власть незаконно и сильно опасавшейся, что кто-то захочет повторить эту попытку, несчастный Иван Антонович был убит.

Это примеры, которые сразу пришли мне в голову, но если вспомнить хорошенько, их гораздо больше, – как видите, царственные особы сами подают нам пример истребления своих семейств. Власть даёт её верховным представителям огромные привилегии, но связана при этом с ещё большими опасностями, одна из них – погибнуть вместе со всей семьёй. С точки зрения холодной логики нет никакой разницы между убийством царственных отпрысков во имя династических интересов или во имя интересов народа: французская революция это отлично доказала.

Если вы продолжаете сомневаться в этом, снова приведу слова Пушкина в доказательство. Как положено гению, он высказался на сей счёт откровенно и ясно:

Самовластительный Злодей!

Тебя, твой трон я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу.

Ну, кто бы ещё мог сказать, что видит смерть детей с «жестокой радостию»?..

Однако участников наших тайных обществ никак нельзя обвинить в жестокости, – прибавил Чаадаев, – если она имела место, то лишь в разговорах. Собственно, вся деятельность наших якобинцев ограничилась одними беседами, а более того, бесконечными спорами. Но и это не дало никакого результата: единого плана действий выработано не было, программы – также, дата выступления переносилась несколько раз. Единственные вещи, которые были постоянными, это типично русские расхлябанность и бестолковщина.

Всё это в полной мере проявилось на Сенатской площади: как мне рассказывали, там творилось что-то невообразимое – если бы эти события не закончились столь трагически, они могли бы послужить сюжетом для водевиля. Чего стоит уверенность солдат, что Конституция – это жена великого князя Константина: она, де, женщина хорошая, будет править по-доброму, поэтому ей надо присягать. И ведь никто не удосужился объяснить им истинные цели восстания, да и не до того было: Сенат, который хотели заставить подписать постановление об отстранении Николая Павловича от власти, оказался пуст, а назначенный руководителем выступления князь Трубецкой весь день проходил возле Сенатской площади, но так туда и не дошёл.

Самым ярким персонажем этого дня стал молодой князь Одоевский, милый юноша, неудачливый поэт, – он бегал по площади обнимал всех подряд и восторженно кричал: «Мы погибнем! Мы погибнем! Как славно мы погибнем!». Справедливости ради следует сказать, что в правительственном лагере царил точно такой же бардак, но там сумели быстрее опомниться и превратили фарс в трагедию.

* * *

– Увы, я предвидел такую развязку за два года до восстания! – вздохнул Чаадаев. – С болью душевной я должен был признаться себе, что ничего путного из нашего так называемого заговора не выйдет. Всё реже и реже я посещал наши собрания и вскоре перестал ходить на них. Я впал в глубокую меланхолию, совершенно не свойственную моему характеру, российская жизнь мне опостылела. Si tu veux dissiper la tristesse, rendez-vous dans un voyage – если хочешь избавиться от печали, путешествуй – советуют нам французы, и я отправился в вояж.

Три года я ездил по Европе, но потом возвратился в Россию. Причины были как чисто земные, так и возвышенные. Во-первых, деньги заканчивались; во-вторых, мне было неловко оставаться за границей после событий четырнадцатого декабря, в результате которых пострадали мои товарищи, – Лунин точно также сам вернулся в Россию и сдался властям. В-третьих, я остро почувствовал, что, как ни мила мне Европа, жить я могу только в России. Нам, русским, как никакому другому народу, присуща тоска по Родине. Цыгане живут в дороге, их своеобразие и колорит связаны с бродячей жизнью, – заставьте цыган жить оседло и они перестанут быть цыганами. Евреи, потеряв в древности свою родину, находят её там, где существуют их общины. Но мы, русские, так крепко привязаны к своей стране, что без неё сохнём и погибаем. Немногие из нас могут жить вдали от России, но если даже выживают, теряют свои русские черты и уже во втором поколении становятся иностранцами. Женщине это сложно понять – для неё дом там, где её муж и дети.

– Отчего же вы такого низкого мнения о нас? – возразила Екатерина Дмитриевна.

– Почему низкого? В этом смысле женщина сильнее мужчины, – сказал Чаадаев. – Но не будем спорить, ночь проходит, а мне надо закончить свой рассказ.

На границе меня обыскали и поместили под арест. На допросах я узнал, что показания на меня дал Иван Якушкин, мой лучший друг. Позже он написал мне, почему это сделал: его заковали по рукам и ногам и держали в сырой камере на хлебе и воде. Если бы он хотя бы частично признался, его режим смягчился бы, – вот он и решил выдать меня, будучи уверенным, что я за границей и мне ничто не угрожает.

Сорок дней я провёл в заточении; меня спасло то, что следствие по делу четырнадцатого декабря уже было закончено и приговор оглашен. Правительство было не заинтересовано в расширении числа участников заговора, иначе пришлось бы арестовать ещё многих, так или иначе причастных к нему, а среди них были видные персоны.

Дальнейшее вы знаете: с меня взяли подписку не участвовать более ни в каких тайных обществах и выпустили под надзор полиции. Я уехал в имение своей тётушки под Москву…

– Где я впервые увидела вас, – подхватила Екатерина Дмитриевна. – Но вы были тогда увлечены Авдотьей Норовой.

– Бедное создание! Она была не от мира сего; я любил её той трогательной любовью, какой любят больного ребёнка, – вздохнув, признался он.

– Царствие ей небесное! – сказала Екатерина Дмитриевна. – Каюсь, я была несправедлива, я дурно отзывалась о ней. Но если бы не она, мы с вами не познакомились бы.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, как говорят в народе, – Чаадаев, не отрываясь, смотрел на неё.

Она обняла его голову и нежно поцеловала в лоб.

– Вот вам задаток от меня. А сейчас мне пора уезжать.

– Но вы приедете? – с надеждой спросил он.

– Да, обязательно, – она встала с кресла. – Вы не рассказали мне о своих теперешних мыслях, о своих чаяниях. Я хочу всё-всё знать о вас, а после…

– Что будет после?

– Вы же верите в судьбу: она не случайно свела нас – на радость или на горе, – отвечала Екатерина Дмитриевна. – Пока прощайте и не провожайте меня, – я зайду к Кити, я ей обещала…

– Что Екатерина Гавриловна? – спросила она сонного лакея в швейцарской главного дома.

– Почивают-с. Всю ночь просидели около младшей дочери, у неё жар. Только под утро заснули-с. Прикажете разбудить? – с неудовольствием спросил он.

– Нет, не надо, пусть отдыхает, – отказалась Екатерина Дмитриевна. – Когда проснётся, скажи ей, что я поехала домой. В следующий раз приеду, поговорим.

* * *

…Чаадаев посмотрел на часы и позвал слугу:

– Елисей! Госпожа Панова не приезжала?

– Никак нет, барин. Как приедут, доложу, – ответил он, не сумев скрыть улыбку.

– Ну, ступай, – махнул на него Чаадаев. – Да не забудь принести всё для чая.

Он взял исписанные за предыдущие дни листки и принялся бегло читать их, тут же внося кое-какие правки. Сегодня в этих странных ночных беседах будет главная, наболевшая тема; поймёт ли Екатерина Дмитриевна, не отвернётся ли от него? В своей одинокой жизни он редко встречал человека, который был бы так близок ему, чьим отношением он бы так дорожил.

– Приехали! – закричал Елисей, ворвавшись в комнату. – Прикажете впустить?

– Чего ты кричишь? – сморщился Чаадаев. – Конечно, впустить. И неси чай.

– Вот и я, – сказала Екатерина Дмитриевна. – Приехала, как говорила.

– Как долго вас не было, – сказал он, целуя её руку дольше обычного.

– Я не могла приехать раньше, муж не отпускал, – объяснила Екатерина Дмитриевна.

– Неужели он узнал про наши ночные разговоры? – Чаадаев был неприятно поражён.

– Не знаю. Мне кажется, нет, иначе был бы скандал. Но он сердит на меня: он хочет, чтобы я перевела на его имя моё имение и дала ему возможность свободно распоряжаться им. У мужа сейчас потребность в деньгах… Но не будем об этом, – она улыбнулась Чаадаеву. – Я приехала, и мы опять будем одни, в одном только нашем мире. Я просила рассказать вас о самом важном – о ваших мыслях, о ваших надеждах. Это очень важно и интересно для меня.

– Я встретил в вас такое сочувствие, о котором не смел мечтать. Вы вдохновляете меня, как муза вдохновляет поэта, – смотрите, сколько я исписал, готовясь к встрече с вами, – он показал на свои листки.

– Мне очень приятно это слышать. Налейте же чай своей музе, и она до утра будет слушать вас, – ласково сказала Екатерина Дмитриевна.

– Вы ангел, – он склонился перед ней. – Видно, я не так плох, если Бог подарил мне встречу с вами.

– Вы плохи?! Да вы лучший человек из всех, кого я встречала! – горячо отозвалась она.

– Екатерина Дмитриевна!.. – он взял её за обе руки.

– Я была бы вашей, если бы была свободна, – прошептала она, едва сдерживаясь. – Существуют границы, которые я не могу перейти.

– Вы правы, – ответил он, выпуская её. – Мы перестали бы уважать самих себя, если бы переступили через эти границы… Ну-с, вы будете меня слушать? – с напускной весёлостью спросил он, чтобы отогнать дурные мысли. – Сейчас я налью вам чай и разверзну свои многоречивые уста. Пеняйте на себя, если я окончательно уморю вас умными рассуждениями.

– Я готова пострадать, Пётр Яковлевич, – в тон ему ответила Екатерина Дмитриевна. – Мне не на кого пенять, сама того хотела.

– Сегодня мы поговорим о вере, это самый важный разговор, ибо что такое человек без веры, – без веры в широком смысле этого слова? Человеку надо во что-то верить, чтобы жизнь его не была пустой, – сказал он, налив чай себе и ей. – Церковь предлагает нам присоединиться к её вере, утверждая, что без церкви верить нельзя, но так ли это? Что представляет собой церковь вообще и православная церковь, в частности?

Спрошу по-другому, что дало православие России?

* * *

– Начнем с начала, – сказал он, – то есть с принятия православия на Руси. Здесь многое зависело от нашего географического положения: стареющая Византийская империя была ближе к нам, чем молодая Европа. Влияние Европы на Русь было ничтожно, влияние Византии – огромно; уже поэтому мы были обречены на православие. Примечательна личность князя Владимира, при котором произошло крещение Руси: распутник, пьяница, предатель и убийца – вот лишь некоторые черты его портрета. Христианство было чуждо ему, он приказал убить своего брата Ярополка Святославича, принявшего христианскую веру и проповедовавшего учение Христа на русских землях. Однако вскоре князь Владимир понял выгоды новой веры, учившей повиновению земному правителю, как подобию Бога на земле, – к тому же, Владимиру был нужен прочный союз с Византией, которая хотя и дряхлела, но всё еще считалась первейшим государством в Европе и Азии. Как рассказывает нам Карамзин, князь Владимир предложил византийским императорам Василию и Константину помощь в подавлении мятежа Варды Фоки, а за это потребовал руку их сестры принцессы Анны. Можно представить, какой ужас она испытала при известии, что её хотят выдать замуж за варвара, известного буйным образом жизни и развратом, – одних дворцовых наложниц у Владимира было более трёхсот.

Императоры отказались выдать за него Анну, тогда в самый разгар мятежа Владимир захватил Корсунь и угрожал оттуда Константинополю. В результате, он, всё-таки, получил в жёны эту византийскую принцессу и заодно крестился, причём, его восприемником был император Василий, в честь которого Владимир получил своё христианское имя. Удачная женитьба и переход в византийскую веру обеспечили ему необходимый союз с Византией, но, что было ещё важнее для Владимира, он смог теперь распространить византийские порядки на все подвластные ему земли. Народ должен был безоговорочно принять их, то есть подчиниться князю и церкви, или жестоко поплатиться за неповиновение.

В связи с этим выражение «крещение Руси» относится, как отмечают люди, не склонные идеализировать князя Владимира, к числу не просто неудачных или неточных, а глубоко ошибочных, вводящих в заблуждение. Это словосочетание, говорят они, предполагает быстрое и повсеместное приобщение к новой вере всего народа и целой страны. Между тем такого события история не знает: был продолжительный, растянувшийся на несколько столетий процесс введения православия в качестве государственной религии сначала Киевской, а затем Московской державы.

Православие было встречено русским народом без особого восторга. Киевлян крестили привезённые Владимиром из Крыма греческие священники. Как мы знаем из летописей, народ загоняли в реку, как стадо, многие «не по любви, а из страха перед князем крестились». Таким же было крещение в Новгороде – там Добрыня, дядя Владимира, крестил непокорных новгородцев огнём и мечом. Бунты, сопровождающие распространение православия, были неосознанным протестом, – народ будто предчувствовал, во что его ввергают, какой гнёт будет давить его на протяжении тысячи лет. Православные иерархи и князья сделались двумя личинами страшного Януса власти. Митрополит Никифор, автор послания к Владимиру Мономаху, писал: «Как Бог царствует на небесах, так и князья избраны от Бога».

– Я тоже не склонная идеализировать православие, – сказала Екатерина Дмитриевна, – но, по крайней мере, в России не было инквизиции.

– Вы заблуждаетесь, инквизиция была у нас, да ещё какая, – возразил Чаадаев. – Правда, Приказ инквизиторских дел был учреждён лишь при Петре Великом, – первым Великим инквизитором России стал архимандрит Данилова монастыря Пафнутий, – однако и до этого православная церковь применяла жесточайшие способы борьбы со всеми, кто осмеливался быть несогласным с нею. В России еретиков судили по «градскому» закону, но это, по словам Карамзина, было лишь данью пристойности. Православная церковь посылала на костры еретиков и ослушников собственной властью, светская же власть была лишь исполнительницей её требований и приговоров.

Татары, подчинившие себе Русь в тринадцатом веке, быстро поняли выгоды православия для собственной власти. По указу хана Менгу Темира русским митрополитам было предоставлено право наказывать смертью за хулу на православную церковь и за нарушение церковных привилегий. В нашей официальной истории любят вспоминать, как Сергий Радонежский благословил князя Дмитрия на Куликовскую битву, но о тесном сотрудничестве церкви с Ордой предпочитают молчать.

После освобождения России от ордынского ига у нас окончательно восторжествовала византийская идея о нерушимом союзе церкви и государства: Москва была объявлена «Третьим Римом». Всё, что противоречило догматическому православию, беспощадно душилось.

* * *

– Хотите примеры? – спросил Чаадаев. – Пожалуйста. В новгородской земле накануне её вхождения в Московское царство, возникло мощное движение, в чём-то напоминающее европейскую Реформацию. Наши протестанты назывались «стригольниками» по особой стрижке, которую они носили. Они отвергали, прежде всего, тиранию православной церкви, выступали против накопления ею богатств; нельзя служить двум Богам одновременно: Богу и Мамоне, – сказано в Евангелии. Несмотря на это ясное недвусмысленное правило, церковь осудила стригольников как еретиков. Их учение прозвали «прямой затеей сатаны», а самих стригольников – «злокозненными хулителями церкви», «развратителями христианской веры». Новгородские епископы настояли на том, чтобы руководителей ереси – дьякона Никиту, ремесленника Карпа и других утопили в реке Волхов. Затем казнили остальных участников движения в Новгороде и Пскове.

9. Сожжение протопопа Аввакума. Рисунок А. А. Великанова из его рукописи «Житие протопопа Аввакума». Ярославль, XVII век.

Уничтожение стригольников одобрил и московский митрополит Фотий. В своих посланиях он благодарил псковичей за расправу над еретиками и просил применять все средства для их уничтожения. По примеру западных инквизиторов, о деятельности которых в России хорошо знали, Фотий советовал казнить еретиков «без пролития крови», во имя «спасения души» казненных. Это означало смерть на костре: послушные псковичи последовали советам московского митрополита – они переловили и сожгли стригольников, ещё остававшихся на свободе.

Вскоре главным борцом с ересями стал игумен подмосковного Волоколамского монастыря Иосиф Санин, провозглашённый православной церковью святым Иосифом Волоцким. Он восхищался деятельностью испанской инквизиции и переносил её способы в Россию. В «огненных казнях» и тюрьмах Иосиф видел «ревность» к православной вере. Он проповедовал, что руками палачей казнит еретиков сам «святой дух» и призывал всех «истинных христиан» «испытывать и искоренять лукавство еретическое», грозя строгим наказанием тем, кто «не свидетельствовал», то есть не доносил на еретиков. Одно лишь сомнение в законности сожжения противников церкви Иосиф считал «неправославным». Ни о какой свободе совести, ни о какой свободе слова нельзя было даже помыслить: жестокие законы, преследующие гражданские свободы, Иосиф называл «божественным писанием», подобным пророческим и апостольским книгам.

В Москве он расправился с ересью «жидовствующих», получившей своё название от «жидовина» Захария, проповедующего некоторые вольности в вере и обращающегося для подкрепления своих мыслей к Ветхому Завету. Некоторые представители московской аристократии, недовольные церковным всевластием, примкнули к этому движению; на первых порах его поддержал и царь Иван Третий, который видел в церкви соперника. Но Иосиф Волоцкий сумел привлечь царя на свою сторону: в писаниях Иосифа власть опять-таки прославлялась как данная от Бога, церковь же должна была твёрдо и без сомнений поддерживать её. Богатство светской и духовной власти тоже получило в его писаниях обоснование: какая, де, сила без богатства? «Иосифлянство» сделалось идейной опорой русского православия и является им до сих пор.

– Но разве католическая церковь в Европе не была богатой? – заметила Екатерина Дмитриевна.

– Да, но против богатства, отвращающего от Бога, в католичестве постоянно выступали лучшие представители этой веры. Нищенствующие монашеские ордена – обычное явление для католичества, а имя Франциска Ассизского навеки прославило христианское учение в его западном виде, – возразил Чаадаев. – В России нищенствующие проповедники были исключением, – только блаженным и юродивым позволялись отступления от единственно верного иосифлянского православия. Когда Нил Сорский хотел основать нечто вроде нищенствующего ордена, общину «нестяжателей», всё тот же Иосиф Волоцкий решительно выступил против этого.

Наши старцы-отшельники всегда были подобны белым воронам в чёрной стае корыстолюбивого и жадного до мирских соблазнов православного духовенства. В своих проповедях попы говорят одно, а живут по-другому; Пушкин записал меткое наблюдение об этом:

В деревне, помнится, с мирянами простыми,

Священник пожилой и с кудрями седыми,

В миру с соседями, в чести, довольстве жил

И первым мудрецом у всех издавна слыл.

Однажды, осушив бутылки и стаканы,

Со свадьбы, под вечер, он шел немного пьяный;

Попалися ему навстречу мужики.

«Послушай, батюшка, – сказали простаки, —

Настави грешных нас – ты пить ведь запрещаешь,

Быть трезвым всякому всегда повелеваешь,

И верим мы тебе; да что ж сегодня сам…».

«Послушайте, – сказал священник мужикам, —

Как в церкви вас учу, так вы и поступайте,

Живите хорошо, а мне – не подражайте».

– Забавно, – улыбнулась Екатерина Дмитриевна. – Так оно и есть.

– «Это было бы смешно, когда бы ни было так грустно», – процитировал Чаадаев. – Можно ли верить проповеднику, который своим примером не подтверждает, а опровергает свои проповеди? Безудержное пьянство нашего народа, которое изумляет и ужасает всех иностранцев, находит себе оправдание в таком же пьянстве православного духовенства. Церковные праздники превращаются в пьяные оргии, когда пьют все, от детей и женщин до стариков, при этом священники нисколько не отстают от народа.

Сейчас у нас Пасха, великий христианский праздник, время вспомнить о Христе и его заветах, но вместо этого не прекращается пьяный загул. Я вот уже три дня не выхожу из дома, не хочу видеть того, что творится на улицах. Повсюду пьяные, которые кричат, поют, смеются, плачут или дерутся. У кабаков и прямо посреди улицы лежат недвижные тела тех, кто уже не может дойти до дома. В тёмных переулках мужчины и женщины вытворяют бог знает что и здесь же справляют нужду. И это Пасха?..

Впрочем, православная Пасха по сути вообще не Пасха, ибо отмечается с опозданием, по устаревшему календарю, – так же как другие христианские праздники.

* * *

– Мы во всём отстали от Европы, да ещё гордимся этим, – он нахмурился и замолчал, а потом продолжил: – Иосиф Волоцкий закончил возведение здания «истинного православия». Над московскими фрондёрами была произведена показательная казнь: их предводителей сожгли в клетке в Москве, остальных – в Новгороде и Юрьеве. Больше никто не сомневался в праве церкви творить расправу над инакомыслящими: если у кого-то оставались ещё сомнения, они окончательно пропали в царствование Ивана Грозного. По малейшему подозрению в отступлении от православия людей подвергали немыслимым по жестокости пыткам и казням.

В оправдание Грозного говорят, что в Европе в это время дело обстояло не лучше, там католики и протестанты безжалостно истребляли друг друга, – однако такие зверства и в таком количестве, которые совершал русский православный царь, Европа, всё-таки, не видела. В ней распространялся гуманизм, поэтому мучения и насильственная смерть инакомыслящих проповедников уже вызывали отторжение. Когда Варфоломеевской ночью в Париже убили семь тысяч протестантов, это оттолкнуло от фанатичных католиков-убийц даже их сторонников, Европа застыла в ужасе.

У нас при Иване Грозном было перебито одной только аристократии пять тысяч человек, – именно столько занесено в синодик, в поминальный список царя Ивана. Мужчины низшего сословия и женщины редко удостаивались высокой чести попасть в царский синодик– царь не считал нужным молиться об их загубленных жизнях.

Наши добросовестные исследователи старины до сих пор спорят, сколько всего народа загубил Иван: кто-то утверждает, что сто тысяч, кто-то – сто пятьдесят, кто-то говорит о двухсот тысяч убитых за время его правления. Во всяком случае, современники определённо писали, что Россия после царя Ивана «запустела». Не буду рассказывать о том, какие пытки применял к своим жертвам этот изверг на троне: у него была какая-то болезненная страсть мучить людей самыми изощрёнными способами.

При первых Романовых, когда был принят обширный свод российских законов, Соборное Уложение шестьсот сорок девятого года, «поносные слова» и «святотатство» против православной церкви рассматривались как богохульство и карались «квалифицированной казнью» – сожжением на костре, четвертованием, колесованием или сажанием на кол. Иностранец Петрей лично видел, как несколько таких «святотатцев» посадили на кол, после смерти тела вынесли за городские ворота, сожгли, а пепел засыпали землей.

Особенно свирепо церковь расправлялась с раскольниками, не вынесшими её гнета и пожелавшими верить во Христа по-своему. Расколоучитель Андрей Денисов в «Повести о жизни Никона» сравнивает участь раскольников с участью первых христиан в Римской империи. Перечисляя орудия пыток – бичи, клещи, тряски, плахи, мечи, срубы, он упоминает и о железных хомутах – типичном орудии инквизиции: «Хомуты, притягивающие главу, руки и ноги в едино место, от которого злейшего мучительства по хребту лежащие кости по суставам сокрушаются, кровь же из уст и ушей, и из ноздрей, и из очей течёт».

В другом раскольническом письме гонения против них изображены так: «Везде бряцают цепи, везде вериги звенят, везде Никонову учению служат дыбы и хомуты. Везде в крови исповедников ежедневно омываются железо и бичи. И от такого насильственного лютого мучительства залиты кровью все города, утопают в слезах села, покрываются плачем и стоном пустыни и дебри, и те, которые не могут вынести таких мук при нашествии мучителей с оружием и пушками, сжигаются сами».

«Кто заповедовал так мучить людей, – спрашивал вождь раскольников Аввакум, – разве Христос этому учил? Мой Христос велел проповедовать словом, а не кнутом и огнём». Самого Аввакума много лет держали в земляной тюрьме в цепях, а потом сожгли заживо вместе с его учениками.

Преследование раскольников шло с такой силой, что случаи их самосожжения стали массовыми. В Пошехоновской волости Белосельского уезда сожглись две тысячи человек: на реке Березовке в Тобольском крае сожглось около тысячи семисот раскольников. В других волостях, жалуясь на притеснение духовных властей, крестьяне писали, что священники держат их без одежды на морозе, и что если их не избавят от разорения, то они готовы «в огне сгореть».

Вы подумайте, до какого отчаяния надо было довести людей, чтобы они добровольно сжигали себе вместе с женами и детьми, лишь бы не попасть в руки своих мучителей!

* * *

– Страшно слушать, – покачала головой Екатерина Дмитриевна. – Такое ощущение, что наша история написана кровью.

– И заслуга в этом не только светской власти, но и православной церкви, – прибавил Чаадаев. – Так повелось от Византии, и мы продолжили эту печальную традицию.

Но, может быть, просвещённый восемнадцатый век положил конец этой вакханалии убийств? Ничуть. Пётр Великий, прорубивший окно в Европу и повернувший Россию лицом к ней, продолжал инквизиторскую деятельность в защиту православия. С одной стороны, он полностью подчинил церковь государству, издевался над отжившими церковными порядками, но с другой стороны, он был яростным защитников православия иосифлянского вида. Да и кто бы из правителей отказался от такого дара? Церковь у нас поддерживает власть, а власть поддерживает церковь. «Ворон ворону глаз не выклюет», – как говорят в народе.

Я уже сказал, что при Петре был создан Приказ инквизиторских дел; выступление против православной церкви, критика ее догматов и обрядов рассматривались как «богохуление». «Хулители веры, – говорил Петр, – наносят стыд государству и не должны быть терпимы, поелику подрывают основание законов». Виновным выжигали язык раскаленным железом, а затем предавали смерти.

В годы правления «матушки-императрицы» Екатерины Второй, «философа на троне», как её называли льстецы, духовное ведомство всюду видело мятеж против церкви и настаивало на суровых мерах для искоренения «злых плевел». По поручению Синода петербургский митрополит Гавриил представил свои соображения о том, как бороться с церковными противниками. Гавриил предложил виновных смирять прежде всего публично – одевать в позорную одежду и выставлять как преступников на всеобщее осмеяние. Затем им следовало дать тридцать ударов плетью о двенадцати хвостах, выжечь калёным железом клеймо на лбу – буквы ЗБХ (злобный богохульник) и сослать навечно в каторгу, где использовать на самых тяжелых работах «вместо скотов». Жестокость этого наказания Гавриил объяснил тем, что отступление от православной церкви, безверие и богоотступничество являются заразой для государства.

Екатерина дала, хотя бы, некоторые послабления раскольникам, но при нынешнем государе Николае Павловиче гонения на них возобновились. В Севастополе двадцать солдат осуждены за отход от православия. Часть солдат забили до смерти шпицрутенами, прогнав через строй в пятьсот человек, остальных пороли розгами.

Впрочем, удивляться этому не приходиться, – мы уже говорили, что у нас вновь провозглашена основная национальная идея «православия, самодержавия, народности». Старая мысль Иосифа Волоцкого взята на вооружение, – мы опять обращены в прошлое, вместо того чтобы смотреть в будущее. Мы не ищем новых форм общественной жизни; мы вытаскиваем из сундуков наряды прадедов на удивление всему миру.

– Вот именно, на удивление, – сказала Екатерина Дмитриевна. – Мне написала подруга из Петербурга, что фрейлины при дворе сейчас должны одеваться в сарафаны и кокошники. Это очень забавляет иностранных гостей, они называют это «русскими чудачествами» – «es russes excentricités».

– «Еs russes excentricités», – повторил Чаадаев. – Одно дело, когда эти «excentricités» совершают наши романтики-славянофилы, видящие в допетровской Руси идеальное государство, но другое дело, когда «excentricités» становятся принципами государственной политики. Куда нас это заведёт? Если бы наши чудачества касались только сарафанов и кокошников, Бог с ними, но мы заходим в своих «excentricités» слишком далеко. Мы хотим распространить их на всю Европу, мы пытаемся утвердить силой свои великодержавные амбиции, – ну, как же, мы ведь «Третий Рим»! Наша армия стала проклятием для европейских народов, а это уже не смешно. Рано или поздно они объединятся против нас, и наши записные патриоты вновь будут кричать о «западной угрозе». Сеющий ветер, посеет бурю.

* * *

– Если бы мы в самом начале нашего исторического пути вошли в Европу, ничего бы этого не было, – сказал Чаадаев, отпив чай из своей кружки. – Надо было принять католичество, а не прогнившую византийскую веру. Поборники православия твердят, что тогда Россия перестала бы быть Россией, но откуда они это взяли? Разве принятие католичества уничтожило самобытность других славянских народов? Перед нами примеры католических Польши и Чехии, которые были сильнейшими европейскими державами на протяжении столетий и которые остались самобытными, даже потеряв независимость на трудных перекрёстках истории. Католическая вера помогала им сохранять своё лицо, – Польше она помогает и поныне оставаться Польшей под российским игом.

Нечего говорить о печальных последствиях принятия православия для нашей культуры. Утверждают, что благодаря православию Русь из полудикой, тёмной, невежественной страны превратилась в цивилизованное государство; утверждают, что православная церковь имела перед собой «непросвещённую душу русского человека» и «стояла у истоков русской культуры». Каким было в действительности наше «цивилизованное» государство, я сказал, – что же касается культуры, то православная церковь постоянно сдерживала её развитие. Влияние западной культуры объявлялось тлетворным, попытки перенять её считались преступлением. Православное духовенство насаждало неприязнь и вражду ко всему западному; на церковных соборах утверждались индексы запрещенных книг, – книги, признанные вредными, предлагалось сжигать на теле лиц, у которых они были обнаружены. При Иване Третьем за хранение и чтение иностранных книг в Москве сожгли в деревянной клетке князя Лукомского вместе с переводчиком Матиасом Ляхом. В семнадцатом веке одна религиозная, «истинно православная» женщина пожаловалась как-то самому патриарху на своего сына, который «забыв страх божий, в церковь божью не ходит, отца духовного не имеет, с иноземцами некрещёнными водится». Любознательного юношу били батогами и сослали в Симонов монастырь.

При организации российского «рассадника просвещения» – Славяно-греко-латинской академии – на неё возложили обязанность наблюдать, чтобы иностранцы не производили «противностей» православной церкви. Инквизиторы академии должны были сжигать «богохульные» книги, а лиц, виновных в их распространении, доставлять для наказания в «градский» суд.

Позже даже Академия наук не была свободна от бдительного контроля нашей церкви. Священники проверяли издания Академии, выискивая в них места «сумнительные и противные христианским законам, правительству и добронравию». А какую ненависть вызывал у церковников Ломоносов, – Святейший Синод требовал, чтобы произведения нашего научного гения были сожжены, а сам он был отослан к священникам «для увещания и исправления»! Тогда же была публично сожжена книга Аничкова, профессора математики Московского университета, потому что митрополит Амвросий счёл эту книгу «вредной и соблазнительной». Другой профессор, Мельман, по доносу митрополита Платона был отстранен от преподавания и отправлен в Тайную канцелярию, где его подвергли пыткам.

Синод организовал ещё особую духовную цензуру, которой были предоставлены самые широкие полномочия. Книги сжигали на кострах десятками: произведения Вольтера, Дидро, Руссо, Гольбаха летели в огонь. Не избежал этой участи и «Левиафан» Гоббса: обличения власти и церкви, которые там сделаны, стали причиной того, что она была признана «наивреднейшей» и тоже сожжена.

Сейчас у нас изничтожают Грановского – на своих лекциях в университете он, де, не упоминает о божественном промысле, критически отзывается о российском средневековье, а западному, наоборот, придает слишком большое значение. Многие огорчения причинены Загоскину, лучшему нашему романисту: вы, наверное, слышали, что московский митрополит Филарет нашел в его произведениях «смешение церковных и светских предметов», и Загоскину пришлось основательно переделать свои романы, чтобы они могли увидеть свет.

* * *

– Что же, и романы нельзя печатать без церковного одобрения? – возмутилась Екатерина Дмитриевна.

– А чему вы удивляетесь? Ничего нельзя, что не соответствует «духу православия», – сказал Чаадаев. – При Иване Грозном на Стоглавом соборе было заявлено, что всё, не соответствующее этому духу, не должно существовать в России. Наши живопись, зодчество, литература должны были оставаться такими, как это было заведено у наших отцов. В результате в Европе наступила эпоха Высокого Возрождения, а мы продолжали копировать древние византийские образцы. Только благодаря непостижимому искусству наших мастеров им удавалось создавать шедевры даже в этих жёстких рамках, но у нас в принципе не могло быть своих Леонардо, Рафаэля или Микеланджело. Им для творчества нужна была свобода, а в России её не было и в помине. Русские мастера творили под гнётом власти и «православного духа», они не могли рассчитывать на малую толику того уважения, которые имели их собратья по искусству в Европе. Печальная легенда гласит, что Барму и Постника, построивших храм Василия Блаженного, царь Иван приказал ослепить, дабы они не создали ещё чего-нибудь столь же прекрасного. Если это и выдумка, то правдоподобная, характерная для русской жизни. Вы можете представить себе Леонардо, которому герцог Медичи выколол глаза, чтобы тот не написал вторую «Джоконду»?..

10. Иван Грозный и души его жертв. Художник М.К. Клодт.

Карл Пятый, всемогущий император, чья власть простиралась почти на всю Европу и Америку, поднял кисть Тициана, когда тот уронил её. Правитель, перед которым дрожали целые народы, перед которым сгибался мир, склонился перед художником, признавая, что настоящий талант выше власти! А у нас власть в лучшем случае оказывает снисходительное покровительство таланту, часто оскорбительное для него. Пушкину царь обещал, что сам будет его цензором, – станет проверять его работы, будто строгий учитель у нерадивого ученика.

Мы пришли к европейскому искусству лишь при Петре Великом, но сколько времени было потеряно, сколько выдающихся произведений мы не получили на родной почве.

Увы, гонения продолжаются поныне! Духовенство бдительно следит, чтобы вольнодумство и «западная зараза» не распространялись у нас. Пушкин, как всегда, числится в первых рядах вольнодумцев. Некий духовный пастырь сказал про Пушкина, что он «нападает с опасным и вероломным оружием насмешки на святость религии, этой узды, необходимой для всех народов, а особенно для русских». Другой пастырь соизволил заметить: «До Пушкина все наши лучшие писатели – Державин, Карамзин, Жуковский – были истинные христиане. С него же, наоборот, лучшие писатели стали прямо и открыто совращаться в язычество. Даровитейшие, самые модные из писателей взывают к общественному перевороту… Помолимся, – да сгонит господь эту тучу умственного омрачения, нагнанную отчасти и предосудительным примером поэта!».

Рясоносных защитников алтаря и царского престола не останавливает даже то, что Пушкин, прежде всего, русский поэт, его любовь к России не подлежит никакому сомнению. Они мечут громы и молнии против Пушкина потому, что вся его жизнь, всё творчество провозглашают идеи свободы от всего, что угнетает человека, ставит на колени, – в том числе от духовных уз, от «предрассудков вековых», от «ложной мудрости», как называет Пушкин нашу религию.

Он ответил своим гонителям убийственным стихом:

Мы добрых граждан позабавим

И у позорного столпа

Кишкой последнего попа

Последнего царя удавим.

– Боже мой, – сказала Екатерина Дмитриевна, – как бы его за это… – она испуганно посмотрела на Чаадаева.

– Всё реакционное, что есть у нас, объединилось против него, – со вздохом сказал Чаадаев. – Они травят Пушкина, как дикого зверя, загоняют в смертельную ловушку. Хотел бы я ошибиться, но это плохо кончится.

– И вы ничем не можете помочь ему? – с тревогой спросила Екатерина Дмитриевна. – Вы имеете на него такое большое влияние, Пётр Яковлевич.

– Вы преувеличиваете. Я уже говорил: никто не может влиять на гения, он сам выбирает свою судьбу, – возразил он. – Впрочем, мы все являемся причиной того, что с нами происходит. Человек сам строит дом, в котором живёт, и живёт в том доме, который построил. Если этот дом неудобен, тесен, мрачен, если в нём трудно дышать, значит, он был возведён неверно. Тогда остаётся два выхода: или сломать его и возвести заново, на что немногие решаются, или кое-как доживать в нём свой век. Но как вам такая картина: Пушкин в спокойной старости, – расслабленный, в шлафроке, подпоясанным платком; нянчащий своих внуков и ворчащий на жену за опоздание со слабительными каплями? Это было бы глупо и пошло для гения, тем более, для поэта; его уход из мира должен быть столь же ярким и необычным, как его жизнь.

Как бы там ни было, мне нельзя уехать из Москвы, я под полицейским надзором. Жуковский пытается ему помочь, но что он может против многочисленных врагов Александра? Если бы не всероссийская слава Пушкина, с ним давно расправились бы: с помощью того же духовенства, например.

Вам известно, что у нас до сих пор можно отдать человека «на исправление» святым отцам, как это хотели сделать с Ломоносовым в своё время? Можно поместить «опасного и вероломного насмешника» в монастырь, – в Соловецком для таких «насмешников» построено специальное здание. Там, в нижнем этаже, есть небольшие чуланы, без лавок и окон, куда часто помещают вольнодумцев, – без решения суда, в административном порядке. Стража и тюремные служители находятся в полном подчинении архимандрита и содержат узников весьма сурово. Некоторые из арестантов сходят с ума в этих каменных мешках, но бывает и так, что психически ненормальными объявляют совершенно здоровых людей. Ненормальность их заключается в том, что они выступили против власти и церкви.

* * *

Екатерина Дмитриевна вдруг побледнела и покачнулась в своём кресле, чашка выпала из её рук.

– Что с вами? – Чаадаев успел поддержать Екатерину Дмитриевну. – Вам дурно?

– Нет, ничего, мне уже легче, – ответила она, приходя в себя. – Что-то померещилось, – что-то очень нехорошее.

– Вот до чего я довёл вас своими разговорами, – виновато сказал он. – Давайте прекратим это.

– Нет, нет, – запротестовала она, – я хочу дослушать до конца! Налейте мне ещё чая.

– Но он совсем остыл, – хотите я позову Елисея, он согреет нам новый? – предложил Чаадаев.

– Не надо, я выпью холодный, – отказалась Екатерина Дмитриевна, – не будем нарушать ваши обычаи. Только поднимите мою чашку… Благодарю вас.

– Вам в самом деле лучше? – спросил Чаадаев.

– Да, всё прошло. Я готова слушать, – она слегка улыбнулась, что приободрить его.

Он ещё раз внимательно посмотрел на неё, с сомнением покачал головой, но всё же сказал:

– Мне, собственно, осталось сделать выводы из сказанного… Православие обрекло Россию на отсталость, на замкнутость в своём религиозном обособлении от европейских принципов жизни. Русская история оказалась заполнена тусклым и мрачным существованием, лишенным силы и энергии, отличающимся злодеяниями и рабством. Самодержавие и православие – вот главные пороки русской жизни, её темные, позорные пятна. Мы – пробел в нравственном миропорядке, враждебный всякому истинному прогрессу; раз уж Бог создал Россию, то как пример того, чего не должно быть: роль русского народа велика, но пока чисто отрицательная и состоит в том, чтобы своим прошедшим и настоящим преподать другим народам важный урок.

Сейчас в России сложились условия, невозможные для нормальной жизни человека; проклятая действительность подавляет все усилия, все порывы ума. Чтобы совершить какое-либо движение вперёд, сначала придётся себе всё создавать, вплоть до воздуха для дыхания, вплоть до почвы под ногами, – а главное, уничтожить в русском раба! Для этого нужно воспитание аналогичное тому, какое прошло западное человечество, – воспитание по западному образцу. Не будем забывать, что Россия во многом обязана западному просвещению, но сама она овладела пока лишь крупицами цивилизации: у нас только открываются истины, давно известные у европейских народов, и то, что у них вошло в жизнь, для нас до сих пор умственная теория.

Русское общество, – по крайней мере, его образованная часть, – должно начать своё движение с того места, на котором оборвалась нить, связывающая Россию с западным миром. Я верю, придёт день, когда мы станем умственным средоточием Европы, как мы сейчас являемся её политическим средоточием, и наше грядущее могущество, основанное на разуме, превысит наше теперешнее могущество, опирающееся на военную силу; если России выпадет миссия облагородить человечество, то, конечно, не военными средствами.

Я не хочу сказать, что у России одни только пороки, а среди народов Европы одни только добродетели, – избави Бог! Настанет пора, когда мы вновь обретём себя среди человечества; мы пришли позже других, а значит, сможем сделать лучше их, если сумеем правильно оценить своё преимущество, и использовать опыт западной цивилизации так, чтобы не входить в её ошибки, заблуждения и суеверия.

Более того: у меня есть глубокое убеждение, что именно мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают цивилизованный мир. Мы должны сочетать в себе два великих начала духовной природы – воображение и разум – и объединить в нашей цивилизации историю всего земного шара.

Повторю, России поручены интересы человечества, – в этом её будущее. Но прежде чем Россия станет совестным судом по тяжбам человеческого духа, она должна понять своё прошлое, признать свои собственные заблуждения, раскаяться в них и сделать плодотворные выводы, – закончил Чаадаев.

– В свете повторяют ещё одно ваше заключение, безнадёжное и печальное: «Прошлое России – пусто, настоящее – невыносимо, а будущего у неё нет», – сказала Екатерина Дмитриевна. – Вся Москва твердит эту вашу фразу…

– …Которую я не говорил, – с усмешкой возразил Чаадаев. – Когда я выезжаю в свет, мне передают много моих изречений, о которых я слышу в первый раз.

– Так опубликуйте свои мысли! – воскликнула Екатерина Дмитриевна. – Этим вы положите конец всяческим наветам на вас.

– Вы полагаете? – иронически прищурился он. – А я думаю, что публикация вызовет ещё больший поток наветов: разве мои мысли могут понравиться нашим поборникам кнута и ладана, квасным патриотам и служителям власти? Меня клюют даже теперь, когда я высказываюсь в узком кругу, – что же будет, когда мои мысли станут достоянием многих?

– Петр Яковлевич, вы должны, вы обязаны опубликовать свои рассуждения! – она взяла его за руку. – Во имя России, которой вы верно служили, за которую не боялись отдать самую жизнь

– Предлагает мне пойти в атаку, грудью на картечь? Это по-нашему, по-гусарски – они думают, что загнали меня в угол, что я только и способен острословить в салонах, а я на них с саблей наголо! – рассмеялся Чаадаев. – Я не боюсь, Екатерина Дмитриевна, мне просто жалко мой покой, этот уютный флигель и всё, что с ним связано, – он погладил её руку.

– Всё это останется с нами, никто не в силах отнять это у нас, – возразила Екатерина Дмитриевна.

– Да, прошлое отнять нельзя, – согласился он. – Но будущее?

– Не будем загадывать, – она высвободила свою руку и поднялась с кресла. – У меня к вам просьба: посвятите мне то, что вы опубликуете. Для меня это очень важно, поверьте.

– Но вы станете моим подельником, зачем вам такие сложности? – удивился Чаадаев, поднимаясь вслед за ней.

– Я хочу быть с вами, – всегда и во всём, – зардевшись, призналась она.

– Так что нам мешает быть вместе? – спросил он, стоя перед Екатериной Дмитриевной и глядя ей в глаза.

– Всё то же препятствие: мой муж, – повторила она. – Это как-нибудь разрешится, я знаю… Прощайте пока; время, проведённое у вас, было лучшим в моей жизни.

– И для меня оно было лучшим, – он низко поклонился ей. – Верю, что мы расстаёмся ненадолго.

– И я верю, – ответила Екатерина Дмитриевна и, не удержавшись, заплакала…

В сенях главного дома её ждала Екатерина Гавриловна.

– Ты сегодня рано, Катенька, – сказала она. – Дни прибавились, но ещё не начало светать. Что, вы закончили ваши разговоры?

– Да, закончили.

– Каков же итог?

– Пётр Яковлевич напечатает свои рассуждения о России.

– Это прекрасно. Ты оживила его, спасла от хандры – в последнее время он стал совсем другим, – но я не об этом, – улыбнувшись, возразила Екатерина Гавриловна. – Что у вас с ним?

– Ах, Кити, если бы не муж, – вместо ответа вздохнула Екатерина Дмитриевна. – Но я чувствую, что скоро всё решится.

– Как же?

– Не знаю… Милая Кити, не спрашивай меня ни о чём! – Екатерина Дмитриевна расцеловала её. – Ты хорошая, добрая, ты моя самая лучшая подруга, но мне нечего тебе сейчас сказать! Скоро всё разъяснится – вот увидишь.

– Дай Бог, – Екатерина Гавриловна тоже обняла и расцеловала её.

* * *

Осенью 1836 года в журнале «Телескоп», который издавал профессор Московского университета Николай Иванович Надеждин, и который любила читать образованная московская публика, были напечатана статья с размышлениями Чаадаева об историческом пути России.

Несмотря на то, что эта статья была написана в философской форме и вряд ли понятна широкому читателю, правительство переполошилось. Министр народного просвещения граф Уваров, воскресивший триаду «православие, самодержавие, народность», назвал статью Чаадаева «дерзостной бессмыслицей» и потребовал запретить напечатавший её журнал. Это было сделано быстро, без каких-либо осложнений: «Телескоп» запретили, Надеждина выслали в Усть-Сысольск. Однако встал вопрос, что делать с автором «дерзостной бессмыслицы»? В частности, нужно ли доложить о Чаадаеве государю Николаю Павловичу, и если нужно, то как это подать?

С одной стороны, не хотелось тревожить государя такими пустяками, ведь у него было чувствительное сердце, но с другой стороны, он мог сам узнать об этом деле и сделать выговор за недонесение о нём. Было известно, что Николай Павлович смотрел на литераторов, как на людей, опасных власти. Понятие о просвещении не отделялось в его голове от мысли о бунте, а бунтом он почитал всякую мысль, противную существующему порядку.

Самым неприятным было отсутствие в обществе единодушного осуждения господина Чаадаева. Правда, поэт Языков написал стихи против него:

Вполне чужда тебе Россия,

Твоя родимая страна!

Её предания святые

Ты ненавидишь все сполна.

Своё ты всё презрел и выдал,

Но ты ещё не сокрушён;

Но ты стоишь, плешивый идол

Строптивых душ и слабых жён!

Умолкнет ваша злость пустая,

Замрёт неверный ваш язык: —

Крепка, надёжна Русь святая,

И русский Бог ещё велик!

Но на эти стихи немедленно откликнулась поэтесса Каролина Павлова:

Во мне нет чувства, кроме горя,

Когда знакомый глас певца,

Слепым страстям безбожно вторя,

Вливает ненависть в сердца.

И я глубоко негодую,

Что тот, чья песнь была чиста,

На площадь музу шлёт святую,

Вложив руганья ей в уста.

Мне тяжко знать и безотрадно,

Как дышит страстной он враждой,

Чужую мысль карая жадно

И роясь в совести чужой.

Кое-кто говорил, что статья Чаадаева по-своему замечательна, – что в ней много горькой правды, сказанной резко, но метко и красноречиво, хоть и не всегда верно. Другие шли ещё дальше и хвалили этот возмутительный опус, – так, тайный агент Третьего отделения, призванного всеми мерами заботиться о политическом спокойствии в России, доносил о примечательном разговоре, состоявшемся на некоей московской квартире. При сём разговоре присутствовали литературный критик Виссарион Белинский, бывший ранее заместителем Надеждина по журналу «Телескоп», и находящийся под негласным полицейским надзором неблагонадёжный московский дворянин Александр Герцен. Последний выступил в защиту господина Чаадаева; ему возражал один из гостей, резко ругавший того за оскорблённую честь русского народа.

11. В.Г. Белинский. Художник К.А. Горбунов.

Как писал агент Третьего отделения в своём рапорте, Белинский вдруг вскочил со своего дивана и вскричал:

– Вот они, высказались – инквизиторы, цензоры – на веревочке мысль водить! Что за обидчивость такая! Палками бьют – не обижаемся, в Сибирь посылают – не обижаемся, а тут Чаадаев, видите, зацепил народную честь – не смей говорить; речь – дерзость, лакей никогда не должен говорить! Отчего же в странах больше образованных, где, кажется, чувствительность тоже должна быть развитее, чем в Костроме да Калуге, не обижаются словами?

– В образованных странах, – сказал гость, выступивший за оскорблённую русскую честь, – есть тюрьмы, в которых запирают безумных, оскорбляющих то, что целый народ чтит, и прекрасно делают.

В ответ на это Белинский произнёс ужасные слова:

– А в ещё более образованных странах бывает гильотина, на которой казнят тех, кто находит это прекрасным.

В записи этого разговора столоначальник Третьего отделения, прочитавший рапорт, подчеркнул слова «запирают безумных». В то же время знаменитый поэт и герой войны двенадцатого года Денис Давыдов сказал, что Чаадаев писал свою статью в состоянии сумасшествия, содрогаясь от эпилептических припадков; Давыдов утверждал, что знает это доподлинно, так давно знаком с этим «аббатиком» и уже тогда замечал за ним неладное.

Таким образом, правительству была подана блестящая мысль: объявить творение господина Чаадаева плодом безумия. В таком случае, следовало учредить медицинский надзор, дабы в своём безумии Чаадаев не нанёс вреда себе и окружающим. Это не было карой, но необходимой предупредительной мерой, – пожалуй, даже милостью к больному человеку. Когда государю Николаю Павловичу доложили об этом, он полностью одобрил намерения правительства, прибавив, что сожалеет о сумасшествии Чаадаева и надеется на его излечение.

В этом деле была ещё одна персона, о которой государю не докладывали из-за её незначительности – сей персоной являлась московская барыня Екатерина Дмитриевна Панова, урождённая Улыбышева. Ей посвятил господин Чаадаев своё безумное произведение, скрыв адресата под инициалами «ЕДП». По аналогии с решением о сумасшествии Чаадаева, её тоже сочли умалишенной, но постановили принять в отношении госпожи Пановой более строгие меры.

По счастливому стечению обстоятельств, её муж как раз затеял тяжбу по поводу имения своей жены, которое он желал перевести на своё имя. И вот теперь, когда шло следствие по делу о статье Чаадаева, господину Панову представился удобный случай избавиться от супруги – если её признают сумасшедшей, имения отойдут к нему по праву опекунства.

В согласии господина Панова не приходилось сомневаться ещё потому, что он тоже состоял на тайной службе в Третьем отделении. Это, увы, уже не было секретом: в перехваченном полицией частном письме говорилось: «Москва наполнилась шпионами. Все промотавшиеся купеческие сынки; вся бродячая дрянь, неспособная к трудам службы; весь сброд человеческого общества подвигнулся отыскивать добро и зло, загребая с двух сторон деньги: и от жандармов за шпионство, и от честных людей, угрожая доносом. О некоторых ходили слухи, что они принадлежат к тайной полиции. Я знаю двоих из таких лиц – сенатора Нечаева и Василия Панова».

* * *

– Я не понимаю, зачем нам ехать в Управу? Какая странная забота о наших делах! Разве вы подавали какое-нибудь прошение? – Екатерина Дмитриевна подозрительно посмотрела на мужа.

– Конечно, подавал, – спокойно отвечал он. – Вы ведь сами хотели быть полной хозяйкой своего имения, а для этого нужна бумага из Управы, подтверждающая, что вы не обременены никакими ограничениями на владение недвижимым имуществом.

– Странно, – повторила Екатерина Дмитриевна. – Никогда не слышала, что нужна такая бумага. К чему она, если имение и без того моё?

– Поди разберись в установлениях нашей бюрократии, – сказал Василий Максимович. – Тысячи обременительных правил, и они постоянно меняются. Это поднимает значимость господ чиновников и служит их обогащению.

– Раньше вы такое не говорили, – удивилась Екатерина Дмитриевна. – За всю нашу совместную жизнь я не слышала от вас ни одного критического замечания насчёт властей.

– Будто я не в России живу и не вижу, что у нас творится, – возразил Василий Максимович. – Плохо вы меня знаете.

– Но зачем вам понадобилось подтверждать мои права на имение? – продолжала недоумевать Екатерина Дмитриевна. – Вы же всё время убеждаете меня, что я должна отдать его вам.

– Полно, мой друг, – нежно произнёс Василий Максимович. – Кто старое помянет… Я желаю вам только добра; я беспокоюсь исключительно за вас.

Екатерина Дмитриевна смутилась:

– Простите и вы меня, если я в чём-нибудь виновата перед вами. Поверьте, я ни разу не забыла о своём долге.

– Верю, мой друг, верю! – расплылся в улыбке Василий Максимович. – Ну, так едем в Управу?

– Пожалуй, – согласилась Екатерина Дмитриевна. – Обождите, я переоденусь…

Приехав в Управу и попросив Екатерину Дмитриевну посидеть немного в коридоре, Василий Максимович скрылся в одном из кабинетов. Он пробыл там минут десять и вышел в сопровождении двух чиновников.

– Пройдите с ними, моя дорогая, – сказал он Екатерине Дмитриевне. – Эти господа займутся вашим делом; все формальности будут соблюдены.

Она встала, поглядела на чиновников и остановилась в нерешительности.

– Ну, что же вы? – спросил Василий Максимович. – Ступайте, мой друг, – и он поцеловал её в щёку.

Екатерина Дмитриевна отшатнулась от него, побледнела, ещё раз взглянула на чиновников и покорно пошла за ними.

В большой комнате, куда её привели, Екатерину Дмитриевну усадили на стул перед длинным столом, за которым сидели несколько человек, в том числе врач в белом халате. Важный чиновник в мундире с орденами, видимо, главный здесь, разложил на столе бумаги и стал задавать вопросы:

– Вы госпожа Панова Екатерина Дмитриевна, в девичестве Улыбышева?

– Да, это я, – отвечала она, чувствуя, как колит её сердце.

– Дворянского звания?

– Да.

– Вероисповедания православного?

– Да.

– Мы пригласили вас сюда, госпожа Панова, на предмет медицинского освидетельствования, о котором просит ваш супруг: он пишет в своём прошении, что часто наблюдал у вас признаки психического нездоровья, – важный господин издали показал Екатерине Дмитриевне исписанный лист. – Во избежание могущих быть от вашего нездоровья неприятных последствий не только в личном, но и в общественном отношении, мы обязаны убедиться, имеет ли место быть таковое нездоровье, и если оно подтвердится, насколько далеко оно зашло. Прошу вас отнестись к работе нашей комиссии с пониманием и оказать нам всю возможную с вашей стороны помощь.

– Что вы от меня хотите? – тоскливо и безнадёжно сказала Екатерина Дмитриевна.

– Довольны ли вы своим местом жительства? – быстро спросил её врач в белом халате.

– Довольна, – отвечала Екатерина Дмитриевна.

– Не было ли у вас намерения бежать, куда глаза глядят?

– Не было.

– Бывает ли у вас раздражение от того, что вы видите вокруг?

– Иногда.

– Часто ли вас мучают кошмары по ночам?

– Нечасто.

– Не снились ли вам в ваших кошмарах, – продолжал врач, – его величество государь-император или члены августейшей фамилии?

– Не помню, – Екатерина Дмитриевна с изумлением посмотрела на врача.

– Не помните?.. А у вас в доме есть портрет государя?

– У мужа в кабинете.

– А у вас, стало быть, нет? Почему?

Екатерина Дмитриевна пожала плечами.

– У меня больше нет вопросов, – сказал врач.

– Исповедуете ли вы законы духовные? – спросил чиновник, сидевший рядом с председателем.

– Исповедую, – ответила Екатерина Дмитриевна.

– В тридцатом году во время польского мятежа вы говорили, что молились за поляков. Это так?

– Да, молилась, потому что они сражались за вольность! – горячо сказала Екатерина Дмитриевна.

– О-о-о! Вот как! – зашумели члены комиссии.

– Тише, господа! – призвал их к порядку председатель. – Последние вопросы, сударыня. Знакомы ли вы с господином Чаадаевым?

– Да.

– Почему именно вам он посвятил свою недавнюю статью в журнале «Телескоп»? Статью, в которой он высказывает странные мысли об историческом пути России и позволяет себе дерзкие рассуждения о православии? Вы не будете отрицать, что загадочная «ЕДП», которой он адресовал свои размышления, это вы?

– Я уважаю господина Чаадаева и мне близки его мысли. Это всё, что я могу вам сказать, – с вызовом ответила Екатерина Дмитриевна.

– Хорошо, благодарю вас. Извольте подождать в соседней комнате, вас проводят, – заключил председатель.

* * *

Екатерина Гавриловна Левашова приехала в психиатрическую лечебницу, как только получила разрешение свидеться с Екатериной Дмитриевной. Свидание разрешили под присмотром санитара, но Екатерина Гавриловна сунула ему три рубля и осталась наедине с подругой. Исхудалая, с чёрными кругами под глазами, с обритой головой, повязанной платком, Екатерина Дмитриевна вошла в комнату.

– Как тебе мой новый наряд? – с грустной усмешкой сказала она, показывая на свой серый больничный халат.

– Господи, Катенька, что они с тобой сделали? – заплакала Екатерина Гавриловна.

– Они говорят, что лечат меня. Морить голодом, лить холодную воду на голову, привязывать к кровати и избивать – это означает лечить, по их мнению, – с той же усмешкой пояснила Екатерина Дмитриевна.

– Это немыслимо! – воскликнула Екатерина Гавриловна. – Я напишу жалобу губернатору, я дойду до самого государя, если понадобится!

– Кому ты хочешь жаловаться? Тем, кто засадил меня сюда? – возразила Екатерина Дмитриевна. – Ты напрасно потратишь время. Мой муж был лишь орудием в их руках, но мои настоящие палачи – это они.

– Но неужели у твоего мужа нет ни капли сострадания? Неужели его не трогают твои муки? Хочешь, я поговорю с ним? – со слезами спросила Екатерина Гавриловна.

– Мой муж? – переспросила Екатерина Дмитриевна. – Когда-то я чувствовала к нему уважение и была благодарна за его хотя бы показные чувства. Теперь я сделала печальное открытие – я соединила свою судьбу с самым презренным из людей. Единственное, что меня утешает – я не буду дольше жить с ним.

– Ну и Бог с ним совсем, однако позволь мне, всё же, похлопотать за тебя перед влиятельными лицами, – взмолилась Екатерина Гавриловна. – Я не могу оставить тебя в этом аду, ничего не делая.

– Как знаешь, – пожала плечами Екатерина Дмитриевна. – У меня есть к тебе иная просьба. Передай, пожалуйста, это письмо Петру Яковлевичу, – она передала ей измятый и неровный клочок бумаги. – Я написала карандашом на оберточной бумаге, мне чудом удалось раздобыть и то, и другое.

– Как я кляну себя за то, что через меня ты возобновила своё знакомство с Чаадаевым, что ты вдохновила его на эти записки о России и убедила опубликовать их в журнале! – с раскаянием вскричала Екатерина Гавриловна. – Господь свидетель, я не думала, что всё так кончится!

– Не надо, Кити, – прервала её Екатерина Дмитриевна. – Таков мой рок, но я счастлива, что пусть и таким образом соединилась с этим человеком. Что с ним сейчас? Он не пострадал? – с тревогой спросила она.

– Нет, ему ничто не угрожает, – отведя глаза, бодро проговорила Екатерина Гавриловна.

– Слава Богу! Больше всего я беспокоюсь о нём. Скажи ему на словах, чтобы он не пытался защитить меня, это бесполезно, – напротив, пусть всю вину взваливает на меня. Мне нечего терять – больше, чем со мной сделали, уже не сделают. Скажи ему, что мне не в чем его упрекнуть, до своей последней минуты я буду благодарить судьбу за встречи с ним, – с просветлённой улыбкой сказала Екатерина Дмитриевна.

– Барыня, пора уходить, – в комнату вошёл санитар. – Как бы чёрт из начальства кого не принёс.

– Ухожу, – Екатерина Гавриловна сунула ему ещё три рубля. – Будь с этой дамой добрее, – помни, у неё есть влиятельные заступники. А я тебя за это особо отблагодарю.

– Помилуй Бог, барыня, нешто мы нехристи какие? – перекрестился санитар. – Начальству скажите, от него всё идёт.

– А вы исполняете, – с презрением заметила Екатерина Дмитриевна.

– Так ведь… – развёл руками санитар.

– До свиданья, Катенька, – Екатерина Гавриловна обняла её и, не удержавшись, опять заплакала. – Верь, мы вытащим тебя отсюда.

– Не забудь же передать письмо Петру Яковлевичу, – шепнула ей Екатерина Дмитриевна.

* * *

Екатерина Гавриловна обманула, когда сказала, что Чаадаеву ничто не угрожает: с недавних пор он жил под угрозой сумасшедшего дома. Всё началось однажды утром, когда испуганный Елисей ворвался в комнату и отчаянно вскричал:

– Барин, к вам полиция и доктор!

– Что за манера кричать? Ну, полиция, ну, доктор, – это ещё не конец света, а ты кричишь, будто ко мне явились всадники Апокалипсиса, – с иронией заметил Чаадаев. – Зови непрошеных гостей, а не то они сами войдут.

В комнату вошли полицмейстер с двумя полицейскими и штабс-лекарь.

– Чему обязан, господа? – спросил Чаадаев.

– Господин Чаадаев, мы обязаны задать вам несколько вопросов, – сказал полицмейстер.

– Позвольте полюбопытствовать – с какой целью?

– Минуточку… – полицмейстер достал из коленкоровой папки казённый лист и зачитал: – «Господину Чаадаеву предлагается ответить на нижеследующие вопросы на предмет определения его умственных способностей в целях недопущения ущерба, могущего произойти от их расстройства для общественного порядка и государственного установления».

– Вы по всем домам ходите с таким опросом? – поинтересовался Чаадаев. – Давно пора. Но советую начать с высших должностных лиц: среди них вы найдёте много тех, кто своими расстроенными умственными способностями наносят ущерб общественному порядку и государственному установлению.

– Господин Чаадаев, – сказал штабс-лекарь, дыхнув густым перегаром. – Вы напрасно шутите: я изъяснюсь просто – есть подозрение, что вы сошли с ума.

– Значит, я оказался в одной компании с Гамлетом? Это лестно, – заметил Чаадаев. – Гамлет говорил, что Дания это тюрьма, причём, из худших. Что же мне тогда сказать о России – что это сумасшедший дом?

– Гамлет – это немец, который тарантасы делает? – спросил полицмейстер. – Тарантасы у него прочные, но много себе позволяет, колбаса немецкая.

– Нет, тот Дамлерт, – возразил штабс-лекарь. – А Гамлет королевских кровей.

– Не имею чести знать. Как же он очутился у нас, на Басманной?.. – сказал полицмейстер. – Но мы пришли по серьёзному делу; извольте отвечать на вопросы, господин Чаадаев. А ты садись и записывай, – приказал он одному из полицейских.

– Я не умею, ваше высокоблагородие, – отозвался он.

– Дурак! Зачем же ты врал, что грамотный?

– Читать-то я могу, если печатными буквами, но писать не получается, – виновато отвечал полицейский.

– Дурак, – повторил полицмейстер. – А ты грамотный? – обратился он ко второму полицейскому.

– Избави Бог, ваше высокоблагородие! – вытянувшись в струнку, отрапортовал он.

– И ты дурак, – сказал полицмейстер. – Неграмотность, конечно, хорошая защита от вольнодумства, но иногда мешает в делах. Кто же будет вести протокол?

– Давайте я, – штабс-лекарь встал за бюро Чаадаева и бесцеремонно взял его перо и чернила.

– Не стесняйтесь, сударь. Если вам ещё что-нибудь понадобится, берите запросто, как если бы вы были у себя дома, – предложил ему Чаадаев.

Штабс-лекарь проворчал что-то про себя. Полицмейстер, между тем, уже читал опросный лист:

– Вы Чаадаев Пётр Яковлевич?

– Да, это я.

– Дворянского звания, ротмистр в отставке?

– Так точно.

– Вероисповедания православного?

– Крещён в православной вере.

– Довольны ли вы своим местом жительства?

– Доволен. Мне хорошо в этом флигеле.

– Не было ли у вас намерения уехать из России?

– Я уезжал, жил за границей, потом вернулся.

– Вернулись? – изумился полицмейстер.

– А что вас удивляет?

– Нет, ничего-с… С какой целью в сентябрьском номере журнала «Телескоп» вы напечатали свои размышления о России? Отчего в них содержатся нападки на российский порядок, оскорбляющие чувства истинно русских людей?

– Я не предвидел, что мои размышления оскорбят чувства истинно русских людей. Я был уверен, что мои мысли дышит любовью к родине, хотя и не той самою, которая нынче в моде, – сказал Чаадаев. – Я думаю, что обличение пороков является не меньшим свидетельством любви к родине, чем прославление её.

– Что вы имеете в виду? – полицмейстер с подозрением посмотрел на него.

Чаадаев вместо ответа прочитал стихи:

Все так же люди лицемерят,

Все те же песенки поют,

Клеветникам как прежде верят,

Как прежде все дела текут;

В окошки миллионы скачут,

Казну крадут все у царя,

Иным житьё, другие плачут,

И мучат смертных лекаря.

– Ваши вирши? – с неудовольствием спросил полицмейстер.

– Нет, Пушкина.

– Пушкин? Знакомая фамилия. Это тот, который продает пиявки и уверяет, шельмец, что получает их прямо из Голландии? – сказал полицмейстер.

– Нет, того зовут Сушкин, – возразил штабс-лекарь. – А Пушкин – это поэт, который пишет амурные стишки.

– И кто из нас после этого сумасшедший? – прошептал Чаадаев.

– Чего изволите?..

– Продолжайте, я вас слушаю.

– В каких отношениях вы состоите с госпожой Пановой Екатериной Дмитриевной?

– Она моя знакомая.

– Насколько близкая?

– Осторожнее, господин полицмейстер, – строго сказал Чаадаев. – Я дворянин и офицер.

Полицмейстер поперхнулся.

– Простите, господин Чаадаев, но это не я придумал, так записано в листе, – пояснил он. – Вопросы были составлены вышестоящим начальством.

– Я не сомневаюсь в этом.

– Но вы не будете отрицать, что посвятили свою статью в «Телескопе» госпоже Пановой? Это она скрывается под инициалами «ЕДП»?

– Да, свою статью я посвятил ей. Это преступление?

– Ваш черёд, господин штабс-лекарь, – полицмейстер кивнул ему.

– Какие нынче год, число, месяц? – спросил штабс-лекарь.

– Перестаньте. Вы отлично понимаете, что я не сошёл с ума.

– Бывают ли у вас приступы раздражения, гнева, периоды тоски, уныния?

– У кого их не бывает? И у вас они наверняка есть. Вы, как я вижу, лечитесь народными средствами? – Чаадаев выразительно потянул носом перегарный воздух.

Штабс-лекарь крякнул и сказал полицмейстеру:

– Остальные вопросы по медицинской части несущественные. Я могу заполнить ответы на них без участия господина Чаадаева.

– Так какой будет ваш вердикт? – спросил полицмейстер.

– Полагаю, господин Чаадаев может оставаться в домашних условиях. Я выпишу ему успокоительные капли.

– Значит, «la commedia e finite»? Представление закончено? – усмехнулся Чаадаев.

– На сегодня мы завершили, но завтра придём к вам опять, – сказал полицмейстер.

– И сколько вы будете так ходить?

– Это не от нас зависит. Но из дома вам выходить воспрещается – в ваших же интересах.

– Понимаю. Забота государства о своих подданных не знает границ. Что же, передайте от меня благодарность вашему начальству – и далее, по инстанции… Мой слуга вас проводит до выхода.

– Кстати, госпожа Панова находится на излечении в больнице, – уходя, сообщил штабс-лекарь. – Её душевное состояние определено как тяжёлое.

– Не может быть! – воскликнул Чаадаев. – Так её…

– До завтра, господин Чаадаев!

* * *

Он читал еле различимые строки на обёрточной бумаге: «Прежде всего я должна просить у Вас прощения за это письмо. Я хорошо помню то время, когда Ваши слова, сказанные так, как Вы умеете их сказать, несколько знаков внимания с Вашей стороны принесли мир и покой в сердце, уже потерявшее всякую надежду обрести счастье на этой земле.

Я скажу со всей искренностью, что нет человека, к которому я питала бы столь высокое уважение. У меня возникло желание пренебречь судом общества, раскрыть перед Вами мои чувства, – простите, ради Бога, мое неуместное чистосердечие! Знайте же, что когда я искала встреч с Вами, мною двигала также и любовь, – и если бы не пустой страх испортить свою репутацию, я бы открылась Вам.

Если я могла бы иметь удовольствие ещё увидеть Вас, то Вы не получили бы этих признаний, но поскольку мы больше никогда не увидимся, молчать свыше моих сил. Простите, что я потревожила Вас этим печальным письмом, – если я умру, Вы, по крайней мере, будете знать всё, что я выстрадала.

Я не жду никакого ответа на своё письмо. Спаси вас Бог, помните о несчастной Екатерине Пановой».

Чаадаев бережно сложил листок, подошёл к бюро и положил письмо Екатерины Дмитриевны в ящик, где хранились ордена, полученные за войну против Наполеона.

* * *

Через двадцать лет Россия лишалась всего, что приобрела за предыдущие сто пятьдесят лет.

Её вмешательство в европейские дела, стремление диктовать свою волю Европе, применение военной силы, объединили против России все передовые государства Запада. Их войска высадились в Крыму; русские солдаты оборонялись героически, но были обречены на поражение. В ходе войны выяснилось, что православие, самодержавие и народность отбросили Россию далеко назад: она так сильно отстала от Европы, что сражаться с ней на равных была не способна.

Казавшаяся крепко спаянной российская власть не выдержала проверку на прочность: всюду проявились гниль, неспособность к управлению, всеобщее воровство, из-за которого солдаты в Крыму не получали даже самого необходимого. Государь Николай Павлович, потрясённый открывшейся его взору безобразной картиной разложения, скоропостижно скончался.

В 1855 году русские войска оставили Севастополь; на следующий год был заключён унизительный мирный договор в Париже. Россия потеряла военный флот и все крепости на Черном море, отдала туркам города в Закавказье, лишилась придунайских земель, отказалась от влияния на Румынию и Молдавию. От неё требовали и более значительных уступок, в том числе на Балтике, – только разногласия среди европейских стран позволили России избежать ещё худших итогов Крымской войны.

Позор поражения потряс Россию; приверженцы православного и самодержавного пути развития стушевались, – выяснилось, что многие из них в душе всегда были либералами и если выступали в защиту отживших порядков, то лишь под давлением верховной власти. Эти умело скрывавшиеся либералы стали громче всех ругать прежнюю Россию и проклинать государя Николая Павловича.

Чаадаев не пережил поражения в Крымской войне: не видя улучшения в положении России, он впал в тяжёлую ипохондрию, а Парижский мир окончательно погубил его – получив известие о нём, Чаадаев затворился в своём кабинете и через месяц умер. Его похоронили на кладбище Донского монастыря в Москве; в некрологе на его смерть говорилось: «Просвещенный ум, художественное чувство, благородное сердце – таковы те качества, которые всех к нему привлекали. Он жил в такое время, когда мысль погружалась в тяжкий и невольный сон, и особенно был дорог тем, что и сам бодрствовал и других побуждал, – в сгущающемся сумраке он не давал потухать лампаде и играл в игру, которая известна под именем «жив курилка». Есть эпохи, в которые такая игра уже большая заслуга».

* * *

Почти в то же время, когда умер Чаадаев, к нижегородскому имению господ Улыбышевых подъехала простая телега, на которой сидела одноногая, убогая старуха. Её не узнали – как оказалось, она тоже была урождённая Улыбышева и приходилась родной сестрой хозяину поместья; в замужестве она звалась Пановой. Из сострадания господа Улыбышевы приютили эту жалкую калеку, но не в господском доме, а в дворовой избе, где жила прислуга, поскольку было известно, что Екатерина Панова долго содержалась в сумасшедшем доме и надо было остерегаться её.

Крестьяне называли эту старуху «филозофкой» – время от времени она шамкала беззубым ртом какие-то непонятные слова о России, о вере, о других странах. Ей носили обед из барского дома; в погожие дни, опираясь на костыли, она ковыляла до опушки леса и долго сидела там, глядя на солнце.

Умерла она тихо и незаметно, могила её вскоре исчезла; когда наследники Улыбышевых, знавшие, чем была Екатерина Дмитриевна для Чаадаева, попытались отыскать место её захоронения, они не смогли это сделать.

Допрос Чернышевского в июле 1862 года

– Итак, начнем, – говорил облачённый в мундир следователь бородатому человеку в очках, одетому в арестантский халат. – Меня зовут Сергей Михайлович Стаховский. Я буду вести предварительное дознание по вашему делу, которое затем будет передано в особую следственную комиссию. Давайте уточним ваши данные. Вы – Николай Гаврилович Чернышевский, русский, православного вероисповедания, родились в 1828 году в Саратове в семье протоиерея Александро-Невского кафедрального собора. Всё так?

– Насчёт вероисповедания хотел бы уточнить, что уже давно исповедую только одну веру – в человеческий прогресс и торжество добра и справедливости, – ответил Чернышевский.

12. Н.Г. Чернышевский. Рисунок с фото 1860-х годов.

– Вот как? Что же, этого можно было ожидать, учитывая, что вы бросили учебу в Саратовской духовной семинарии и поступили в Петербургский университет на философский факультет, – сказал следователь. – Философия – опасная штука, а университеты у нас превратились, к сожалению, в источники опасного вольнодумства – не случайно, покойный государь Николай Павлович хотел их закрыть.

– Вот бы Европа посмеялась! Впрочем, покойный государь Николай Павлович и без того порядочно накуролесил, – усмехнулся Чернышевский.

– Я бы не советовал вам дерзить и оскорблять членов августейшего правящего дома, господин Чернышевский, – внушительно заметил следователь. – Ваше положение и без того крайне серьёзное.

– Но мне ещё не предъявлено обвинение, – возразил Чернышевский. – За что меня арестовали?

– Сейчас мы подойдем и к этому, – кивнул следователь, сверяясь с бумагами, лежащими у него в папке. – Вы были арестованы 7 июля сего 1862 года в квартире дома № 4 на Большой Московской улице и препровождены сюда, в Петропавловскую крепость…

– Да, в эту удивительнейшую крепость, которая ни разу не использовалась для отражения внешних врагов, зато весьма успешно использовалась для подавления врагов внутренних, – вставил Чернышевский. – В её казематах и бастионах, совершенно не приспособленных для длительного пребывания, погибло или сошло с ума немало тех, кто чем-либо провинился перед нашей великой империей.

– Господин Чернышевский, второй раз призываю вас выбирать выражения, – строго сказал следователь. – Не в ваших интересах высказывать на следствии столь опасные мысли.

– А ведь я знаю вас, Сергей Михайлович, – Чернышевский прищурился сквозь очки на следователя.

– Откуда же? До сих пор я не имел чести быть вам представленным, – нахмурился следователь.

– Вы когда-то состояли в университетском студенческом кружке, изучали Гегеля, и, по-моему, даже Маркса? – спросил Чернышевский, пряча улыбку.

Следователь вздрогнул:

– Откуда вам это известно?

– Я поступил в университет позже вас, но знавал кое-кого из вашего кружка, к тому времени уже распавшегося, – ответил Чернышевский. – Удивительная метаморфоза произошла с вами: студент, изучавший Гегеля и Маркса, сделался следователем в Третьем отделении, да ещё ругает университеты! Никакому Овидию такое не вообразится.

– Перестаньте! – повысил голос следователь. – Вернёмся, лучше, к вашему делу.

– Однако вы так и не сообщили, в чём меня обвиняют, – сказал Чернышевский.

– Не беспокойтесь, причин для обвинения предостаточно, – раздражённо проговорил следователь. – Сейчас мы к этому перейдём.

* * *

Он полистал бумаги в папке:

– Во-первых, вы поддерживали отношения с государственным преступником Александром Герценом. Пребывая в Лондоне, сей злейший враг российской государственности издаёт там возмутительный журнал «Колокол», который тайно перевозится для распространения в России. В этом журнале он размещает гнусные клеветнические статьи о нашей стране и образе её правления, предлагая насильственными методами изменить всю систему государственной власти. Мало того, означенный Герцен печатает в так называемой «Вольной русской типографии» издания, строжайше запрещённые в Российской империи, и также переправляет их сюда. Он предлагал и вам печататься у него – вот его собственноручное письмо, узнаете почерк?

– Мне не известен почерк Герцена; кроме того, если письмо и было отправлено ко мне, то я ничего не писал в Лондон. Вы не можете обвинять меня в том, чего я не совершал, – твёрдо сказал Чернышевский.

– Неужели вы не знаете Герцена? – насмешливо произнёс следователь.

– Кто же не знает Герцена, – ответил Чернышевский, тоже с усмешкой. – Говорят, даже государь-император Александр Николаевич почитывает «Колокол». Не всё же государю довольствоваться официальными газетами и журналами, в которых пишут, как у нас распрекрасно обстоят дела.

– Прекратите, – бесстрастно сказал следователь и продолжил чтение бумаг из папки: – Во-вторых, вы обвиняетесь в составлении и распространении преступной подстрекательской прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон». Вот некоторые положения сей прокламации: «У французов, и у англичан паспортов нет; каждый ступай куда хочет, живи, где хочет, ни от кого разрешения на то ему не надо… А то вот ещё в чём у них воля: никто над тобою ни в чём не властен, кроме самого общества. Обществом всё у них правится. У них и царь над народом не властен, а народ над царём властен…

А кто хочет на военную службу, служат, коли хотят. А кто не хочет, тому и принуждения нет, а солдатская служба у них выгодная, жалованье солдату большое даётся; значит, доброй волею идут служить, сколько требуется людей.

А у нас насильно забирают в солдаты, и солдату какая прибыль за нынешние порядки стоять? Когда воля мужикам будет, каждому солдату тоже воля объявится: служи солдатом, кто хочет, а кто не хочет, отставку чистую получай…

А когда промеж вами единодушие будет, в ту пору и назначение выйдет, что пора, дескать, всем дружно начинать… Ведь у нас по всем местам свои люди есть, отовсюду к нам вести приходят, как народ, что народ. Вот и мы знаем, что пока нет приготовленности. А когда приготовленность будет, нам тоже видно будет. Ну, тогда и пришлём такое объявление, что пора, люди русские, доброе дело начинать, что во всех местах в одну пору начнется доброе дело, потому что везде тогда народ готов будет и единодушие в нём есть, и одно место от другого не отстанет. Тогда и легко будет волю добыть».

Это вами написано, господин Чернышевский?

– В цивилизованных странах обвиняемый не должен доказывать свою невиновность, – напротив, обвинение должно доказать, что он виновен, – ответил Чернышевский.

– Напрасно вы считаете нас такими уж дикарями, – скривился следователь. – В деле содержатся собственноручные показания Всеволода Костомарова, которому вы передали данную прокламацию для распространения.

– Покажите! – потребовал Чернышевский.

– Думаете, я вас обманываю? – зло усмехнулся следователь. – Извольте, вот они, – он показал густо исписанную неровным почерком бумагу.

Чернышевский помрачнел:

– Это ещё надо проверить, – произнёс он про себя.

– Ах, господин Чернышевский, как же вы так неосторожно? Решили революцию в России делать, а доверились такому ненадёжному человеку, – сухо рассмеялся следователь. – А он, между прочим, едва мы его чуть прижали, тут же согласился с нами сотрудничать.

13. А.И. Герцен. Фото 1860-х годов.

– Ваш режим именно таких людей и воспитывает: слабых и неверных. Но ничего, воспитаются и другие люди, – как вы с ними тогда справитесь? – ответил Чернышевский, глядя прямо на него.

Следователь отвёл взгляд.

* * *

– В-третьих, – продолжал он, – вы обвиняетесь в организации пожаров в Петербурге в мае сего года.

– Что, что? – переспросил Чернышевский. – Это уже чересчур! А давешнюю холеру мы не распространяли по российским губерниям?

– Вам виднее, – буркнул следователь. – Может быть, и до этого докопаемся, но насчёт пожаров имеются свидетельства городских жителей – вот, вот и вот, – он показал бумаги. – Они утверждают, что за пожарами стояли некие бунтовщики; удивительно, что в то же время появилась прокламация тайной организации «Молодая Россия», и пожары были в известной мере осуществлением её замыслов по организации беспорядков. Народ требует сурово наказать поджигателей и возмутителей спокойствия, – я не позавидовал бы вам, если бы вы попались в руки разгневанных жителей.

– Чему вы радуетесь? – очень серьёзно сказал Чернышевский. – Наш народ веками угнетали, выдавливая из него всё человеческое. Вместо нации свободных граждан создали нацию рабов – снизу доверху все рабы.

– Странные вы люди, революционеры, – сами же взываете к народу, и сами же его ругаете, – ехидно заметил следователь. – Вы изволили упрекнуть меня, что я поддался метаморфозе: изменил, де, высоким идеям. Нет, господин Чернышевский, я-то как раз осознал, где правда, и как служить России! Лучшие её люди – это мы, а не вы; нам и в голову не придёт назвать свой народ рабами.

– Что же, у нас подобралась не такая уж плохая компания: Пушкин, Лермонтов, Чаадаев, Белинский, – да мало ли! А вы кем можете похвастаться? – спросил Чернышевский.

– Это вы о чём? – подозрительно спросил следователь.

– Как же! Пушкин писал:

Стадам не нужен дар свободы,

Их должно резать или стричь,

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

Лермонтов ещё откровеннее:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, им преданный народ.

– Это клевета! – возмутился следователь. – Лермонтов был офицер, он присягу давал. Не мог он такого написать!

– Конечно, ведь Россия – страна свободных людей, жандармов в голубых мундирах народ не поддерживает, а уж с гигиеной у него вообще всё в порядке, – ответил Чернышевский. – А что вы скажете о высказывании Чаадаева: «Чтобы совершить какое-либо движение вперёд, сначала придётся себе всё создавать, вплоть до воздуха для дыхания, вплоть до почвы под ногами, – а главное, уничтожить в русском раба!».

– Чаадаев был сумасшедшим, ибо только сумасшедший мог не видеть величие России и её героев, – выспренно сказал следователь.

– Белинский тоже был сумасшедшим? – Чернышевский поправил очки. – По службе, вы, верно, читали его письмо к Гоголю, где Белинский писал о России как о стране, где нет не только никаких гарантий для личности, чести и собственности, но нет даже и полицейского порядка, а есть только огромные корпорации разных служебных воров и грабителей. Когда он назвал впавшего в мистицизм Гоголя «проповедником кнута, апостолом невежества, поборником обскурантизма и мракобесия, панегиристом татарских нравов», – это будто про таких, как вы, написано.

* * *

– К чему нам ссорится, Николай Гаврилович? – вдруг улыбнулся следователь, впервые обратившись к Чернышевскому по имени-отчеству. – Вы талантливый человек; вы пользуетесь влиянием на молодёжь, – глядите, какое трогательное письмо прислала государю одна гимназистка, я вам зачитаю: «Если уж необходимо кого-нибудь сослать, сошлите лучше меня, а оставьте человека, который своим умом может принести огромную пользу обществу. Государь! Морите меня голодом, лишите меня, наконец, моего единственного утешения, книг, – делайте со мной всё, что хотите, только спасите, спасите Чернышевского!». А, каково?

Чернышевский невольно рассмеялся.

– Обратите же свои таланты, как вас призывают, на пользу России, – по-своему понял его следователь. – Государь охотно простит вас, если вы признаете свою вину и раскаетесь.

– Этим я принесу России плохую пользу, – наверняка не ту, которую от меня ожидает девушка, написавшая письмо, – ответил Чернышевский.

– Значит, будете упорствовать? Ну и чего вы добьётесь? – насупился следователь. – Ввиду вашего упрямства и нежелания помочь следствию, отношение к вам будет как к закоренелому преступнику. Вы погибнете на каторге, в тюрьме или в глухой ссылке, – ваша жизнь пропадёт впустую.

– Нет, впустую уже не пропадёт, – сказал Чернышевский. – Что-то, да появится после меня.

– Ну, ну, верьте! – проговорил следователь, вновь изменив тон с ласкового на злой. – Видит Бог, я сделал всё, чтобы облегчить вашу участь, а теперь пеняйте на себя…

Совещание на квартире Веры Фигнер 28 февраля 1881 года накануне убийства Александра II

– Софья Львовна! Соня! Это я, подожди! – кричал запыхавшийся молодой мужчина лет тридцати, с густой чёрной бородой. Он перебегал Вознесенский проспект, чтобы догнать хрупкую девушку, свернувшую к Екатерининскому каналу.

Она оглянулась и подождала его. Подбежав к ней, молодой человек радостно выпалил:

– Я кричу, кричу, а ты не слышишь! Ты откуда, из дома?

– Ты ещё всем скажи, где я живу, – ответила девушка, не отвечая на его улыбку.

– Возле Измайловского проспекта, на Второй роте. Или ты сменила квартиру? – удивился молодой человек.

– Ну вот, ты всем и рассказал, – заметила она и, понизив голос, прибавила: – Николай, нельзя забывать о конспирации, нас ищут.

– Прости, Соня, плохой из меня конспиратор! – сконфузился он. – Вечно я забываю.

– Пошли, на нас смотрят, – она взяла его под руку. – А ты откуда идёшь?

Николай закашлялся, расправил бороду, искоса глянул на Соню, и смущённо признался:

– Я был в Исаакиевском соборе.

– Зачем? Ты ведь неверующий.

– Нет, конечно, с верой я покончил ещё в гимназии. Тут другое… – замялся он. Соня молча ждала его ответа.

– Я там наверх лазил, на Петербург смотрел, – признался Николай. – Надо было найти подходящее место.

– Для чего подходящее? – Соня дёрнула его за рукав, чтобы они не столкнулись с лотошником, которого Николай не заметил.

– Где лучше построить завод для производства летательных аппаратов, – сказал Николай.

– Николай! – только и смогла произнести Соня.

– Ты понимаешь, Соня, – заторопился он, – ночью я закончил, наконец, проект своего летательного аппарата. Он у меня будет совсем не такой, как у Анри Жиффара, – его дирижабль едва летит над землёй, а мой аппарат сможет подняться неизмеримо выше, даже в космическое пространство. На нём люди полетят на Луну, Марс, другие планеты. Начнётся новая эра в истории человечества; мы заселим космос.

– И ты уже ищешь место, где построить завод?

– Да, и он будет построен, вот увидишь! – радостно сказал Николай. – Это совершенно очевидно.

Соня посмотрела ему в глаза и покачала головой; вдруг она выпустила его руку и отвернулась.

– Что такое? – встревожился он. – Что-то случилось?

– Андрея арестовали, – ответила она, пряча лицо.

– Не может быть! Когда?! – воскликнул Николай.

– Вчера, в меблированных комнатах госпожи Мессюро. Выследили… – глухо проговорила она.

– Соня, как же это?.. Вот горе-то! – растерялся Николай, не зная, как её утешить, но она уже совладала с собой и, повернувшись к нему, сказала:

– Но дело всё равно должно быть закончено; я иду к Вере Фигнер, там собрались наши. За тобой тоже посылали, но кому могло прийти в голову искать тебя в Исаакиевском соборе?

– Я бы сам пришёл, – виновато ответил Николай. – Я так и думал зайти к Вере, узнать, что к чему. Она здесь живёт? – он кивнул на большой доходный дом у канала.

– Да, пришли.

* * *

– Проходите, всё в порядке; мы проверяли – слежки нет, – говорила Вера Фигнер, небольшого роста темная шатенка, молодая, но уже с проседью, принимая у них верхнюю одежду. – Однако на всякий случай делаем вид, что отмечаем именины, – слышите, Исаев играет на гитаре?

– А ещё кто там? – спросил Николай.

14. Софья Перовская, фото 1870-х годов.

– Кроме Исаева, – Суханов, Грачевский, Фроленко, Лебедева, Анна Корба, Тихомиров, Ланган, – почти весь Исполнительный комитет, – отвечала Вера. – Желябова, конечно, не хватает… Милая Соня, я тебе так сочувствую, – она обняла её. – Ужасная потеря.

– Арест Желябова – потеря не только для меня, но для всех нас, – возразила Соня. – Но теперь мы тем более должны довести дело до конца. Пойдём к нашим…

– Перовская, Перовская пришла! – раздались голоса, когда Соня вошла в комнату. – Здравствуйте, Софья Львовна! Здравствуй, Сонечка!

– А со мной никто поздороваться не хочет? – спросил вошедший вслед за ней Николай.

– А, Кибальчич! Бороду-то отрастил, чисто поп! Здравствуй, Николай! – приветствовали и его.

– Товарищи, что вы! Зачем так кричать, – укоризненно сказала Вера, плотно притворяя двери. – И уж совсем не обязательно называть друг друга по имени – есть же партийные клички.

– Например, «Топни ножкой», – раздался чей-то голос; все посмотрели на Веру и засмеялись.

– Хотя бы, – ничуть не смутилась она. – Женщины любят топать ножкой.

– Товарищи, я рада, что у вас такой бодрый настрой, что аресты и преследования не сломили ваш дух, – сказала Соня, – но сейчас мало времени для шуток. Вы знаете, вчера арестован Желябов.

В комнате воцарилась тишина.

– Естественно, они от него ничего не добьются, ни единого слова, – продолжала Соня, – но начнут проверять его связи, – с кем он встречался, кто у него бывал. Исполнительный комитет в большой опасности, и у нас есть лишь два выхода: немедленно скрыться, уехать из Петербурга, – или закончить подготовленное Желябовым дело, то есть убить царя. Что мы решим?

– Закончить дело! – разом закричали все. – Здесь и обсуждать нечего!

– Тише, товарищи! – вновь призвала к порядку Вера. – Исаев, играй, что остановился?

Исаев заиграл «Барыню», а Соня продолжила:

– Итак, решено, завтра всё пойдёт по намеченному плану. Ошибок быть не должно – это будет уже седьмое покушение на царя, и для нас, судя по всему, последняя возможность совершить этот акт. Руководство я беру на себя; не считайте это местью за Андрея – вам известно, что нет никого, кто был бы в курсе всей подготовки, до мельчайших деталей, как я.

Такие необычайные твёрдость и суровость были во взгляде и голосе этой напоминающей ребёнка милой девушки, с русой косой, светло-серыми глазами и по-детски округленными щеками, что члены Исполнительного комитета притихли и съёжились, когда она говорила.

– Завтра первое воскресенье великого поста, значит, по обыкновению, царь будет присутствовать в манеже Инженерного замка на торжественном разводе караулов, – продолжала Соня. – У нас готов подкоп на Малой Садовой улице, и мы взорвём царя, если он поедет по этому маршруту. Бомбу приведёт в действие Михаил Фроленко, – она посмотрела на него.

– Сделаю, – коротко ответил тот.

– Там понадобится мощная бомба, Миша, – заметил Кибальчич. – Взрыв получится очень сильным, а ты будешь находиться рядом.

– Я понимаю, Коля, – сказал Фроленко. – Я готов.

Вера Фигнер нахмурилась, а Соня продолжала:

– Если по какой-нибудь причине царь не поедет по Малой Садовой, мы должны держать наготове метальщиков-бомбистов, чтобы они быстро перешли на новый маршрут его движения. Нужно не менее четырёх человек и, соответственно, четыре бомбы. Николай? – она посмотрела на Кибальчича.

– У меня материала только на три, – сообщил он. – И нужны будут помощники, чтобы успеть до утра.

– Мы тебе поможем, – сказала Вера. – Принеси всё сюда.

– Но начинка и корпуса хранятся на квартире Геси Гельфман и Саблина, на Тележной улице, – может быть, лучше там снарядить? – удивился Николай.

– Не надо трогать Гесю, – возразила Вера. – Здесь снарядим, а после отнесём на Тележную – туда за бомбами придут метальщики.

– Носить по городу туда-сюда… – сказал Кибальчич.

– Тем не менее, снарядим здесь, – отрезала Вера.

Кибальчич пожал плечами и кивнул в знак согласия.

– А кто будет метальщиками? – спросили Соню.

– Рысаков, Гриневицкий, Тимофей Михайлов и Емельянов. Все согласны, ждут сигнала, – ответила Соня.

– Но бомбы будет лишь три, – напомнил Кибальчич.

– Один человек останется в резерве, – сказала она. – Руководство метальщиками я тоже беру на себя. Нет возражений?..

* * *

– У тебя всё, Соня? – спросила Вера. – Теперь надо составить воззвание. Я набросала черновик; я прочту, а потом внесём правки. Мы распечатаем его и в случае удачи покушения расклеим по городу.

«Александр II казнён по приговору «Народной воли». Тяжелый кошмар, на наших глазах давивший в течение десяти лет молодую Россию, прерван; ужасы тюрьмы и ссылки, насилия и жестокости над сотнями и тысячами наших единомышленников, кровь наших мучеников – всё искупила эта минута, эта пролитая нами царская кровь.

Но революционное движение не такое дело, которое зависит от отдельных личностей. Это процесс народного организма, и виселицы, воздвигаемые для наиболее энергичных выразителей этого процесса, так же бессильны спасти отживающий порядок, как крестная смерть Спасителя не спасла развратившийся античный мир от торжества христианства. Общее количество недовольных в стране увеличивается; доверие к правительству в народе всё более падает, мысль о революции, о её возможности и неизбежности – всё прочнее развивается в России.

Действия правительства не имеют ничего общего с народной пользой и стремлениями; в настоящее время оно открыто создает самый вредный класс спекулянтов и барышников. Все реформы его приводят лишь к тому, что народ впадает в большее рабство, всё более эксплуатируется. Оно довело Россию до того, что народные массы находятся в состоянии полной нищеты и разорения, не свободны от самого обидного надзора даже у своего домашнего очага, не властны даже в своих мирских общественных делах.

Условия, которые необходимы для того, чтобы революционное движение заменилось мирной работой, созданы не нами, а историей. Мы не ставим, а только напоминаем их. Этих условий – по нашему мнению, два:

1). Общая амнистия по всем политическим преступлениям, так как это были не преступления, но исполнение гражданского долга.

2). Созыв представителей от всего русского народа для пересмотра существующих форм государственной и общественной жизни и переделки их сообразно с народными желаниями.

Считаем необходимым напомнить, однако, что легализация верховной власти народным представительством может быть достигнута лишь тогда, если выборы будут произведены совершенно свободно, а потому правительство должно допустить: а) полную свободу печати, б) полную свободу слова, в) полную свободу сходок, г) полную свободу избирательных программ.

Это единственное средство к возвращению России на путь правильного и мирного развития. Заявляем торжественно, перед лицом родной страны и всего мира, что наша партия со своей стороны безусловно подчинится решению Народного собрания».

Вот приблизительный текст воззвания, товарищи. Есть дополнения, поправки?

– Я бы внесла некоторые пункты из нашей партийной программы, – сказал Соня. – «Русский народ находится в состоянии полного рабства, экономического и политического. Его облегают слои эксплуататоров, создаваемых и защищаемых государством. Государство составляет крупнейшую в стране капиталистическую силу; оно же составляет единственного политического притеснителя народа.

Русский народ по своим симпатиям и идеалам является вполне социалистическим; в нём ещё живы его старые, традиционные принципы – право народа на землю, общинное и местное самоуправление, зачатки федеративного устройства, свобода совести и слова. Эти принципы получили бы широкое развитие и дали бы совершенно новое направление, в народном духе, всей нашей истории, если бы только народ получил возможность жить и устраиваться так, как хочет, сообразно со своими собственными наклонностями».

Далее следует показать наши основные экономические требования – принадлежность земли народу и систему мер, имеющих цель передать в руки рабочих заводы и фабрики.

– Преждевременно, – возразили ей. – Экономические меры как раз и должно обозначить Народное собрание. Здесь могут быть разные подходы, необходима широкая свободная дискуссия, чтобы выбрать оптимальный вариант.

– Можно было бы добавить в воззвание свидетельства плачевного состояния России и, вместе с тем, примеры безобразий, творимых верховной властью, – предложила Вера. – Исаев, играй, не останавливайся.

Исаев заиграл «По улице мостовой…».

– Экономическое положение страны плачевное, – говорила Вера. – Промышленность отстает от ведущих государств Европы, в деревне было несколько случаев массового голода. Внешний долг России составляет почти шесть миллиардов рублей. Между тем, в верхних этажах власти процветают воровство, хищения, аферы. Повсюду появляются какие-то загадочные акционерные общества, получают государственные субсидии, а затем исчезают неведомо куда. Председатель Государственного банка Ламанский вошёл в качестве учредителя в железнодорожную компанию, которой он сам же выдал кредит от имени того же Государственного банка.

15. Вера Фигнер. Фото 1869 года.

Участие тех или иных представителей правящей клики в деятельности капиталистических предприятий в большинстве случаев носит форму прямого подкупа или проявляется в различных формах использования служебного положения. Аппетиты бюрократии, вызываемые данным видом «деятельности», растут, – несмотря на то, что жалованье чиновников выросло за последние годы в два-три раза, чего в другие периоды не происходило.

При этом царь имеет весьма своеобразное представление о честности: по высочайшей воле раздаются крупные государственные заказы приближенным к его особе персонам прямо для поправления финансового положения последних – для того именно чтобы несколько миллионов досталось в виде барышей тем или другим личностям. Так, царь дал распоряжение министру путей сообщения сделать крупный заказ на подвижной состав заводам Мальцева, чтобы тот обязывался подпиской выдавать ежегодно по столько-то тысяч рублей своей жене, приятельнице императрицы, неразлучной с нею и не живущей с мужем.

Дорого обходится России и морганатический брак царя с княгинею Юрьевскою, урожденною княжной Долгорукой. Она не брезгует крупными подношениями, раздаёт казённые подряды своим приближенным, а те отчисляют деньги в её пользу. Во время недавней войны с турками на Балканах громадный подряд по интендантству был получен компанией «Грегер, Варшавский, Горвиц и Коген», а когда правительство отказалось оплачивать этой компании очередную сумму в несколько миллионов рублей, то «Грегер и К» обратилась к княгине Юрьевской и, благодаря ей, компания эта получила значительную часть тех сумм, на которые претендовала. При этом, если не сама княгиня Юрьевская, то очень близкие ей лица получили соответствующий куш.

– Если всё это внести в воззвание, получится несколько листов, – заметили Вере. – Лучше издать отдельной брошюрой, а в конце сделать вывод, что исправить это положение в рамках существующего строя невозможно: нужно коренное изменение политической и экономической системы России.

– Что же, это правильно, – согласилась Вера. – Значит, принимаем первый вариант воззвания, как я его зачитала. Будем голосовать? Есть возражения?

– Нет, все согласны, – ответили ей.

– Тогда давайте расходиться. Постойте, не все сразу – по одному! – распорядилась Вера.

* * *

В квартире остались Вера, Исаев, который снимал эту квартиру вместе с ней, Кибальчич, немедленно занявшийся изготовлением корпусов для бомб из найденных на кухне жестянок из-под керосина, и Софья Перовская, которой нельзя было возвращаться домой после провала Желябова.

– Верочка, можно мне остаться у тебя ночевать? – спросила Соня.

Вера посмотрела на нее с упрёком:

– Зачем ты спрашиваешь? Разве нужно об этом спрашивать?

– Я спрашиваю, – сказала Соня, – потому что, если в дом придут с обыском и найдут меня, тебя повесят.

Вера показала револьвер, который лежал у неё в кармане юбки.

– С тобой или без тебя, если придут, я буду стрелять.

– Лишь бы успеть закончить дело, – вздохнула Соня.

– Успеем, – уверенно сказала Вера. – А ты, Исаев, продолжай играть, а то соседи не поверят, что у нас именины так быстро закончились. Сыграй что-нибудь душещипательное.

Исаев заиграл «Нас венчали не в церкви».

– Вера! – крикнул из кухни Кибальчич. – Уложишь Соню, приходи сюда помогать оболочки делать! А мне надо ещё на Тележную сходить за материалом – времени мало остаётся.

– Хорошо, я сейчас приду, – отозвалась Вера.

…Пока она стелила постель, Соня спросила:

– Почему ты не разрешила Николаю снаряжать бомбы на Тележной? Он прав: носить из квартиру в квартиру – двойной риск.

– Мне Гесю жалко. При снаряжении бомб всё может случиться: можно нечаянно подорваться, а она в положении, – ответила Вера.

– Геся? – охнула Соня. – У неё будет ребёнок? От Саблина?

– Да. Она мне только вчера призналась.

– Бедная! – вздохнула Соня. – Что же с ней будет?

– Они знают, каков их удел. Саблин говорит, что он в руки полиции живым не отдастся, – и это не пустая фраза, – грустно сказала Вера. – А если арестуют Гесю, ей придётся рожать в тюрьме – безо всякой помощи, без надлежащего надзора и санитарных условий. Какая помощь может быть оказана преступнице, врагу Отечества? Девять десятых рожениц умирают в тюрьмах от осложнений, которые никто не лечит; надзиратели будут только глумиться над её страданиями. А детей отдают в воспитательный дом, и там они тоже недолго живут: к ним относятся как к преступному отродью и рады от них избавиться.

Соня упала на подушку и зарыдала.

– Прости, Верочка, прости! Это нервы! – говорила она. – Накопилось за последние дни… Андрея взяли, он обречён, – как мне жить без него?.. Прости, я не должна об этом рассказывать.

– Я понимаю, Сонечка. Что же делать, мы сами выбрали себе такую жизнь. – Вера погладила его по голове. – Но должен же кто-нибудь выступить против всей этой мерзости, которая творится у нас, – выступить за новый, справедливый мир. Достоевский писал, что отказался бы от царствия небесного на земле, если бы для этого надо было пролить хотя бы одну слезу ребёнка. Но сейчас проливаются моря детских слёз: тысячи и тысячи детей страдают и гибнут в этом жестоком несправедливом мире. Почему же об их слезах не позаботился господин Достоевский? Его проповеди христианского смирения и всеобщей любви безнравственны при нынешнем состоянии общества – они на руку тем, из-за кого льются детские слёзы.

– Он ещё писал, что если отринуть Бога, всё будет дозволено, – сквозь слёзы прибавила Соня. – Как это пошло и глупо!

– И неверно, к тому же, – отрезала Вера. – Разве с Богом человечество прожило высокодуховную нравственную жизнь? Вот уже две тысячи лет под властью религии и с именем божьем творятся на земле преступления; кому до сих пор из людей подлых, лживых и злых мешала творить гнусности вера в Бога? Но мы видим новой поколение людей, которые не верят в Бога, однако чисты, благородны, жертвуют собой во имя счастья других.

Посмотри, какие люди нас окружают. Тимофей Михайлов – апостол рабочего люда. Сам выходец из этой среды, сколько раз он выступал за интересы рабочих, борясь с грубой и несправедливой заводской администрацией. Рабочие его боготворят за честность, ум, знания, преданность рабочему делу, чувство товарищества.

Коля Рысаков из крестьян, но сумел поступить в Горный институт. Был бы, наверное, отличным инженером, но пришёл к нам, потому что убедился в том, что вся масса страданий низшего класса, деление народа на два весьма не похожих друг на друга лагеря – имущих и неимущих, происходит от существующего строя. Это я повторяю его собственные слова.

Игнатий Гриневицкий. Был вожаком студенческого движения в Технологическом институте, пользовался огромным авторитетом и любовью среди студентов; ходил в народ, занимался пропагандой в деревне, затем стал нашим революционным издателем и печатником, – сколько своей литературы мы отпечатали в его нелегальной типографии! Теперь, зная, что у нас не хватает метальщиков, вызвался бросить бомбу в царя.

– Вчера Игнатий передал мне своё завещание – вздохнула Соня. – Оно очень короткое, там сказано: «Мне не придётся участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победы, не буду жить ни одного дня, ни часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделаю всё, что должен был сделать, и большего от меня никто, никто на свете требовать не может».

– И это светлое время обязательно настанет! – Вера крепко сжала руку Сони. – Оно придёт, жизнь станет чистой и яркой, уйдут в прошлое пороки прежнего времени. Мы вступим на иной путь, на путь ограничения похоти жизни; духовное будет преобладать над материальным. Человек станет тем высшим духовным существом, которым ему предназначено стать самой природой.

– Вера, ты скоро? – послышался голос Кибальчича. – Мне уже помогает Гриша Исаев, но нам нужны ещё рабочие руки.

– Иду, иду! – откликнулась она.

– А знаешь, Коля изобрёл летательный аппарат, на котором можно будет полететь к другим планетам, и мечтает построить завод по его производству, – сказала Соня и впервые за день улыбнулась.

– И это будет, – улыбнулась в ответ Вера. – У нового общества будут великие цели; всем вместе трудиться над их осуществлением – разве это не прекрасно?.. Ну, отдыхай, а я пойду помогать мужчинам.

– Последнее, меркантильная просьба, – робко сказала Соня. – Дай мне, пожалуйста, рублей пятнадцать взаймы. Я истратила свои последние деньги на лекарства – это не должно входить в общественные расходы. Мать прислала мне шелковое платье sortie de bal, – она думает, что я хожу здесь по балам, – я продам его и уплачу долг.

– Сонечка, ты – большая аскетка! – Вера поцеловала её в лоб. – Отдыхай и не беспокойся об этом.

– Вера, где ты? – снова раздался голос Кибальчича.

– Иду! – ответила она, поправила Соне одеяло и пошла на кухню.

Чаепитие на даче Чеховых летом 1892 года

– Гроза будет, – говорил Павел Егорович Чехов, глядя в окно веранды. – Душно, парит… И мухи ошалели: назойливые, будто осенью.

– Антошу бы не прихватило, – встревожилась Евгения Яковлевна. – Вымокнет, пока дойдёт.

– Ничего, бог милостив, – авось успеет до дождя… Ставь-ка, мать, самовар, чайку попьём, – потянулся Павел Егорович.

– Всё готово, раздуть только, сейчас принесу. Надоедает по десять раз на дню на кухню ходить, – нет, чтобы кухня в доме была, – пожаловалась Евгения Яковлевна.

– Чтобы в доме запахи стояли, и чад, и копоть! Думай, чего говоришь! – возмутился Павел Егорович. – В городской квартире от этого никуда не денешься, а на даче зачем себя мучить? Нет, мать, прежние хозяева умные были: кухню отдельно поставили.

– Когда сухо и тепло, ещё ладно, а в дождь и холод не очень-то приятно сначала в дом носить, а потом из дома, – да ещё если гости понаедут, – не сдавалась Евгения Яковлевна.

– Ладно, мать, не ворчи! – строго сказал Павел Егорович. – Чего зря Бога гневить – хорошо живём. Вон, дачу какую Антон купил, – сидим тут, словно помещики! Ну, запущена малость, так это пустяки – слава тебе, Господи, силы пока есть, приведём в порядок.

– Да я что, я – ничего… Живём неплохо, грех жаловаться, – согласилась Евгения Яковлевна. – Антошу только жалко: сколько работает, хоть бы здесь ему отдохнуть, так нет – опять больные донимают!

– Сам себе ярмо на шею повесил: отказать, вишь, людям совестно! А они этим пользуются – заездили его совсем. Нет, людей жалеть нельзя, сразу слабину почувствуют – захомутают тебя, будто лошадь, и станут ездить, пока не заездят. Мне ли не знать? Сколько добра людям сделал, и как они мне отплатили? – с горечью проговорил Павел Егорович.

– Всё от Бога, отец, всё от Бога! – перекрестилась Евгения Яковлевна. – Не по нашему хотению, но по его воле.

– Всё в воле его, – перекрестился и Павел Егорович. – Ну, неси, что ли, чай-то! Не дождёшься…

– Иду, иду! Скатерть на столе разложи.

…Старики пили третью или четвёртую чашку, как ударил гром, зашумел ветер и посыпались первые крупные капли дождя.

– Господи, господи, господи! – вздрагивала и крестилась Евгения Яковлевна. – Отведи беду!

– Ладно тебе, мать! Чего уж так-то грозы бояться? Журналов не читаешь, а там учёные люди доподлинно разъяснили: гроза это проявление небесного электричества, – наставительно произнёс Павел Егорович. – Если есть громоотвод, опасности никакой не имеется – пей чай спокойно.

– Бедный Антоша! До нитки вымокнет. Ему ли с его слабыми лёгкими терпеть такие напасти! – продолжала причитать Евгения Яковлевна.

– Да, худо, – согласился Павел Егорович. – Как так вышло: из всех детей он оказался самым слабеньким. Ростом с коломенскую версту, а здоровья нет.

– И на Сахалин этот проклятый поехал зачем-то. Раньше меньше кашлял, а теперь как начнёт надрываться, у меня сердце не выдерживает, – Евгения Яковлевна вытерла глаза краем накинутого на плечи платка.

– Вот, подишь ты: сам доктор, а себя вылечить не может, – вздохнул Павел Егорович. – Видать, правда, – сапожник без сапог… Ну, Бог милостив, – повторил он. – Не плачь, мать, всё наладится.

* * *

Нахлобучив на лоб шляпу и подняв воротник плаща, Чехов шёл к своей даче. Пенсне то и дело запотевало, – чтобы протереть его, приходилось брать саквояж с медицинским набором под мышку и, держа пенсне в левой руке, правой лезть в карман за платком. Скоро платок намок и сквозь пенсне было видно теперь, как сквозь мутное немытое стекло в вечерних сумерках. Чехов снял его и сунул в карман, после чего пошёл медленнее, вглядываясь в дорогу под ногами. Его сапоги и длинные полы макинтоша были забрызганы ошмётками бурой грязи, которая удивительным образом появилась повсюду и совершенно поглотила чистую и ровную ещё утром дорогу. Сапоги скользили, пару раз он оступился и едва не упал; его спас саквояж, которым он балансировал, как эквилибрист в цирке.

16. Дача А.П. Чехова в Мелихово, под Москвой, где он жил с 1892 по 1898 годы.

Дождь всё усиливался. Когда Чехов добрёл, наконец, до поворота на дачу, он увидел, что какая-то повозка стоит перед воротами, и с ужасом подумал, что это снова за ним и надо будет ехать к больному. Но тут раздался крик возницы: «Давай, кляча дохлая! Чего встала?!» Повозка дёрнулась, развернулась и, переваливаясь на ухабах, медленно стала удаляться. Чехов вздохнул с облегчением: кто-то приехал в гости, – значит, если сегодня чёрт не дёрнет еще кого-нибудь заболеть, что будет слишком жестокой шуткой судьбы над промокшим и уставшим доктором, можно будет провести вечер дома.

– …А, вот он, прибыл, лёгок на помине! Ну, здравствуй, Антоша Чехонте! – крепкого сложения мужчина с запорожскими усами схватил вошедшего на веранду Чехова, обнял и расцеловал.

– Дядя Гиляй! – рассмеялся Чехов. – Как всегда, громогласен и силён.

– Полегче с ним, Владимир Алексеевич, у него грудь слабая, – сказала Евгения Яковлевна, улыбаясь и покачивая головой.

– Ничего, пусть обнимутся. По-нашему, по-русски, – крякнул Павел Егорович.

– Ох, Гиляй, ты меня задавишь, – Чехов с трудом высвободился из его объятий. – Я человек хилый, болезненный, типичный продукт нашего времени, а тебе жить бы в эпоху былинных богатырей или казацких атаманов… Вы знаете, где я первый раз его увидел? – обратился он к родителям. – В Русском гимнастическом обществе. Селецкий меня и брата Николая записал в учредители… Так, для счёта… И вот захожу туда и вижу, как посреди огромного зала две здоровенные фигуры в железных масках, нагрудниках и огромных перчатках изо всех сил лупят друг друга по голове и по бокам железными полосами, так что искры летят – смотреть страшно. Любуюсь на них и думаю, что живу триста лет назад.

Кругом на скамьях несколько человек зрителей. Сели и мы. Селецкий сказал, что один из бойцов – Тарасов, первый боец на эспадронах во всей России, преподаватель общества, а другой, в высоких сапогах, его постоянный партнер – поэт и журналист Гиляровский. Селецкий меня представил им обоим, а Гиляй и не поглядел на меня, но зато так руку мне сжал, что я чуть не заплакал.

– Между прочим, ты до сих пор числишься в членах гимнастического общества, твоя фамилия в списках напечатана, – расхохотался Гиляровский.

– Смейся, смейся! – сказал Чехов. – Как тогда вы с Тарасовым хлестались мечами! Тамплиеры! Витязи! Никогда не забуду. А ты и меня в гладиаторы!.. Нет уж, куда мне!.. Да и публика у вас не по мне, одни богачи: Морозовы, Крестовниковы, и сам Смирнов, водочник.

– Нет, публика у нас простая – конторщики, приказчики, студенты, – возразил Гиляровский. – Это – люди активные, ну, а Морозовы, Крестовниковы, Смирновы и ещё некоторые только платят членские взносы.

– Как я! – усмехнулся Чехов. – Значит, мы мертвые души? Люди настоящего века… А придёт время, будут все сильными, будет много таких, как ты и Тарасов… Придёт время!.. Да только мы до этого не доживём, – внезапно добавил он, грустно и спокойно.

Павел Егорович насупился, а Евгения Яковлевна опять смахнула слезу.

– А к вам с подарками, – громко пробасил Гиляровский и подтащил к столу огромный мешок, в который можно было бы спрятать человека. – Где я только не был – на Волге, на Дону, в кубанских плавнях, в терских гребнях. Вот вам гостинцы с родных краёв: копчёный гусь, сало, две бутылки цимлянского с Дона да шемайка вяленая с Терека, да арбузы солёные.

Все Чеховы заулыбались.

– А, с Дону, родное, степь-матушка! – сказал Антон Павлович, с наслаждением вдыхая запах гуся, сала и арбузов.

– Помнишь, как мы арбузом городового напугали? – подмигнул ему Гиляровский.

– Как так? – удивился Павел Егорович.

– А вот как. Как-то в часу седьмом вечера, великим постом, мы ехали с Антоном ко мне чай пить. Извозчик попался отчаянный: кто казался старше, он ли, или его кляча, – определить было трудно, но обоим вместе сто лет насчитывалось, наверное; сани убогие, без полости. На Тверской снег наполовину стаял, и полозья саней скрежетали по камням мостовой, а иногда, если каменный оазис оказывался довольно большим, кляча останавливалась и долго собиралась с силами, потом опять тащила еле-еле, до новой передышки.

На углу Тверской и Страстной площади каменный оазис оказался очень длинным, и мы остановились как раз против освещённой овощной лавки Авдеева, – ну, вы знаете, который славится на всю Москву огурцами в тыквах и солёными арбузами! Пока лошадь отдыхала, мы купили арбуз, завязанный в толстую серую бумагу, которая сейчас же стала промокать, как только Антон взял арбуз в руки. Мы поползли по Страстной площади, Антон страшно ругался – мокрые руки замёрзли.

– Пусть меня осудит тот, у кого никогда не мёрзли руки, – вставил Чехов.

– Я взял у него арбуз, – продолжал Гиляровский. – Действительно, держать его в руках было невозможно, а положить некуда. Я не выдержал и сказал, что брошу арбуз. «Зачем бросать? – говорит Антон. – Вот городовой стоит, отдай ему, он съест». «Пусть ест. Городовой! – поманил я его к себе. Он, увидав мою форменную фуражку, вытянулся во фронт. «На, держи, только остор…». Я не успел договорить: «осторожнее, он течет», как Антон перебил меня на полуслове и зашептал городовому, продолжая мою речь: «Осторожнее, это бомба… неси её в участок…» Я сообразил и приказываю: «Мы там тебя подождём. Да не урони, гляди». «Понимаю, вашевскродие», – а у самого зубы стучат. Оставив этого городового с «бомбой», мы поехали ко мне в Столешников переулок чай пить.

На другой день я узнал подробности всего, вслед за тем происшедшего. Городовой с «бомбой» в руках боязливо добрался до ближайшего дома, вызвал дворника и, рассказав о случае, оставил его вместо себя на посту, а сам осторожно, чуть ступая, двинулся по Тверской к участку, сопровождаемый кучкой любопытных, узнавших от дворника о «бомбе».

Вскоре около участка стояла на почтительном расстоянии толпа, боясь подходить близко и создавая целые легенды на тему о бомбах. Городовой вошёл в дежурку, доложил околоточному, что два агента Охранного отделения, из которых один был в форме, приказали ему отнести «бомбу» и положить её на стол. Околоточный притворил дверь и бросился в канцелярию, где так перепугал чиновников, что они разбежались, а пристав сообщил в Охранное отделение. Явились агенты, но в дежурку не вошли, ждали офицера, заведовавшего взрывчатыми снарядами, без него в дежурку войти не осмеливались.

В это время во двор въехали пожарные, возвращавшиеся с пожара, увидали толпу, узнали, в чём дело, и брандмейстер, донской казак Беспалов, соскочив с линейки, прямо как был, весь мокрый, в медной каске, бросился в участок и, несмотря на предупреждения об опасности, направился в дежурку.

Через минуту он, обрывая остатки мокрой бумаги с солёного арбуза, понёс его к себе на квартиру, не обращая внимания на протесты пристава и заявления его о неприкосновенности вещественных доказательств. «Наш, донской, полосатый. Давно такого не едал….».

– Ох, Господи, ох, царица небесная! – Павел Егорович хохотал, задыхаясь и махая руками; слёзы градом текли из его глаз. – Ну, насмешили! Ох, святые угодники, надо же было такое придумать!

– Антоша, иди, переоденься, – сказала Евгения Яковлевна. – А я на стол соберу. Мы чай пили, но теперь надо чего посытнее для Владимира Алексеевича.

– Да уж, не погубите: голоден, как семинарист на вакансиях, – весело отозвался Гиляровский.

– Сейчас, сейчас принесу! – засуетилась Евгения Яковлевна. – Мясо есть, щи, каша, пироги, а ещё салат – наш таганрогский, картофельный, с зелёным луком и маслинами.

– Уже слюни текут! – воскликнул Гиляровский. – Я вам помогу принести, вдвоём быстрее будет.

– Наливку не забудь, да водочки графинчик, – да уж и вина в честь дорогого гостя! – крикнул вслед жене Павел Егорович.

* * *

– Был в Угрюмове, учительница заболела, – рассказывал Чехов за обедом. – А я думал, что меня позвали к её сестре. Беременная дама с короткими руками и длинной шеей, похожая на кенгуру. Но оказалась, что сестра уже уехала домой, а больна сама учительница; болезнь у неё «нервическая», по словам её мужа, который и привёл меня к ней. Стоило ему произнести это, как учительница начала топать ногами и кричать: «Оставь меня, низкий человек!». По всему видно, что она его ненавидит, – он пьяница, лентяй, добродушный и недалекий, а она «идейная», приехала в деревню, чтобы «сеять разумное, доброе, вечное». Однако столкнувшись с деревенской жизнью, быстро скисла, заскучала и от скуки выскочила замуж. У нас многие браки заключаются от скуки, а потом муж с женой ненавидят друг друга, и весь смысл существования заключается для них в том, чтобы не давать спокойно жить своей второй половине. Сколько раз я это видел: такое поэтическое венчание бывает, а потом – какие дураки! какие дети!..

Учительница уверяла меня, что её муж никчёмное существо, живёт на её деньги, объедает её. «Это нарост вроде саркомы, который истощил меня совершенно», – говорила она мне. А сама бестактна, суха, жестока, капризна и физически противна; глядя на эту халду, трудно поверить, что когда-то она была, наверное, хорошенькой милой курсисткой, читала стихи и пахла лавандой. Она долго рассказывала мне о своих болезнях; человек вообще любит поговорить о своих болезнях, а между тем это самое неинтересное в его жизни.

– Так ты помог ей? – спросила Евгения Яковлевна.

– Чем же тут поможешь? Я дал ей эфирной валерьянки и выписал бром, – ответил Чехов. – На прощание она сказала, что заплатить за мой визит будет неловко, поскольку мы соседи, и подарила вышитую салфетку.

– Да, семейная жизнь теперь не та, что раньше, – заметил Павел Егорович, наливая всем водки, а жене – наливку. – В наше время жили дружно и не умствовали. Всё было проще, но душевнее, без этих ваших порывов.

– Но любовь-то была? – засмеялся Гиляровский.

– Любовь? – удивился Павел Егорович. – При чём здесь любовь? Брак – дело серьёзное, а любовь это одно баловство.

– Любовь…. – задумчиво произнёс Чехов. – Или это остаток чего-то вырождающегося, бывшего когда-то громадным, или же это часть того, что в будущем разовьется в нечто громадное, – в настоящем же оно не удовлетворяет, дает гораздо меньше, чем ждёшь.

– Это ты о чём, Антоша? – не поняла Евгения Яковлевна.

– Да так, в голову взбрело, – вздохнул Чехов.

– Ну, давайте! – поднял рюмку Павел Егорович. – Со свиданием, и отведи, Господи, от нас всякую беду!.. Какие новости в Москве? – спросил он, выпив и закусив.

– Новостей никаких особых нет, – с набитым ртом ответил Гиляровский. – Репортерам писать нечего, просто беда. Давеча один нашёл мёртвого попугая на улице и написал заметку, что в Москве, де, на улицах стали жить попугаи. А редактор его ругать: «Какой же ты после этого репортер выходишь? Может, сам нашел на помойке дохлую птицу и подкинул её, чтобы сценку написать? Вон Гиляй с Вашковым купили на две копейки гречневых блинов, грешников, у разносчика, бросили их в Патриарший пруд, народ собрали и написали сценку «Грешники в Патриаршем пруде». Там хоть смешно было… А это что? Сдох попугай, а ты сценку в сто строк. Вот найди теперь, откуда птица на бульвар попала. Эх ты, строчило-мученик!».

– А из талантов кто блистает? – поинтересовался Чехов.

– Игнатий Потапенко, он в большой моде. Романы, повести и рассказы печёт, как пирожки в печи, и получает хорошие деньги. В Брокгаузе и Эфроне ему специальную статью посвятили, называют его одним из плодовитейших современных беллетристов. Гремит на всю Москву, дамы от него без ума – говорят, что Лев Толстой ему и в подмётки не годится.

– Это что за Потапенко такой? – удивился Павел Егорович.

– Я его знаю, – вместо Гиляровского ответил Чехов. – В Одессе с ним познакомился, когда наслаждался там вместе с актёрами Малого театра богемной жизнью. Отец у него необычной судьбы: крещёный еврей, служил в армии, получил офицерский чин, а затем бросил службу и стал священником. Для таких крутых жизненных поворотов нужен артистизм в крови; Потапенко и сам артистическая натура, что ни на есть богемный человек – лёгкий, беззаботный, не желающий видеть ничего, что может испортить ему весёлый вечер. И беллетристика его такая же – все герои неплохие люди, и развязка всегда счастливая.

Критики ставят Потапенко мне в пример: вот, мол, настоящий писатель, не то что унылый Чехов, пессимист и нытик. Скабичевский написал, что я умру в пьяном виде под забором; я представляюсь ему молодым человеком, выгнанным из гимназии за пьянство.

– О, господи! – всплеснула руками Евгения Яковлевна. – Повернётся же язык сказать такое!

– Не принимайте близко к сердцу: наши критики бранятся пуще бурлаков, – уж я-то знаю, сам хаживал с бурлаками, – успокоил её Гиляровский.

– Такая у нас традиция, – сказал Чехов, – бранят человека двадцать пять лет на все корки, а потом на юбилей дарят гусиное перо из алюминия и целый день несут над юбиляром, со слезами и поцелуями, восторженную ахинею!

– Всем от них достаётся: от Левитана требуют, чтобы он оживил пейзаж: подрисовал коровку, гусей или женскую фигуру, – прибавил Гиляровский.

– Вот, прохвосты! – выругался Павел Егорович. – Ну, что ещё водочки выпьем? Под пироги? Удались у тебя, мать, пироги, во рту тают.

17. А.П. Чехов с друзьями и семьей, фото 1888 года.

– Кушайте, кушайте! – пододвинула Евгения Яковлевна деревянный поднос с пирогами. – И салат ещё остался, и щи, и каша, и мясо.

– Не беспокойтесь, не пропадёт. Налейте-ка мне вторую тарелку щей, да полную, а там и до остального доберёмся, – Гиляровский подставил ей свою миску. – Мастерски вы готовите, по-южному, пальчики оближешь. Да и от водочки не откажусь, – а ты, Антоша, чего молчишь?

– У меня осталось, – показал Чехов свою рюмку. – Я лучше вина после выпью.

– Ну, как знаешь… За здоровье хозяев! За вас, Евгения Яковлевна; за вас, Павел Егорович!..

– Благодарствуйте, – ответили они, и Павел Егорович выпил водку до дна, а Евгения Яковлевна только пригубила свою наливку.

– А всё-таки Потапенко меня удивляет, – жадно поедая щи, проговорил Гиляровский. – В сущности, заурядный писатель, а носятся с ним, как с писаной торбой.

– Он пишет, чтобы нравится публике. Публика в искусстве любит больше всего то, что банально и ей давно известно, к чему она привыкла, – сказал Чехов. – А у нас теперь торжество буржуазии, и у неё свои запросы. Самое неприятное, что при этом в обществе легко культивируются пройдохи и безыдейные скоты.

Впрочем, к Потапенко это не относится: он человек не злой – про таких говорят: «славный малый». Если и совершит что-то нехорошее, то по недомыслию, а не от злобы, – или из-за слабой воли, не смея идти против течения. Знаете, как в пословице: попал в стаю, лай не лай, а хвостом виляй… А дамы, которые его превозносят, – что же с них взять… Женщины находятся под обманом не искусства, а шума, производимого состоящими при искусстве.

– Известная история – женщина собственного ума не имеет, – по-своему понял его Павел Егорович. – Что ей кумушки наплетут, то и закон, – собственным умом жить боится.

– А на что женщине ум: её дело – дом и дети. И здесь надо с других пример брать, смотреть, как люди живут, а то дров наломаешь, не приведи Господи! – возразила Евгения Яковлевна. – Пусть муж умом живёт, а жена за мужем, как нитка за иголкой.

– Это правда, – заулыбался Чехов. – Есть что пугающее в энергичных деловых и умных женщинах; я их, признаться, боюсь. Женщина обязана быть эдакой душечкой, во всём согласной с мужем и живущей исключительно его интересами. Если муж, к примеру, антрепренер, то жена ни о чём ином, как о театре и актёрах, и говорить не должна, – а если муж лесоторговец, то и жена должна беспокоиться, не упадет ли цена на древесину и почём нынче лес в Могилёвской губернии.

– Вот это так, это верно, – довольно закивал Павел Егорович, а Гиляровский подозрительно посмотрел на Чехова: – Ты это серьёзно? Это что же за философия такая?

– Кушай, Гиляй, кушай, – продолжая улыбаться, ответил Чехов. – Приятно смотреть, как ты кушаешь и пьёшь; сразу виден хороший человек. Если человек не пьёт, и не курит, поневоле задумываешься, уж не сволочь ли он?.. Что спорить о метафизике? Всё равно ни до чего не договоришься… А от еды такая приятность делается, что не надо и райских кущей.

– Не богохульствуй, Антоша, – строго заметила Евгения Яковлевна, а Павел Егорович подмигнул ему.

* * *

После обеда Павел Егорович пошел вздремнуть; Гиляровский хотел было помочь Евгении Яковлевне отнести посуду на кухню, но получил решительный отказ:

– Нет, хватит! Не мужское это занятие, вы меня как хозяйку позорите. Спасибо вам за помощь, Владимир Алексеевич, но пойдите лучше отдохните. Когда Павел Егорович проснётся, ещё чайку попьём.

– Пошли ко мне в кабинет, Гиляй, посидим, поговорим, – предложил Чехов. – Ты ведь набежишь, как ураган, и помчишься далее, а мы ещё долго будем жить воспоминаниями.

– Что поделаешь – работа такая, – рассмеялся Гиляровский.

– Завидую я тебе, – пожить бы так хотя бы год, – вздохнул Чехов. – Ну, пошли в кабинет!

В кабинете они уселись на диван; Гиляровский достал из кармана большую серебряную табакерку и протянул Чехову:

– Попробуй моего табачку! Хороший табак, ядрёный.

Чехов осторожно взял горсточку и понюхал:

– С донничком? Степью пахнет донник… Эх, сесть бы сейчас на бричку на мягких рессорах, да проехаться по степи! Вот где раздолье, вот где воля!

– Я твою «Степь» наизусть помню, – сказал Гиляровский и прочитал по памяти: – «Над дорогой с весёлым криком носились старички, в траве перекликались суслики, где-то далеко влево плакали чибисы. Стадо куропаток, испуганное бричкой, вспорхнуло и со своим мягким «тррр» полетело к холмам. Кузнечики, сверчки, скрипачи и медведки затянули в траве свою скрипучую, монотонную музыку. Над поблекшей травой, от нечего делать, носятся грачи, все они похожи друг на друга и делают степь еще более однообразной… Для разнообразия мелькнет в бурьяне белый череп или булыжник, вырастет на мгновение серая каменная баба или высохшая ветла…» Прелесть! Ведь это же настоящая, настоящая степь! Прямо дышишь степью, когда читаешь.

– Скучно тебе было читать, скажи по совести? – спросил Чехов.

– Читаешь, будто сам в телеге едешь, тихо-тихо едешь, – мечтательно потянулся Гиляровский.

– Вот оттого-то она и скучна тебе, так и должно быть. Моя степь – не твоя степь. Говорю тебе – ты опоздал родиться на триста лет. В те времена ты бы ватаги буйные по степи водил, и весело бы тебе было! – Чехов засмеялся. А потом задумался и, глядя Гиляровскому в глаза, медленно проговорил: – Будет ещё и твоя степь. И ватаги буйные будут. Всё повторится, что было… И Гонты, и Гордиенки, и Стеньки Разины будут… Всё будет… И шире и грознее ещё разгуляется. Корка вверху лопнет, и польется; ведь в каждой станице таится свой Стенька Разин, в каждой деревне свой Пугачев найдётся… Сорвётся с цепи – а за ним всё стаей, стаей! Нельзя же гнить без конца; гниёт болото, гниёт, да и высохнет… И запылает от искорки торф в глубине и лес наверху!

– Да ты, Антоша, революционер! – расхохотался Гиляровский.

– Порядочный человек не может не стать революционером, глядя на мерзости русской жизни, а я хочу быть порядочным человеком, – горячо ответил Чехов. – Погляди на нашу власть: обыкновенно лицемеры прикидываются голубями, но политические – орлами, но не смущайся их орлиным видом – это не орлы, а крысы, и поступать с ними надо соответственно.

Не я сделал зло этой силе, а она мне. Она опошляет и оглупляет всё, к чему прикасается; она делает людей негодяями. Для того чтобы остаться честным человеком, не пошляком и дураком, надо восстать против неё, – мы переутомились от раболепства и лицемерия. Невозможно всё время жить во лжи, чем бы её ни оправдывали, какие бы веские причины ни приводили, на какие бы традиции ни ссылались. Умный говорит: «Это ложь, но так как народ жить без этой лжи не может, так как она исторически освящена, то искоренять сразу её опасно; пусть она существует, пока лишь с некоторыми поправками». А гений: «Это ложь, стало быть, её не должно существовать».

Мы – накануне революции; все здоровые силы России сойдутся в общей ненависти к гнусной российской власти. Не так связывают любовь, дружба, уважение, как общая ненависть к чему-нибудь.

Атмосфера сгущается; скоро появятся новые люди, которые смогут пойти дальше, будут честнее и строже нас. В сущности, быть порядочным человеком очень просто: надо быть ясным умственно, чистым нравственно и опрятным физически. Таким людям предстоит преобразовать всю российскую жизнь, очистить её от мерзости и пошлости.

Мы не доживём до этого, но пусть они вспомнят нас добрым словом. Пусть грядущие поколения достигнут счастья; но ведь они должны же спросить себя, во имя чего жили их предки и во имя чего мучились!

– Ты революционер, – повторил Гиляровский. – Кой чёрт говорят, что Чехов мягкотелый интеллигент и пессимист, – тебе бы вступить в какую-нибудь подпольную организацию.

– Вот ты смеёшься, а знаешь, когда я отдал арбуз под видом бомбы тому полицейскому, я взаправду чувствовал себя так, будто принадлежу к бомбистам, – признался Чехов. – До чего, должно быть, приятно кинуть бомбу в какого-нибудь губернатора, а то и в самого царя. Они думают, что всемогущи, что могут безнаказанно творить гадости, что всё дрожит перед их властью, – и вот, нате вам, получите бомбу!..

У нас в гимназии, в зале, висел громадный портрет Александра Второго, под которым устраивались парадные церемонии, – продолжал он. – На них появлялись всякие важные персоны из числа городского начальства; они смотрели на нас, как олимпийские боги на простых смертных. Я трепетал перед ними, мне казалось, что страх к этим людям я давно ношу в себе. Самой внушительной и страшной силой, надвигающейся, как туча или локомотив, готовый задавить, мне всегда представлялся директор гимназии; был ещё десяток сил помельче, и между ними учителя гимназии с бритыми усами, строгие, неумолимые, – и теперь вдобавок эти важные государственные лица.

В моём воображении все эти силы сливались в одно, и в виде одного страшного громадного белого медведя надвигались на слабых и виноватых, таких, как я. А над всеми над ними возвышался царь со своими оловянными глазами и безжизненным взглядом. Он снился мне в ночных кошмарах: он гнался за мной по пустым улицам и куда бы я ни спрятался, я знал, что он меня отыщет. Эти кошмары долго преследовали меня и прекратились лишь после того, как царя убили. Ты не представляешь, какое облегчение я испытал, – виновато улыбнулся Чехов.

– Ты, что же, оправдываешь насилие? – спросил Гиляровский.

– Сказать «да» – язык не поворачивается; сказать «нет» – было бы неправдой, – ответил Чехов. – Власть сама порождает насилие, она взращивает то, что посеяла.

– Ладно, бог с ней совсем! Надоела эта власть хуже горькой редьки, – Гиляровский махнул рукой. – Расскажи-ка лучше, как тебе живётся здесь, ты теперь у нас дачник.

– Живу по заветам Жан-Жака Руссо: нахожу удовольствие в прелестях жизни на природе, – усмехнулся Чехов. – Отец мне помогает, он вошёл во вкус дачного бытия: каждый день копается на участке и записывает всё что было сделано в особую тетрадь. Скоро посадим крыжовник, а когда снимем урожай, буду всех угощать. А ещё я выписал вишневые деревья – хочу насадить целый сад. Пусть цветёт, когда и меня уже не будет.

– Тьфу ты, что ты затянул, как поп Лазаря! – в сердцах проговорил Гиляровский. – Начинаешь во здравие, а кончаешь за упокой!

– Смерть страшна, но ещё страшнее было бы сознание, что будешь жить вечно и никогда не умрёшь, – возразил Чехов. – Я особенно остро это чувствую, когда бываю в нашем уездном городе. Там скука, бессмысленное и тоскливое существование; обыватели пьют, развратничают, любыми способами наживают деньги, до которых патологически жадны. Даже семейства, считающиеся интеллигентными, поразительно пошлы и пусты. Один учитель при мне всячески поносил пушкинские стихи за чрезмерную вольность и говорил, что не следует праздновать столетие Пушкина, – он ничего не сделал для церкви.

К своим работникам и людям низшего положения эти «интеллигенты» обращаются на «ты», не считают зазорным обманывать их и безобразно ругаться из-за каждой копейки. Всюду грязь, как в физическом, так и в нравственном смысле, на что все жалуются, но никто палец о палец не ударит, чтобы сделать жизнь чище и светлее.

Знаешь, Гиляй, русский человек – большая свинья. Я наблюдал во время поездки по Сибири, как он часто оправдывает неустроенность своей жизни отсутствием привоза, путей сообщения и тому подобное, а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно. Столько я всего насмотрелся, что тоска берёт; видения русской жизни безобразны, – и зачем Гамлету было хлопотать о видениях после смерти, когда самое жизнь посещают видения пострашнее?

– Да уж… – протянул Гиляровский.

Наступила пауза.

– Как твои братья, как сестра? – спросил он затем. – Здоровы?

– Совершенно здоровых людей нет; здоровы и нормальны только заурядные, стадные люди. К счастью или несчастью, мы не относимся к их числу, – болеем понемногу, но не так сильно, как брат Николай, которого унесла чахотка. А вообще надо радоваться, когда заноза попадает в палец, а не в глаз, – сказал Чехов.

– Это верно, – согласился Гиляровский. – Жаль, что я не застал твою сестру, – я ей тоже привёз гостинец, жена передала для неё.

– Маша принимает экзамены в гимназии вместе со своей подругой Ликой, этим очаровательным крокодилом, – с улыбкой сообщил Чехов.

– За что ты её так? – засмеялся Гиляровский. – Она кто?

– Она – широкая натура. Помимо преподавания в гимназии, даёт частные уроки французского языка, занимается переводами с немецкого, пробовала стать актрисой – и ничего у неё не получается. Бросает всё, за что берётся, упорно трудиться не хочет, но твёрдо уверена, что заслуживает большого счастья. На месте ей не сидится; любит шумные компании и вино, курит наравне с мужчинами; жизнь ведёт самую беспорядочную, хотя и жалуется на здоровье, – рассказывал Чехов. – А крокодилом я её назвал, потому что вспомнил одного знакомого помещика, которого изобразил после в «Медведе». Смотрел в театре Корша моего «Медведя»?

– Хотел посмотреть, но не пришлось, – признался Гиляровский.

– Мне кажется, забавно получилось… Так вот, этот помещик говорит… Погоди, сейчас достану записную книжку… Вот оно: «Было время, когда я ломал дурака, миндальничал, медоточил, рассыпался бисером, шаркал ногами… Любил, страдал, вздыхал на луну, раскисал, таял, холодел… Любил страстно, бешено, на всякие манеры, чёрт меня возьми! Теперь меня не проведете! Довольно! Очи чёрные, очи страстные, алые губки, ямочки на щеках, луна, шёпот, робкое дыханье – за всё это я теперь и медного гроша не дам! Все женщины, от мала до велика, ломаки, кривляки, сплетницы, ненавистницы, лгунишки до мозга костей, суетны, мелочны, безжалостны, логика возмутительная! Посмотришь на иное поэтическое создание: кисея, эфир, полубогиня, миллион восторгов, а заглянешь в душу – обыкновеннейший крокодил!»

Гиляровский захохотал так громко, что зазвенели стёкла в окнах, а в дверь заглянула испуганная Евгения Яковлевна.

– И ещё кто-то смеет называть тебя унылым писателем! – выпалил Гиляровский. – Какие идиоты!

– Лика тоже поэтическое создание, полубогиня, но и порядочный крокодил, – переждав его смех, продолжал Чехов. – Самое печальное, что ей удалось-таки укусить меня за сердце. Мы переписываемся, она приезжает в гости, и мне без неё скучно.

– Ну и давай Бог! – сказал Гиляровский, сразу став серьёзным. – Я сам раньше женщин презирал, в гимназии все женщины для меня были «бабьё». В бурлаках мы и в глаза не видели женщин. В полку видели только гулящих девок, которых просто боялись, наслушавшись увещеваний полкового доктора. Потом, когда был в актёрах, почувствовал сердечное волнение при виде одной хорошенькой артистки. Провожал её до дома, принарядился: завёл пиджак и фетровую шляпу. Но тут началась война с турками, и я ушёл воевать, а когда вернулся, моя артистка была уже невестой другого. Думал, что вовсе не женюсь, однако встретил свою Машу, – и вот счастлив, дочь растёт.

– Куда мне жениться, я для этого не гожусь, – возразил Чехов. – Лёгкие слабые, кашляю; пока всё не так плохо, но вспоминая брата Николая… Чахотка, Гиляй, не подходящая вещь для женитьбы… К тому же литература – капризная дама, она требует к себе постоянного внимания и не терпит соперниц. Если мне и нужна жена, то, как осеннее солнце, которое лишь изредка появляется на небе. А Лика не такая: без общества она засохнет или пустится во все тяжкие, станет изменять мне, будет мучиться сама и мучить меня.

Нет, Гиляй, ничего путного у нас с ней не выйдет, – он вздохнул, снял пенсне и тщательно протёр его. – Бог с ними, с этими экзальтированными барышнями, – займусь своим вишнёвым садом. Я насажу роскошный сад; он будет стоять весь в цветах, покрытый росой, – и при виде его тихая, глубокая радость опустится на душу тех, у кого хорошая чистая душа, и они улыбнутся детской улыбкой.

– Антоша, Владимир Алексеевич! – раздался голос Евгении Яковлевны. – Идите чай пить! Павел Егорович встал, вас ждём.

– Приезжай тогда и ты, Гиляй, посмотреть на мой сад, – Чехов крепко пожал ему руку своей горячей сухой рукой. – А пока пойдём к столу. Будем пить чай с вареньем, рассказывать смешные истории и слушать, как дождь стучит по крыше.

Арест Николая Гусева, секретаря Л.Н. Толстого, 4 августа 1909 года

В вечерних сумерках во двор яснополянского дома въехали три коляски. Они были полны вооружёнными людьми в мундирах; лица этих людей были строги и решительны. Не дожидаясь, пока коляски остановятся, капитан-исправник, который командовал всей группой, резким звенящим шёпотом приказал:

– Рассредоточиться! Перекрыть все выходы! Никого не выпускать!

Люди в мундирах побежали кругом дома, стараясь ступать бесшумно и зачем-то пригибаясь. Капитан-исправник вместе со становым подошёл к дверям и громко постучал:

– Откройте, полиция! Мы знаем, что вы дома, открывайте!

Из дверей выглянула испуганная девушка в простом платье:

– Вам кого?

– Николая Гусева зови! Живо! – рявкнул капитан-исправник.

– Ой! – воскликнула девушка и скрылась.

– Теперь не уйдёт: некуда ему деться, голубчику, – довольно проговорил капитан-исправник.

– Куда ему деться, сей момент заберём, – разглаживая свои пышные усы, лениво согласился тучный становой.

Через некоторое время на крыльцо вышел одетый в толстовку молодой человек с густыми русыми волосами и бородой.

– Чему обязан в столь поздний час? – поинтересовался он, насмешливо глядя сквозь очки на полицейских.

– Вы Николай Николаевич Гусев, рязанский мещанин? – сурово спросил капитан-исправник.

– Я самый и есть, – всё также насмешливо ответил молодой человек.

– Мы имеем приказ о вашем аресте и препровождении в Крапивенскую тюрьму, дабы оттуда отправить в Чердынский уезд Пермской губернии, – как можно строже и внушительнее произнёс капитан-исправник. – Извольте собраться и выйти с вещами. Даю вам полчаса, не более.

– Но в чём меня обвиняют? – удивился молодой человек, не потеряв, однако, насмешливого тона.

– В нужное время вы обо всём узнаете, – насупился капитан-исправник. – Собирайтесь!

– Тёплые вещи не забудьте взять, осень скоро, а в Перми, знаете ли, не жарко, – прибавил добродушный становой. – И харчей на дорогу тоже не помешает.

Молодой человек пожал плечами:

– Хорошо, подождите, я скоро выйду, – он ушёл в дом.

– Вечно вы со своим либерализмом, – недовольно проворчал капитан-исправник, обращаясь к становому. – Не забывайте, мы при исполнении.

– Да чего уж там… – смущенно отозвался становой.

Минут через пять из дома вышел бородатый старик в подпоясанной просторной рубахе. Заложив широкие, с вздувшимися венами руки за пояс, он сказал:

– Я граф Толстой. По какому праву вы тревожите меня и моих близких, и нарушаете наш покой?

Капитан-исправник, будто ожидая его появления, тут же вынул из кармана небольшую бумагу и прочёл:

– «По решению министра внутренних дел… По 384-й статье Уложения о наказаниях Российской империи Николай Николаевич Гусев, 27 лет от роду, рязанский мещанин, православного вероисповедания, должен за распространение революционных изданий незамедлительно взят под стражу и сослан в Чердынский уезд, Пермской губернии, на 2 года». Подпись и печать присутствуют, – он показал лист Толстому.

– Мы только исполняем, ваше сиятельство, – прибавил становой. – Сами понимаете, служба…

Капитан-исправник толкнул станового в бок, что опять-таки означало: «вечно ваш либерализм!».

Толстой пристально, не отрываясь, смотрел на полицейских; они невольно отвели глаза. В парке возле дома в последних лучах заката перекликались птицы; запоздалый шмель торопливо прожужжал в воздухе; где-то на лугу затянул свою песню коростель. Всё это так не соответствовало цели приезда капитана-исправника и станового, так было не созвучно прочитанной исправником бумаги, что они стушевались.

– Служба, знаете ли… – вслед за становым и неожиданно для самого себя пробормотал исправник, но сразу же встрепенулся, нахмурился и громко сказал: – Мы можем ждать не больше тридцати минут! Если подлежащий аресту Николай Гусев не явится через это время, мы вынуждены будем зайти в дом для исполнения своего долга.

– Да, я теперь вижу, что дальнейший разговор с вами бесполезен: если вы так понимаете свой долг, нам, разумеется, не о чем разговаривать, – Толстой вынул руки из-за пояса, оправил рубаху и, не простившись с полицейскими, покинул их на крыльце. Двери со стуком затворились.

– Какое неуважение к полиции! – раздражённо заметил исправник. – Ну и что, что он граф и знаменитый писатель, ведь мы – представители власти!

– Толстой!.. – со значением произнёс становой. – Недаром говорят, что в России сейчас два императора: Николай Второй и Лев Толстой.

– Перестаньте! – одёрнул его исправник. – Думайте, что говорите!

– Молчу, молчу! – становой прикрыл рот рукой и усмехнулся в усы.

* * *

В доме была страшная суматоха: все носились из комнаты в комнату, собирая какие-то вещи, роняя их на пол, подбирая и снова роняя; Софья Андреевна, жена Льва Николаевича, принесла из кухни большой узелок с провизией и объясняла Гусеву, что ему надо будет съесть в первую очередь, чтобы не испортилось, а что можно оставить на потом. Гусев был взволнован, но бодр, – он шутил и отпускал весёлые замечания по поводу своего ареста.

Толстой сидел за столом, перебирая дела, которыми раньше занимался Гусев, и слушая его комментарии к ним.

– Какой ужас, какой ужас, какой ужас! – повторяла Софья Андреевна. Она достала платок и вытерла глаза: – Неужели нужна была такая крайняя мера? Боже мой, за что?..

– Все мы слышали и читали о тысячах и тысячах таких распоряжений и исполнений, но когда они совершаются над близкими нам людьми и на наших глазах, то они бывают особенно поразительны, – сказал Толстой, отложив бумаги. – Особенно поражает несообразность с личностью Николая Николаевича этой жестокой и грубой меры, которая принята против него.

– А я, напротив, рад, что эта мера направлена против меня, а не против вас! – воскликнул Гусев. – Каково было бы всем нам, если бы они пришли за вами, Лев Николаевич.

– Они бы пришли за мной, если бы посмели, – возразил Толстой. – Они ведь вот как рассуждают: «Самый простой способ был бы в том, чтобы судить Толстого, а то и просто посадить его в тюрьму лет на пять, – там бы он и умер и перестал бы беспокоить нас. Это, разумеется, было бы самое удобное, но за границей приписывают Толстому некоторое значение, и послать его, как Гусева, в тюрьму, в Крапивну, всё-таки как-то неловко. И потому одно, что мы можем сделать, так это вредить и делать неприятности всем близким ему людям. Так что не мытьем, так катаньем всё-таки заставим его замолчать».

Гусев рассмеялся:

– Простите, Лев Николаевич, я смеюсь не над вами, а над ними! Заставить замолчать Толстого – это всё равно, что остановить солнце на небе! Такой подвиг им не по силам.

18. Л.Н. Толстой с внуками около своего дома в Ясной Поляне, фото 1908 года.

Толстой тоже слегка улыбнулся:

– Дело не в Толстом. Этот подвиг не удавался никому, если не считать сказку об Иисусе Навине, остановившем солнце, – но и он остановил только солнце, а не человеческую мысль; её остановить нельзя. Избавиться от бомб и бомбометателей можно, отобрав бомбы и посадив бомбометателей в тюрьму или убив их, но с мыслями ничего этого нельзя сделать. Насилия же, которые делаются против мыслей и носителей их, не только не ослабляют, но всегда только усиливают их воздействие. Что же касается меня, то как бы ни смотрели люди на мои мысли, я считаю их истинными, нужными и, главное, считаю смысл моей жизни только в том, чтобы высказывать их, и потому я, покуда буду жив, буду высказывать их.

– Я тоже никогда не отрекусь от моих мыслей, – уже серьёзно сказал Гусев.

– Вот этого и не понимают все эти министры, полицейские, жандармы, прокуроры, судьи – все эти люди в мундирах. Они служат, получают за это жалованье и делают то, что полагается делать. О том же, что может выйти из их деятельности, и справедлива ли она, никто не дает себе труда думать – от самых высших до самых низших. «Так полагается, и делаем», – передразнил Толстой этих воображаемых людей в мундирах. – Убили с горя мать, жену, продержали человека целые годы в тюрьме, свели с ума, иногда даже казнили его, развратили, погубили душу… И после этого удивляются бомбам революционеров. Нет, революционеры только понятливые ученики!

– Не все так считают. Вот у Достоевского, например, в его «Братьях Карамазовых»… – возразила Софья Андреевна.

– Достоевский не совсем прав. Его нападки на революционеров нехороши. Он судит о них по внешности, не входя в их настроение, – ответил Толстой

– Лёвушка, неужели ты одобряешь революционеров? – всплеснула руками Софья Андреевна.

– Нет, я никогда не одобрял и не одобряю их. Насилие может породить лишь другое, ещё большее насилие, – убеждённо сказал Толстой. – Однако я не могу не понять революционеров. Революция состоит в замене худшего порядка лучшим, и замена эта не может совершиться без внутреннего потрясения. Замена же дурного порядка лучшим есть неизбежный и благотворный шаг вперёд человечества. В современных государствах революции неизбежны, и эти короли и императоры, помяните мое слово, еще насидятся по тюрьмам!

У нас же, в России, это особенно ясно сейчас, когда мы, русские люди, болезненно чувствуем зло глупого, жестокого и лживого русского правительства, разоряющего и развращающего миллионы людей и начинающего уже вызывать русских людей на убийство друг друга.

– Лёвушка! – с укором проговорила Софья Андреевна. – Ты сам совершаешь жестокость, говоря так.

– Повторяю, никто не заставит меня молчать. И если тебе неприятны мои мысли, то я скорее расстанусь с тобой, Соня, чем с ними, – ответил Толстой, взглянув на неё.

– Лёвушка!.. – Софья Андреевна не нашлась, что сказать, и отвернулась от него.

– Ну, давайте прощаться, время вышло, – Гусев поднялся и взял свои вещи. – Слышите, снова стучат в дверь.

Все жильцы дома, все домашние окружили его и стали прощаться; у всех, от старых до малых, до детей и прислуги, было одно чувство уважения и любви к этому человеку, и более или менее сдерживаемое чувство негодования против виновников того, что совершалось над ним.

Толстой ждал своего черёда. Подойдя, наконец, к Гусеву, он сказал:

– Я как-то написал на имя министра юстиции письмо, в котором просил заключить меня в острог и освободить оттуда всех моих последователей, так как я являюсь корнем всего движения. Ответа я, конечно, не получил… И вот ныне вас, доброго, мягкого, правдивого человека, врага всякого насилия, желающего служить всем и ничего не требующего себе, – вас хватают ночью, чтобы запереть в тифозную тюрьму и сослать в какое-то только тем известное ссылающим вас людям место, что оно считается ими самым неприятным для жизни, – Толстой вдруг осёкся и заплакал.

– Лев Николаевич, что вы, – Гусев неловко обнял его. – Уверяю вас, всё будет со мною хорошо.

– Я знаю, дорогой мой человек, что вы живёте тою духовной жизнью, при которой никакие внешние воздействия не могут лишить человека его истинного блага, – отвечал Толстой, тоже обнимая его. – Я плачу не от жалости, я плачу от умиления при виде твёрдости и весёлости, с которыми вы принимаете то, что случилось с вами, – блаженны страдающие за правду! Ступайте, а я обещаю, что сделаю всё, что в моих силах, для облегчения вашей участи.

* * *

После того как Гусева увезли, в доме установилось неловкое молчание; все избегали смотреть друг на друга, будто были в чём-то виноваты. Спать не хотелось: кое-как уложив детей, вся семья собралась у самовара. Софья Андреевна села во главе стола, Толстой – по правую сторону от неё.

Молчание стало тягостным, тогда Александра Львовна, любимица Толстого после смерти его старшей дочери Марии, сказала:

– Странно, что они не сделали обыск. Помнишь, папа (она сделала ударение на последнем слоге), как ты рассказывал об обыске в шестьдесят втором году?

На лицах домочадцев появились улыбки: это воспоминание было одним из забавных эпизодов семейной жизни.

– Расскажи ещё раз, папа, – попросила Александра Львовна. – У тебя это так смешно получается.

Толстой покачал головой.

– Расскажи, Лёвушка, – попросила и Софья Андреевна. – Сейчас это, правда, смешно, а тогда было не до смеха.

– Смешно это оттого что нелепо, оттого что чуждо обычной человеческой жизни, – сказал Толстой. – Такие нелепые чуждые жизни явления всегда вызывают сначала отторжение, а потом смех, – а эта история безобразна и комична от начала до конца.

Ко мне тогда приходили многие студенты университета, увлечённые моими идеями, – в Москве у нас было нечто вроде кружка, – они приезжали и сюда, в Ясную. И вот кому-то из полицейских чинов почудилось, что Толстой решил создать революционную организацию и уже выпускает подрывную литературу.

Тогда же нашёлся человек, который объявил желание следить за действиями графа Толстого и узнать моё отношение к студентам, приходившим ко мне: это был Михаил Шипов, бывший дворовый человек шефа жандармов князя Долгорукова. Под именем галицкого почётного гражданина Михаила Зимина он прибыл в Тулу, где вместо выполнения принятого на себя поручения, то есть слежки за мной, начал вести разгульную, нетрезвую жизнь, посещая гостиницы низшего разряда и дома терпимости, и, наконец, дошёл до такой крайности, что заложил часы своего товарища, другого секретного агента, приехавшего с ним, – и через этот поступок они поссорились и разошлись.

Обиженный товарищ пошёл к начальнику тульского жандармского управления и сообщил, что Шипов-Зимин болтливостью своею обнаружил секретное поручение, данное ему правительством, а именно – следить за действиями графа Толстого и за лицами, живущими в Ясной Поляне.

Сам Шипов в Ясной ни разу не появился, а товарищ его ездил сюда два раза и вёл наблюдение, впрочем, без успеха.

– Я помню, как он прятался на липе, что стоит напротив крыльца, – вставила, улыбаясь, Софья Андреевна. – А когда мы его обнаружили, сказал, что залез на липу исключительно из уважения ко Льву Николаевичу, желая видеть великого писателя через окно в домашней обстановке. Он даже попросил, чтобы Лёвушка дал ему автограф или хотя бы волосок на память, – помнишь, Лёвушка?

Толстой кивнул:

– И вот, уличённый в недостойном поведении, Шипов был отослан обратно в Москву, а там, чтобы оправдаться, написал обширное лживое донесение о своих действиях, в котором утверждал, что в Ясной Поляне графом Толстым учреждена подпольная типография, где печатаются антиправительственные прокламации.

В жандармском отделении к донесению Шипова отнеслись со всей серьёзностью и снарядили специальную экспедицию к нам, в Ясную, для производства тщательнейшего обыска. Нас с Соней в то время не оказалось в имении, здесь были только моя тётка и сестра, но это жандармов не остановило: обыск продолжался два дня, – помимо Ясной были обысканы школы в Колпне и в Кривцове, и дома учителей.

Подпольную типографию искали так старательно, что взломали полы в конюшне, рыли ямы в саду в поисках подземного хода и даже закидывали невода в пруд, надеясь обнаружить спрятанный на дне шрифт, – видимо, такие подробности указал жандармам в своём донесении Шипов.

Все засмеялись, а Софья Андреевна подтвердила:

– Да, так и было. Вернувшись в Ясную, мы нашли здесь полный разгром.

– Ничего подозрительного жандармы не обнаружили; единственное, что могло привлечь их внимание, были несколько запрещённых в России книг и фотографические карточки Герцена и Огарева, подаренные мне в Лондоне, но всё это горничная Дуняша успела вынести в портфеле и спрятать в канаве, в которую жандармы, перерыв весь сад, не догадались заглянуть.

Это комическая сторона события, а безобразная заключается в том, – продолжал Толстой уже без улыбки, – что жандармами была прочитана вся моя переписка, найденная в доме, в том числе письма сугубо личного характера, а также мои дневники.

Публичное оскорбление, которое мне было нанесено, требовало такого же публичного удовлетворения, поэтому я обратился к главному виновнику творимых в России безобразий – к царю. Я написал ему письмо с подробным изложением произошедшего, в частности, привел слова жандарма, сказанные моей сестре, что он действует по высочайшему повелению, и что «каждый день мы можем снова приехать». Я написал царю, что считаю недостойным уверять его в незаслуженности нанесённого мне оскорбления. Все моё прошедшее, мои связи, моя открытая для всех деятельность могли бы доказать каждому интересующемуся мною, что я не мог быть заговорщиком, составителем прокламаций, убийцей или поджигателем.

Ответа от царя я не получил: мне было объявлено через тульского губернатора, что обыск в Ясной Поляне был вызван разными неблагоприятными сведениями и что «Его Величеству благоугодно, чтобы принятая мера не имела собственно для графа Толстого никаких последствий».

К этому объявлению князь Долгоруков нашёл нужным прибавить, что если бы граф Толстой во время пребывания жандармов в Ясной Поляне, находился сам лично, то, вероятно, убедился бы, что штаб-офицеры корпуса жандармов, при всей затруднительности возлагаемых на них поручений, стараются исполнить оные с тою осмотрительностью, которая должна составлять непременное условие их звания.

За столом снова засмеялись, но Толстой, покраснев от негодования, повысил голос:

– Я решил уехать, громко заявив, что продаю именья, чтобы покинуть Россию, где нельзя знать минутой вперед, что меня, и сестру, и мать не скуют и не высекут! Мне советовали ехать к Герцену, чтобы действовать совместно с ним, – но к Герцену я не поехал, он сам по себе, я сам по себе.

Я остался в России, и с тех пор вот уже почти пятьдесят лет состою под непрерывным полицейским надзором, – да разве я один?! У нас четыреста тысяч человек состоят под надзором.

А в отношении меня обличённые властью, негодяи в мундирах и светском платье продолжают принимать подлые и низкие меры: сначала они выслали за границу одного моего секретаря и ученика, Черткова, теперь взялись за другого – забрали Гусева. Что же, завтра же я напишу об этом во все газеты, напишу всем порядочным людям, кого я знаю, – ни одна мерзость, творимая в России, не должна остаться безнаказанной!

* * *

Толстой так разволновался, что не мог больше говорить; он задыхался, руки его дрожали. Все, кто сидел за столом, боялись на него смотреть.

– Не случился бы опять приступ, упаси Господи! – испуганно прошептала Софья Андреевна. Услышав её, Александра Львовна пошла к роялю и, усевшись за клавиши, стала играть 20-й ноктюрн Шопена. Это была одна из любимых мелодий Толстого, он предпочитал Шопена всем композиторам и говорил, что Шопен в музыке то же, что Пушкин в поэзии.

Толстой слушал, согнувшись над столом и опустив глаза. Когда прозвучал последний аккорд, он вздохнул лёгко и глубоко и тихо проговорил:

– Какая сила – музыка. Она ложь, выдумка, потому что в действительности, вот сейчас, нет того возвышенного и светлого, что есть в ней. Но она заставляет нас верить в то, что это возможно, и хоть на короткое время делает нашу жизнь лучше… Спасибо, Саша, за удовольствие, которое ты всем нам доставила, и за твою доброту.

– Лёвушка, может быть, не надо лишний раз раздражать власть? Я имею в виду твоё письмо об аресте Гусева, – спросила Софья Андреевна.

– Я уже говорил тебе, Соня, что до последнего вздоха не откажусь от своих мыслей и права их высказывать, – возразил Толстой. – Мне нечего к этому прибавить.

– Я хотела сказать, что когда в России такая обстановка, твоё письмо может произвести неблагоприятное впечатление, – пояснила Софья Андреевна, обидевшись на его резкость.

– Именно потому, что в России такая обстановка, я должен высказаться, – ответил Толстой.

– А что за обстановка в России? – саркастически спросил Андрей Львович, один из младших сыновей, тоже присутствовавший тут.

19. Л.Н. Толстой, фото 1909 года.

Толстой живо обернулся к нему. Он не любил этого своего сына, – прежде всего, не любил за то, что тот развёлся со своей женой, оставив её с двумя детьми, и женился на другой женщине, которая развелась ради этого брака, тоже имея детей. Кроме того, Андрей Львович был убеждённым монархистом и православным верующим, исполняющим церковные обряды, не испытывал никакой тяги к народу, бездумно тратил деньги на свои удовольствия и ни в чём не менял своего поведения – всё это также вызывало неприязнь Толстого к сыну.

– А как вы полагаете, что за обстановка в России? – подчеркнуто обращаясь к нему на «вы», поинтересовался Толстой.

– Я полагаю, что обстановка, слава Богу, неплохая, – отозвался Андрей Львович, снисходительно улыбаясь. – Волнения улеглись, разрушительная волна революции разбилась о прочное здание российской государственности. Повсюду наблюдается подъём патриотизма, народ поддерживает государя, вера в которого сильна, как никогда. Столыпин твёрдой рукой помогает государю в управлении, проводя в то же время необходимые преобразования. Ещё несколько лет порядка, и Россия удивит весь мир своими достижениями.

– Вы так полагаете? – переспросил Толстой, сделав упор на «так».

– Да, я так полагаю, – самоуверенно сказал Андрей Львович.

Взгляд Толстого вдруг стал острым и беспощадным.

– А я полагаю, – ледяным тоном, от которого все застыли, начал говорить Толстой, – что одни слепцы или безумцы не видят того, что Россия идёт к пропасти. Разве вы можете верить в то, что, не удовлетворяя определённым требованиям всего русского народа, требованиям самой первобытной справедливости, напротив того, раздражая народ, вы можете успокоить страну убийствами, тюрьмами, ссылками? Вы не можете не знать, что, поступая так, вы не только не излечиваете болезнь, а только усиливаете её, загоняя её внутрь.

А ваш Столыпин своим рождением, воспитанием, средой доведен до той тупости, которую он проявлял и проявляет в своих поступках, и которые во всём поддерживает царь. Эти два человека – главные виновники совершающихся злодейств и развращения народа, они сознательно делают то, что делают, и именно эти два человека больше каких-нибудь других нуждаются в обличении. А вы, все кто поддерживает их, опомнитесь, подумайте о себе, о своей душе.

– Но я… – хотел возразить Андрей Львович, но Толстой, не дав ему сказать, продолжал: – Неужели вам, выглянувшим на один короткий миг на свет божий – ведь смерть, если вас и не убьют, вот она всегда у всех нас за плечами, – неужели ваше призвание в жизни может быть только в том, чтобы убивать, мучить людей, самим дрожать от страха и лгать перед собой, перед людьми и перед Богом, что вы делаете всё это по обязанности для какой-то выдуманной несуществующей цели, выдуманной именно для вас, именно для того, чтобы можно было, будучи злодеем, считать себя подвижником выдуманной России!

– Но мы… – побледнев, снова хотел возразить Андрей Львович, но Толстой по-прежнему не давая ему говорить, продолжал: – Теперешнее правительство держится ведь только на том, что общество, над которым оно властвует, состоит из нравственно слабых людей, из которых одни, руководимые честолюбием, корыстью, гордостью, не стесняясь совестью, всеми средствами стараются захватить и удержать власть, а другие из страха, тоже корысти, тщеславия или вследствие одурения помогают первым и подчиняются. До тех пор пока люди будут неспособны устоять против соблазнов страха, одурения, корысти, честолюбия, тщеславия, которые порабощают одних и развращают других, они всегда сложатся в общество насилующих, обманывающих и насилуемых и обманываемых!

И не верьте тому, что, встречая царя в Москве или в других городах, толпы народа бегут за ним с криком «ура!». Часто эти люди, которых вы принимаете за выразителей народной любви к царю, суть не что иное, как полицией подстроенная толпа, долженствующая изображать преданный власти народ, как это было, например, с Александром Вторым в Харькове, когда собор был полон ликующего народа, но весь народ состоял из переодетых агентов сыскной полиции.

Ещё хуже, ещё отвратительнее то чувство, которое вы называете патриотизмом, потому что патриотизм есть рабство.

– Патриотизм?! – с ужасом воскликнул Андрей Львович.

– Да, патриотизм! – твёрдо сказал Толстой. – Я не устану повторять, что чувство превосходства своей страны есть чувство грубое, вредное, стыдное и дурное, а главное – безнравственное. Исключительная любовь к своей стране и необходимость жертвовать во имя неё своим спокойствием, имуществом и даже жизнью должны быть отвергнуты для торжества высшей идеи братства людей, которая всё более и более входя в сознание, получает разнообразные осуществления. И если бы не мешали этой идее власть имущие, которые могут удерживать свое выгодное в сравнении с народом положение только благодаря чувству превосходства своей страны над другими странами, внушаемому этому же самому народу, – высшая идея давно одержала бы верх.

Именно власть имущие у нас в России, как, впрочем, и во многих других странах, не дают развиться этой высшей идее и прикрывают фиговым листком патриотизма своё безобразие. Посмотрите на чудовищ нашей истории – от жестокого насильника Ивана Грозного до изверга Петра Первого, от развратной и лживой Екатерины Второй до жалкого, слабого, глупого Николая Второго – и вы увидите, что все они прикрывались патриотизмом.

Мне стыдно теперь, что когда-то, в «Войне и мире» я писал о благотворности той любви к стране и государству, которая воспринималась мною как естественное, хотя и не требующее открытого выражения чувство. Нет, история держится не на любви к стране и государству, – вся история есть история борьбы одной власти против другой, как в России, так и во всех других государствах.

– Прямо по Марксу, – язвительно заметил покрывшийся красными пятнами Андрей Львович.

– А что же, он не так уж неправ, может быть, – ответил Толстой. – Во всяком случае, революционеры – не бандиты, не шайка разбойников, а люди, которые ненавидят существующий порядок вещей, и который есть за что ненавидеть. Я писал об этом отцу нынешнего царя, Александру Третьему, прося помиловать Софью Перовскую и её товарищей, но и на это письмо ответа не получил.

Андрей Львович ничего не решился возразить. Толстой подождал немного, не скажет ли ещё кто-нибудь что-то, но все молчали; тогда он поднялся из-за стола, поклонился всем присутствующим и ушёл в свой кабинет. Софья Андреевна сказала Александре Львовне:

– Сашенька, побудь за хозяйку! – и пошла за ним.

* * *

В кабинете Толстой зажёг свечу, он любил писать при свечах, взял лист бумаги, ручку и пододвинул чернильницу. «Заявление об аресте Николая Гусева» – сделал он заголовок, но тут вошла Софья Андреевна.

– Прости, Лёвушка, я тебе потревожу ненадолго, – сказала она. – Можно мне с тобой поговорить?

Толстой вздохнул и отложил ручку:

– Я слушаю тебя, Соня.

– Мне вспомнился твой юбилей в прошлом году, – с улыбкой начала Софья Андреевна. – Сколько было поздравлений! В один только этот день пришли шестьсот телеграмм и почти сто писем, а за неделю мы получили несколько сот писем и две тысячи телеграмм, подписанных пятьюдесятью тысячами человек! Помнишь письмо от тульских телеграфистов, где они писали, что двадцать восьмого августа провели бессонную ночь за беспрерывным приемом телеграфной корреспонденции, в которой выразилась, как они сказали, вся любовь народа к великому писателю.

Художники из «Московского общества любителей художеств» подарили альбом с их произведениями, лучшие писатели прислали тебе в дар свои книги, журналы посвятили твоему юбилею специальные поздравительные выпуски.

А самовар от официантов петербургского театра-сада «Фарс» и сопроводительное письмо к нему, в котором они писали, что ты помог им «из «человеков» стать людьми»! А двадцать один фунт хлеба от пекаря, а сто кос от владельца железоделательной мастерской, – всё это ты раздал крестьянам, и как они были довольны, и как ты был доволен, что довольны они! Ты помнишь, Лёвушка?

– Я помню, Соня, – ответил Толстой, терпеливо слушая её.

– Были письма и от людей, близких ко двору, – продолжала Софья Андреевна. – Великий князь Николай Михайлович прислал поздравительный адрес. Ты знаешь, Николай Михайлович очень уважает тебя: когда он был у нас, рассказывал, что при дворе составилась целая «толстовская партия». Её возглавляет мать Черткова, Елизавета Ивановна, а она близка с вдовствующей императрицей Марией Фёдоровной. В личном разговоре Николай Михайлович прямо заявил мне, что они не дадут в обиду Толстого, великого писателя земли русской.

– Если ты думаешь, что мне лестно такое отношение ко мне власть имущих, ты ошибаешься, Соня, – сказал Толстой спокойно, но не глядя на неё. – В своё время я предлагал Николаю Михайловичу порвать всяческие отношения между нами, потому что один из нас – родственник царя, а другой – человек, осуждающий существующую власть, и поэтому в этих отношениях есть что-то ненатуральное. Я благодарен великому князю за то, что он передавал мои письма Николаю Второму, – впрочем, следствием их явилось лишь переданное мне мнение царя, что он отнёсся к моим письмам благосклонно и обещал никому их не показывать.

Мне иногда становится по-христиански жаль этого человека, я имею в виду царя, настолько он слаб, безволен и подвержен чужому влиянию, но потом я вспоминаю, что он царь, что он стоит на вершине власти, а значит, ответственен за всё зло, совершаемое в России этой властью, – и я перестаю его жалеть…

Ты говоришь, что представители имущих классов хорошо ко мне относятся, а мне отвратительно это их хорошее ко мне отношение, потому что представители имущих классов – самые последние в нравственном отношении, самые худшие и пропащие люди. Ослеплённые гордыней, тщеславием, богатством, они сами готовят себе погибель.

Я, право, уйду, коли еще поживу, в монастырь, – не Богу молиться, это не нужно, по-моему, – а чтобы не видать всю мерзость житейского разврата так называемого высшего класса – напыщенного, самодовольного, в эполетах и кринолинах.

– Вот ты о них так отзываешься, а мне намекали, что даже отлучение от церкви может быть снято с тебя, – заторопилась Софья Андреевна, боясь, что он её не дослушает. – Николай Михайлович говорил, что многие при дворе не разделяют мнение Синода.

– То есть постановление о моём отлучении? – переспросил Толстой каким-то особенным, глухим голосом, и Софья Андреевна пожалела, что затронула эту болезненную тему.

– Но это я так, к слову, – попыталась она остановить разговор, но было поздно. Толстой повернулся к ней и, не отводя уже глаз, стал говорить резко и отчётливо:

– Постановление Синода о моём отлучении умышленно двусмысленно, произвольно, неосновательно, неправдиво и, кроме того, содержит в себе клевету и подстрекательство к бурным чувствам и поступкам. Оно вызвало, как и должно было ожидать, в людях непросвещённых и нерассуждающих озлобление и ненависть ко мне, доходящие до угроз убийства в получаемых мною письмах.

Ты забыла, как я пришёл к отрицанию церкви? – посмотрел он на Софью Андреевну. – Я напомню тебе – то, что я отрёкся от церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо. Я отрёкся от неё не потому, что я восстал на Господа, а напротив, только потому, что всеми силами души желал служить ему. В молодости в единении с православной церковью я нашел спасенье от отчаяния: я был твёрдо убеждён, что в учении этом единая истина, но многие и многие проявления этого учения, противные тем основным понятиям, которые я имел о Боге и о его законе, заставили меня обратиться к изучению самого учения.

Я не предполагал ещё, чтобы учение было ложное; я боялся предполагать это, ибо одна ложь в этом учении разрушала всё учение. И я стал изучать книги, излагающие православное вероучение. Я прочёл и изучил эти книги, и вот то чувство, которое я вынес из этого изучения: если бы во мне была только та самая вера, о которой говорится в богословии («научены верить»), я бы, прочтя эти книги, не только стал бы безбожником, но сделался бы злейшим врагом всякой веры, потому что я нашёл в этом учении не только бессмысленность, но сознательную ложь людей, избравших веру средством для достижения своих целей. Я понял, отчего это учение там, где оно преподается, – в семинариях – производит безбожников.

Истинное учение Христа неизвестно большинству и заменилось вполне тем странным церковным учением с папами, митрополитами, таинствами, иконами, оправданиями верою и тому подобное, которое с истинным христианским учением почти ничего не имеет общего, кроме имени «православная церковь».

Я теперь с этим словом не могу уже соединить никакого другого понятия, как несколько нестриженных людей, очень самоуверенных, заблудших и малообразованных, в шелку и бархате, с панагиями бриллиантовыми, называемых архиереями и митрополитами, и тысячи других нестриженных людей, находящихся в самой дикой, рабской покорности у этих десятков, занятых тем, чтобы под видом совершения каких-то таинств обманывать и обирать народ.

Как же я могу верить этой церкви, когда на глубочайшие вопросы о своей душе она отвечает жалкими обманами и нелепостями и еще утверждает, что я не должен сметь руководиться ничем иным, как только ее указаниями. Цвет панталон я могу выбрать, жену могу выбрать, дом построить по моему вкусу, но остальное, то самое, в чём я чувствую себя человеком, во всём том я должен спроситься у них – у этих праздных и обманывающих и невежественных людей.

Велят они, чтобы на молитве дьякон половину времени кричал многая лета правоверной, благочестивой блуднице Екатерине Второй или благочестивейшему разбойнику, убийце Петру, который кощунствовал на Евангелии, и я должен молиться об этом. Велят они проклясть, и пережечь, и перевешать моих братьев, и я должен за ними кричать анафема; велят эти люди моих братьев считать проклятыми, и я кричи анафема.

Но нет, говорю я им, учение о церкви учительской есть учение чисто враждебное христианству, а название православная вера значит не что иное, как вера, соединенная с властью, т. е. государственная вера и потому ложная!

Истинная вера не может быть там, где она явно насилующая, – не в государственной вере: здесь церковь есть название обмана, посредством которого одни люди хотят властвовать над другими. И другой нет и не может быть церкви – вера не может себя навязывать и не может быть принимаема ради чего-нибудь: насилия, обмана или выгоды; а потому это не вера, а обман веры!

* * *

Он всё более и более волновался, пока говорил всё это, и голос его в конце концов пресёкся. Как и давеча за столом, он задыхался, и руки его дрожали. Софья Андреевна, ругая себя за то, что невовремя начала этот разговор, хотела пойти за мокрой повязкой на лоб, которую она всегда клала Толстому, когда был возможен приступ падучей, но Толстой замахал рукой, показывая, что справится.

Отдышавшись, он сидел несколько минут молча и неподвижно; молчала и Софья Андреевна. Было слышно, как в доме часы пробили полночь.

– Подумал бы ты о нас, обо мне – сказала Софья Андреевна горько и безнадёжно. – Я прожила с тобою целую жизнь, я родила тебе тринадцать детей. Когда-то ты любил меня, жить без меня не мог, чуть не покончил с собой.

– Всё это было, Соня, – ответил Толстой отрешённо. – Было и прошло. У каждого из нас своё предназначение в жизни: ты, например, хотела бы родить сто пятьдесят детей и чтобы они навсегда оставались маленькими, а мне суждено писать и тревожить своими мыслями ещё не совсем погибших людей. А если за мои мысли власть захочет посадить меня в тюрьму, я буду только рад этому: в России, в которой мы теперь живём, для меня не было бы ничего лучшего, чем оказаться именно в тюрьме – в вонючей, холодной и голодной тюрьме.

– Боже мой, что ты говоришь, – покачала головой Софья Андреевна. – Что ты говоришь!

– То что думаю, – ответил Толстой.

Софья Андреевна вздохнула, поправила причёску и сказала:

– Я пойду, – все уже, наверное, спать разошлись, надо помочь Саше убрать со стола. Ты ещё поработаешь?

– Я ещё поработаю, – кивнул Толстой.

– Что же, спокойной ночи, Лёвушка, – Софья Андреевна хотела поцеловать его в голову, но не решилась.

– И тебе спокойной ночи, Соня, – ответил он и, дождавшись, когда за ней закроется дверь, продолжил писать: «Вчера в 10 часов вечера подъехали к нашему дому несколько человек в мундирах и потребовали к себе помощника в моих занятиях, Николая Николаевича Гусева…»

Укладка ценных вещей в доме Нарышкиных осенью 1917 года

– Как я устала, – видит Бог, как я устала! Всё на мне, всё! – никто не поможет! За что Господь так наказал меня? Чем я так провинилась?! – восклицала Феодора Павловна Нарышкина, всплёскивая руками и прикладывая платок к глазам. Несмотря на то, что грузинский род князей Орбелиани, к которому она принадлежала, давно обрусел, в речи Феодоры Павловны отчётливо слышался грузинский акцент. – За что Бог карает меня?! – продолжала она. – Мужа взял, дочь взял, а теперь надо уезжать из родного дома – куда поедем, зачем поедем? – она заплакала.

– Не надо отчаиваться, maman: если мы не можем ничего изменить, будем покорны своей судьбе и в этой покорности найдём утешение. Мы не станем роптать, – возблагодарим судьбу, даже если она зла к нам, – печально сказал Наталья, её приёмная дочь.

– Ах, Наташа, не понимаю, что ты говоришь! Откуда ты это взяла, из каких книг? – возразила Феодора Павловна. – За что благодарить? Муж умер ещё не старым, а этой весной умерла Ирочка, бедная моя, Царство ей Небесное! – и вот, сейчас мы должны бежать в чужие края! Нет, мы прокляты Богом, наша семья проклята! – Феодора Павловна заплакала больше прежнего.

Наталья обняла её и стала целовать мокрые от слёз щёки:

– Не надо! Когда-нибудь и мы отдохнём. Помните, как у Чехова: «Мы отдохнём! Мы услышим ангелов, мы увидим всё небо в алмазах; мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, – и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка».

– Наташа, милая, одна ты моя радость! – Феодора Павловна спрятала лицо у неё на груди. – Светлая душа, доброе сердце…

Наплакавшись, она посмотрела на груду серебряных вещей, приготовленных к укладке в тайник, и сказала:

– Этой ночью мы должны закончить. Есть у нас ещё уксус? Без него серебро потемнеет… Где Серёжа?..

– Он скоро придёт, – ответила Наталья.

– Если бы не он, дай Бог ему здоровья, мы пропали бы, – сказала Феодора Павловна. – Хороший у тебя муж: хоть тебе повезло в браке.

– Да, повезло, – странно улыбнулась Наталья. – А вы разве не были счастливы с Василием Львовичем? – перевела она разговор на другую тему.

– Счастлива? Когда выходила за него, думала, счастливее меня нет никого. А потом… – она вздохнула. – Мужчина, что вольный ветер, – гуляет, где хочет. Мой муж не был скромником; много обид нанёс он мне, но я терпела. Четырёх детей родила я ему, но часто ли видела его ласку? И сыновья пошли в него: им нет дела до матери. Где они сейчас, когда нужна их помощь?

– Они придут, они обещали.

– Ай, обещали! – воскликнула Феодора Павловна. – Обещания лёгки, как лебяжье перо, но дом из них не построишь… А вот и Серёжа, единственный настоящий мужчина в семье!

– Я осмотрел весь дом, больше ничего ценного не осталось. Сейчас уложим всё это, и конец! Уксус и газеты я принёс, – деловито сказал он. – Вы позволите, maman, я положу в тайник кое-какие свои вещи? – он показал небольшой деревянный ларец. – Тут мои ордена, бумаги, и всякая мелочь, которая в дороге может затеряться, а выбрасывать жалко.

– Ради Бога, Серёжа, зачем спрашиваешь? Клади, что хочешь, места хватит, – отвечала Феодора Павловна.

– Да, Василий Львович умно всё устроил, – Сергей бросил взгляд на тайник. – Что же, взялись? Я буду складывать.

– Уксусом не забудь протирать, без него серебро потемнеет, – напомнила Феодора Павловна.

– Конечно, но полагаю, мы вернёмся домой раньше, чем оно успеет потемнеть, – загадочно сказал Сергей.

– Раньше? – обрадовалась Феодора Павловна. – Почему ты так говоришь?

– Смута не может продолжаться долго; всё вернётся на круги своя, – уверенно проговорил Сергей. – Быдло остаётся быдлом даже с богатством и властью; с богатством и властью оно, пожалуй, ещё более омерзительно. Может ли быдло управлять государством? Нет! Оно загадит его, превратит в Авгиевы конюшни, так что нужен будет новый Геракл, чтобы их очистить. У нас есть такой Геракл – генерал Корнилов. Да, он потерпел неудачу, потому что его предали те, кому он доверился: поход на Петроград провалился. Но Корнилов не смирится, его не удержат в тюрьме, – а кроме него у нас есть много других достойных офицеров. Мы уничтожим гидру революции, мы отрубим её головы, а быдло загоним в хлев, где оно должно находиться и где ему самому спокойнее. Год, от силы – два, и Россия освободится от господ-революционеров!

– Дай Бог, дай Бог! – перекрестилась Феодора Павловна.

– Но это означает гражданскую войну? – спросила Наталья.

– Она уже идёт, – неужели ты не видишь, ma chеrie? Или твоё всепрощенчество делает тебя слепой? – зло усмехнулся Сергей. – В России всепрощенчество – вещь немыслимая, и даже граф Толстой, призывая к нему, сам не очень-то следовал своему учению: «не могу молчать», видишь ли, дерзкие письма государю писал, Столыпина ругал. А Столыпин был прав – сначала виселицы, потом реформы. В крайнем случае, всё вместе, как Пётр Великий делал. Вот такой язык Россия понимает, и только так её можно удержать в узде и направить к чему-то новому и лучшему.

– Можно ли направить к лучшему через виселицы? – возразила Наталья. Он недобро посмотрел на неё и хотел ещё что-то сказать, но его перебила Феодора Павловна:

20. Дом Нарышкиных в Петербурге на Сергиевской улице (ныне улица Чайковского).

– Ах, это ужасно! Ужасно, ужасно, ужасно! Какие все стали озлобленные, жестокие, – клянусь Богом, никогда такого не было! Вчера пошла на базар, – сама пошла, прислуга разбежалась, некому сходить; вы подумайте, женщина из славного рода Орбелиани, вышедшая замуж за мужчину из славного рода Нарышкиных, сама ходит на базар! – так меня по дороге три раза обругали ни за что, ни про что. А когда подходила к дому, какой-то человек хотел отнять мою сумку, – славу Богу, он был пьян и не мог стоять на ногах: упал, когда я его оттолкнула.

– Вот он, народ-богоносец, воспетый тем же Толстым, да господином Достоевским в придачу! – зло хохотнул Сергей. – Нет, за узду его, да в стойло, – иначе он такого натворит, век не расхлебаем… Что, опять не согласна? – взглянул он на жену.

– Не согласна, – ответила она, выдержав его взгляд

– Ну и ладно, оставайся при своём мнении, – сдерживая себя, глухо проговорил Сергей. – Что же, заворачивайте вещи, а не то всю ночь провозимся. Керосинку поставьте поближе…

* * *

– Какие вещи, какая посуда! – сказал Лев Васильевич, старший сын Феодоры Павловны, мужчина лет сорока, войдя в кладовую. От него сильно пахло коньяком, широкое лицо было красным. – Шедевры столового искусства, работа лучших ювелиров. Какие имена: Овчинников, Хлебников, братья Грачевы, Кейбель, – поставщики двора его императорского величества!.. А с этим осторожнее, господин поручик, – сам Фаберже делал!

– Вы бы лучше помогли, – недовольно сказал Сергей.

– Непременно, за этим и пришёл: «На зов явился я!» – ответил Лев Васильевич. – Добрый вечер, господин поручик; добрый вечер и вам, maman. А, Наташа, божий человечек, и ты здесь! Ну, конечно, где же тебе быть, как ни там, где нужны помощь и утешение; дай я тебя поцелую по-братски!

– Лев Васильевич, вы загораживаете свет, нам ничего не видно, – сказала она, отстраняясь от поцелуя.

– Mille pardons! Как у вас, однако, тут темно и тесно…Ну-с, что прикажете делать? – слегка покачнулся Лев Васильевич.

– Смочи холстину уксусом и переложи ею приборы. Тебе полезно будет уксусом подышать, голову в порядок привести, – выразительно посмотрела на него Феодора Павловна.

– «Ах, право, что за чертовщина, коль выпьет лишнее мужчина!» Классика, maman, общепризнанное произведение, – весело произнёс Лев Васильевич.

– Вы неправильно цитируете, – возразил Сергей. – Начало от себя добавили.

– Ну, вы учёный человек, как-никак училище правоведения закончили, вам виднее, – легко согласился Лев Васильевич. – Правда, в том же произведении сказано: «Ученье – вот чума, учёность – вот причина, что нынче пуще, чем когда, безумных развелось людей, и дел, и мнений». Это я правильно цитирую, господин поручик?

– Вы на что намекаете? – насторожился Сергей.

– А я не намекаю, я прямо говорю, что Россию погубили умники, – с вызовом сказал Лев Васильевич. – Начитались западной литературы и захотели всё изменить на западный лад. А нам Запад не указ, у нас свои порядки, – исконные, вечные; мы унаследовали их от святой Руси и великой Византии. Что может нам принести Запад? Ничего, кроме вреда!

– Но вы не в косоворотке ходите, в Париж с удовольствием ездили, – заметил Сергей. – В Ницце и Лозанне тоже немало пожили, да и свои деньги в Европе храните.

– Ну так что? Главное, что я душой – настоящий русский человек. А какую одёжку надевать или где жить, – это пустяки, – возразил Лев Васильевич. – Может быть, я больше русский, чем какой-нибудь рязанский мужик, ибо он в Париже не бывал, европейских искушений не видывал, а я был, да не поддался, сохранил свою русскую душу. А вы всё на деньги меряете: твои деньги, мол, на Западе, так и сам ты западный. Нет-с, молодой человек, русскую душу деньгами не измерить – она, голубушка, плюёт на них с космических высот, ибо масштаб имеет вселенский!.. Что ты морщишься, Наталья? Не нравятся мои рассуждения?

– Это я от уксуса, Лев Васильевич, не обращайте внимания, – ответила она.

– То-то же – от уксуса! Потому как возразить мне нечего, русский человек всех превзойдёт, – довольно проговорил Лев Васильевич.

– Женились вы, однако, по расчёту: взяли жену старше себя, разведённую, да ещё с ребёнком, – не удержался Сергей. – Как же – принцесса Ольденбургская, княгиня Юрьевская! Первый муж – внебрачный сын самого императора Александра Второго; хорошая партия, чёрт возьми!

– Ах, Серёжа, зачем ты так? – укоризненно сказала Феодора Павловна. – Сашенька чудесная женщина, дай Бог ей здоровья.

– Вы, господин поручик, забываетесь, – густо побагровел Лев Васильевич. – Эдак и я могу сказать, что вы вошли в наш дом по расчету и вовсе не любите Наталью.

– Лёвушка, что ты?! Разве можно? – всплеснула руками Феодора Павловна. – Извинись сейчас же, а ты, Наташа, не бери в голову, это он всё выдумал.

– Что я – мальчишка, извиняться перед ним, пусть сам извиняется, – буркнул Лев Васильевич. – Он первым начал.

– Серёжа, извинись немедленно! – приказала Феодора Павловна. – И скажи Наташе, что ты её любишь.

– Простите, maman; простите и вы, Лев Васильевич, я погорячился, – слегка поклонился ему Сергей. – Наташа, не сомневайся, ты дорога мне.

– В этом я не сомневаюсь, – продолжая заворачивать вещи, ответила она.

– Вот и хорошо! Когда мир в семье, сердце радуется, – пусть Господь отведёт от нас несчастья! – сказала Феодора Павловна. – Бери холстину, Лёвушка, смачивай уксусом.

– Я, всё-таки, закончу свои рассуждения, господин поручик, – упрямо проговорил Лев Васильевич.

– Сделайте одолжение, – пожал плечами Сергей.

– Чем сильна наша матушка-Россия? Всем, чем она отличается от Запада. Всё, что у нас своё, даёт нам силу, а что чужое – отбирает её, – сказал Лев Васильевич. – Я говорю, конечно, не о внешних признаках, таких, как одежда и всяких штучках, делающих жизнь более комфортной, а о глубинной сущности русской жизни. Возьмите западного человека: у него в крови сидит понятие о собственном достоинстве, – он, каналья, требует уважать права личности, он не может жить без демократических свобод, ему, подлецу, подавай «Декларацию прав человека и гражданина». А наши, русские, на это плевать хотели, – да-с, плевать, чего вы морщитесь? – наш народ готов отречься от своей воли, стерпеть любые обиды, хоть в морду ему бей; он готов забыть о себе, презреть себя, унизить, растоптать, если угодно, – и это возносит его превыше всех прочих народов на земле!

Западные люди в своей необузданной гордыне не способны понять, что в этом-то самоотречении и есть великая сила, ибо, добиваясь прав личности, они перестают быть единым народом, распадаются, так сказать, на атомы, о которых поведала нам современная наука, и которые есть частицы неустойчивые. Наш же народ, отрекаясь от личных свобод и презирая права индивидуума, сохраняет нерушимую целостность, он незыблем и твёрд. Для полной устойчивости ему нужно только одно – власть, такая же несокрушимая, не подверженная колебаниям и далёкая от западной губительной свободы, как он сам. Когда есть такая власть, народ счастлив и процветает; когда нет – он теряется и мечется, как стадо, оставшееся без пастыря.

– Я об этом и говорю: быдло вырвалось из стойла, быдло нужно вернуть в стойло, – вставил Сергей.

– Нет-с, милостивый государь, наш народ не быдло! – возмутился Лев Васильевич. – Ибо быдло есть неразумная скотина, а народ принимает на себя ярмо осознанно и добровольно. Он жертвует собою во имя России и тем подобен святым великомученикам, отрекающимся от себя и губящим себя во имя высшей идеи, во имя грядущего Царствия Небесного. Потому-то русский народ свят и у него особое предназначение в этом мире.

– Ай, Лёвушка, как славно ты сказал! Дай я тебя поцелую! – растрогалась Феодора Павловна.

Лев Васильевич подставил лоб для поцелуя, а Сергей, не удержавшись, ехидно спросил:

– Для чего же ваш святой народ восстал против царя, где было хваленное русское смирение? Всё полетело вверх тормашками, всё идет к черту; это, что, самоотречение такое?

– Да разве это народ восстал против царя? – возразил Лев Васильевич. – Это английские агенты и немецкие шпионы нагадили. Англия вечно нам гадит, а немцы, известное дело, земли наши хотят отнять – Drang nach Osten – ещё со времен благоверного князя Александра Невского. Англичане при дворе интриговали, а немецкие шпионы народ с толку сбили.

– Весь народ? Сто семьдесят миллионов человек? – не сдавался Сергей.

– В этом оборотная сторона смирения и самоотречения, – ничуть не смутился Лев Васильевич. – Когда народ готов отдаться пастырю, – отдаться так, как отдаётся женщина своему любимому, готовая стерпеть от него всё, даже боль и насилие – всегда может найтись проходимец, который воспользуется этой жертвенной любовью. Что поделаешь, – такова диалектика жизни, господин учёный правовед. Впрочем, я не снимаю ответственности с государя: Николай Александрович должен был вести себя твёрже и не позволять всяким там либералам править бал в стране.

– Что ты, Лёвушка! Можно ли так отзываться о царе? – замахала руками Феодора Павловна. – К тому же, он теперь в изгнании, несчастный, и семья его страдает. Что с ними будет, одну Богу известно.

– Нет-с, позвольте, я от своих слов не откажусь, – упрямо возразил Лев Васильевич. – Я монархист до мозга костей, для меня монархия это vim vitae, без которой и жизни нет, – так что я имею право высказаться. Разве Николай Александрович был настоящим царём? Ему бы в старые времена жить помещиком где-нибудь в Тамбовской или Пензенской губернии, стрелять ворон и бродячих собак, вывозить дочерей на танцы к соседям и пить водку тайком от жены, которой он побаивался и не в силах был ослушаться. А он оказался на царствовании в такое беспокойное время; ему следовало отречься ещё десять лет назад в пользу Николая Николаевича, тогда всё было бы по-другому.

– Это вы о дяде государя говорите? Но в четырнадцатом году он плохо справился с командованием армией, – сказал Сергей.

– Против него интриговали всё те же англичане: они сделали так, что нас преследовали неудачи в войне, – насупившись, ответил Лев Васильевич. – Но Николай Николаевич ни в коем случае не допустил бы революции, а нынче вот что мы имеем… Эх, государь, государь, – Россию погубил, и себя погубил!..

– Это верно, – внезапно согласился Сергей. – Наши офицеры тоже так считают.

– А всё-таки мне его жаль, – упрямо сказала Феодора Павловна. – Я буду за него молиться.

– А ты что молчишь, скромница? – спросил Лев Васильевич, обратившись к Наталье. – Ты будешь молиться за государя Николая Александровича?

– Да, буду, но мне его не жаль, – ответила она. – Мне больше жаль тех людей, которых он погубил, и тех, которые ещё погибнут из-за него.

– Ай да смиренница! – засмеялся Лев Васильевич. – Ну дай же я тебя поцелую! От всего сердца, от души!

– Лев Васильевич, нам ещё много вещей укладывать, – возразила она, снова отстранившись от него.

– Лёва, веди себя прилично, – вмешалась Феодора Павловна. – Смачивай уксусом холстину, смачивай!..

* * *

На некоторое время в кладовой установилась тишина, нарушаемая лишь глухим стуком укладываемой посуды да тяжёлыми вздохами Феодоры Павловны. Потом послышались быстрые шаги, и в кладовую вошёл Кирилл Васильевич, средний сын Феодоры Павловны. Несмотря на то, что он был моложе Льва Васильевича, его волосы были сильно тронуты сединой, а на лбу пролегли глубокие морщины.

– Заканчиваете? – спросил он с порога. – До утра не так много времени осталось.

– Если бы ты нам помог, мы бы справились быстрее, – сказала Феодора Павловна.

– За этим я пришёл; говорите, что делать, – коротко ответил Кирилл Васильевич.

– Лёвушка смачивает холстину уксусом, мы с Наташей заворачиваем вещи, Серёжа складывает, а ты готовь нам холстину и газеты, – сказала Феодора Павловна. – Успеем до утра, не беспокойся.

– Надеюсь, – кивнул Кирилл Васильевич.

Опять наступила тишина, но Лев Васильевич всё время поглядывал на брата, будто ожидая, что он заговорит. Действительно, Кирилл Васильевич сначала бормотал что-то про себя, а потом не выдержал и сказал вслух:

– Трудно представить себе больший идиотизм! Угораздило нас родиться в этой стране.

– Ты о чём, Кирюша? – не поняла его Феодора Павловна.

– Да уж, поясните любезный братец, – ухмыльнулся Лев Васильевич.

– Что здесь пояснять? Разве непонятно? – раздражённо отозвался Кирилл Васильевич. – Россия вечно шла по особому пути, который на поверку оказывался кривым, извилистым и трудно проходимым, в то время как рядом пролегала прямая торная дорога. Но Россия, словно пьяница в ночи, блуждала бог весть где, падая, спотыкаясь и набивая себе синяки. Ей больше нравилось ползать в грязи, чем идти по чистой мостовой, и она ещё ставила себе в заслугу, что не похожа на других. Но теперь Россия окончательно сошла с ума: посмотрите, что делается кругом, разве это не безумие?

– Так и есть! – кивнул Сергей. – Вы удивительно верно изъясняетесь, Кирилл Васильевич.

– Нет, позвольте, меня ваши образы не впечатлили, – заспорил Лев Васильевич. – Сделайте одолжение, объяснитесь без литературщины.

– Пожалуйста. Мне кажется, я достаточно ясно выражаюсь, но если вам непонятно, я поясню свою мысль, – дёрнул головой Кирилл Васильевич. – С афинских и римских времён Европа тщательно, скрупулёзно, кровью и потом вырабатывала те политические, экономические, социальные и культурные установления, которые легли в основу европейской цивилизации и помогли ей занять главенствующее положение в мире. Страны, оказавшиеся в силу географических или исторических причин на окраине этой цивилизации, стремились приобщиться к ней, заимствовать её достижения и тем самым тоже получили возможность наилучшего развития. Одна лишь Россия отказалась следовать европейскому примеру; как точно подметил Чаадаев, мы добровольно выбрали изоляцию от Европы – мы взяли за образец тупиковый византийский вариант и тем обрекли себя на отсталость.

21. Василий Львович Нарышкин (1841–1906) с женой Тебро (Феодорой) Павловной, урожденной княжной Орбелиани, фото 1900-х годов.

Гибель Византии, с одной стороны, и процветание Европы – с другой, должны были бы доказать нам, что византийская модель ненадёжна, а европейская крепка, но нет, мы упорно цеплялись и продолжаем цепляться за гнилую византийщину, обильно разбавляя её дикой азиатчиной. Деспотизм власти, суеверие и ханжество церкви, ужасающее бесправие народа, сопровождающееся бескультурьем, низостью и пресмыкательством, которые, в свою очередь, вызывают приступы жестокости и насилия – вот какую Россию мы получили! А для того чтобы оправдать в своих глазах и глазах всего мира наше ужасающее положение, мы продолжаем твердить о своей исключительности, и это всё более и более принимает характер сумасшествия.

В результате, всякие попытки перейти на европейский путь развития неизменно заканчиваются провалом: даже Пётр Великий с его титанической волей сумел придать европейский вид только фасаду нашего здания, но, по сути, Россия осталась прежней, византийской и азиатской. Впрочем, это привычно и удобно власти, это привычно и удобно народу; о, да, мы готовы заимствовать у Европы кое-что, делающее нашу жизнь более удобной, мы можем даже восторгаться Европой, но перенять её опыт, упаси Господи! Нам лучше живётся в своей мерзости, и мы не хотим от неё отказаться.

– Ишь ты! – иронически воскликнул Лев Васильевич. – Как вам, однако, не нравится Россия!

– Такая, как сейчас, сильно не нравится, – отрезал Кирилл Васильевич. – И самое печальное, что пока она остаётся такой, с ней неизбежно будут случаться катастрофы. Это хорошо понимал Сергей Юльевич Витте: каков народ, такова и власть; какова власть, таков и народ. Сергей Юльевич хотел изменить и то, и другое, а в итоге получил ненависть и с той, и с другой стороны: не трогай, де, нас, мы хотим остаться такими, какие есть.

– Ваш тесть Витте у вас с языка не сходит, любезный братец, – заметил Лев Васильевич. – Чувствуется, что он был вашим кумиром, – или это его дочь так на вас влияет? Она ведь у него приёмная была, от третьей жены-еврейки? Евреи своего всегда добьются.

– Оставьте ваши антисемитские выходки! – крикнул Кирилл Васильевич. – Я знаю, что вы близки к черносотенцам, а у них во всём виноваты евреи! Слава богу, что ваши черносотенные союзы теперь запрещены в России – хоть одно цивилизованное решение у нас принято.

– То-то евреи полезли изо всех щелей, – ощерился Лев Васильевич.

Кирилл Васильевич побледнел и хотел что-то возразить, но его остановила Феодора Павловна:

– Лёвушка, что с тобой сегодня? Что ты на всех нападаешь? Оставь Верочку в покое: она прекрасная жена.

– На мою жену, значит, можно нападать, а мне слова не скажи? – возмутился Лев Васильевич. – А что я такого сказал? Вера и вправду еврейка, а еврейки, как известно, имеют большое влияние на своих мужей. Вспомните Библию: как Эсфирь уговорила своего мужа Артаксеркса перебить всех, кто выступал против евреев в его царстве. До сих пор в честь этого истребления есть еврейский праздник Пурим.

– Оставь это, говорю тебе! – уже не на шутку рассердилась Феодора Павловна. – Ну, что за наказание эти дети, совсем не хотят слушаться!

Наталья улыбнулась, бросив быстрый взгляд на обоих братьев, а Сергей перевёл разговор на другую тему:

– Кирилл Васильевич, по вашему мнению, почему случилась революция?

– Я отвечу, если меня не будут перебивать, – он кивнул в сторону Льва Васильевича.

– Упаси боже, любезный братец, – разве можно перебивать такого великого оратора, – сказал Лев Васильевич.

– Если вам угодно ёрничать, продолжайте, я не стану вам мешать, – возразил Кирилл Васильевич.

– Ах, виноват, mille pardons, никому сегодня не могу угодить, – Лев Васильевич шаркнул ногой.

– Может, вам не стоило налегать на коньяк? – бросил ему Кирилл Васильевич.

– Как вы не деликатны, а ещё бывший дипломат, – парировал Лев Васильевич.

– Это вас уже совсем не касается, – зло ответил Кирилл Васильевич.

– А какой он был до войны, помнишь? – шепнула Феодора Павловна на ухо Наталье. – Изящный, остроумный, весёлый и никогда не сердился; да и Лёвушка не пил столько… Господи, до чего мы дошли! – вздохнула она и сказала вслух: – Мальчики, не ругайтесь! Немедленно обниметесь и не забывайте, что в ваших жилах течёт благородная кровь Нарышкиных и князей Орбелиани. Будьте достойны своих великих предков. Ну же, не заставляйте повторять меня дважды!

Лев Васильевич и Кирилл Васильевич неловко обнялись, не глядя друг на друга.

– Вот так, – обрадовалась Феодора Павловна.

* * *

– Итак, молодой человек, вы спросили, почему в России произошла революция? – Кирилл Васильевич посмотрел на Сергея, тот поклонился ему. – Она произошла потому, что не могла не произойти. Ее подготовили высшие представители власти.

– Вот как! – не сдержался Лев Васильевич.

– Да, именно они! – воскликнул Кирилл Васильевич. – Я не наивный идеалист и понимаю роль экономических и социальных причин в революции, но твёрдо убежден, что всё это решаемо при правильном поведении власти. Как бы ни было тяжело положение страны, но когда власть в ней здоровая, есть надежда на улучшение. И напротив, если власть больна, страна погибнет, даже находясь не в самом худшем состоянии.

– Чем же была больна наша власть? – Лев Васильевич саркастически усмехнулся. Каков ваш диагноз, уважаемый доктор?

– Я отвечу, если вы не будете меня не перебивать, – холодно сказал Кирилл Васильевич.

– В самом деле, Лёвушка, – покачала головой Феодора Павловна.

– Молчу, молчу! – он закрыл рот рукой.

– Наша власть больна от того, – продолжал Кирилл Васильевич, – что все её болезни, присущие, в общем, любой власти, запущены до безобразия. Она не давала себя лечить, – более того, враждебно относилась даже к постановке диагноза. В нормальном цивилизованном обществе власть поставлена в такие условия, что находится под постоянным контролем, который не даёт ей серьёзно заболеть: чего стоит один принцип разделения властей – великая профилактика её заболеваний! Законодательная, исполнительная и судебная власть следят за состоянием друг друга, не давая развиваться нездоровым отклонениям.

– Опять литературщина, – прошептал Лев Васильевич, но Кирилл Васильевич сделал вид, что не заметил этого замечания, и продолжал всё более воодушевляясь: – У нас в России не так, – у нас существовала лишь видимость разделения власти, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что её ветви – это три головы чудовищного дракона, безжалостного и жадного. Разве судебная власть у нас заботилась о соблюдении законов? Ничуть! Мало того, что сами эти законы были несовершенны, но и они не соблюдались. Судебная власть была полностью покорна верховной исполнительной власти и в точности следовала её указаниям. Много ли вы вспомните случаев, когда судья осмелился перечить тому, что от него требовали «сверху»? Таких случаев единицы, и в каждом из них судья становился героем, известным все стране.

Но может быть, законодательная власть лучше? Нисколько! Пережив бурный период романтической молодости, Государственная Дума совершенно покорилась всё той же верховной власти, – и если в думских стенах звучали иногда вызовы ей, то они носили совершенно безобидный характер. В серьёзных вопросах Дума всегда и во всём поддерживала чудовищного дракона, а рыцари, желающие сразиться с ним, давно были изгнаны из сего, с позволения сказать, народного собрания. Прибавьте к этому убогую свободу слова и печати, столь поздно у нас появившуюся и существовавшую больше на бумаге, чем в действительности, и вы, полагаю, согласитесь, что наша власть не подвергалась никакому врачебному контролю, и в результате болезнь её была страшно запущена. Вот причина революции, но, увы, в результате неё установилась власть не менее никчёмная.

– Отчего же вы, любезный братец, так нелестно отзываетесь о новой власти? Она ведь ваша, либеральная, – заметил Лев Васильевич. – Вы радоваться должны, что Россия вступила на либеральный путь.

– Какой либерализм, о чем вы? Где вы видите либерализм?! – нервно выкрикнул Кирилл Васильевич. – С самого первого момента он был поглощён бурной волной неуправляемой народной стихии и погиб в ней. А какие люди, какие идеи могли возглавить и воодушевить новую Россию! Князь Львов, умнейший человек широких взглядов с настоящим европейским воспитанием, – ещё с шестнадцатого года его имя значилось в списках ответственного кабинета министров, который должен был заменить существующий кабинет бюрократов и продажных чиновников. Кому, как не Львову, было возглавить власть после отречения царя? И что же? Он был председателем кабинета министров всего один день, его не утвердило Временное правительство – вот уж точно «временное»!

А Милюков? Какая голова, какой характер, какие способности, – он мог бы составить честь любому европейскому правительству, – а у нас должен был уйти через два месяца после Февраля. Многотысячные демонстрации проводились под лозунгом «Долой Милюкова»! Do not cast pearls before swine… А Рябушинские? Какое семейство, какие таланты, сколько сделали для развития русской промышленности, и при этом люди вполне цивилизованные, с прогрессивными либеральными взглядами! На Западе таким деятелям ставят памятники, а у нас Рябушинскиих выгнали взашей под улюлюканье толпы.

Кто же остался? Истерик Керенский, мнящий себя Наполеоном, – жалкий, мечущийся между правыми и левыми, – да крикуны-ораторы, потакающие опьяневшей от вседозволенности черни, да её самоизбранные вожаки, имя им легион, полуграмотные и необразованные, готовые грабить и резать всех, кто не живёт в грязи и нищете!

Варварство и рабство, в которых благодаря прежней власти пребывал русский народ, определили характер нашей революции, – потому я и говорю, что сейчас у нас абсурд, доведённый до сумасшествия. О, наша революция ещё покажет себя миру: мы опять станем для него отрицательным примером, как это уже было не раз!

– Ничего, мы справимся с этой стихией, – уверенно сказал Сергей. – Дайте только Корнилову создать новую армию.

– Корнилов человек крайне ограниченный, с узким кругозором и примитивными представлениями о жизни, – перебил его Кирилл Васильевич. – Я не разделяю взгляды тех, кто видит в нём спасителя страны; мы получим очередного диктатора и хлебнём с ним лиха. Впрочем, диктатуры всё равно не избежать: Керенский прав в одном – Россия беременна диктатурой.

– Однако… – протянул Лев Васильевич и замолчал.

* * *

Вновь наступила пауза. Наталья, рассеянно слушавшая эту перепалку, вдруг встрепенулась, на её лице появилась светлая улыбка – младший из братьев, Василий Васильевич, заглянул в кладовую.

– Васенька! – воскликнула Феодора Павловна. – Что же ты так долго? Я уже стала волноваться.

– Простите, я укладывал свои книги, – виновато ответил Василий Васильевич, молодой мужчина, с редкой бородкой, впалыми щеками и каким-то особым застенчивым взглядом.

– Мы почти закончили, – сказала Наталья, взглянув на него и тут же отведя глаза. – Но хорошо, что вы пришли.

– Чем же «хорошо»? – недовольно проворчал Сергей.

Она не ответила.

– Ну-с, а вы как думаете, мой другой братец, что сейчас происходит в России? – спросил Лев Васильевич. – У нас тут прелюбопытная дискуссия, не желаете ли высказаться?

– Ах, Лёвушка, хватит о политике! – возразила Феодора Павловна. – Что за времена: при дамах вести мужской разговор! Когда я была молода, мужчины умели развлечь дамское общество. А сейчас, боже мой! Не хочу даже говорить об этом… Но хоть в нашем доме соблюдайте приличия.

– А мне интересно послушать Василия Васильевича, – сказала Наталья.

– Наташа! И ты туда же! – Феодора Павловна с укором покачала головой. – Господи, мир перевернулся!

Василий Васильевич улыбнулся и спросил:

– Что конкретно вы хотели услышать?

– О революции; Лев Васильевич и Кирилл Васильевич до вашего прихода поспорили о ней, – пояснила Наталья.

– Поспорили? – переспросил Василий Васильевич, улыбаясь еще шире. – О чём же здесь спорить? Революция – это прекрасно.

– Да что вы? Вот как? – в один голос удивились Лев Васильевич и Кирилл Васильевич.

– Да, прекрасно, замечательно, преотлично! – засмеялся Василий Васильевич. – Вспомните Максима Горького: «Пусть сильнее грянет буря! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике».

– Что за фамилия такая? Кто такой Горький? – удивилась Феодора Павловна. – Из молодых?

– Как же – народный писатель, певец пролетариата! – усмехнулся Кирилл Васильевич. – Был бродягой и гордится этим. Водится с революционерами и весь московский Художественный театр обратил в свою веру.

– О, Господи! – вздохнула Феодора Павловна. – Вот какие писатели нынче пошли!

– Так в чём же вы согласны с господином Горьким? – обратился Кирилл Васильевич к Василию Васильевичу.

– Буря должна была грянуть, она нужна России, – ответил он.

– Извольте объяснить, – раздражённо сказал Кирилл Васильевич.

– Да уж, братец, такое заявление требует доказательств, – ухмыльнулся Лев Васильевич.

– Я мог бы много рассказать обо всех ужасах, пережитых народом, об издевательствах, вытерпленных им, о реках слёз и морях крови, пролитых за долгие годы его страданий, но не стану: мы хорошо знаем про это, – начал говорить Василий Васильевич, стараясь скрыть волнение. – Я приведу лишь один пример: страшные голодные годы, которые пережила Россия в предыдущее царствование и в нынешнее, – то есть теперь, уже прошедшее.

– Вы имеете в виду голод девяностых годов? – уточнил Кирилл Васильевич.

22. Клад в доме Нарышкиных. Современное фото. Клад был найден в 2012 году во время реставрационных работ.

– Да, впрочем, как и голод девятьсот пятого года, – кивнул Василий Васильевич. – В девяносто втором году голодало тридцать миллионов человек, в девяносто восьмом – двадцать семь миллионов, в девятьсот пятом – более десяти миллионов. Тысячи и тысячи людей погибли: сколько всего умерло трудно сказать из-за разницы в статистических данных, но по самым скромным подсчетам только в девяносто втором году умерло от четырёхсот тысяч до шестьсот тысяч человек, а всего называют страшную цифру в более два миллиона погибших голодной смертью.

Среди них чуть ли не больше половины составили дети – ни в чём не повинные дети, те самые, заботиться о которых велел нам Иисус. Они гибли первыми, не понимая, за что им дано такое наказание, почему у них отняли едва начавшуюся жизнь. А в это время наш правящий класс продолжал развлекаться, покупал миллионные яхты и дворцы, одаривал бриллиантами своих любовниц, – и для того чтобы обеспечить привычную, роскошную и беззаботную жизнь господствующего класса, правительство продолжало продавать зерно за границу. Министр Вышнеградский до последнего противился принятию каких-либо ограничительных мер по вывозу зерна: «Сами не будем есть, но вывезем», – сказал он, будто когда-нибудь недоедал, будто когда-нибудь голодали его дети.

Но разве одни эти годы были голодными? – продолжал Василий Васильевич. – Лев Толстой, как никто знавший русскую деревню, говорил: «Если под голодом разуметь недоедание, не такое, от которого тотчас умирают люди, а такое, при котором люди живут, но живут плохо, преждевременно умирая, уродуясь, не плодясь и вырождаясь, то такой голод вот уже двадцать лет существует для наших крестьян».

– Граф Толстой был известный бунтарь и анархист, – в сердцах выпалил Лев Васильевич. – Разве в неурожае и, как следствие, голоде повинно правительство? То Божья воля – Господь карает нас за грехи.

– Ах, верно, Лёвушка, верно! – воскликнула Феодора Павловна. – Господь карет нас за грехи!

– А вот в этом я с вами, пожалуй, соглашусь! – Василий Васильевич вдруг стукнул себя по коленке. – А в союзники приглашу Жозефа де Местра, идеолога контрреволюции, отца консерватизма вообще и нашего русского консерватизма, в частности. Он сказал, что революция всегда Божье наказание высших классов за забвение своего предназначения по отношению к народу, за безумную роскошь и политические интриги.

– Он так сказал? – недоверчиво переспросил Лев Васильевич.

– Да, можете не сомневаться, – вместо Василия Васильевича подтвердил Кирилл Васильевич. – Однако, вы напрасно выступаете апологетом революции, – обратился он к Василию Васильевичу. – Я полностью согласен с вами в том, что сама власть – главная виновница её, но вы забываете о разрушительной силе революции. Буря не разбирает, что сметает на своём пути, после неё остаются одни обломки.

– Неправда! – с неожиданной силой выкрикнул Василий Васильевич и его голос задрожал. – Революция сметает всё старое, отжившее, мешающее движению вперёд! Да, в ней есть очистительная беспощадность, но ещё Гегель доказал, что она необходима для избавления от того, что мешает новой более высокой жизни. Карл Маркс назвал революцию «локомотивом истории», и был прав; кто выступает против революции, – выступает против истории!

– Но позвольте, братец… – попытался вмешаться Лев Васильевич, а Сергей не смог сдержать возмущённого возгласа.

– Посмотрите, как мы жили раньше, – не слушая их, продолжал Василий Васильевич. – Не говоря уже о власти, которая сама себе подписала приговор, не говоря о тупом животным существовании народа, лишённого света и благодати, у нас даже Бог был каким-то убогим, обречённым, не вызывающим ничего, кроме отвращения. Помните, у Вяземского:

Бог грудей и жоп отвислых,

Бог лаптей и пухлых ног,

Горьких лиц и сливок кислых,

Вот какой он – русский бог.

Бог голодных, бог холодных,

Нищих вдоль и поперёк,

Бог имений недоходных,

Вот какой он – русский бог.

К глупым полон благодати,

К умным беспощадно строг,

Бог всего, что есть некстати,

Вот какой он – русский бог.

– Васенька, ты что?! – охнула Феодора Павловна. – О Боге?!

– Революция – наше спасение! – всё более и более волнуясь, говорил Василий Васильевич. – Только она выведет нас к будущему, в котором не останется нынешних мерзостей; только она пробудет к жизни тысячи талантов и мы увидим блестящих государственных деятелей, выдающихся полководцев, гениальных учёных, поэтов и писателей, которым революция расчистит дорогу и даст развернуться во всю мощь. Революция это не только разрушение, – это могучее созидание, вот в чём её великая сила! – у него перехватило дыхание, он закашлялся и замахал руками, показывая, что не может больше говорить.

* * *

– Вот вы утверждаете, что революция дает дорогу талантам и поднимает наверх талантливые личности, а Кирилл Васильевич рассказывал иное: как она, напротив, не дала развернуться выдающимся людям, – заметил Сергей, которому сильно не понравилась речь Василия Васильевича.

– Верно, молодой человек, вы точно отразили мою мысль, – согласился Кирилл Васильевич. – Я прибавлю, к тому же, что в революции наверх поднимается вся муть со дна, самые отвратительные типы.

– Что есть, то есть, – подхватил Лев Васильевич. – Сколько среди революционеров лиц с иудейскими фамилиями! По слухам, вождь большевиков Ленин тоже полукровка.

– Не знаю и не хочу знать об их национальной принадлежности, – отдышавшись, возразил Василий Васильевич. – Возможно вас покоробит моё сравнение, но апостолы Христа тоже, в сущности, не имели национальности – они отказались от национальности для того чтобы стать его апостолами. Так и апостолы революции: неважно, кто они по рождению – все они служители её.

А Ленин… Ленин – удивительный человек. В нём будто собрались вековые надежды народа, отмщение врагам его, суровое воздаяние им – и, одновременно, мечты о царствии божьим на земле и вселенском счастье, столь свойственные русскому человеку. Ленин именно такой вождь, который нужен революции – умный, страстный, умеющий быть беспощадным и милостивым, не заигрывающий с народом, но необыкновенно близкий к нему; доступный и великий, умеющий понять и почувствовать биение народной жизни.

– Какая уж там «народная жизнь»! Немецкий шпион; разрушитель, набравшихся еврейско-марксовых идей, чуждых России, – пробурчал Лев Васильевич.

– Так и есть – он немецкий шпион, – поддержал его Сергей.

– Вы где видели Ленина? – в то же время спросил Кирилл Васильевич с некоторой ревностью.

– Насчёт немецкого шпиона я и говорить не стану: сколько наши газеты трубили об этом, а нашли ли хоть один факт, кроме того, что немцы пропустили Ленина через свою территорию? Да мало ли политических эмигрантов таким образом вернулись в Россию: как же ещё им было проехать, как не через Германию, если другие страны не пропускали? – ответил Василий Васильевич. – Что касается марксовых идей, то Маркс был далеко неглупый человек, и идеи его не глупы. А насчёт применения их к России, Ленин, насколько я заметил, не догматик: он не подгоняет жизнь под идеи, наоборот, – идеи под жизнь… Где я его видел? – обратился он к Кириллу Васильевичу. – Во время его выступлений в доме Кшесинской. Как он выступает: ясно, убедительно, не рисуясь, но с железной логикой, неотразимо!

– А почему в доме Кшесинской? – удивилась Феодора Павловна. – Разве он её родственник?

Братья дружно рассмеялись.

– Ах, maman, вы совершенно отстали от политики! – сказал Лев Васильевич. – Да ведь там был главный штаб большевиков.

– Неужели? А что же сама Кшесинская? – продолжала удивляться Феодора Павловна.

– Я вам отвечу, – я знаю подробности этого дела от своих бывших однокашников, – вмешался Сергей. – Это из ряда вон выходящее безобразие, впрочем, вполне революционное, – он искоса взглянул на Василия Васильевича. – После Февраля и отречения государя Кшесинская покинула свой дом, слишком известный у нас, и его самовольно захватили солдаты.

– Солдаты? – ужаснулась Феодора Павловна.

– Революционеры, maman, называют это «грабь награбленное», – пояснил Лев Васильевич с кривой усмешкой, а Сергей продолжал: – Затем они, будто это их собственность, передали дом большевикам, и он превратился в главный штаб ленинцев. Ленин часто бывал здесь: с балкона этого дома он выступал с подстрекательскими речами перед толпой.

Кшесинская предпринимала попытки вернуть свою собственность: она наняла хорошего адвоката, Хесина, и тот сумел добиться в суде решения о возвращении дома. Однако едва дом освободили большевики, как его заняли солдаты теперь уже правительственных войск. Хесин продолжает подавать новые иски, теперь добиваясь не только возвращения здания прежней владелице, но и возмещения всего нанесённого ущерба, который он оценил в треть миллиона рублей… Вот вам «очистительная сила» революции, – Сергей вновь взглянул на Василия Васильевича, – но, в сущности, неприкрытый грабёж. Сама Кшесинская покинула Петроград, не надеясь на успех; она уехала на Кавказ – сейчас все уезжают туда под защиту местных князей, которые обещают подавить революцию и навести порядок в стране.

– Да, грабёж, если вам угодно, – спокойно согласился Василий Васильевич, – а почему бы нет? Впрочем, если вы хотите перевести разговор в область юстиции, то это не грабёж, а конфискация незаконно нажитого имущества, – таким образом, революция не нарушает законность, а восстанавливает её. Сколько таких особняков построено в России на деньги, которые были украдены, присвоены, отняты у народа? Теперь он возвращает себе всё это, и вас как юриста могут смущать лишь способы возвращения, но ни в коем случае ни сущность его – повторяю, полностью законная.

– Вот, вот, способы! – не выдержал Кирилл Васильевич. – Дикари, варвары, вырвавшиеся на свободу рабы, ломающие и портящие всё, что попадается им под руку, безжалостно растаптывающие даже те жалкие ростки культуры, что пробились на нашей скудной почве. Что уж говорить о высоких материях, – поглядите, что творится в городе: тротуары заплеваны, гадят прямо на улицах; обращение хамское, незнакомым людям говорят «ты»; злоба зависть, враждебное и презрительное отношение ко всем, кто отличается от них.

О, нет, я не защищаю Кшесинскую и ей подобных, они сами воспитали этих варваров, но мне страшно за будущее России. Что мы получим взамен деспотической империи – варварское королевство, где будут царить хаос и ужас, пока на троне не окажется самый жестокий и хитрый из всех дикарей, который во имя прочности своей власти не остановится ни перед чем? What terrible times come! Бедная Россия!

– А всё от того, что без царя и православия решили обойтись, – назидательно произнёс Лев Васильевич. – Ваша либеральная братия постаралась.

Кирилл Васильевич хотел что-то возразить, но его перебил Василий Васильевич:

– Дикари и варвары? Сейчас – да, но как же им быть другими, если никто не приучил их к культуре? Она была достоянием избранных, а народу действительно оставались невежество и дикость. Но революция принесёт культуру самым широким народным массам; погодите немного, и вы увидите подлинных народных интеллигентов, которые в отличие от прежних, растерянных и подавленных, будут полны оптимизма и свежих жизненных сил. Как показывает исторический опыт, это происходит достаточно быстро – буря скоро пройдёт и на очистившемся небе засияет яркое солнце.

* * *

Сергей недобро посматривал на Василия Васильевича, – тогда вмешалась Феодора Павловна:

– Ну вот, за вашими мужскими разговорами мы почти всю посуду уложили. Остались только эти рюмочки, – глядите, какие смешные на них надписи: «Лучше пить за столом, а не пить за столбом… И курица тоже пьет». И ещё чаша для вина и тоже с надписью: «Загорелась душа до винного ковша». Василий Львович любил такие шутки.

– Эх, пропустить бы сейчас чего-нибудь эдакого, – потянулся Лев Васильевич. – Наташа, милая сестрица, не поднесёшь ли братцу?

– Да вы, верно, и проголодались? – встрепенулась Феодора Павловна. – Наташенька, принеси мужчинам поесть, будь добра.

– Сейчас, maman, – ответила она. – Кто мне поможет?

Сергей поморщился:

– Я уже почти сутки на ногах, но изволь.

– Давайте я помогу, – сказал Василий Васильевич.

– Отлично, благодарю, – сухо отозвался Сергей, а Наталья улыбнулась Василию Васильевичу.

Они вышли из кладовой и стали спускаться по лестнице; здесь Василий Васильевич остановился и взял Наталью за руки.

– Что же будет? – спросил он. – Что-то надо решать: скоро утро, мы уедем, расстанемся, – разве это возможно?

– Ах, если бы вы объяснились раньше, – грустно сказала она. – Всё было бы по-другому.

– Но вы замужем, – возразил Василий Васильевич.

– А вы женаты, но вы ведь не любите свою жену, – Наталья посмотрела ему в глаза. – Не любите?

– Не люблю, мы с ней так и остались чужими людьми, – признался он. – Я люблю вас, но вы были так молоды, а я… Я считал, что не имею право портить вам жизнь.

– Боже мой, какой вы… – она запнулась и не договорила. – Я сама давно люблю вас, с самого детства, девочки рано взрослеют. Но вы казались мне таким недоступным. А позже, прочитав в гимназии «Евгения Онегина», я решилась написать вам письмо, как Татьяна. Я много раз принималась за него, но не могла дописать. А после всё-таки решилась, отнесла письмо в вашу комнату и положила на столик возле кровати.

– Я не видел вашего письма, – удивился он.

– Вы не могли его видеть, потому что я страшно испугалась своего поступка, снова пробралась в вашу комнату, забрала письмо и порвала. Вы тогда вернулись поздно, а я думала: вот если бы он приехал раньше и прочитал моё письмо, что было бы?.. Что было бы? – она взглянула на него.

– Не знаю, – смутился он. – Не знаю…

– А когда вы женились, я проплакала всю ночь. «Он не может быть счастлив с этой женщиной, – говорила я себе, – потому что только я могу дать ему счастье», – Наталья вздохнула и вытерла слёзы, появившиеся на её глазах.

– Но что мешает нам теперь? – спросил он. – Я не понимаю.

– Я не могу бросить мужа.

– Как Татьяна Ларина?

– Нет. «Я другому отдана, и буду век ему верна» – это неправда, Пушкин здесь солгал, – сказала она убеждённо. – Как может женщина жить с нелюбимым человеком, когда рядом тот, кого она любит? Это ничем нельзя оправдать, в сердце женщины этому нет оправдания. Мужчина может сказать за женщину «я другому отдана, и буду век ему верна», но женщина такого не сказала бы. Я думаю, Пушкин сам понимал это, но ему хотелось выдать желаемое за действительное.

– Но почему мы не можем быть вместе? – Василий Васильевич ещё крепче сжал её руки. – Вы говорите, что раньше это было бы возможно, но что изменилось теперь?

– Всё изменилось, всё рухнуло. Мой муж озлобился, он потерян, не знает, где найти опору. Могу ли я бросить его в это время? Да, я не люблю его, как вы не любите свою жену, но поступить с ним так сейчас было бы жестоко, бесчеловечно, – взволнованно сказала Наталья. – Я могла бы уйти от него в более спокойное время, но теперь я не могу.

– Я понимаю, – Василий Васильевич не удержался и поцеловал её, и она ответила на его поцелуй.

– Ну вот, первый и последний поцелуй в нашей жизни, – сказала она, освобождаясь от его объятий.

– Последний? Вы думаете, всё кончено? – содрогнулся он.

– Нам не дано знать. Иногда мне кажется, что впереди нас ждёт большое-большое счастье, а иногда, что всё кончено, что ничего хорошего уже не будет, – вздохнула она. – Но надо терпеть и не ропать; как у Чехова, мы давеча вспоминали с maman: «Мы отдохнём!»

– «Мы услышим ангелов, мы увидим всё небо в алмазах; мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, – и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка», – закончил Василий Васильевич.

Наталья погладила его по голове, как ребёнка:

– Нам пора. Нас ждут.

* * *

Наступило серое холодное утро; с Невы дул пронзительный ветер, которой кружил по пустым улицам обрывки афиш, какие-то листки и непонятно откуда взявшуюся солому. Феодора Павловна с сыновьями и Сергей с Натальей стояли возле подъезда своего дома и ждали извозчика. Вещи были заранее отправлены на вокзал; все ценности уложены в тайник и тщательно закрыты.

– Где же этот возница? – проворчал Лев Васильевич, уткнувшись носом в поднятый воротник пальто. – Вчера с ним договорился, аванс дал, – неужели не приедет, прощелыга?

– Господи, уезжаем, – заплакала Феодора Павловна. – Мне до последнего не верилось, – я надеялась, вдруг случиться какое-нибудь чудо!

– Время чудес прошло, maman, – жестко сказал Сергей. – Настало время действий.

– Вы, стало быть, собираетесь воевать, молодой человек? – спросил Кирилл Васильевич.

– Непременно. Я буду с ними драться, иначе они превратят Россию в выгребную яму, – зло ответил он. Наталья взяла его под руку, но Сергей отдёрнул её: – Говорю вам, Корнилов недолго будет оставаться в тюрьме, скоро он выйдет на свободу и создаст новую армию.

– Значит, будете сражаться за единую и неделимую Россию, – изобразил улыбку Кирилл Васильевич. – Пожелал бы вам удачи, но не хочу лицемерить… Однако, чего я не понимаю, зачем вы уезжаете? – повернулся он к Василию Васильевичу. – Расхваливали грядущую революцию, а сами бежите от неё.

– Кому я нужен? Был бы я здоров, а так… – Василий Васильевич виновато улыбнулся и развёл руками.

– Что ты, Кирюша, – Феодора Павловна тут же перестала плакать. – Как можно оставлять Васеньку одного? Он погибнет в этом аду.

– Но я бы всё равно остался, – сказал Василий Васильевич, – если бы был уверен, что от меня будет польза. Однако я – Нарышкин, а значит, классовый враг революции, как объяснил мне один грамотный рабочий. Революция будет беспощадно бороться с такими, как мы.

– Дожили! – хмыкнул Лев Васильевич. – Господа революционеры всё высшее сословие отправят на гильотину под восторженные вопли толпы.

– Нельзя в этом винить народ, слишком долго мы были его врагами, – возразил Василий Васильевич. – Должно пройти время, чтобы забылись прежние обиды.

– Блаженный, – буркнул Лев Васильевич, ещё глубже пряча нос в воротник пальто.

– Боюсь, что времени потребуется гораздо больше, чем вам представляется, – сказал Кирилл Васильевич. – Пройдут века, прежде чем Россия станет цивилизованной страной, – если она когда-нибудь станет ею.

– Опять вы спорите, мальчики, – одёрнула их Феодора Павловна. – Хоть в такую минуту ведите себя хорошо… Наташенька, накинь шаль, холодно!..

В конце улицы показалась пролётка.

– Надо же, не обманул, – Лев Васильевич опустил воротник и замахал извозчику. – Ну, сейчас поедем.

– Господи! – перекрестилась Феодора Павловна. – На всё воля твоя!

Василий Васильевич посмотрел на Наталью.

– Мы отдохнём, – прошептала она. – Мы отдохнём.

Постановка Мейерхольдом пьесы Маяковского «Мистерия-буфф» в ноябре 1918 года

На тумбе для афиш, между сводками с фронтов Гражданской войны, декретами Совета народных комиссаров и суровыми постановлениями Петроградской ЧК был криво приклеен серо-жёлтый лист грубой бумаги. На нём крупными буквами было написано: «Театр музыкальной драмы. 7–8 ноября. Мы, поэты, художники, режиссёры и актёры, празднуем день годовщины Октябрьской революции революционным спектаклем. Нами будет дана: «Мистерия-буфф», героическое, эпическое и сатирическое изображение нашей эпохи, сделанное В. Маяковским. Все желающие играть в этой пьесе благоволят явиться в помещение Тенишевского училища. Там им будет произведён отбор, розданы роли».

– Что за чёрт! – сказал худой, давно не бритый юноша в рваной солдатской шинели. – «Все желающие». Как просто – пришёл и получил роль!

– Теперь всё просто, Коля, – отозвался его товарищ в дворницком картузе, такой же небритый, но приземистый, одетый в сильно поношенное пальто с чужого плеча. – Бытие перевернулось, императивы потеряли своё значение. Вчерашний сапожник может стать министром, слесарь – полководцем, а уж артистом – кто угодно. Я знаю одного гробовщика, который нашёл свое призвание на сцене и ему пророчат великое будущее. Революция, как таран, разбила все социальные и культурные перегородки: стен нынче нет, – ходи, кто где хочет.

– Эх, Ваня! – Коля надвинул ему картуз на глаза. – Философ ты кабинетный! А бытие сейчас надо изучать именно на улице, где нет никаких перегородок. Так что не брюзжи, а скажи лучше: не пойти ли нам в Тенишевское училище записаться в артисты? Может, краюшку хлеба дадут?

– Сомневаюсь, – поправляя картуз, сказал Ваня. – Если всем, кто в артисты пойдёт, будут хлеб давать, от артистов отбоя не будет. Наверняка приглашают на общественных началах; самое большое – кипятку нальют с морковным чаем.

– Тоже неплохо, по крайней мере, согреемся, – рассмеялся Коля. – С тех пор, как меня раздели какие-то тихие люди в ночи, вежливо приставив пистолет к моей груди, я ужасно мёрзну. Эта рваная шинелька и худые ботинки нисколько не спасают от холода, – да и ты в своём шикарном наряде не похож на тёпло одетого человека: готов поспорить, что твоё пальто было пошито одновременно с отменой крепостного права, а греть перестало уже в русско-японскую войну. Удивительно, какой материал был раньше, какие были портные! Ни одно нынешнее пальто не проживёт столько.

– Пальто анахроническое, – согласился Ваня. – Когда-то было отличным, но изжило себя, потому и отдали его почти даром. Всё, что себя изжило, уходит задёшево – такова диалектика жизни. Зато картуз хорош: я его выменял у дворника за бутылку настоящей водки.

– Завидую тебе и дворнику: каждый получил, что хотел, – завистливо вздохнул Коля. – А я о шапке и не мечтаю: знаешь, сколько спекулянты за шапку просят? И ведь даже ЧК не боятся, – жажда наживы сильнее страха смерти. Ну, что, пошли в Тенишевское?

– Нам бы вернуться в Вятку, – сказал Ваня. – Чего мы здесь ждём? Какая теперь учёба? Домой надо ехать.

– Ни за что! – возмутился Коля. – Здесь творится история, здесь рождается новый мир. Неужели ты, любящий копаться в мироздании, покинешь эту великолепную лабораторию жизни?

– Я считаю, что философ не должен шататься по улицам. Для меня примером является Кант, который в тиши кабинета постигал тайны бытия, – возразил Ваня. – Впрочем, Ницше тоже не бродил среди людей, создавая свою «философию жизни».

– Ну, а мне чрезвычайно интересно шататься по улицам и бродить среди людей. Сколько тут потрясающих сюжетов, сколько оригинальных типажей! Если я когда-нибудь напишу роман, то он будет о людях с улицы, – весело заявил Коля. – Однако если я сейчас замёрзну насмерть, вряд ли это кого-нибудь вдохновит на создание хотя бы маленькой элегии – сюжетец довольно-таки скучный… Идём в Тенишевское, и никаких возражений!

* * *

– Где тут в артисты записывают? – спросил Коля, когда они вошли в здание Тенишевского училища на Моховой улице. – Хотим участвовать в революционной пьесе «Мистерия-буфф».

Человек в покосившемся пенсне, который бежал куда-то с баулом в руке, остановился и посмотрел на них, как на сумасшедших.

– Какая пьеса? Какие артисты? Ничего у нас нет, ничего! – он нервно поправил свое пенсне и собрался бежать дальше, но Коля схватил его за рукав:

– Нет, извините, в афише ясно написано: «Мистерия-буфф», в Тенишевском училище. Может быть, в зале?..

– Может быть, может быть, у нас всё может быть, – забормотал человек в пенсне. – Пустите, мне больно! – взвизгнул он, вырвался от Коли и моментально исчез за дверью.

– Вот те на! – растерянно сказал Коля. – Куда же нам идти?

– А я говорил: зря всё это, – едва ли не с удовольствием возразил Ваня. – Видишь, что получилось.

– «Казимир Северинович, Казимир Северинович»! Что «Казимир Северинович»? Я уже тридцать девять лет Казимир Северинович! – раздался чей-то с лестницы. – Как можно было оставить это? А вы знаете, что этим уже хотели печку топить?

– Но Казимир Северинович…

– Дайте мне, я сам отнесу!

Вверху стукнуло и грохнуло, по лестнице полетели раскрашенные куски фанеры и картона и какие-то странные деревянные конструкции.

– Ах, ты господи, боже мой! – в сердцах вскричали наверху. – Не надо мне помогать, ступайте прочь, я сам справлюсь!

Вслед за этим с лестницы спустился широкоплечий человек в испачканной краской блузе и стал собирать рассыпавшиеся вещи. На его скулах выступили красные пятна, на лоб то и дело падали волосы и он раздражённо откидывал их назад – было понятно, что лучше к нему сейчас не обращаться, но Коля всё-таки решился:

– Простите, мы ищем, где дают роли в пьесе «Мистерия-буфф» поэта Владимира Маяковского. Вы не могли бы нам помочь?

Из-под густых бровей на Колю глянули умные, глубоко посаженные глаза.

– Роли хотите получить? Из убеждений или по соображениям материального характера?

– Из убеждений, – вместо Коли ответил Ваня.

– И так, и эдак, – честно сознался Коля.

Человек в блузе густо расхохотался.

– Что же, убеждения тоже надо чем-то питать!.. Но вы опоздали, запись окончена, – впрочем, не отчаивайтесь: из тех кто записался, половина потом не приходит, так что вы получите роли. Берите всё это и пошли со мной, – поможете отнести в Театр музыкальной драмы.

– А это что? А вы кто? – спросили Коля и Ваня.

– Это фрагменты декораций к «Мистерии», а я, так сказать, главный художник постановки. Малевич моя фамилия.

– Это вы «Чёрный квадрат» написали? – удивился Коля.

– Ох мне этот «Чёрный квадрат»! – сморщился Малевич. – Сколько я картин написал, – без ложной скромности скажу: отличных картин, – но при моём имени все вспоминают один лишь «Чёрный квадрат». Лучше бы я его совсем не писал, ей-богу!

– А какой смысл в нём заложен? – поинтересовался Ваня, решив не упустить подходящий момент для этого вопроса. – У нас на философском факультете была дискуссия о вашем «Чёрном квадрате»: одни считают, что эта величайшая картина, квинтэссенция бытия и не-бытия, другие говорят, что ваш «Чёрный квадрат» – эпатаж общественного мнения и деградация искусства.

23. Казимир Малевич, фото 1910-х годов.

Малевич бросил насмешливый взгляд на Ваню:

– Вы полагаете, что суть искусства можно выразить словами? Извольте: супрематический метод, который я использую, состоит в том, чтобы посмотреть на землю извне. Поэтому в супрематизме, как в космическом пространстве, исчезает представление о «верхе» и «низе», «левом» и «правом», и возникает самостоятельный мир, соотнесённый как равный с универсальной мировой гармонией. Такое же метафизическое очищение происходит и с цветом, – он теряет предметную ассоциативность, окрашивает локальные плоскости и получает самодовлеющее выражение.

– У нас на факультете тоже об этом говорили: вы ищете номены – внутреннюю составляющую предметов – и раскладываете мир на эти составляющие, – подхватил Ваня. – То есть ваш метод атомарный – в каком-то смысле это поиск первооснов; вы ищете альфу и омегу мироздания, то из чего возник мир, и во что он, в конечном счёте, превратится. Однако квадрат никогда не был в числе первооснов мира, это искусственное построение, – миру присуща кривизна, его символ скорее круг. Таким образом, не чёрный квадрат, а чёрный круг должен быть символом мироздания.

– «Черный круг» я тоже написал, но он почему-то не стал так популярен, – с улыбкой заметил Малевич. – Квадрат, говорите, искусственное построение? Так я и создаю искусственные построения; мой «Чёрный квадрат» – символ искусственного построения во всех смыслах этого слова.

– Тем не менее… – хотел возразить Ваня, но Коля взвалил на него куски фанеры и сказал: – Пошли уже, философ! До Театральной площади путь не близок… Казимир Северинович, а деревянные конструкции кладите мне на плечи, я их понесу.

* * *

Театр музыкальной драмы создавался на деньги петербургских фабрикантов и банкиров и до революции был известен не только своими новаторскими оперными постановками, но также тем, что в них были задействованы дочери и сёстры этих фабрикантов и банкиров, желавшие выступить на настоящей театральной сцене. Публика смеялась и шикала при виде этих самодеятельных талантов, так что театру пришлось принять правило, строжайше запрещающее любые проявления бурных чувств в зале – как освистывание, так и аплодисменты. Последние, впрочем, пришлось разрешить, поскольку банкирские дочери и сёстры обижались, когда им не хлопали, – их братья и отцы даже специально нанимали людей, которые за деньги ходили на определённые представления и устраивали овации.

Не довольствуясь получением ролей для своих родственниц, богатые пайщики театра, не чуждые искусства, порой ставили в нём свои оперы, которые заканчивались обычно полным провалом, – но публика прощала эти недостатки театру во имя действительно талантливых исполнителей и оригинальных трактовок оперных пьес.

После революции труппа театра распалась, а сам он был передан в ведение Народного комиссариата просвещения. В этом комиссариате шла ожесточённая борьба между представителями двух непримиримых идеологических лагерей: одни считали, что искусство социалистического государства должно строиться на базе лучших достижений классической культуры, другие категорически призывали к полному отказу от неё, к созданию во всех отношениях нового искусства, наполненного революционным содержанием и заключённого в невиданные прежде формы.

Первый лагерь был многочисленным и включал в себя немало значимых лиц; второй был активнее и решительнее, – к тому же, к нему примыкал народный комиссар просвещения Луначарский, который хотя и был воспитан в духе классической культуры и обладал огромными познаниями о ней, но был в восторге от авангарда. Благодаря Луначарскому бывший Театр музыкальной драмы превратился в главный штаб революционного авангардизма, и не случайно именно здесь Всеволод Мейерхольд ставил авангардистскую революционную пьесу «Мистерия-буфф».

Когда Казимир Малевич, Коля и Ваня пришли сюда, в театре царил полнейший бардак: какие-то люди смеялись и курили прямо на сцене среди непонятного нагромождения уходящих спиралью вверх деревянных дорожек и больших фанерных кругов и квадратов; по залу бродили и бормотали свои роли приглашенные в качестве артистов петроградские граждане всех возрастов; три или четыре человека мирно похрапывали у стены на сваленных в кучу бархатных портьерах.

Малевич, привычный, видимо, к этой картине, приказал Коле и Ване положить фрагменты декораций на сцену, и закричал на курильщиков:

– Господи, боже мой! Ну как вы собрали «небесную лестницу»?! Вы же её перевернули наоборот! Господи, боже мой, неужели трудно было посмотреть на мои отметки «верх, низ», я их специально для вас поставил! А теперь что получилось… – он взглянул на декорации и вдруг замолк. Курящие люди невозмутимо продолжали курить, не трогаясь с места. Малевич задумался, отступил на два шага назад, наклонил голову вправо, а потом влево, и пробормотал:

– А впрочем… Да, так определённо лучше… – после чего сказал вслух. – Ладно уж, оставляем, как есть. А это, – он показал на принесённое Колей и Ваней, – мы прикрепим теперь внизу: это станет основанием лестницы и одновременно бортами ковчега. Так лучше: теперь у нас будет ковчег, на котором происходит всё действие. Да, неплохо получилось – настоящее искусство всегда вырастает из ошибок, – он потёр руки и даже крякнул от удовольствия.

– Казимир Северинович, а нам что делать? – спросил Коля.

– Идите, получайте роли, чего вы стоите? – он схватил молоток и принялся приколачивать фанеру. – Где-то там бродит наш… этот, как его… кто роли выдаёт… А если его не найдёте, скоро приедут Маяковский с Мейерхольдом, они помогут.

* * *

Найти того, кто роли выдаёт, оказалось невозможно: все его видели, все утверждали, что он «вот только что был здесь», но никто не мог сказать, где он находится. Зато Коля и Ваня нашли большой самовар, поддерживаемый в горячем состоянии стариком-швейцаром.

– Содом и Гоморра, истинные Содом и Гоморра, – ворчал он, подкладывая щепки в самовар. – Раньше в ознаменование премьеры стол на сцене ставили на пятьдесят кувертов, и всё из чистого серебра. Кушанья из «Вены» привозили, официантов из «Кюбы» приглашали, сам господин Нейшеллер, наш благодетель, приезжали и оставались довольны, а ныне… – он безнадёжно махнул рукой. – Поди, и посуды у вас не имеется? – спросил он Колю и Ваню. – Понятное дело, откуда у вас посуда при таких-то одеяниях, – он подал две надтреснутые фаянсовые чашки. – Нате уж, держите, да только вернуть не забудьте, а то теперь такие актёры пошли, что чашки крадут.

Пристроившись в зале около сваленных в кучу стульев, Коля и Ваня блаженно отхлёбывали кипяток.

– Да, по крайней мере, тепло, – проговорил Ваня, но тут по залу пронёсся шум, все встрепенулись и вытянули шеи, всматриваясь в двери.

– Маяковский! Маяковский идёт!

В зал вошёл высокий молодой мужчина с резкими чертами лица. На нем была безупречная пиджачная пара и хорошее пальто, но шляпы не было, а голова была выбрита наголо. Он быстро шел к сцене; за ним бежали десятка два человек, кричавшие на ходу:

– Маяковский, прочтите что-нибудь! Умоляем! Не ломайтесь, Маяковский, сколько можно за вами бегать!

Взобравшись на сцену, Маяковский пожал руку Малевичу и отрывисто спросил:

– Ну как, готово наше художество? Успеем к сроку?

– Успеем, если… – хотел сказать Малевич, но его перебили прибежавшие с Маяковским люди:

– Прочтите стихи! Это просто невежливо, Маяковский, все вас просят.

– Невежливо гнаться за мной, словно за вором на базаре, – парировал Маяковский. – Ну, чёрт с вами, слушайте.

Он заложил руки за спину, качнулся с пятки на мысок и звучным басом, чётко разделяя слова, прочёл:

Граждане!

Сегодня рушится тысячелетнее «Прежде».

Сегодня пересматривается миров основа.

Сегодня

до последней пуговицы в одежде

жизнь переделаем снова.

Тебе, революция,

освистанная,

осмеянная батареями,

тебе,

изъязвленная злословием штыков,

восторженно возношу

над руганью реемой

оды торжественное

«О»!

Тебе обывательское

– о, будь ты проклята трижды! —

и моё,

поэтово

– о, четырежды славься, благословенная!

В зале захлопали и засвистели; кто-то крикнул:

– Маяковский, каким местом вы думаете, что вы – поэт революции?

– Местом, диаметрально противоположным тому, где зародился этот вопрос, – немедленно отозвался Маяковский.

– Вы писали, что «среди грузинов я – грузин, среди русских я – русский», а среди дураков вы кто? – не унимались в зале.

– А среди дураков я впервые, – отрезал Маяковский.

– Так вы полагаете, что мы все идиоты?

– Ну что вы! Почему все? Пока я вижу перед собой только одного, – под общий смех ответил Маяковский.

– Но ваши стихи мне непонятны! – обиделся вопрошающий.

– Ничего, ваши дети их поймут! – пробасил Маяковский.

– Нет, и дети мои не поймут!

– А почему вы так убеждены, что ваши дети пойдут в вас? Может быть, у них мама умнее, и они будут похожи на неё, – сказал Маяковский.

– Маяковский, вы хорошо одеты, но всё время подтягиваете штаны, – выкрикнула какая-то барышня. – Это же неприлично.

– А приличнее будет, если они с меня совсем упадут? – с самым серьёзным видом посмотрел на неё Маяковский. Зал взорвался хохотом, а Маяковский взял Малевича под руку и сказал: – Пойдёмте, Казимир Северинович, найдём место потише, здесь нам не дадут поговорить.

– Слышал? – Коля толкнул Ваню в бок. – Пойдём и мы за ними, а то ничего не добьёмся.

* * *

Отыскать Малевича и Маяковского удалось в одной из разорённых гримёрных в служебной части театра. Маяковский, недовольно оглянувшись на Колю и Ваню, спросил:

– Что, тоже хотите стихи послушать, или поспорить со мной пришли?

– Это мои протеже, Владимир Владимирович, я их привёл. Хотят в пьесе участвовать, – вступился за них Малевич.

– А, это другое дело! Да вы поставьте свои чашки на стол, – не бойтесь, не сопрём, – улыбнулся Маяковский. – Значит, желаете роли получить? Студенты? От учёбы отлыниваете?

– Какая сейчас учёба… – протянул Ваня. – Я раньше на философском учился, а сейчас кому нужна философия.

– Если вы имеете в виду грызню старых фолиантов, то, кроме мышей, никому. Настоящая философия сейчас шагает по улицам и площадям, задавая тон революции, – решительно сказал Маяковский. – К чертям собачим выбросьте ваших Кантов и Гегелей, вооружитесь революционной идей, как маузером, и прокладывайте дорогу новому миру.

– Я ему об этом говорил, – вмешался Коля. – Почти слово в слово.

– Но Кант и Гегель тоже писали о новом мире, – испугавшись своей дерзости, возразил Ваня. – Как же их выбросить? Это классика.

– Откуда у вас такое рабское преклонение перед классикой? – удивился Маяковский. – Она была частью старого мирка почтенных профессоров и скучающей интеллигенции, а рабочему люду была недоступна:

Это что – корпеть на заводах,

перемазать рожу в копоть

и на роскошь чужую

в отдых

осоловелыми глазками хлопать? —

прочёл он.

– Впервые в истории мы создаём культуру не для избранных, а для самых широких народных масс, – так чего же вы скисли? Революция – это творчество, это такой порыв, которого не знал прогнивший старый мир, а вы кукситесь.

– Не он один, сколько интеллигентов отшатнулось от революции, – сказал Малевич. – Пока её не было, ждали революцию как обновления, а когда пришла, в ужасе кричат: «Она не такая, как мы хотели, она неправильная, прекратите сейчас же!».

– Вот, вот, я в «Мистерии» такого типчика вывел: он тоже вроде за революцию, но за гладенькую и чистенькую, без грязи, без крови, без голода, – кивнул Маяковский. – Такие переживали за народ, а когда этот народ вырвался из своих фабрик и деревень и взял власть, возопили: «Это хамы, варвары, они нам всё разрушат! Загнать их назад, не пускать, не позволять!».

– А вы знаете, Александр Блок замечательно сказал об этом, дай бог памяти, – Малевич потёр лоб: – «Почему дырявят древний собор? Потому, что сто лет здесь ожиревший поп, икая, брал взятки и торговал водкой. Почему гадят в любезных сердцу барских усадьбах? Потому, что там насиловали и пороли девок: не у того барина, так у соседа.

Что же вы думали? Что революция – идиллия? Что творчество ничего не разрушает на своем пути? Что народ – паинька? Что сотни людей, любящих погреть руки, не постараются ухватить во время революции то, что плохо лежит? И, наконец, что бескровно и безболезненно разрешится вековая распря между «черной» и «белой» костью, между «образованными» и «необразованными», между интеллигенцией и народом?

Как аукнется – так и откликнется. Если считаете всех жуликами, то одни жулики к вам и придут. На глазах – сотни жуликов, а за глазами – миллионы людей, пока непросвещённых, пока тёмных. Но в них ещё спят творческие силы; они могут в будущем сказать такие слова, каких давно не говорила наша усталая, несвежая и книжная литература.

Бороться с ужасами может лишь дух. А дух есть музыка. Всем телом, всем сердцем, всем сознанием – слушайте революцию!».

А ведь у него у самого, у Блока, усадьбу сожгли, но он не обиделся, не озлобился, понял и принял революцию.

– Его поэма «Двенадцать» – лучшее, что написано о революции, – вставил Коля. – «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем, мировой пожар в крови, – Господи, благослови!»

– А мои стихи вы, стало быть, лучшими не считаете? – прищурился Маяковский.

– Ваши я плохо знаю, – признался Коля.

– За честность хвалю! – рассмеялся Маяковский. – А вы ели что-нибудь сегодня? Нет, конечно. Возьмите-ка это, – он вытащил из кармана завёрнутые в тряпицу куски хлеба и протянул Коле и Ване. – И не спорить! Считайте, что вы приняты в нашу пьесу, это ваш паёк. Артистов надо кормить, чтобы они не падали в голодный обморок на сцене.

– А у меня сахар есть, – как же это я сразу не догадался? – смущённо проговорил Малевич. – Возьмите это от меня, а вот заварки, простите, нет.

* * *

Маяковский и Малевич вышли в коридор, чтобы не смущать жадно набросившихся на еду Колю и Ваню, и там продолжили свой разговор:

– Вы слышали? «Все театры ближайшего будущего будут построены и основаны так, как давно предчувствовал Мейерхольд. Мейерхольд гениален. И мне больно, что этого никто не знает. Даже его ученики». Это Вахтангов сказал.

– Умница. Он сам гений.

– Сколько талантов раскрыла революция, и сколько ещё раскроет!

– На то она и революция. Но мы отвлеклись; как будем оформлять зал?

– Зал?

– Да, Мейерхольд говорит, что надо вообще отказаться от портера: эстетствующую интеллигенцию выгонят в театры, где процветают эпигоны Островского. А мы ставим пьесу для солдат, рабочих, крестьян и той интеллигенции, которая скажет: довольно спать! Наш зритель будет участвовать в представлении, он перестанет быть публикой, он сам станет действующем лицом, как уже стал в великой исторической пьесе, которая разворачивается в России.

– Интересно! Значит, вы хотите весь зал превратить в одну большую сцену?

– Да, как в уличном представлении, которое даётся с участием народа; недаром же я назвал свою пьесу «Мистерией»!

– Я об этом как-то не подумал… А Мейерхольд как видит оформление зала?

– У него, как всегда, миллион идей рождается и умирает в одну минуту. Они все прекрасны, надо просто схватиться за одну из них и держаться за неё.

– Попробуем… Это не он шумит на сцене?

– Он! Когда Мейерхольд волнуется, он сипит и надрывается, как засорившаяся флейта.

– О, как вы его!

– Ничего, он знает за собой этот недостаток и не обижается, хотя в целом обидчив, как девица в интересном возрасте, – вы с ним аккуратнее. Все мы гении, все обидчивы, – ну и компания у нас собралась!

– Да уж, надо стараться как-то ладить…

24. Всеволод Мейерхольд, фото 1920-х годов.

В коридоре раздались быстрые шаги и кто-то прокричал сорванным голосом:

– Маяковский! Малевич! Вот вы где! Ну нельзя же так, товарищи, ищу вас по всему театру!

Коля и Ваня выглянули из двери и увидели долговязого худого человека лет сорока – сорока пяти. Он был в красноармейской фуражке со звездой, в кожаной тужурке и белой рубашке с галстуком-бабочкой.

– Мы вас ждали, Всеволод Эмильевич… – хотел сказать Маяковский, но Мейерхольд перебил его:

– А вы слышали, что «красный террор» отменяют? Да, к годовщине революции! Сколько криков было, сколько воплей о зверствах советской власти, а террор просуществовал всего два месяца: от покушения на Ленина до сего дня! А я так полагаю, что рано отменять, – да, рано! Ленин правильно писал после того, как убили Володарского: «Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это невозможно! Террористы будут считать нас тряпками».

Ни одна революция не обходилась без подавления бешеного сопротивления хозяев прежней жизни. Помнится, в гимназии нас пугали словами Марата: «Шесть месяцев назад пятьсот голов врагов революции было бы достаточно. Теперь, возможно, потребуется отрубить пять тысяч голов, но, если бы даже пришлось отрубить двадцать тысяч, нельзя колебаться ни одной минуты». Вот, мол, какой кровожадный и жестокий был человек; вот, мол, какова революция! А я подумал тогда: а можно ли иначе? Как быть со всеми этими паразитами, сосущими сок из страны, безнаказанно творящими мерзость и безобразие, охраняемыми тысячами вооружённых мерзавцев, готовых за деньги своих хозяев стрелять в народ?

А хозяева эти гниют и разлагаются, своим гниением заражая здоровые силы общества, – так не вправе ли оно избавится от заразы, ликвидировав сам класс «хозяев» и введя новое справедливое общественное устройство? Как писала наша «Красная газета»: «Жертвы, которых мы требуем, жертвы спасительные, жертвы, устилающие путь к светлому царству Труда, Свободы и Правды. Кровь? Пусть кровь, если только ею можно выкрасить в алый цвет серо-бело-чёрный штандарт старого разбойного мира. Ибо только полная бесповоротная смерть этого мира избавит нас от возрождения старых шакалов, тех шакалов, с которыми мы кончаем».

Тем не менее, после введения «красного террора», после угроз истребить «всех шакалов», было расстреляно в Петрограде – сколько бы вы думали? – пятьдесят девять человек! А всего красный террор уничтожил у нас за эти два месяца около восемьсот контрреволюционеров при полутора миллионах жителях Петрограда, – вот вам «моря крови», о которых кричат наши враги!

– Но не думаете ли вы, что среди жертв террора могли быть были невинные люди? – вдруг спросил Ваня, который при речи Мейерхольда переминался с ноги на ногу и явно хотел что-то возразить. – И не вызовет ли первая волна террора вторую и третью, и пятую, и десятую? Какое же общество вы построите?

Маяковский и Малевич удивленно посмотрели на него, а Коля прошипел:

– Дурак! Подумают, что мы контра!

Мейерхольд живо обернулся к Ване:

– Это лишь в житиях святых заветное слово обращает злодеев в апостолов добра, но много ли таких примеров вы знаете в действительности?.. Террор – это оружие, которое находится в надёжных руках. Партия большевиков, в которой я имею честь состоять, крайне осторожно, – может быть, слишком осторожно, – подходит к террору и применяет его как исключительное средство в исключительной обстановке. Что касается невинных жертв, то, увы, без них не обойтись – при каждом крупном строительстве бывают случайные жертвы. Вы можете сколько угодно стонать об этом, но такова жизнь. Впрочем, Дзержинский требует от ВЧК тщательно разбираться в каждом конкретном деле: он жёстко расправляется с теми, кто размахивает карающим мечом революции направо и налево.

– Однако… – хотел возразить Ваня, но Коля снова толкнул его в бок и громко сказал: – Как же нам получить роли?

– Студенты, хотят участвовать в «Мистерии», – пояснил Малевич. – Вы не смотрите, что они философствуют, – они за революцию.

– Молодцы! Революция – что может быть лучше для молодёжи? Перефразируя Белинского, я бы сказал: «Ступайте, ступайте в революцию, живите и умрите в ней, если можете!» А у нас революционный театр, – это тоже революция! – откликнулся Мейерхольд. – Идёмте со мной, сейчас будем репетировать! А вы что застыли соляными столпами? – обернулся он к Маяковскому и Малевичу. – На сцену, на сцену!

* * *

– Да, товарищи, – продолжал Мейерхольд на ходу, – мы создаем новое искусство. Нам не нужны упадочные произведения для декадентсвующей элиты, извращённые – для пресытившейся буржуазии, пошлые – для ограниченных мещан. Раньше искусство потакало их прихотям, оно было служанкой низменных инстинктов и порочных страстей. Мы в комиссии по зрелищам разбирали вопрос о кинематографе, смотрели, какие ленты у нас имеются, – товарищи, это сущий кошмар! Перед революцией, в шестнадцатом году синематограф выпустил четыреста девяносто девять фильмов, из них абсолютное большинство вот такие, – он достал листок и прочитал: «Минута греха», «Чудо любви, чудовище ревности», «В буйной слепоте страстей», «Любовник по телефону», «Поцелуй». Последний фильм, между прочим, даже во Франции показывался с купюрами, а у нас шла полная версия.

Кроме того, были выпущены в прокат фильмы: «В полночь на кладбище», «Загробная скиталица, она же женщина-вампир», и другая подобная чертовщина. Наконец, много было авантюрных лент со стрельбой, погонями, убийствами, кражами – таких как «Сонька – Золотая Ручка», «Разбойник Васька Чуркин», «Атаман Антон Кречет» и прочих. А ведь синематограф у нас самое массовое из искусств: за тот же шестнадцатый год было продано сто пятьдесят миллионов билетов на фильмы. Между прочим, на каждую прочитанную книгу приходилось пять-шесть посещений синематографа, а на каждый проданный театральный билет – десять-двенадцать проданных синематографических билетов. И чему учил этот синематограф, какие чувства он поощрял в народе?..

Не лучше обстояло дело с литературой и театром – засилье бульварщины, пошлости, безвкусицы; уход от реальности. На одном из моих спектаклей меня чуть не разорвали некие экзальтированные дамы, которые пришли посмотреть сентиментальную пьесу, а получили, по их словам, «сумасбродство и непонятные намеки». «Мои глаза кровоточат, – кричала мне одна из них, – досмотрела только потому, что было интересно увидеть всю глубину вашего падения! На ваши спектакли ходят только ваши близкие родственники; аплодировать такому спектаклю можно лишь в случае, если режиссер – ваш родственник, и вы боитесь его расстроить. Актерская игра плоская, действие неровное, сюжет нулевой. Вы безграмотны как режиссёр: такие спектакли ставят только недоучившиеся гимназистки в домашних театрах, и то у них получается лучше!».

– И что вы ответили этой даме? – спросил Маяковский.

– Ничего не ответил, – пожал плечами Мейерхольд. – Если она не поняла мой спектакль, как мне ей объяснить?

– Вы слишком деликатны, а я с ними не церемонюсь, – сказал Маяковский. – Был у меня случай, в году пятнадцатом или шестнадцатом, когда меня пригласили выступить со стихами в одном богатом доме: говорили, что дадут деньги на издание моей книги. Прихожу, на диване сидят две пучеглазые дамочки, пышно разодетые, завитые, высокомерно скучающие. Ждут от меня, чтобы я их развлёк, доставил эстетическое удовольствие. Ну, я и доставил, начал читать:

Все вы на бабочку поэтиного сердца

взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.

Толпа озвереет, и будет тереться,

ощетинит ножки стоглавая вошь.

А если сегодня мне, грубому гунну,

кривляться перед вами не захочется – и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я – бесценных слов транжир и мот.

Ищите жирных в домах-скорлупах

и в бубен брюха веселье бейте!

Схватите за ноги глухих и глупых

и дуйте в уши им, как в ноздри флейте.

Тут одна из пучеглазых не выдержала, прошипела что-то и вышла; за ней засеменила и вторая. Денег мне, конечно, не дали.

– Не дали? – расхохотался Мейерхольд.

– Не дали. Да и чёрт с ними! – махнул рукой Маяковский и прогремел:

Вам ли, любящим баб да блюда,

жизнь отдавать в угоду?!

Я лучше в баре блядям буду

подавать ананасную воду!

– Как вы им врезали! Так и надо: по-пролетарски, в морду! – воскликнул Коля, а Ваня поморщился.

– Мне тоже не давали прохода «ценители искусства», – сказал Малевич и грустно улыбнулся. – Называли мои картины мазнёй, абстракцией, дешёвым художеством; на выставках насмехались… Да разве только надо мною! Над Шагалом, Кандинским, Лентуловым – всем досталось.

– Да, обыватель не любит авангарда, зато теперь весь авангард искусства идёт с революцией! – воскликнул Мейерхольд. – Так и должно быть – революция это колоссальный шаг вперёд, и авангардное искусство – в её первых рядах! Мы создадим искусство, созвучное нашей великой эпохе, и Россия придёт к победе. Ибо страна эта не только мощна своим политическим разумом, но ещё и тем, что она страна искусства. И когда искусство это хочет стать потоком, рвущимся с той же необъятной силой к той же цели, к великой вольности, с какою рвётся к победе новая трудовая коммуна, служители этого искусства вправе сказать: обратите на нас внимание, мы с вами!

– Здорово! Так и будет! – обрадовался Коля и хлопнул Ваню по плечу. – А ты не хотел идти!

* * *

– Репетиция! Репетиция! Репетиция! – захлопал в ладоши Мейерхольд, выйдя на сцену. – Всех прошу сюда!

– Кого – всех? – буркнул Маяковский, обведя глазами зал. – Разбежались, пяти человек не наберётся.

– То есть как – разбежались?! – изумился Мейерхольд. – Им же паёк выдали!

– А нам не выдали, – шепнул Ваня на ухо Коле, но тот отмахнулся от него.

– Завтра они придут, – заверили Мейерхольда из зала. – Сегодня устали ждать, вечер скоро.

– Будем работать с теми, кто остался, – решил Мейерхольд. – Давайте разберём пьесу, расставим акценты. Идите на сцену.

– И я послушаю, если не возражаете, – попросил Малевич. – Мои помощники тоже ушли, декорации закончить не с кем.

– Пожалуйста… Итак, товарищи, прежде всего вы должны понять, что наша пьеса – на тему дня, – обратился он к поднявшимся на сцену добровольным актёрам. – Собственно, театральное представление не знает ни «вчера», ни «завтра». Театр есть искусство сегодняшнего дня, вот этого часа, вот этой минуты, секунды! Поэтому содержание «Мистерии» современное, сегодняшнее, сиюминутное, – так, Владимир Владимирович?

– Верно, – кивнул Маяковский. – «Мистерия-буфф» – это дорога. Дорога революции. Никто не предскажет с точностью, какие еще горы придется взрывать нам, идущим этой дорогой. Сегодня сверлит ухо слово «Ллойд-Джордж», а завтра имя его забудут и сами англичане. Сегодня к коммуне рвётся воля миллионов, а через полсотни лет, может быть, в атаку далеких планет ринутся воздушные корабли коммуны. А мы покажем то, что происходит сейчас, но в форме балагана, ярмарочного представления или мистерии, – как это называли раньше.

– То есть это будет праздник, веселье; по большому счёту, воспитание чувств и должно совершаться посредством праздника, как сказал один умный человек, – подхватил Мейерхольд. – Вам надо будет играть бодро, весело, оптимистично, и даже отрицательные персонажи пусть будут смешны, а не ужасны. «Последний акт каждой исторической драмы есть комедия. Человечество весело расстается со своим прошлым», – говорил Маркс.

– Сюжет пьесы – всемирный потоп, – продолжал Маяковский. – От него спасаются на ковчеге семь пар так называемых «чистых» людей, среди которых есть американец и немец, поп и российский спекулянт, Ллойд-Джордж и Клемансо, – и семь пар «нечистых»: кузнец, шахтёр, плотник, батрак и другие. Помимо этого есть интеллигенция и соглашатель, Вельзевул и Саваоф, святые, черти и ангелы, а также неодушевлённые предметы…. Вот вы, к примеру, кто? – спросил он стоящего перед ним плотного мужчину в котелке. – Какую роль вы получили?

– Я – эскимос-рыбак, – тонким голосом ответил человек в котелке. – Ах, нет, простите, я эскимос-охотник! – поправился он, заглянув в свои листки.

– Замечательно, эскимос у нас имеется. А вы кто? А вы?.. – обратился Маяковский к остальным актёрам.

– Я Мафусаил… А я – архангел Гавриил… Я – молот… А я – пила… У нас небольшие роли, – прибавили двое последних.

– Ничего, небольших ролей не бывает, – успокоил их Маяковский. – Каждая роль большая, если её правильно сыграть.

– Эти маленькие роли – самые важные, – вмешался Мейерхольд, – и подходить к ним надо со всей ответственностью. Если вы играете пилу, так и покажите, что вы – пила; если молот, то убедите всех, что вы действительно – молот. Ваше тело – орудие, с помощью которого вы можете изобразить что угодно; надо лишь правильно отработать движения. Но этим мы займёмся завтра, когда будет больше народа, а сейчас пошли дальше!

– А мы как же? – вполголоса, но слышно проговорил Ваня. – Мы роли так и не получили.

– Слушайте, Всеволод Эмильевич, а может быть, нам настоящую мастерскую прямо в зале устроить? – спросил Малевич. – Со всем набором инструментов.

– Идея хорошая, но времени нет, не успеваем! – отказался Мейерхольд. – Дальше, дальше!

– Семь пар «чистых» и семь пар «нечистых», спасаясь на ковчеге от потопа, попадают в ад, – рассказывал Маяковский. – Там «чистые» остаются на прокорм чертям, а «нечистых» адом не испугаешь: видали и не такое!.. Вырвавшись из ада, они отправляются прямиком на небо, но здесь тоска смертная. Рай – не для людей, он – для бестелесных душ. А человеку в раю плохо и скучно, – это сущая дыра. И зачем нам этот замшелый Бог, кому он нужен со своими проклятьями и молниями? Кого теперь молниями удивишь, – мы их у него отнимем и пустим на электрификацию!

Артисты на сцене засмеялись, а Малевич спросил Мейерхольда:

– Как вам моя «небесная лестница»? – он кивнул на декорации. – Можно по ней в небо подняться?

– Отлично! Вы молодец, Казимир Северинович! – живо отозвался Мейерхольд. – Ваша «небесная лестница» может стать и дорогой в ад, и ковчегом в зависимости от поворота сюжета, – и это замечательно!

– Пройдя через ад и рай, «нечистые» попадаю на землю, где после всемирного потопа остались одни обломки, – продолжал Маяковский. – Но «нечистые» не отчаиваются, они дружно берутся за работу, – и вот она, земля обетованная! Ворота распахиваются, и раскрывается город. Но какой город! Громоздятся в небо распахнутые махины прозрачных фабрик и квартир. Обвитые радугами, стоят поезда, трамваи, автомобили, а посредине – сад звёзд и лун, увенчанный сияющей кроной солнца!

Если это дело наших рук, говорят «нечистые», то какая дверь перед нами не отворится? Мы – зодчие земель, планет декораторы, мы реки миров расплещем в мёде, земные улицы звёздами вымостим! Сегодня это лишь бутафорские двери, а завтра былью сменится театральный сор. Мы это знаем. Мы в это верим!

– Через разрушение – к новому миру, через страдания – к земле обетованной, – так и будет, так и будет! – воскликнул Мейерхольд. – И мы обязаны это показать, в этом наша задача!

– В самом конце пьесы на сцену поднимаются все зрители и вместе с актёрами поют «Интернационал» в моей трактовке: «Не ждали мы спасенья свыше. Ни бог, ни чёрт не встал за нас. Оружье сжав, в сраженье вышел и вырвал власть рабочий класс. Этот гимн наш победный, вся вселенная, пой! С Интернационалом воспрянул род людской», – закончил Маяковский своим тяжёлым басом.

– Великолепно, замечательно, прекрасно! – у Мейерхольда от волнения выступили слёзы на глазах. – Товарищи, давайте, и мы споём «Интернационал»! Хотя бы припев! Ну-ка, хором! «Это есть наш последний» – сипло начал он, но закашлялся и не смог продолжать.

– «И решительный бой», – запели на сцене, и Коля с Ваней с чувством подхватили: – «С Интернационалом воспрянет род людской!».

Посещение Лениным «коммуны художников» 25 февраля 1921 года

Дом Юшкова в Москве на Мясницкой улице пользовался недоброй славой среди москвичей. Его первый владелец, московский губернатор Иван Юшков, не доживший, впрочем, до окончания строительства, в своё время немало досаждал москвичам неумеренными поборами и властным произволом. Отставленный от должности императрицей Екатериной после охватившей Москву чумы, от которой Юшков бежал, он на старости лет примкнул к «вольным каменщикам» – масонам и нашёл в их братстве тоже отставленного от должности придворного архитектора Василия Баженова. Императрица Екатерина не простила ему посредничество между московскими масонами и законным наследником престола Павлом Петровичем, которому она не хотела отдавать власть, несмотря на его зрелые лета. Между тем, «вольные каменщики» именно в Павле Петровиче видели правителя, способного умерить казнокрадство и воровство, пышным цветом процветавшие при Екатерине, и ввести в России справедливые государственные порядки.

Понятно, что получив известие о тайной миссии Баженова к Павлу Петровичу, императрица пришла в ярость, последствия которой вскоре испытали «вольные каменщики»: масонское братство было разгромлено, глава московских масонов Новиков посажен в крепость, а сам Баженов лишён всех государственных заказов. Мало того, Екатерина отомстила ему ещё и тем, что приказала снести возведённое по её же заказу имение Царицыно под Москвой, заявив, что Баженов выстроил его безобразно и неудобно.

25. Дом Юшкова на Мясницкой улице в Москве.

После таких недвусмысленных знаков монаршей немилости никто не осмеливался дать заказ опальному архитектору, и если бы ни приглашение Юшкова, он мог бы закончить свои дни в долговой тюрьме, так как занял немалые деньги под личные обязательства при возведении Царицына. Приглашая Баженова для строительства дома на Мясницкой улице, Юшков убивал сразу трёх зайцев: во-первых, оказывал помощь брату-«вольному каменщику», ибо масонское братство хотя и сильно пострадало от Екатерины, но сохранилось; во-вторых, он делал это в пику императрице, затаив на неё обиду за свою отставку – терять ему было уже нечего, ни на какие государственные посты он уже не рассчитывал, так что мог позволить себе фрондёрство. В-третьих, Юшков был прижимист, чтобы ни сказать – скуп: приглашая Баженова, которого больше никто не приглашал, он надеялся осуществить строительство по невысокой цене.

Баженов, имея на попечении жену и шестерых детей, при неоплаченных долгах и заложенном доме, согласился и, невзирая на скромное вознаграждение, возвёл для Юшкова подлинный шедевр. Две стороны дома, одна с улицы, другая с переулка, соединялись снаружи угловой ротондой с ионической колоннадой, опиравшейся на полукруглую площадку первого этажа и возвышавшуюся на два этажа вверх. Внутри был большой круглый зал, из которого имелись выходы в иные, соединённые между собой помещения округлой и овальной форм. Всё это создавало наполненное светом пространство, а большой зал являлся, таким образом, альфой и омегой всего сооружения.

Сведущие люди сразу же разглядели здесь масонский символ мироздания, и были правы: в этом зале возобновились масонские собрания, а по Москве поползли слухи, что в доме Юшкова служатся «чёрные мессы». Кучера, приводившие окропить лошадей святой водой к стоявшей по соседству церкви святых Фрола и Лавра, покровителей животных, утверждали, что с наступлением темноты из печных труб дома Юшкова поднимается всякая нечисть и с диким хохотом исчезает в чёрном небе.

Лишним доказательством присутствия демонов в этом колдовском месте послужила удивительная сохранность дома в ходе двух больших московских пожаров: в 1812 году, когда от французов выгорела почти вся Москва, но дом Юшкова совершенно не был затронут огнём, и в 1816 году, когда случился второй пожар, уничтоживший Мясницкую улицу, однако этот дом опять-таки не пострадал.

Позже к демонам прибавились привидения, духи прежних обитателей дома, которых также видело немало людей. Москвичи бледнели и крестились, проходя мимо дома Юшкова, – и так продолжалось до тех пор, пока сын Юшкова не продал все строения Училищу живописи и зодчества. После вселения сюда весёлого вольного общества художников и архитекторов мистический туман, окутывавший бывшее масонское гнездо, несколько развеялся, однако колдовские чары продолжали действовать, впрочем, в лучшем смысле.

Таинственный дух, приданный Баженовым этому зданию, теперь служил высокому искусству. Блестящая плеяда русских живописцев и зодчих, чьи имена составили гордость России, воссияла в доме Юшкова: Саврасов, Перов, Прянишников, Левитан, Пукирев, Маковский, Шишкин, Сорокины, Серов, Нестеров, Паоло Трубецкой, Шехтель, Коровин, Петров-Водкин, затем – Лентулов, Машков, Штеренберг, Фальк, Осьмёркин, Истомин, Фаворский, Жолтовский, Веснины, Конёнков – учились и преподавали здесь.

Этот творческий дух был настолько силён, что после Октябрьской революции, когда многие прежние учебные заведения подверглись коренному преобразованию или были закрыты, художественное училище в доме Юшкова не только не было закрыто, но, напротив, сделалось главным штабом революционного искусства. Оно называлось Высшими художественно-техническими мастерскими или, по тогдашней любви к сокращению названий – ВХУТЕМАС.

Студенты ВХУТЕМАС жили одной большой коммуной, которая представляла собой удивительное явление даже в это само по себе удивительное время.

* * *

…Если бы Иван Юшков смог увидеть тех, кто собрался в круглом зале его дома февральским вечером 1921 года, он бы понял, что мир перевернулся. Молодые люди обоего пола, одетые в драные солдатские шинели и матросские бушлаты, в заношенные до дыр пальто и в нечто, напоминающее салопы; с наброшенными на плечи вытертыми пледами; в шапках, фуражках и папахах, которые давно потеряли форму и цвет, в истончившихся до прозрачности платках – с гомоном и смехом рассаживались на кривых стульях и хромоногих табуретах.

– Товарищи! – хрипло кричал высокий жилистый человек с обмотанным вокруг шеи когда-то шерстяным шарфом, взгромоздясь на сложенную из ящиков трибуну. – Прошу вас! Времени крайне мало, скоро в городе выключат электричество!

– У нас не выключат, – заметил кто-то. – Мы на одной линии с Центральным телеграфом, а там электричество не отключают.

– Но надо же и совесть иметь, – не сдавался высокий человек с шарфом. – По всей Москве света не будет, а у нас в окнах иллюминация! Что народ подумает?

– Да ты сам-то не тяни, Жора! – крикнули ему. – Говори! Кто захочет, услышит!

– Товарищи! – продолжил он, с укоризной поглядывая на оживлённо обсуждающую что-то компанию у окна. – Меня уполномочили передать вам глубокую благодарность от партийного комитета. Вы, то есть мы провели субботник на высоком уровне сознательности: все вагоны с дровами, которые нам следовало разгрузить, – разгружены! А вы знаете, как это важно сейчас, когда Москва мёрзнет без дров; мы согрели озябшие души людей надеждой на тёплое лучезарное будущее, которое обязательно настанет, товарищи!

– Ох, Жора, перестань! – раздался женский голос. – Цицерон из тебя не получится, да и Плевако – тоже! Какой из тебя выйдет художник, потомки рассудят, но оратор ты никудышный, можешь не утруждаться.

– Странно слышать, Варвара! – ответил Жора, нервно кутаясь в свой шарф. – Не ты ли хвалила мою речь на годовщину революции?

– Откуда мне было знать, что тебе Сергей её написал? – отозвалась Варвара. – Ты же сжульничал, нигде об этом не сказал.

– Тогда, может быть, ты выступишь? Критиковать все мастера, а как выступить – «давай, Жора!» – язвительно заметил он.

– Нет, выступать я не стану, просто скажу с места, – Варвара встала, поправила плед на длинном старомодном пальто и обратилась к залу. – Вот мы несколько часов работали на холоде, голодные, без какого-либо вознаграждения, а посмотрите на нас – разве мы подавленные и усталые? Нет, мы собрались в этом зале, чтобы после такого дня ещё и поговорить о жизни, об искусстве, о нашем прекрасном времени.

Нашли «прекрасное», – скажет обыватель, – голод, тиф, разруха, разве можно так жить? Недавно я стояла в очереди за керосином, и один гражданин, – видимо, из профессоров, – весь изворчался. Раньше у нас в подъезде, говорит, была ковровая дорожка, и галоши мы снимали внизу, не боясь, что их сопрут. А теперь дорожки нет, подъезд грязный, а галоши оставить – упаси господи! Немедленно утащат! Свет гаснет то и дело, паровое отопление не работает, но зато каждый день собрания, где решаются вопросы о помощи каким-то зарубежным голодранцам. Нам бы у себя порядок навести, тогда и не будет разрухи. «Да её и нету вовсе! – совсем разошёлся он. – Что такое разруха? Лишь глупое нелепое слово; если я буду у себя в ватерклозете мочиться мимо унитаза, и вслед за мной мои домашние, тут-то и будет разруха! А так никакой разрухи нет – если только порядок в головах навести, конечно!».

Понимаете, товарищи?.. Россия лежит в развалинах, сотни заводов остановились, железные дороги разрушены, тысячи паровозов разбиты, электростанции не работают, – а этот почтенный профессор не видит разрухи! Для него разруха – это нечистота в его ватерклозете, не работающее отопление, гаснущий свет; для него важнее всего уют и комфорт в уютненькой профессорской квартире, а что творится за её окнами с бархатными портьерами – это гражданина не волнует, лишь бы его не трогали.

– Контра! – крикнул кто-то в зале. – Его бы в ЧК сдать!

– Нет, он не контра, он гораздо хуже – он обыватель, мещанин; таракан, который мечтает лишь о том, чтобы наесться до отвала и забиться в свою щель. Для таких тараканов-обывателей революция действительно катастрофа: она из затхлых углов выгоняет их на свет, где им неуютно и страшно.

– Что ты всё о тараканах? – перебил её Жора. – Разговор у нас был о субботнике.

– Ненавижу тараканов! – Варвару передёрнуло. – Гнусные твари, и справиться с ними трудно – отсидятся в щелях, и снова вылезают, живучие до безобразия… А о субботнике что ещё сказать? Когда люди сами, без принуждения выходят на общественную работу, и эта работа им в радость – это и есть ростки коммунизма, как верно подметил Владимир Ильич.

Да, мы живём с вами в прекрасное время, когда вопреки всем сложностям рождается новая светлая жизнь с новыми светлыми людьми. Эта новая жизнь наполнена такой энергией, такими творческими порывами, что даёт небывалые силы для свершений. В библейских притчах рассказывается об апостолах, живших святым духом и не чувствующих усталости – революционный дух в тысячу раз сильнее этого божественного духа, и поэтому мы осуществим идеалы добра, к которым всегда стремилось человечество!

Мир, созданный революцией, будет величественнее, прекраснее, справедливее мира, который, может быть, и хотели создать апостолы и прочие идеалисты-мечтатели, да не смогли. Их прекрасный мир – на небе, наш будет на земле!

– Ай да Варвара! Браво! – захлопали в зале.

– Да ладно вам! – рассмеялась Варвара. – Просто сказала, что на душе было.

– А пусть теперь и Сергей скажет речь! – предложили в зале. – Эй, Серёга, ты где? Выходи!.. А ты, Жора, не стой зазря на трибуне, уступи место! Мы тебя свергаем.

– Что я, царь какой, чтобы меня свергать? – обиженно проворчал Жора, неуклюже слезая с ящиков. – Ну, как хотите…

– Сергей! Хватит с Машей любезничать, – выходи, скажи речь, народ просит! – снова захлопали в зале.

Сергей, румяный молодой человек в видавшей виды студенческой тужурке и таком же картузе с полуотломанным козырьком, виновато посмотрел на симпатичную черноглазую девушку, с которой беседовал.

– Иди, тебя ждут, – улыбнулась она.

Он улыбнулся в ответ и стал пробираться к трибуне.

– Я вот о чём хотел бы поговорить, – начал он. – В течение многих веков труд был наказанием человеку за грехи. «В поте лица своего будешь добывать хлеб свой!» – так проклял Бог человека, изгоняя его из рая. И труд в самом деле стал проклятием для миллионов людей, потому что как ни трудились они, жизнь лучше не становилась. Если и была радость от этого труда, то краткая и редкая, отчего и было сказано: «Всё суета и суета сует». Творческий порыв в труде, постоянное наслаждение от труда могли быть только у таких титанических натур, как Микеланджело, например, но Микеланджело бывает один на сто миллионов.

И вот сейчас пало проклятие, наложенное на труд: каждый человек, где бы он ни трудился, чувствует свою сопричастность сотворению нового мира. Это вам не рай с его скучным бездельем – это созидание такого масштаба, что самому господу-богу не снилось! Каждый день во всех областях жизни рождается что-то новое, дерзновенное, и в этом участвуют миллионы людей, переставшие быть рабами и поверившие в себя. Сколько новых славных имён откроет нам революция, какие бесценные таланты она извлечёт из народа – вот в чём её сила!

– Молодец! Вот это так! – выкрикнули в зале.

– Это не я сказал, а Мейерхольд, который вместе с лучшими представителями старой культуры перешёл на сторону революции и принял её всем сердцем, – ответил Сергей.

– Ура Мейерхольду! Ура революции! – зал взорвался аплодисментами.

Сергей замахал руками, показывая, что хочет ещё что-то добавить.

– Когда-то в этом самом зале тоже собирались те, кто мечтал построить новый мир, в котором все люди будут братьями, – сказал он. – «Обнимитесь, миллионы! Слейтесь в радости одной!» – пели на этих собраниях, однако в преобразовании мира надеялись на Бога и просвещение. Мы идём по другому пути и поём иные песни: «Вперёд, заре навстречу, товарищи в борьбе! Штыками и картечью проложим путь себе. Чтоб труд владыкой мира стал, и всех в одну семью спаял, – в бой, молодая гвардия рабочих и крестьян!»

– Что это за песня? Я такой не слышал… Всё верно!.. Ура Серёге! Качать его! – Сергея подхватили и неистово принялись подбрасывать в воздух. Жора стоял в стороне и с кривой усмешкой смотрел на эту сцену.

– Пусть я плохой оратор, зато не рискую своей шеей, – прошептал он.

* * *

После окончания собрания Жора подошёл к Сергею:

– Я тебя задержу ненадолго.

Сергей оглянулся на Машу, дожидавшуюся его возле дверей.

– Я буду на кухне. Приходи, когда освободишься, – сказала она и вышла.

– Что ты хотел? – спросил Сергей.

– Сейчас, – ответил Жора, кивнув на последнюю группу студентов, покидающих зал.

– Молодчага, Сергей! – крикнул один из них, сжав руки и потрясая ими над головой. – Отличная речь, в самую точку попал!..

Когда они ушли, Жора схватил его за пуговицу тужурки и проговорил:

– Ты популярен, пользуешься авторитетом.

– И что?

– Это налагает на тебя большую ответственность.

– Да? Какую же?

– Политическую ответственность, – пояснил Жора, выделив интонацией «политическую». – Сейчас время такое, что мы не можем беспечно повторять, подобно Тютчеву: «Нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся».

– Мне кажется, он сказал это со всей ответственностью, – возразил Сергей.

– Не важно, я о другом, – отмахнулся Жора. – Я замечаю, что ты не всегда верно оцениваешь политическую обстановку.

– Да что ты? – усмехнулся Сергей. – И в чём это проявляется?

– Взять хотя бы твоё высказывание о Серове, когда на занятиях у нас возник спор о нём.

– Серов? – неподдельно удивился Сергей. – Что же ты заметил неверного в моих словах?

– Ты правильно заметил, что на развитие его личности большое влияние оказало пребывание в земледельческой, народнической по духу коммуне Друцкой-Соколинской. Там, будучи ещё ребёнком, он воспринял идеалы коммунизма, и это, безусловно, проявилось в его революционных по содержанию картинах, написанных в 1905 году: «Разгон демонстрации казаками» и прочих, – теребя пуговицу Сергея, сказал Жора.

– Вот видишь! – пожал плечами Сергей.

– Но ты забыл упомянуть о его типичных для русской интеллигенции шатаниях! – вскричал Жора, едва не оторвав пуговицу. – С одной стороны, Серов не боялся сказать жёсткую правду о царской власти, но с другой, рисовал сусальных «девочек с персиками» или, ещё хуже, портреты Романовых! Неужели ты не понимаешь, что идеализация Серова ведёт к оправданию значительной части интеллигенции, которая фактически предала народ, вскормивший её? Ты не забыл, что сказал Ленин о мнящих себя мозгом нации интеллигентиках, которые на деле не мозг, а дерьмо? И это верно как в политическом, так и моральном плане: такие, с позволения сказать, интеллигенты не могут жить без обливания грязью друг друга, без поклёпов, похабщины, разврата, бравирования нецензурной лексикой. И ты призываешь учиться у них?!

– Нет, у таких учиться я никогда не призывал. Но есть немало представителей интеллигенции, которые не бросили народ, не отвернулись от него, не предали и не прокляли его, – возразил Сергей. – Я уже говорил о Мейерхольде, могу назвать ещё Малевича, Лентулова, Блока, – ну и Горького и Маяковского, разумеется. Это первые, кто пришли на ум, а можно вспомнить также Жуковского, Бехтерева, Тимирязева – да мало ли!..

– О них и речи нет; я, кстати, собираюсь представить к первой годовщине смерти Тимирязева проект памятника ему, – с гордостью сообщил Жора. – В этом памятнике будут отображены признательность великому учёному от революционного народа и признание Тимирязевым революции, в свою очередь.

– Ты занимаешься памятником? – Сергей с изумлением посмотрел на Жору. – Разве ты когда-нибудь занимался скульптурой?

– Не занимался, так что же? – с вызовом ответил Жора. – Талант нередко бывает многогранным: Микеланджело был и живописцем, и скульптором; Маяковский начинал как художник, а теперь – знаменитый поэт.

– Но ты-то стихи не пишешь, я надеюсь? – встревожился Сергей.

– Надо будет – напишу! Я готов делать всё, что необходимо революции! – воскликнул Жора. – Я не прячусь в кусты ни от какой работы; я всему научусь.

– Это замечательно, но каким же будет памятник Тимирязеву? Мне, правда, интересно, – расскажи, – попросил Сергей.

– Пожалуйста, мне нечего скрывать, – охотно согласился Жора. – Это будет кубофутуристический памятник в лучших традициях авангарда. Вот ты вроде и выступаешь за авангардное искусство, но в твоих работах вечно проглядывают какие-то иконописные лики – сразу видно, что ты из семьи богомазов. Так нельзя, Сергей! Наше оружие – футуризм; нам следует освободиться от всякого старого хлама, которому нет места на корабле современности.

– А как же Петров-Водкин? В его работах тоже видно влияние иконописи: «1918 год в Петрограде» чаще называют «Петроградской мадонной», да и «Купание красного коня» напоминает иконы с такими же красными конями, – возразил Сергей.

– Ну и чего хорошего? Зачем нам это богоискательство? – Жора ещё сильнее дёрнул за пуговицу Сергея.

– Оставь, совсем оторвёшь, – сказал Сергей, но Жора, продолжая крутить и дёргать её, продолжал: – Прежнему кислому эго-рефлектирующему искусству мы противопоставляем бодрую ясность революционного кубофутуризма; мы соединяем канон сдвинутой конструкции кубистов с пространственно-временным динамизмом футуристов. Всё это создаст чувство небывалого подъёма в каждом, кто увидит эти произведения, – такое искусство никого не оставит безучастным.

В своём проекте я полностью следую этим принципам. Мой Тимирязев выходит за пределы времени и пространства, он опережает их своим мощным интеллектом, поставленным на службу революции. Маяковский требует, чтобы мы перевели искусство на шершавый язык плаката; мой проект – шершавый язык скульптуры. В основании памятника будут валяться разбитые фрагменты Венеры Милосской, «Дискобола» и «Давида» – это символы прежнего искусства для избранных, отвергнутого восставшим народом. Над ними возвышаются шары, кубы и треугольники в хаотическом порядке, громоздящиеся один на другой – это символы форм, которые складываются в новое содержание. Они находятся внутри большой спирали, символизирующей более высокий виток исторического развития: на её гранях начертаны наши лозунги, а по краям высятся три стелы, увенчанные фигурой Тимирязева, разделённой на три части. Эти три части сходятся вверху, имея своим завершением его голову с открытой черепной коробкой, так что виден мозг. Здесь мне надо ещё придумать, как поместить в нём символы революции – не хотелось бы, чтобы это выглядело вульгарно.

– А ты не боишься, что от твоей скульптуры будут шарахаться лошади? Они в Москве консервативные и не привыкли к смелым скульптурным решениям, – сказал Сергей, пряча улыбку.

– Ну, мне не хватает только угождать вкусам лошадей! – возмутился Жора. – Ничего, привыкнут: лошади, в сущности, умные животные и быстро приучаются к новому. Раньше они видели одних благостных старорежимных идолов на постаментах, вроде Минина и Пожарского, теперь пусть привыкают к революционному искусству… А в твоём замечании чувствуется нехорошая ирония, которая происходит от недостаточности классового сознания; ты обязан очиститься от ржавчины прошлых времён.

26. Владимир Маяковский на выставке, фото 1920-х годов.

Мы должны гордиться, что в эту величайшую эпоху идём в авангарде революции – мы её передовой отряд в искусстве. Ныне время перестало плестись, как старая загнанная кляча; сама история мчится вперёд на всех парах! Вспомни того же Маяковского: «Довольно жить законом, данным Адамом и Евой. Клячу историю загоним. Кто там шагает правой? Левой! Левой! Левой!» – он так сильно дёрнул пуговицу Сергея, что всё-таки оторвал её.

– Да, Жора, ты превзошёл сам себя, – забирая у него пуговицу, сказал Сергей. – Варвара не права – из тебя может получиться отличный оратор. Но ты напрасно меня агитируешь: я двумя руками за революционное искусство, мне нравится его свежее крепкое дуновение. Однако и старых мастеров я не стал бы отвергать: идеи, которые мы проповедуем, выросли и из их произведений тоже. Когда-то один пожилой учитель сказал мне, что «Дом с мезонином» Чехова – самое революционное произведение русской литературы. Возможно, этот учитель преувеличивал, но в его словах есть доля истины.

– Брось ты этих учителей, застрявших в прошлом веке, они уже сошли с исторической арены! – вскричал Жора. – Мы можем возложить благодарственные венки на их могилы, и хватит об этом! Вперёд, только вперёд! Нас не остановят призраки прошлого!

– Согласен, но как бы ни забежать вперёд настолько далеко, что нас потеряют из виду, – возразил Сергей.

– Перестань, говорю тебе, перестань! – крикнул Жора. – Отбрось свои колебания: ты здорово выступил на собрании – ну так и продолжай в том же духе! Помни, Сергей, о своей ответственности перед революцией.

– Постараюсь… Ты всё сказал? – спросил он. – Тогда я пойду, меня ждут.

* * *

Когда Сергей пришёл на кухню, Маша уже растопила плиту и поставила на неё большое ведро с водой.

– Я сегодня дежурная, надо наварить кашу на всех, – сказала она. – Жаль только, что соли нет.

– Каша – это замечательно, есть ужасно хочется, – обрадовался Сергей. – Постоянное чувство голода… Голод всегда был врагом человечества, а сейчас он ещё встал на сторону врагов революции, потому что помогает душить её. Но мы справимся, обязательно справимся – а в будущем ученые придумают какие-нибудь таблетки от голода: съел одну и на целый день обеспечен необходимыми питательными веществами и витаминами; она же начисто снимает чувство пустоты в желудке. Может быть, одной такой таблетки хватит даже на неделю, – может быть, и на месяц.

– Скажи ещё – на год! – засмеялась Маша.

– А что же, и на год; наука не стоит на месте, – уверённо сказал он.

На лестнице раздался какой-то неясный шум, похожий на звук шагов.

– Ты слышал? – Маша испуганно посмотрела на усевшегося поближе к горячей плите Сергея.

– Нет, а чего ты боишься? – рассеянно ответил он, глядя на огонь в открытой дверце плиты.

– Говорят, что в этом доме бродят призраки прежних жильцов – я не верю, но всё-таки… – виновато улыбнулась Маша.

– И это я слышу из уст убеждённой материалистки? – иронически сказал Сергей. – Выбрось из головы – ничего не было, мираж…

– О чём ты задумался? – спросила Маша.

– Только что Жора просвещал меня насчет целей и задач нового революционного искусства. Я хотел зачитать ему отрывок из вот этой брошюры, но не решился, он бы опять вывернул всё по-своему. Но тебе хочу прочитать, – Сергей достал из внутреннего кармана своей тужурки затёртую до дыр книжицу. – «В товаропроизводительном обществе данные, добытые наукой, и творения, созданные искусством, сделались товарами. Подобно хлопчатобумажной материи или кофе, результаты, добытые наукой и искусством, ищут своего сбыта, рынка, на котором господствуют преимущественно отсутствие образования, безвкусица, денежные интересы.

Нет свободного, жизнерадостного, плодотворного исследования и творчества, – их место занято неприязненной, будничной спешкой по проторенной дорожке ремесленного шаблона или по пути дешевого успеха дня. Забота о хлебе насущном уничтожает возможность более глубокого, научного и художественного развития, а под конец она убивает даже стремление к нему; взамен увеличения культуры она дает подделку её ценности».

И дальше: «Не будем строить никаких иллюзий! Борец должен начать борьбу ценою суровых жертв. «Служба свободе очень тяжела»: она не приносит ни денег, ни милости. Но весело бороться, весело жить, так как люди воспрянули духом! Те, которые стоят в тени, тянутся к солнцу; те, которые копошатся в земле, стремятся вверх; современные рабы делаются борцами потому, что они хотят быть свободными! Поэтому, несмотря на жертвы, долой сомнения и отказы! Кто чувствует в своей груди могучее желание взмахнуть крыльями свободной души, кто чувствует дыхание свободного человечества, кто беспрерывно алчет освобождения, – вперёд, к борьбе за освобождение всего, что носит облик человеческий!»

– Кто это написал? – спросила Маша.

– Клара Цеткин.

– А! Я читала то, что она писала о браке и семье, о месте женщины в новом мире, – оживилась Маша.

– Да, вот здесь, например, – Сергей полистал брошюру и зачитал: «Сущность брака в старом обществе изображена в уничтожающей критике остроумнейшего поэта-философа Ницше: «Ах, эта бедность души вдвоем! Ах, эта грязь души вдвоем! Ах, эта ужасная уютность вдвоем!». Вместо высшего развития – прозябание и уничтожение лучшей части своего существа, как результат жизни вдвоём!

Если у современной личности нет желания совместного стремления ввысь, то тогда для неё уготована почва для разрушения брака. В сердце и мозгу шевелится тогда греховная мысль об обладании другой женщиной, а у женщины – другим мужчиной. Мысль эта отравляет семейную жизнь, когда внезапная вспышка крови переходит в грубый и греховный акт.

Брак в качестве тесного, нравственного единства нуждается в сильной и свободной индивидуальности мужчины и женщины как в необходимом условии для его существования. Только у сходных по силе и свободе личностей расцветает полное счастье любви. Когда две сильные и свободные личности встречаются друг с другом в любви, тогда только брак будет идеальным сожительством и общностью одних и тех же интересов. Благодаря взаимной поддержке такой брак дает возможность отдельной личности подняться на высоту и дает высшее счастье творческой силе».

– Да, да, именно это я и читала! – кивнула Маша. – Очень хорошо сказано.

– Прежние нормы отношения сейчас рушатся, как песчаный дом во время бури, – продолжал Сергей. – Всё меняется: брак, семья, положение женщины, отношение к воспитанию детей. Вот как об этом пишет Клара Цеткин: «Развитие женщины в сильную, свободную индивидуальность становится всё чаще и чаще непременным условием для любви и брака. Любовь современного человека сильно отличается от любви наших предков. Она приобрела более индивидуальную окраску, и потому, наряду с физическим притяжением полов, духовно-нравственные особенности женщины и мужчины оказывают более сильное влияние на полное счастье в любви».

Маша усмехнулась.

– Что такое? – насторожился Сергей.

– Нет, ничего, вспомнила слова Жоры. Он говорил, что любовь в эпоху революции должна быть совершенно свободная от всяческих условностей, к ней надо относиться просто: это вроде утоления жажды – выпил стакан воды, и забыл, – ответила Маша.

– У Жоры мозги набекрень; впрочем, не он один проповедует эту теорию «стакана воды». По-моему, это оправдание самого примитивного животного инстинкта, и больше ничего! – отрезал Сергей. – Как можно сводить любовь к одной лишь животной страсти, когда она даёт столько возвышенных чувств, упоительных переживаний и «глубочайшего благороднейшего счастья», как об этом сказано у Клары Цеткин! Да, любовь бывает и адом, но в этом аду есть своя высшая правда, великая драма существования… И можно ли представить себе искусство без любви – чем было бы искусство без любви? Можно ли представить себе, скажем, Ромео и Джульетту, которые просто отдаются животному инстинкту, хотят утолить жажду «стаканом воды»?.. Смешно и жалко видеть тех, кто всерьёз следует такой теории.

Маша вздохнула и вдруг поцеловала его.

– Ты что? – смутился он.

– Я думаю, как хорошо, что произошла революция: если бы не она, мы бы не встретились. А теперь я так счастлива, что сама боюсь своего счастья.

– Всего-то ты боишься, глупенькая, – он обнял её. – У нас впереди большая-большая счастливая жизнь, верь мне!

Снова послышались какие-то звуки на лестнице.

– Ты слышишь? – вздрогнула Маша, ещё крепче прижимаясь к нему. – Это уже не мираж.

– А вот мы пойдём и посмотрим, кто там ходит! – сказал Сергей.

* * *

В художественной мастерской Варвара распекала студентов:

– Стыдно, товарищи, оставлять такой бардак на своих рабочих местах! Вы посмотрите, во что вы превратили мастерскую – это не храм искусства, а Авгиевы конюшни. Как можно в таких условиях творить прекрасное: творческая обстановка должна быть светлой и чистой во всех отношениях.

– Многие гении отличались беспорядочностью и даже неряшливостью, но создавали великие произведения, – возразили ей. – Микеланджело, например.

– Во-первых, слово «многие» не подходит к гениям: гениев как раз немного, – ответила она. – Во-вторых, неряшливость Микеланджело не делает ему чести; будь он среди нас, я бы и Микеланджело призвала к порядку. В-третьих, не надо сравнивать себя с Микеланджело: это, по меньшей мере, нескромно. В-четвёртых, ваши возражения прикрывают обыкновенную лень – так что будьте любезны заняться уборкой.

– Но уже поздно, и мы устали после субботника, – может быть, завтра? – жалобно попросили её.

– Завтра будут другие заботы, а насчёт усталости не надо меня обманывать: я знаю, что вы всё равно до трёх-четырёх утра не ляжете спать. Поэтому хватит пререкаться и начинайте наводить порядок, я вам помогу, – она взялась за швабру. – А чтобы работа шла веселее, я расскажу о том, как будет выглядеть дом будущего при коммунизме – мы недавно обсуждали это на архитектурной секции.

Это дом взметнётся ввысь, чтобы вместить как можно больше жильцов – зачем загромождать землю постройками, когда на ней можно разбить чудесные сады? Все помещения этого дома будут залиты светом – мы развернём всю конструкцию навстречу Солнцу. Здесь также будет много воздуха – за счёт просторных галерей, которые мы проведём по всему дому.

Нижние этажи займут функциональные помещения: прачечные, мастерские по ремонту домашней утвари и одежды – и, конечно же, столовая. В квартирах никаких кухонь не будет, домашний обед – это пережиток прошлого! В коммунистическом обществе заботу о вкусном и здоровом питании граждан полностью возьмёт на себя служба быта. С домашним рабством женщин будет покончено – хватит тратить драгоценные часы жизни на унылую и однообразную домашнюю работу!..

Разумеется, на этих нижних этажах будут устроены и залы для занятий спортом, и различные творческие студии, – продолжала Варвара. – Они будут служить не только гармоничному развитию каждой личности, но и укреплению коллективистского духа. Он, безо всяких сомнений, будет господствующим в коммунистическом обществе, не подавляя, а помогая развивать индивидуальные творческие задатки.

Большую часть своего времени люди станут проводить среди своих товарищей, объединённые общими интересами, а потому нет никакого смысла делать квартиры чересчур большими, никому не захочется сидеть в четырёх стенах, – в сущности, квартиры будут просто спальнями для того чтобы переночевать.

– А как же уединение для творчества, или, к примеру, для всякого рода общения с любимым человеком? – спросили её.

– Сколько нужно места для этого? Неужели не хватит одной комнаты? – отставив швабру, в сердцах возразила Варвара. – Вы тут ссылались на Микеланджело, так он предпочитал маленькие помещения для творческих раздумий, потому что и в маленьких помещениях рождаются великие замыслы… А что касается «уединения с любимым человеком», – вы, наверное, имеете в виду интимную близость, – то сколько вам для этого надо кроватей: две, три, четыре, пять?.. Вот видите, вам самим смешно!

– А дети? Детские комнаты ведь должны быть? – продолжали с ней спорить.

– Никаких детских комнат! – отрезала Варвара. – Как говорил ещё Жан-Жак Руссо, а потом научно обосновали Август Бебель и Клара Цеткин, воспитание детей должно полностью перейти к обществу. По всей стране будут созданы детские учреждения, в которых дети будут постоянно жить и учиться по новейшим методикам. Исторический опыт доказывает, что такая система даёт превосходные результаты: Пушкин никогда не стал бы Пушкиным, величайшим поэтом, если бы жил и воспитывался в семье, а не в лицее.

– Ну, Пушкин!.. Пушкин – это старо! К чему оглядываться на дворянскую культуру? – раздались возгласы.

– Да, Пушкин – это старо, – согласилась Варвара. – Мы воспитаем своих пушкиных в рамках коммунистической культуры. И если раньше такие люди были единичным явлением, поскольку в старом мире таланту трудно было пробить себе дорогу, то при коммунизме гениальность станет массовым явлением.

– Так уж и массовым? – снова возразили ей. – Ты сама сказала, что гениев немного.

– Так было раньше, но теперь всё будет по-другому, – решительно ответила она. – Вспомните слова Мейерхольда, которые привёл Сергей на собрании: «Сколько новых славных имён откроет нам революция, какие бесценные таланты она извлечёт из народа!»

– А вот и Сергей, лёгок на помине, и Маша с ним, – сказали в мастерской. – Весь сияет… Ты чего такой восторженный?

– У нас гости, – торжественно провозгласил он. – Владимир Ильич, пожалуйста, проходите сюда!

В комнату вошли Ленин и Крупская.

– Нашли, наконец, – сказал, улыбаясь, Ленин. – А то нас, было, за привидения приняли.

В мастерской установилась мёртвая тишина, взорвавшаяся через минуту громкими криками:

– Владимир Ильич! Как же это?! Ура Владимиру Ильичу! Ура!!!

– Тише, тише, ночь на дворе! – смеясь, сказал он. – Мы с Надеждой Константиновной приехали навестить Варвару Арманд и заодно посмотреть, как живут революционные художники.

Ленин снял шапку, опустил воротник пальто и, близоруко щурясь, оглядел собравшихся в комнате.

– Я здесь, Владимир Ильич, – подошла к нему Варвара.

– Ну, здравствуйте, дорогой товарищ! – пожал он ей руку, а Надежда Константиновна обняла Варвару: – Здравствуй, Варенька!

– Ну что же, расскажите, как живёте, – обратился Ленин к студентам.

– Ничего, хорошо! Просто очень хорошо! – ответили все чуть не хором.

– Ну, по вашему виду нельзя сказать, чтобы очень хорошо, – Ленин ещё раз внимательно оглядел их и покачал головой.

– Нет, всё прекрасно, – принялись они уверять его, – и работа идёт. Вот только вчера мы на ячейке постановили, чтобы профессура перерабатывала программы при участии студентов, а то они только говорят, а дела никакого.

– Вот как, только вчера? – хитро прищурился Ленин.

– Да ведь, Владимир Ильич, очень трудно и учиться и учить учителей, а они относятся ко всему спустя рукава! Пока их обломаешь, нужно много времени, а мы вот всё же кое-чего добились: у нас теперь будет своя школа для молодёжи, желающей приобщиться к революционному искусству, – наперебой заговорили все.

– Ну, а что же вы делаете в школе: должно быть, боретесь с футуристами?

– Да нет, Владимир Ильич, мы сами футуристы.

– О, вот как! Это занятно, нужно с вами поспорить, – азартно сказал Ленин, – Но теперь-то я не буду – этак вы меня побьёте, я мало по этому вопросу читал, однако непременно почитаю.

– Мы вам дадим нужную литературу, и вы обязательно станете футуристом! – вскричали студенты. – Не может быть, чтобы вы были за старый, гнилой хлам, тем более что футуристы пока единственная группа в искусстве, которая идёт с революцией, – все остальные уехали к Деникину.

– Даже так? – расхохотался Ленин.

– А вы не смейтесь, Владимир Ильич, – посмотрите-ка лучше нашу стенную газету: тут есть стих Маяковского.

– Ну-ка, ну-ка, – Ленин подошёл к газете и прочёл: – «Мы разносчики новой веры, красоте задающей железный тон. Чтоб природами хилыми не сквернили скверы, в небеса шарахаем железобетон».

– Да… – неопределённо протянул он. – «Шарахаем», это ведь, пожалуй, не по-русски, а?

– Зато по-рабочему! Все рабочие так говорят, – громко, с запалом возразил Жора, невесть откуда появившийся в мастерской.

27. В.И. Ленин и Н.К. Крупская, фото 1920 года.

– Вы, очевидно, очень любите Маяковского? – спросил Ленин.

– А разве вы не любите? Самый что ни на есть революционный поэт! Да вы читали ли его стихи? – сказал Жора.

– Времени, знаете ли, не было. Но надо почитать, – ответил Ленин.

– Ты, Володя, всё обещаешь. Ведь я тебе предлагала, а ты всё откладывал, – заметила Надежда Константиновна.

– Выберу время – почитаю, – повторил Ленин и принялся разглядывать картины и рисунки на мольбертах. – А это что такое? – спросил он, остановившись возле рисунка Жоры, на котором были изображены какие-то непонятные нагромождения геометрических фигур и линий.

– Эскиз в стиле кубического футуризма, – сказал Жора. – Правда, ещё не закончен: вот сюда надо добавить пару кубов, а сюда – перевернутую пирамиду.

– Что же это изображает? – удивился Ленин, перевёртывая рисунок со всех сторон.

– Если исходить из канонов старого искусства, это ничего не изображает, Старые художники обманывали и себя и других, что они умеют изображать, – на самом деле, никто не умеет, а мы учимся, и нашей задачей является связать искусство с политикой, и мы непременно свяжем искусство с политикой, – с вызовом заявил Жора.

– Ну, и как же вы свяжете искусство с политикой? – спросил Ленин. – Вот такими рисунками?

– Может быть, Владимир Ильич, мы пока ещё не умеем, но мы всё-таки добьёмся этого. В сущности, этот проект есть аналитическое разложение основных элементов, чтобы научиться владеть ими, – пояснил Жора.

– Да, чувствую, мне непременно нужно многое почитать, – сказал Ленин. – А почему вы называетесь коммуной? – спросил он, повернувшись к Варваре.

– Мы ведём совместное хозяйство, – ответила она. – Когда тут размещалось обыкновенное общежитие, было много грязи и никак не могли от неё избавиться, а теперь у нас чистота.

– Это у вас чистота? – усмехнулся Ленин, осматривая комнату.

– Есть ещё некоторые несознательные товарищи, – покраснела Варвара. – Но вы бы видели, что в других помещениях, где нет коммуны, творится – туда невозможно войти. А у нас хорошо.

– Ну, а кто же у вас готовит, моет пол? – продолжал спрашивать Ленин.

– Всё сами в свои дежурства делаем, – ответила Варвара, а Маша, робко подошедшая к ним, попросила: – Отужинайте с нами, Владимир Ильич. У меня каша и чай готовы.

– Отужинайте, Владимир Ильич, мы будем очень рады, – присоединился к её просьбе молчавший до сих пор Сергей.

– А, наш проводник! – живо обернулся к нему Ленин. – Вы ей помогали готовить, как я заметил? Что же, поужинаем…

– Всегда вы так питаетесь? – спросил он в столовой, поглядывая, как жадно едят студенты.

– ВХУТЕМАСу дают пайки, мы их складываем и вместе варим общее кушанье, так что теперь считаем себя вполне обеспеченными. В общем, только дня три-четыре в месяц сидим без хлеба, – ответил Сергей.

– Как же так?

– Да так, рассчитаем на месяц, а глядишь, в какой-нибудь день и завтрашнюю порцию съешь, – вот в месяц и набегают три-четыре голодных дня. Зато овощей хватает, даже остаётся. Самое трудное, Владимир Ильич, прошло, теперь чувствуем себя великолепно, – сказал Сергей.

Ленин помрачнел.

– Небось пораньше ложитесь спать? – спросил он после паузы.

– Нет, Владимир Ильич, часов до трёх-четырёх засиживаемся, – признался Сергей.

– Почему же у вас не выключают электричество? – удивился Ленин.

– Мы в этом отношении счастливчики: наш дом расположен в сети Центрального телеграфа и почтамта, куда дают электричество всю ночь, – улыбнулся Сергей.

– Вот как! Ну, это совсем никуда не годится, – не поддержал его Ленин. – Плохо питаетесь, да ещё долго не спите – так вы совсем растеряете силы. Куда же вы будете годиться? Нет, так нельзя, непременно сделаю распоряжение, чтобы вас выключили. Я вот при самой срочной работе и то ложусь вовремя.

– Ой ли! Часто ли такое бывает? – вмешалась Надежда Константиновна. – А они ещё молодые, им скучно рано ложиться спать.

– Какие же они будут строители коммунизма, если растратят свои силы? – упрямо сказал Ленин. – Им останется только сдаться.

– Нет, не растратим и не сдадимся! Не сомневайтесь, Владимир Ильич! – горячо уверили его.

Ленин улыбнулся:

– Остаётся поверить на слово… Ну, а как вы проводите свой досуг? – перевёл он разговор на другую тему. – В оперу ходите?

– Для нас там нет ничего интересного, – ответил за всех Жора.

– Как же так, ведь вы сами нового ничего не указываете, как же быть? – Ленин лукаво посмотрел на него.

– Возможно, мы ничего нового пока не создали, но мы учимся, – повторил Жора. – А насчёт оперы мы единодушно против «Евгения Онегина». «Евгении Онегины» нам в зубах навязли.

– Вот как! Значит, вы против «Евгения Онегина»? – рассмеялся Ленин. – Ну, уж мне придется тогда быть «за», я ведь старый человек… А как вы считаете Некрасова?

– Для нашего времени он устарел, – не задумываясь, ответил Жора. – Нам теперь нужно другое, и у нас есть Маяковский. Вы видели «Мистерию-буфф»? Вы обязательно должны её увидеть! Надежда Константиновна, предупредите Владимира Ильича, – когда в следующий раз в театре будет идти «Мистерия», чтобы он увидел её!

– Попробую, – усмехнулась Надежда Константиновна.

В столовой на мгновение установилась тишина.

– А что вы думаете о любви в эпоху революции? – вдруг спросила Маша, густо зардевшись при этом.

Ленин с затаённой усмешкой глянул на неё и ответил:

– В эпоху, когда рушатся могущественные государства, когда начинает гибнуть целый общественный мир, чувствования отдельного человека быстро видоизменяются.

Сергей вздрогнул и многозначительно посмотрел на Машу: «Что я тебе говорил?»

– Значит, в области брака и половых отношений близится революция, созвучная пролетарской революции, – продолжал Ленин, – и ничего не может быть более ложного, чем начать проповедовать сейчас монашеский аскетизм и святость грязной буржуазной морали. Однако вряд ли хорошо, что вопросы пола, усиленно выдвигаемые естественными причинами, становятся центральными в психике человека. Последствия бывают прямо роковыми.

– Вы говорите о теории «стакана воды», когда занятие любовью сравнивается с простым утолением жажды? – уточнил Сергей.

Ленин кивнул:

– Как коммунист, я не питаю ни малейшей симпатии к теории «стакана воды», хотя бы на ней и красовалась этикетка «освобождённая любовь». Вдобавок она и не нова, и не коммунистична. Вы, вероятно, знаете, что эта теория проповедовалась в изящной литературе в середине прошлого века как «эмансипация сердца». В буржуазной практике она обратилась в эмансипацию тела. Проповедь в то время была талантливее, чем сейчас; как обстоит дело с практикой, не могу судить, – прищурился он.

В комнате раздался громкий смех. Переждав его, Ленин продолжал:

– Конечно, жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи? Или даже из стакана, край которого захватан десятками губ?.. Не то чтобы я своей критикой хотел проповедовать аскетизм – повторяю, коммунизм должен нести с собой не аскетизм, а жизнерадостность и бодрость, вызванную также и полнотой любовной жизни. Однако, по моему мнению, часто наблюдаемый сейчас избыток половой жизни не приносит с собой жизнерадостности и бодрости, а, наоборот, уменьшает их. А молодежи особенно нужны жизнерадостность и бодрость. Спорт, гимнастика, физические упражнения всякого рода, экскурсии, разносторонность духовных интересов, учение, исследования, – и всё это по возможности совместно!

– Но вы же не станете отрицать, что в теории Фрейда, скажем, есть рациональное зерно? – спросил Жора.

– Теория Фрейда тоже своего рода модная причуда. Как бы бунтарски и революционно эти теории ни стремились проявить себя, они всё же в конце концов вполне буржуазны, – не согласился Ленин. – Я не доверяю тем, кто постоянно и упорно поглощен вопросами пола, как индийский факир созерцанием своего пупа. Это излюбленное занятие интеллигентов и близко к ним стоящих слоев… Что же касается постоянного копания в половых вопросах и подведение под это всяческих теорий, то, по моему мнению, это просто попытки прикрыть свою ненормальную или чрезмерную половую жизнь.

– Вы так думаете? – пробурчал Жора.

– Может быть, я старомоден и отстал от времени, – сказал Ленин, – но позвольте мне обратиться к мнению человека, который много занимался подобными вопросами – я имею в виду Александру Михайловну Коллонтай. Вы, наверно, слышали её выступления, и вам известно, что не так давно она была ярой сторонницей полной свободы в любви, но времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Ныне товарищ Коллонтай намерена написать работу, в которой выступит против теории «стакана воды». С некоторыми положениями этой работы она вчерне ознакомила меня и в целом я с ними согласен.

Товарищ Коллонтай говорит, что у нас в России, в годы обострённой Гражданской войны никто всерьёз не считался с любовными огорчениями и муками, ведь за плечами каждого караулила смерть; вопрос шёл о том, кто победит – революция и, значит, прогресс, или контрреволюция и, значит, реакция?.. Для любовных «радостей и пыток» не было ни времени, ни избытка душевных сил. Господином положения оказался несложный, естественный голос природы – биологический инстинкт воспроизводства, влечение двух половых особей. Мужчина и женщина легко сходились и расходились. Сходились без больших душевных эмоций и расходились без слёз и боли. Это был «бескрылый Эрос», который поглощал меньше душевных сил, чем требовательный «крылатый Эрос», – любовь, сотканная из тончайшей сети всевозможных эмоций.

Сейчас картина меняется. Теперь, когда революция в России одержала верх и укрепилась, когда атмосфера революционной схватки перестала поглощать человека целиком и без остатка, крылатый Эрос снова начинает предъявлять свои права. Женщина и мужчина сейчас не только «сходятся», не только завязывают скоропреходящую связь для утоления полового инстинкта, но и начинают снова переживать любовные романы, познавая высочайшие духовные переживания любви.

Не подлежит сомнению, говорит товарищ Коллонтай, что в коммунистическом обществе любовь, «крылатый Эрос», предстанет в ином, преображённом виде. «Симпатические скрепы» между всеми членами нового общества вырастут и окрепнут, вырастут многообразные нити, переплетающие людей между собою душевной и духовной спайкой. В этом новом обществе, на фоне радостного единения и товарищеского общения Эрос займёт почётное место как переживание, приумножающее человеческую радость. Этот преображённый крылатый Эрос будет покоиться на здоровом, свободном, естественном, без извращений и излишеств, влечении полов.

– Ура товарищу Коллонтай! – закричали и захлопали в комнате.

– Я передам товарищу Коллонтай, что молодёжь поддерживает её идеи, – засмеялся Ленин. – Засим позвольте нам откланяться: уже очень поздно, свет давно пора гасить, да и вам отдохнуть не помешает. Берегите, берегите свои силы – они пригодятся!

– Но вы ещё к нам приедете, Владимир Ильич? Пообещайте, что приедете! – попросили его.

– Обещать – не обещаю, но постараюсь, – ответил он, направляясь к выходу. – Не провожайте нас: вы не одеты, а на улице холодно.

* * *

Выйдя на улицу, он сразу как-то сник, потрогал раненое плечо и глухо застонал.

– Болит, Володя? – спросила Надежда Константиновна.

– Нет, не очень, больше почему-то в голову отдаёт, – неохотно ответил он. – Фанни Каплан постаралась на славу: ещё бы чуть-чуть и ухлопала; в молодости киевского губернатора убить ей не удалось, так на мне отыгралась. Впрочем, что её винить, она была идейным борцом, и террором утверждала свои идеи; одному подобному деятелю Дзержинский в похожей ситуации сказал: «За вашу последовательную и принципиальную борьбу я вас уважаю, но за ваши действия вы будете расстреляны».

Опасность, однако, не в этих идейных борцах, к какому лагерю они ни принадлежали бы. С ними мы справились, но как справиться с огромной косной мелкобуржуазной массой, как справиться с обывателем с его собственническими инстинктами, хитростью и жадностью? Он оказался победителем, а мы проиграли.

– Проиграли? – переспросила Надежда Константиновна.

– Да, надо честно признаться, мы проиграли: построить коммунизм в России сегодня и немедленно нам не удалось. Посмотри, что происходит в стране: везде восстания против нас, мы оказалась в абсолютном меньшинстве, – жёстко ответил Ленин. – Это не означает, конечно, что мы собираемся сдаваться. Нет, мы лишь отступим, чтобы на базе советской власти приготовиться к новому наступлению. При этом, наряду с высоким развитием хозяйства, без чего немыслим настоящий коммунизм, нам следует обратить особое внимание на воспитание человека нового типа, – человека высококультурного, живущего высшими ценностями, а не мелкой сволочной, мещанской жизнью. Только такой человек сможет одолеть буржуа, вытеснить его из всех сфер общественного бытия.

Но пока до этого далеко; наш сегодняшний визит лишний раз доказал это. Молодёжь, которую мы увидели здесь, прекрасна в своём революционном порыве, в искреннем, пусть и наивном стремлении следовать во всём коммунистическим идеалам. Однако много ли найдётся тех, кто готовы мёрзнуть и голодать, терпеть невообразимые лишения во имя идеалов? Это свойство монашеской общины – да, да, монашеской общины! Но мы знаем из истории, во что со временем превращались подобные общины – в замкнутые ордена фанатиков, из среды которых выходили великие инквизиторы.

Нам не нужны инквизиторы; мы вынуждены прибегать к насилию для защиты революции, но это не цель, а средство для того чтобы покончить со всяким насилием. Старое государство не могло существовать без насилия, потому что власть в нём принадлежала узкой группе хищников-эксплуататоров, подавляющих эксплуатируемые классы во имя интересов господствующего класса; мы впервые в истории создаем государство, которое выражает интересы подавляющего большинства народа.

Наши противники кричат на всех углах, что это утопия: истинное народовластие невозможно в условиях страшной отсталости, варварства, азиатчины. Но если исторические условия сложились таким образом, что революция победила именно в такой стране, почему мы не можем, опираясь на советскую власть, подтянуть страну и народ к тому колоссальному продвижению вперёд, которое мы совершили в политической области? Если мы это сделаем, никакие жертвы революции не будут напрасными; если нет… – он запнулся и зябко передёрнул плечами.

– Тебе холодно? – Надежда Константиновна поправила ему шарф и подняла воротник пальто.

– Знаешь, Наденька, раньше мне казалось, что самое трудное – это захватить власть и удержать её. Теперь я вижу, что самая большая трудность – преобразование человека, – сказал Ленин. – Даже среди наших высокопоставленных коммунистов, даже в Центральном комитете нет-нет, да и проглянут буржуазные черты. Будет большая беда, если такие сорняки разрастутся – случится катастрофа вселенского масштаба. Мы идём впереди всей планеты, и если наша революция потерпит крах, последствия этого ощутит на себе весь мир.

– Такого не будет; мы не допустим, Володя, – ободряюще улыбнулась Надежда Константиновна.

– Хорошо бы, – вздохнул Ленин. – А эту молодёжь, которую мы видели сегодня, надо поберечь, обязательно поберечь! – прибавил он. – Пусть они штурмуют небо, пусть добывают священный огонь для человечества… Ну, пошли к машине, шофёр заждался.

Расстрел Марии Спиридоновой и левых эсеров 11 сентября 1941 года

Мария

Завтра меня убьют. В первый раз меня хотели убить, когда приговорили к повешению в девятьсот шестом году. Мне было двадцать два года; я готовилась к смерти, решившись выстрелить в Луженовского, но быть повешенной палачом – сама мысль об этом была страшной, невыносимой. Я представляла себе, как это случится: как меня взведут на эшафот, заставят подняться на скамью, свяжут руки за спиной, накинут мешок на голову и захлестнут петлю на шее. Как затем скамью выбьют из-под ног, и я повисну на верёвке, которая туго сдавит мне горло, не давая вздохнуть. По телу пойдут судороги, язык вывалится из гортани, мозг взорвётся от боли, и последней мыслью будет: «Воздуха… Воздуха…».

Эти слова прохрипел Павел Первый, когда его душили в ночь переворота в восемьсот первом году – вначале били, а потом, не добив, задушили. Я вспоминала и других задушенных: «тушинского ворёнка», декабристов, Соню Перовскую и её товарищей, иных повешенных народовольцев и наших социалистов-революционеров.

Ужаснее всего была казнь «ворёнка» – сына Марины Мнишек и второго самозванца Дмитрия в Смутное время. Ребёнку было всего три года, – когда его вели на виселицу, он плакал и просил прощения, сам не зная за что. Но его всё-таки повесили; петля была слишком толстой для маленькой шеи и не затянулась, так что несчастный ребёнок бился и хрипел в ней несколько часов, пока не умер. Всё это время никто не сделал попытки прийти ему на помощь, наоборот, толпа насмехалась над его муками, а ведь она состояла из православных верующих, которые, должно быть, исправно ходили в церковь, поклонялись Христу и, уж конечно, носили крестики на шее.

Так началось царствование Романовых, и так оно продолжалось. Елизавета отменила смертную казнь, но Николай Первый снова ввёл её, приказав повесть пятерых декабристов. Верёвки оборвались на трёх из них: Рылеев, Каховский, Муравьев-Апостол сорвались и, по обычаю, должны были быть помилованы, но их повесили во второй раз – каково это, дважды быть повешенным! А верёвка, на которой повесили Пестеля, оказалась слишком длинной, и он, доставая ногами до помоста, долго задыхался в петле. За этим наблюдали присутствовавшие при казни генералы – Бенкендорф, Левашов и прочие, – тоже все христиане, тоже исправно ходившие в церковь. Когда одного из них спросили, не прекратить ли казнь, он ответил: «Вешайте! Вешайте!».

Хороши были и исполнители: им доставляло какое-то особое зверское удовольствие не только казнить людей, но ещё издеваться над ними. Усаживая Соню Перовскую на телегу, которая должна была доставить её к виселице, тюремный охранник так сильно стянул Соне руки, что она вскрикнула. Желябов, также приговорённый к смерти, сказал охраннику: «Зачем стягивать так сильно? Ей же больно». На это охранник ответил со злобной усмешкой: «Ничего, скоро будет ещё больнее»…

Я ждала повешения шестнадцать дней в камере смертников. Да, я боялась казни, но, кроме того, боялась, что не смогу достойно встретить смерть. Я слепила человечка из хлебного мякиша и, подвесив его на волоске, раскачивала этого человечка, снова и снова думая, как буду умирать. Легче не становилось, но от этой жуткой репетиции выработался некий порядок поведения, который должен был помочь мне умереть, не опозорив свои последние минуты трусливой слабостью. На семнадцатый день мне сообщили, что смертная казнь заменена на бессрочную каторгу – это было воскрешение к жизни.

Завтра чуда не произойдёт, завтра меня убьют, – что же, я уверена в себе: я умру достойно. После всех страданий смерть уже не так страшит, как прежде, но не надо лукавить: умирать всё же тоскливо.

Илью они, наверно, тоже убьют, – увидеться бы с ним в последний раз…

Илья

Расстрел назначен на завтра; это большая тайна, но о ней знает вся тюрьма. Уже прибыли непосредственные организаторы, и об этом тоже известно. Для чего-то им нужно сохранять таинственность, и для этого придуман своеобразный ритуал, который соблюдался при предыдущих расстрелах и, видимо, будет соблюдён и завтра. Осуждённых выводят из камер по одному, будто бы для оглашения какого-то решения по их делу. Но едва осуждённый заходит в комнату, где подобное оглашение должно произойти, на него набрасываются сотрудники НКВД, моментально связывают ему руки и затыкают кляпом рот. После этого оглашается смертный приговор; затем осуждённого ведут к специальной машине, закрытый кузов которой вплотную придвинут к дверям, выходящим во двор тюрьмы, и заталкивают вовнутрь. Набив машину приговорёнными, их вывозят куда-то за город, там расстреливают и там же закапывают в общей яме, сравняв её после с землёй. О, это огромный секрет, однако, повторяю, о нём знает вся тюрьма! – только место расстрела не известно.

Завтра с нами поступят так же, и наши тела зароют в каком-нибудь глухом лесу: «прах к праху…». Впрочем, мне всё равно, что будет с моим трупом – пусть делают с ним, что хотят, – моя задача очень простая: с достоинством прожить последние часы жизни. Мария рассказывала мне, как она готовилась к смерти после покушения на Луженовского: её должны были повесить, а это страшнее расстрела. В конце концов, что такое расстрел: грохот залпа, или одиночный выстрел, – как у них в НКВД принято? завтра узнаем точно… – сильный удар пули, короткая боль, потеря сознания, и всё! Что ни говори, человечество стало гуманнее, раньше казнили долго и мучительно, изобретениям здесь не было конца, а нынче казнят быстро – браво человечеству!

28. Мария Спиридонова, фото начала 1900-х годов.

А прежде даже обижались, если казнимый умирал слишком быстро: что же это за казнь без долгих мучений? Помнится, на уроке истории нам говорили, что палач, который казнил Гая Фокса, был отрешён от должности и чуть не посажен в темницу. Гай Фокс, фанатичный католик, пытался взорвать английский парламент вместе с королём-протестантом Яковом: это было в начале семнадцатого века, когда борьба между протестантами и католиками в Англии ещё не затихла.

Гая Фокса должны были казнить тройной казнью: вначале повесить, потом, не дав окончательно задохнуться в петле, выпотрошить, то есть вырезать у него внутренности, а затем четвертовать, разорвав лошадьми на части. Однако Фокс перехитрил палача: когда тот вешал его, Фокс с такой силой спрыгнул со скамейки, что сломал себе верёвкой шейные позвонки, и умер практически мгновенно. Палач был наказан за это.

По сравнению с Фоксом мы просто счастливчики, – он мог только мечтать о столь лёгкой казни, – но, с другой стороны, он пытался осуществить страшное преступление, а нас за что убивают? Мы ничего не замышляли против Сталина и нынешней власти; мы отошли от политической деятельности чуть ли ни двадцать лет назад. Все последние годы мы тихо жили в своём узком семейном мирке и были по-своему счастливы. Вдруг арест, приговор, тюрьма, и вот теперь – расстрел.

Сталин не перестаёт меня удивлять: в тридцать седьмом году, когда нас приговорили к двадцати пяти годам тюрьмы, в обвинительном заключении было сказано, что мы по-прежнему занимаемся террором, что мы организовали террористические и вредительские группы в ряде российских городов. В тридцать седьмом году расстреляли сотни тысяч людей с куда меньшими обвинениями, а нас оставили в живых. Почему?

Никому неизвестно, что творится в душе Сталина, – зачем он тогда сохранил нам жизнь, а сейчас отнимает её? Война? Но какое мы можем оказать воздействие на её ход? Если бы даже немцы захватили тюрьму до нашего расстрела, то это вряд ли спасло бы нас от смерти: немцам известно, конечно, что мы всегда были сторонниками тех идей, которые ненавистны фашизму – нас бы и расстреляли как противников фашизма. Правда, кое-кто в нашей камере говорил, что несчастливое трагическое начало этой войны может покончить со сталинской диктатурой: народ, де, восстанет против Сталина и сбросит его власть, а уж после прогонит и немцев. Чистой воды фантазии! – так расценили эти разговоры мои товарищи, да и говоривший это был не из наших и вскоре внезапно исчёз – не провокатор ли?..

Зачем же Сталин держал нас все эти годы? У меня есть свой ответ на этот вопрос. Как-то на пересыльном этапе я встретил одного очень известного в прошлом монархиста, активного участника Белого движения. Я был поражён тем, что его не расстреляли: он был и остался яростным врагом советского строя. Зачем Сталин сохранил ему жизнь?

Тут мне пришла в голову простая ясная мысль: Сталина недаром сравнивают с типичным восточным деспотом, у него есть характерные черты такого деспота. Одна из них – чувство торжества над поверженными противниками, которое требует, чтобы кто-то их них не был уничтожен, но содержался в паноптикуме, нечто вроде зверинца для редких диковинных животных. Ходили слухи, что в этом сталинском зверинце всё ещё живут многие знаменитые противники кремлевского деспота, – я думаю, Сталин чувствует необыкновенное удовлетворение от того, что их существование всецело зависит от его воли.

История с побеждённым Троцким разве не свидетельствует о том же? Сталин мог бы не выпускать Троцкого из СССР, упрятать в тюрьму, расстрелять, но он целых десять лет игрался с ним, как кошка с мышкой, и лишь потом уничтожил его. Так-то, видимо, и мы были экспонатами сталинского зверинца: мы бог весть ещё сколько времени находились бы в нём, но пришла война и возникла опасность, что в суматохе звери разбегутся, поэтому их решили истребить. «Не доставайся же ты никому»…

Честно признаться, умирать не хочется, однако более всего обидно, очень обидно получить пулю от государства, за которое сам же боролся и которое сам же строил! Бедная Мария, а ей каково? Она сыграла выдающуюся роль в победе революции, само её имя в семнадцатом-восемнадцатом годах было символом революции и советской власти, – и вот какую награду она получила!

Мария

…Детство вспоминается. Мы жили в Тамбове; мой папа получил хорошее наследство, а ещё приданное за мамой. Помимо нашего дома, у папы был другой дом в Тамбове, а также небольшая паркетная фабрика. Нас можно было бы отнести к зажиточным людям, но это было не так: подобно многим дворянам, папа не обладал коммерческой жилкой. Дела у него шли кое-как, и чтобы свести концы с концами, ему приходилось служить в банке. Все заботы о доме и о нас, детях, полностью легли на мамины плечи. Дом и семья стали смыслом её жизни: она всегда старалась, чтобы дома было уютно и спокойно.

Во всей обстановке нашего дома было что-то волшебное, – такие домики обычно рисуют в книжках с добрыми сказками, – но на Рождество и Пасху он становился действительно сказочным. Накануне Рождества дворник Еремей приносил заснеженную ёлку, купленную с воза у мужиков, и ставил её в большую кадушку с песком. В тепле ёлка оживала, расправляла ветви, с них капал таивший снег, – и по всему дому разносился запах хвои.

Папа в эти дни был с нами, что уже было праздником.

– Завтра пойдём покупать игрушки, – говорил папа.

Мы прыгали, хлопали в ладоши и визжали от восторга.

– Разве так ведут себя воспитанные дети? – укоризненно говорила мама, но папа заговорщицки подмигивал нам, и мы не могли удержаться от смеха.

На следующий день мы шли в самый центр города, на Гимназическую улицу, где были лучшие магазины. Вначале мы заходили в магазин Толмачёва, где продавались всяческие сласти. Перед праздниками там было много народу с детьми, и приказчики сбивались с ног, чтобы всех обслужить. Папа покупал для нас засахаренные цукаты, сладкие финики, изюм, а маме брал миндаль в шоколаде, который ей очень нравился.

Потом мы шли в магазин игрушек и красивых вещиц Пьера Лаберже. Сильно сомневаюсь, что хозяин магазина был французом; он говорил со смешным акцентом, но иногда переходил на чистый русский язык. Выглядел месье Лаберже комично – напомаженный, завитый, с усиками, смазанными бриолином, в жесткой накрахмаленной манишке. Его изящные ручки с тщательно обработанными ногтями были в непрерывном движении: то бегали по высокому бюро с кассой, за которым он стоял, то оправляли сюртук и жилетку на груди, то перебирали золотую цепочку от карманных часов. Мне этот господин казался настоящим волшебником, потому что он в мгновение ока доставал откуда-то из своих закромов восхитительные вещицы.

– Специально для вас, мадмуазель, – с улыбкой не говорил, а почти пел он, протягивая мне какую-нибудь безделушку. – О, нет, нет, никаких денег! Это подарок для такой миленькой девочки! А это для её сёстрёнок и братиков, – доставал он ещё безделушки. – Какие милые дети, charmant!

Папа покупал у него пару-тройку елочных игрушек, хотя и без того их у нас было немало, и тайком пытался спрятать в саквояж какой-то свёрток Мы замечали эту хитрость и спрашивали, что в свёртке?

– Пустяки, – отвечал папа, – всякие мелочи для хозяйства.

– О, да, да, мелочи для хозяйства, – подтверждал месье Лаберже.

Со временем мы догадалась, что в свёртке были рождественские подарки – те, которые мы находила назавтра под ёлкой, – но чтобы не огорчать папу, делали вид, что верим в версию о «мелочах для хозяйства».

Вернувшись домой, мы все вместе наряжали ёлку. На верхушку папа водружал посеребрённую рождественскую звезду, а ниже мама развешивала фарфоровые фигурки ангелочков. При этом она рассказывала о рождении Иисуса, о Вифлеемской звезде, светившей тогда в небе, о добрых деяниях, которые божьему сыну предстояло совершить в земной жизни. Всё это было для меня как сказка, а Иисус был моим любимым сказочным героем: в своих играх и мечтах я представляла, как он спасает меня от разбойника или трубочиста – отчего-то я очень боялась трубочистов, – а затем я спасаю Иисуса от злых людей, хотевших его убить. Иногда в этих мечтах появлялся и Бог-отец: он был очень добрым, но совсем стареньким, чем-то похожим на дворника Еремея.

Нарядив ёлку, мы зажигали свечи на ней. В их мерцании светились фигурки на ветвях: ангелочки, забавные изображения взрослых, детей и разных зверушек, которые мы навешивали на нижние ветви, и разноцветные шарики. Это был лучший момент праздника: моё сердце сладко замирало; я верила, что этот милый волшебный мир будет существовать вечно.

Илья

…Отчего-то вспомнилось детство. Вон куда меня забросила память!

В детстве я знал мало праздников: мы жили не то чтобы бедно, но скудно. На престольные праздники мать пекла пироги с чем придётся – вот и вся наша радость. Для отца радостью была водка, как и для прочих мужиков в деревне, но эта радость была преходящей – она сменялась мрачным похмельем. Не помню, чтобы он когда-нибудь дарил подарки матери или нам, детям: он покупал лишь самое нужное и вообще не баловал нас вниманием. Через много лет, когда отец, совсем старый и больной, жил у меня, он признался как-то: «Мало ласки вы от меня видели – ну да жизнь была такая».

Мать, постоянно занятая домашними заботами, встававшая раньше всех и ложившаяся позже всех, тоже не много внимания обращала на нас, не считая необходимого ухода.

Единственной отрадой была школа. У нас в селе была начальная школа, в которой учились дети от семи лет до одиннадцати-двенадцати, все в одном классе у одной учительницы Анны Николаевны. На уроках мы сидели группами по возрастам и выполняли задания, которые она нам давала; Анна Николаевна была человеком добрейшей души, никогда не кричала на нас и, уж тем более, не била, что, между прочим, случалось в других школах.

29. Илья Майоров – муж Марии Спиридоновой, фото 1910-х годов.

На Рождество она устраивала праздник для нас, и мы с нетерпением ждали этого дня. Часов у нас, естественно, не было, да и в редкой избе они были тогда, поэтому мы целый день смотрели на небо, дожидаясь, пока оно начнёт темнеть. Тут терпение наше оканчивалось, и мы стремглав неслись к школе, издали высматривая в её окошках огоньки.

Анна Николаевна, приветливо улыбаясь, встречала нас в дверях. Она терпеливо пережидала гомон и толкотню, когда мы скидывали свои шапки и полушубки в прихожей, и приглашала нас в помещение класса, где столы и скамьи, служившие нам партами, были расставлены теперь в одну линию: посередине столы, а по краям – скамьи. На столах стояло нехитрое угощение: пряники, орехи, пастила, дешёвые конфеты, а над всем этим возвышался пышущий паром трёхведерный самовар. Но главное, от чего мы замирали от восторга, – высоченная, под самый потолок ёлка, верхушка которой была украшена звездой из золочёной бумаги, а ветви – искусно вырезанными из той же бумаги фигурами людей и животных. Ёлку привозил из леса дед Пахом, который был истопником, сторожем и уборщиком при школе, а украшения изготавливала Анна Николаевна, она же зажигала к нашему приходу свечи на ёлке и на столах.

Это было сказочно красиво, ничего подобного у нас в домах не было, однако волшебство лишь начиналось.

– Ну-ка, дети, – говорила Анна Николаевна, – что там лежит под ёлкой, как вы думаете?

– Подарки! – выдыхали мы дружно, глядя на перевязанные пёстрыми ленточками маленькие бумажные пакетики.

– Правильно, – расплывалась в улыбке Анна Николаевна. – С Рождеством вас, мои дорогие! Берите подарки, только не толкайтесь.

Последнее увещевание было лишним: конечно же, мы бросались к подаркам все разом, сшибая и отталкивая друг друга.

– Дети, подарков на всех хватит! Осторожнее, вы елку свалите! – с напускной строгостью восклицала Анна Николаевна, но не могла удержаться от смеха.

Схватив заветные пакетики, мы быстро разворачивали их, и никто не был разочарован: внутри мы находили чудесные игрушки – глиняные и деревянные, или сделанные из соломы и разноцветных лоскутков. Все они были очень хороши, так что каждый из нас, посматривая на подарки других детей, не чувствовал ни малейшей зависти; до сих пор не знаю, покупала ли Анна Николаевна эти игрушки на ярмарке или сама мастерила их. Одну из этих игрушек, глиняную свистульку в виде медведя, я хранил много лет; потом её разбили полицейские при обыске, когда пришли меня арестовывать.

А наш школьный праздник продолжался длинным чаепитием, в ходе которого Анна Николаевна читала нам прекрасные стихи, и все вместе мы пели песни. Свечи догорали на ёлке и столах, Анна Николаевна зажигала керосиновую лампу. В полумраке, окутавшем класс, мы видели лицо нашей доброй феи, и нам было так славно с ней, что уходить домой не хотелось – так бы, кажется, и просидели здесь всю жизнь.

Милая, хорошая Анна Николаевна, если бы не вы, каким тусклым и безотрадным было бы наше детство! А я вам благодарен вдвойне: это именно вы открыли во мне способности к учению и после школы с великим трудом добились того, чтобы меня приняли на казённый счёт в гимназию в Казани.

Мария

Ещё одно яркое детское впечатление – Пасха. Празднование её привело позже к большим последствиям в моей жизни…

В нашем доме вкусно пахло куличом и сдобными пирогами; то и дело кто-то приходил «христоваться» – они обнимались и целовались с папой и мамой: «Христос воскрес! Воистину воскрес!». А над городом разносился колокольный звон, гудящий густым басом и рассыпающийся мелким бисером, – и все колокола повторяли одно и то же: «Смерти нет! Смерти нет! Смерти нет! Вечная жизнь! Вечная жизнь! Вечная жизнь!».

«Христование» всегда проходило у нас по определенному ритуалу. Первым являлся дворник Еремей; папа встречал его в передней, трижды целовался с ним, повторяя про воскрешение Христа, затем давал монетку.

– Премного благодарен, – кланялся Еремей и удалялся.

Вторым приходил наш бессменный городовой Игнат Лазарьевич; папа также христовался с ним, поднося после этого рюмку водки и монетку побольше. Игнат Лазарьевич выпивал водку, крякал, расправляя усы, и говорил:

– Дай бог здоровья всем вашим домашним!

Третьим христовавшимся был Прохор Тимофеевич, хозяин продуктовой лавки, где мы закупали съестное. Папа тоже принимал его в передней; после христования Прохор Тимофеевич дарил папе большой кусок буженины или ветчины в толстой, перетянутой тесёмкой бумаге, а папа отдаривался пасхальным яйцом из магазина Лаберже.

Затем одни за другими приходили наши родственники, – обычно всей семьёй, с детьми, – и засиживались кто на полчаса, а кто и на час. Пока взрослые вели скучные разговоры, мы игрались в детской.

Проводив родственников, мы сами отправлялись христоваться; из всех детей брали лишь меня – я была папиной любимицей. Вначале заезжали к богатой папиной тётушке Зинаиде Александровне, в её большой дом с колонами по фасаду. Она ждала нас в комнате, называемой «будуаром», – во всяком случае, важный лакей в ливрее, который открывал нам дверь, на вопрос принимает ли Зинаида Александровна, отвечал:

– Так точно-с, принимают. Извольте пройти в будуар.

Тётушка сидела в старинных креслах, папа целовал ей руку и только потом христовался; мама символически прислонялась своей щекой к тётушкиной щеке. Зинаида Александровна тоже получала от нас яйцо Лаберже, но красивое и дорогое. Растрогавшись, она прикладывала платок к глазам и сквозь слёзы произносила:

– Благодарю, мой друг, что не забываешь меня.

В свою очередь, она дарила нам вышитый кошелёк с буквами «ХВ», то есть «Христос воскрес» или шкатулку из папье-маше с такой же надписью. Её подарки были дешевле нашего – тётушка отличалась скупостью.

После тётушки мы ехали к господину Захарьину, нашему дальнему родственнику, важному чиновнику. Это был неприятный визит. Захарьин, одетый в мундир, встречал нас в кабинете. Выпрямившись во весь рост, картинно опершись рукой о письменный стол, он с важностью отвечал на папино приветствие:

– Воистину воскрес, – не позволяя, однако, себя целовать.

– Это для вашей супруги, – мама вручала ему коробку с разными дамскими штучками.

– Она будет очень рада, – сухо кланялся Захарьин. – Жаль, что жена не может вас принять, у неё мигрень.

Но мы слышали, как в глубине дома раздавались звуки рояля и мужской и женский смех.

– А это вашей прелестной дочери, – он доставал из ларца на столе шоколадную конфету в блестящей обёртке и давал мне. Я неловко приседала в книксене:

– Merci.

Когда мы выходили из его дома, папа виновато разводил руками:

– Что поделаешь, надо поддерживать отношения!

По мере того, как я взрослела, этот пасхальный ритуал вызывал у меня всё большое недоумение, а затем и отторжение. Не только поведение важного чиновника Захарьна, но всё, что происходило в этот день, не соответствовало моему представлению об Иисусе. Мой Иисус был добрым, он заботился обо всех от чистого сердца, не ища себе никакой выгоды и не делая различий между людьми. Но то, что происходило на Пасху, было ложью и лицемерием, и даже искренние порывы были фальшью, поскольку ограничивались одним этим днём. Проходила Пасха, и всё возвращалось на круги своя: те же самые люди, которые умильно улыбались на Пасху, братски и сестрински целовавшие друг друга, вновь делали гадости, подличали, злобились и завидовали; в их сердцах не было ни добра, ни милосердия.

Эта ложь пронизывала всё общество, и я начинала понимать, кто в этом виноват: те, кто заправляли нашей жизнью, кто были наверху. Они сами были ханжами и лицемерами, а учение моего Иисуса использовали для поддержания своей власти и для сохранения своих богатств. В этом их поддерживала церковь, которая тоже имела богатства и власть, и в которой не было ничего от истинного христианства. Мне было до боли обидно за Иисуса, напрасно отдавшего жизнь и так и не увидевшего торжества добра и справедливости, но ещё более я ненавидела тех, кто бессовестно и нагло воспользовался его трагическим подвигом.

Решение созрело: я порываю с церковью, то есть с ложью, насаждаемой ею! Перед очередной Пасхой я заявила об этом папе и маме, а в доказательство серьёзности моих намерений выбросила свой нательный крестик в форточку.

Мама охнула:

– Маша! Ты что?! Опомнись!

– Я уже опомнилась, – сказала я, дрожа от волнения и чувствуя, как сверкают мои глаза. – Больше я не стану лгать! – не выдержав напряжения, я зарыдала и выскочила из комнаты.

– Бунтарка, – услышала я вслед слова папы, то ли осуждающего, то ли восхищающегося мной. – В этом возрасте они все такие.

Илья

Ночь перед казнью – какой распространённый сюжет! В былые времена ко мне пришёл бы священник для исповеди, а я бы, конечно, отказался от неё, – как на картине Репина «Отказ от исповеди». Он писал эту картину под впечатлением от стихотворения Минского, что было напечатано в журнале народовольцев и стало известно всей России. Революционер, приговорённый к казни, отказывается от исповеди, говоря:

Вы – слуги божьи? Так ли?

Но для кого ваш бог страдал и умер?

Кому служил он? Сильным? Богачам?

Зачем же вы с сильнейшими в союзе?

Из всех врагов презреннейшие – вы!

Трусливые, со сладкими словами,

Изменники, лжецы и лицемеры!

Когда народ в цепях тирана стонет,

Смирению вы учите народ.

В церквах лгут слуги алтарей…

Поверь, что мне палач стократ милее,

Чем лживый поп.

Я мог бы подписаться под каждым словом, у меня никогда не было иллюзий насчёт попов. Говорят, что народ в деревнях тёмен и суеверен – это правда, но он не питает ни малейшего уважения к церкви и её служителям. Попы для крестьян всегда были представителями ненавистной государственной власти, к тому же, худшими её представителями. Никто не подвергался таким насмешкам, такому презрению, как попы: Пушкин великолепно показал это в «Сказке о попе и его работнике Балде» – поп там жадный, хитрый и глупый; с каким наслаждением Балда наказывает его!..

30. Отказ от исповеди. Художник И.Е. Репин.

У нас в селе была церковь с колокольней, а служителями божьими были отец Никифор и дьячок Пафнутий. Дьячок был горьким пьяницей, он «позволял себе» даже перед службой в храме и иной раз затягивал псалмы на мотив какой-нибудь разухабистой песни. На престольные праздники, особенно на Пасху, он упивался «до положения риз»: обойдя несколько изб, где ему подносили по стакану водки, он не держался на ногах, и его оттаскивали домой волоком на рогоже.

Отец Никифор тоже был не дурак выпить, но подлинной его страстью являлись женщины. Бес похоти постоянно смущал его: подвыпив, отец Никифор любил рассказывать о случае, произошедшем в городе, где у него ранее был приход. Среди прихожанок была дама, которой сильно не везло в жизни, и отец Никифор посоветовал ей заново креститься. Этот удивительный обычай распространён, по-моему, только в России. Считается, что если в жизни всё идёт у вас не так, то в этом виноват ваш небесный покровитель, в честь которого вы получили имя при крещении. Он плохо заботится о вас, стало быть, надо сменить его на другого, а для этого нужно креститься вновь.

Дама охотно вняла совету отца Никифора и, будучи особой экзальтированной, а может быть, не совсем в своём уме, немедленно пошла к крестильной купели и разделась догола.

– И вот стоит она передо мною в костюме Евы, – рассказывал отец Никифор нашим мужикам, блестя масляными глазками, – вид у неё пресоблазнительный, а в церкви никого нет. Тут сам Иоанн Постник не удержался бы, и иные святые угодники, плоть свою умертвлявшие, дабы греха избегнуть, не устояли бы А я хоть и служитель Божий, но мужское естество у меня в полном порядке пребывает и своего удовлетворения требует. Как тут удержаться?.. Но совладел-таки с собой: «Отче наш» прочёл десять раз кряду, поклоны земные отбил перед иконой Богородицы – и окрестил соблазнительницу, не покусившись на наготу её.

Это действительно был подвиг отца Никифора, более ему никогда не удавалось одержать такую победу над плотью: в деревне он не мог пройти мимо ни одной женской юбки, приставая и к девкам и к бабам. Его попадья ругала, а иной раз бивала отца Никифора за это, однако ничего не помогало. В конце концов, попадья уехала от него якобы навестить больную мать и не вернулась, после чего отца Никифора уже ничто не сдерживало в его любовных похождениях.

В деревне подобное, однако, не поощряется: как-то тёмным вечером мужики подкараулили попа возле его дома, накинули зипун на голову и отделали так, что отец Никифор недели две не посещал службы в церкви. Придя в себя, он вскоре перебрался в другой приход, а нам прислали нового попа. Эта был ничем не примечательный священник, который механически совершал обряды и монотонно читал молитвы, будь то на крестинах, свадьбе или похоронах, – а что ещё нужно? Внешняя обрядность заменяет в народе веру, об истинном смысле которой мало кто задумывается.

Как звали того священника, я не помню, настолько тусклой и бесцветной личностью он был, но с церковью и религией для меня всё было кончено.

Мария

После гимназии я пошла работать. У нас в семье случилось большое несчастье: внезапно умер папа, и после его смерти мама осталась почти без средств. Но я решила зарабатывать своим трудом не только из-за семейных проблем: я решила доказать, что женщина может жить самостоятельно, что она не иждивенка мужчины, не раба для ведения домашнего хозяйства, не механизм для рождения детей.

В то время многие женщины стремились к образованию, к труду, но были лишены почти всех возможностей для того и другого. Сейчас, после двадцати с лишним лет советской власти, трудно себе представить, насколько униженными, лишёнными элементарных прав были женщины при царском режиме. Их не брали на работу, не принимали в высшие учебные заведения: наша знаменитая женщина-математик Софья Ковалевская вынуждена была уехать за границу для поступления в университет, и вся её научная деятельность прошла за пределами России.

Единственным образовательным учреждением, где мы, женщины, могли получить высшее образование, были акушерские курсы – акушерство считалось вполне женским занятием. Именно под видом обучения акушерству в Петербурге открылись Бестужевские курсы, названные по имени их первого директора. На самом деле они превратились в настоящий женский университет с очень сильной программой по точным, естественным и гуманитарным наукам, однако попасть туда было трудно: количество желающих учиться намного превосходило число учебных мест.

Помимо того, правительство скоро забеспокоилось, не сделаются ли опасными женщины, получившие образование, и стало вводить всевозможные ограничения против «Бестужевки»: количество слушательниц сократили, заодно сократили и количество преподаваемых предметов, а плату за обучение, наоборот, увеличили. Кроме того, от слушательниц стали требовать письменного поручительства от их родителей о политической благонадёжности.

Насколько общество не созрело для идеи о женском равноправии, свидетельствует и отношение к курсисткам. Помню, мне попался в нашей городской библиотеке потрёпанный журнал, в котором были критические отзывы о картине Ярошенко «Курсистка». Один из критиков увидел на полотне безобразную и нечистоплотную барышню и ничего больше; другой писал, что в её мутных глазах видны бесцельность, злоба и ненависть, что по наружному виду эта курсистка какой-то гермафродит, а по нутру – подлинная дочь Каина: её некому пожалеть, о ней некому помолиться, и это, быть может, и лучше – когда умрёт от родов или тифа, не будет скандала на похоронах. Третий писал, что эта девица с выпученными глазами, в шапке набекрень, спешит, должно быть, на известный промысел, несмотря на желание художника сказать: «Посмотрите, дескать, какое стремление к науке наших женщин».

Курсисток презрительно называли «стриженными» – они носили короткие стрижки вопреки неписанному предписанию для женщин носить длинные волосы. Я тоже остриглась, выйдя из гимназии, но в Петербург не поехала: во-первых, не было денег на учёбу и проживание, во-вторых, у нас в Тамбове составился кружок молодых людей, близких мне по убеждениям. Мы жили «коммуной», как часто жили раньше народники, начиная со времён Чернышевского: снимали на паях квартиру, покупая вскладчину всё необходимое – без каких-либо излишеств, разумеется. Деньги зарабатывали своим трудом: мне удалось устроиться, – благодаря людям, помнившим о моём папе, – конторщицей в дворянское Собрание. Платили там мало, но мне ещё повезло, потому что до пятого года женщин не принимали никуда, кроме как в акушерки, и, в виде исключения, учительницами в деревенские начальные школы. Лишь с пятого года начали принимать выпускниц курсов преподавательницами в женские гимназии.

Что греха таить: молодость есть молодость – в нашей коммуне возникали и романтические отношения. Мне очень нравился Володя Вольский – честный, искренний, умный и очень симпатичный. Его брат Михаил был кумиром наших девушек: он был даже красивее Владимира, но более всего привлекал свой яркой индивидуальностью, непосредственностью и смелостью. Занимая адвокатскую должность, он произносил на судах либеральные речи, которые потом передавались из уст в уста по всему Тамбову.

Владимир и Михаил Вольские происходили из польских дворян, сосланных в Тамбов за борьбу, направленную на освобождение Польши. В России эта польская семья совершенно обрусела и прониклась русскими освободительными идеями: Михаил был революционером-идеалистом, не принадлежавшим ни к какой партии, но Володя одним из первых в нашем городе вступил в партию социалистов-революционеров (эсеров), строжайше запрещённую и жестоко преследуемую в Российской империи.

Наши встечи с ним больше касались политических, чем любовных вопросов. Помню упоительный весенний вечер; мы гуляли по набережной нашей речки Цны. По краям аллеи, в густых кустах цветущей сирени свистели и щёлкали соловьи; издали доносилась музыка духового оркестра, игравшего вальс.

– Программа народников была правильной по сути, – горячо говорил Володя. – Помните первомартовское воззвание «Народной воли»? «Русский народ находится в состоянии полного рабства, экономического и политического. Народные массы не свободны от самого обидного надзора даже у своего домашнего очага, не властны даже в своих мирских общественных делах. Действия правительства не имеют ничего общего с народной пользой и стремлениями; в настоящее время оно открыто создает самый вредный класс спекулянтов и барышников. Народ облегают слои эксплуататоров, создаваемых и защищаемых государством».

Беда народников в том, что они опередили историю, – продолжал Володя, – они вышли на историческую арену, когда народ ещё не пробудился для массовой политической борьбы. Отсюда их переход к индивидуалистическим формам сопротивления, к террору. Но наша партия, считая себя преемницей народнического движения, будет проводить самую широкую агитацию в деревне, где живет более восьмидесяти процентов населения России, большинство из которого теперь подготовлено самими условиями российской жизни к решительным действиям. Мы не отвергаем, однако, и террор, но лишь как ответную меру на террор правительства: преступления, совершаемые властью, не должны остаться безнаказанными – сотни наших мучеников отдали свои жизни за это.

31. Сходка. Художник И.Е. Репин

Видите, в какое опасное дело я вас вовлекаю? – сказал он очень серьёзно. – И ничего взамен, кроме тюрьмы, каторги, возможно, и смерти.

– Я готова, – ответила я, глядя ему в глаза. – Как бы ни была тяжела моя судьба, я выбираю её.

– Маша! – воскликнул он, взяв меня за руки.

Мы смотрели друг на друга, не отрываясь, и этот взгляд всё решил.

– Влюблённые, – прошептал солидный господин, которые вёл под ручку свою даму.

– Счастливые, – вздохнула дама.

В коммуне заметили наши отношения и стали полушутя называть нас женихом и невестой. Не знаю, вышло бы что-нибудь большее из нашей робкой любви, но вскоре наступил пятый год, и моя жизнь резко изменилась.

Илья

Приехав учиться в гимназию, я боялся, что буду там «белой вороной», вернее, чёрной вороной среди белых лебедей – я был крестьянским сыном, обучающимся за казённый счёт и живущим на средства благотворительного фонда, который поддерживал талантливых детей из народа. Но мои страхи оказались напрасными: за исключением небольшой части гимназистов, приезжавших на занятия в собственных экипажах с кучером и лакеем, и подчёркнуто державшихся особняком, остальные были детьми разночинцев. Обстановка в гимназии была вполне демократическая – это выражалось и в отношениях учащихся между собой, и в отношениях учителей к учащимся. Субъектов, подобных чеховскому Беликову, в нашей гимназии не было, напротив, учителя были людьми прогрессивных взглядов, что относилось даже к классным надзирателям, в обязанности которых входило следить за поведением учащихся не только в стенах гимназии, но и за её пределами, включая посещение учеников дома.

Уважение к власти в это время совершенно пропало, а её стремление утвердить свой авторитет насильственными методами приводило к его окончательному падению. Неудачная война с Японией обострила все российские проблемы; в воздухе запахло революцией, приближался пятый год. Это было прекрасное время, предчувствие перемен, чего-то нового, безусловно хорошего – это была политическая весна.

Собрания, митинги, демонстрации были запрещены, но всё прогрессивное, живое находило способы обойти запреты. Например, на собрании какого-нибудь попечительского объединения говорились речи о помощи бедным, и при этом рисовалась картина ужасающей бедности в России. Никакой критики власти вроде бы не было, но и так было понятно, кто в этом виноват. Или на банкете по случаю юбилея издателя газеты ему желали дожить до времени, когда Россия будет свободна, и газета станет подлинным выразителем общественного мнения. Тоже никакой критики власти, но вполне прозрачный намёк на её недолговечность.

Гимназисты не отставали от прочих. Мы поставили шекспировского «Юлия Цезаря», пьесу, разрешённую, как ни странно, цензурой, но Цезарь был показан у нас тираном-самодуром, Антоний – его приспешником, ограниченным и жестоким, готовым уничтожить всякого, кто посягнёт на императора, зато Брут был настоящим героем, бросившим вызов тирании.

– Трепещите, тираны! Близок час отмщенья, ибо сказано: какой мерой меряете, такой и вам отмеряется – око за око, зуб за зуб! – этих слов не было у Шекспира, но наш Брут их произносил. Показав спектакль в актовом зале гимназии, мы заслужили бурные аплодисменты – хлопали не только гимназисты, но и учителя и родители, присутствовавшие здесь. Правда, это было единственное представление, повторить его нам не разрешили.

Надо сказать, что гимназистам всё было запрещено, вплоть до посещения частных собраний: власть зорко следила, чтобы молодёжь не ввязывалась ни в какие общественные движения. За малейшую политическую активность можно было получить «волчий билет» – решение педагогического совета гимназии об исключении без права поступления в любые другие казённые учебные заведения. Нечего говорить, что педагогический совет принимал такое решение по прямому указанию власти, а за попытку ослушания учителя могли получить свой «волчий билет» – паспорт с отметкой о неблагонадёжности и запретом проживания в крупных городах.

Тем не менее, отвратить молодёжь от участия в освободительном движении власть не могла. Невзирая ни на что, молодые люди шли на борьбу с правительством: в старших классах у нас были ученики, которые состояли в различных антиправительственных кружках – в том числе и я. Молодёжь всегда стремится вперёд, она рвётся к новому, сметая на своём пути отжившее старое, как весенний бурный поток.

Но прирученная молодёжь – какое тоскливое зрелище! Благопристойная, чинная, заискивающая перед властью она теряет свою силу, и тогда – горе молодёжи, горе государству! Такое уже было в России:

Печально я гляжу на наше поколенье!

Его грядущее – иль пусто, иль темно…

К добру и злу постыдно равнодушны,

В начале поприща мы вянем без борьбы;

Перед опасностью позорно малодушны

И перед властию – презренные рабы.

Лермонтов был провидцем, он знал, к чему приведёт отсутствие свободной мысли и высоких стремлений молодого поколения. Недаром Николай Первый ненавидел Лермонтова и сделал всё, чтобы его погубить, но вспомнил ли царь пророческие слова поэта, когда выпил яд, видя полный крах своей политики?..

Мария

Пятый год был годом больших надежд. Не только мы, едва вышедшие из гимназии, но и люди, многие годы боровшиеся за свободу, верили, что Россия встряхнётся, наконец, и сбросит с себя вековые цепи рабства. Это были слова одного почтенного профессора, давнего либерала. Мы посмеивались над их выспренностью, но, в сущности, думали так же.

Зверская бойня, устроена властью в Петербурге девятого января, когда были убиты сотни рабочих, их жен и детей лишь за то, что они осмелились выйти на мирную демонстрацию, всколыхнула всю страну. Такая жестокость не была внове в России, но русские теперь изменились, они не желали больше быть бессловесным стадом. В ответ на насилие власти росло насилие народа, в ответ на её террор рос террор против неё.

Накануне демонстрации и митинга в Москве, запрещённых властями, нашими московскими товарищами было выпущено воззвание, в котором говорилось: «Московский комитет партии социалистов-революционеров считает нужным предупредить, что если эта политическая демонстрация будет сопровождаться такой же зверской расправой со стороны властей и полиции, как это было в Петербурге, то вся ответственность за зверства падёт на головы генерал-губернатора Сергея и полицмейстера Трепова. Комитет не остановится перед тем, чтобы казнить их».

«Генерал-губернатор Сергей», то есть великий князь Сергей Александрович, дядя царя, был одним из самых жестоких высших чиновников России: смертный приговор, вынесенный ему, был обоснован и справедлив. Когда великого князя вскоре убили бомбой, это вызвало ликование в Москве – люди подмигивали друг другу и зло шептали: «Наконец-то Сергей Александрович пораскинул мозгами». Официально был объявлен траур, состоялась панихида в Кремле, но на неё пришлось отправлять полицейских и государственных служащих в качестве «скорбящего народа».

Никто, из творивших зверства и надругательства над народом, не должен был остаться безнаказанным, – я готова была отдать свою жизнь в борьбе с преступным правящим режимом. Я была такая не одна: среди нас было немало юношей и девушек, которые добровольно обрекали себя на смерть, а некоторые шли на неё как на праздник. Пожертвовать собою во имя великих идей – такая смерть была подобна гибели титанов, бросивших вызов жестоким богам.

Но я не была похожа на тех моих товарищей, у которых сама мысль о смерти вызывала некое наслаждение. Смерть мне противна, – она отвратительна, безобразна и гнусна. Когда живое мыслящее существо перестаёт дышать, когда в нём навеки исчезают мысли, чувства и желания, это невыносимо обидно и страшно. Умом я понимаю, что всё в мире «пожирается жерлом вечности», как замечательно написал об этом Державин, а в философском смысле смерть индивидуума необходима для продолжения жизни рода, но смириться со смертью, принять её со стоическим спокойствием я не могу. Когда-нибудь смерти не будет – и не в выдуманном потустороннем мире, а в нашем, земном, – и жизнь от этого не прекратится, потому что люди найдут способ продолжать жизнь человечества без смерти.

Но сейчас смерть продолжает пожинать свою ужасную жатву, и люди помогают в этом костлявой старухе. Мы тоже были её слугами, но вынужденно: мы боролись с теми, кто служил ей охотно, с большим усердием. У нас в Тамбове жил некий Луженовский, советник губернского правления, личный друг губернатора Лауница, Этот Лауниц, несмотря на свою нерусскую фамилию, был ходячей иллюстрацией к типу русского губернатора в самом абсурдном виде: он был бы смешон, когда бы ни был столь мерзок.

Убеждённый член «Союза русских людей» и «Союза русского народа», Лауниц считал, что Россия должна идти исключительно по пути, установленному правительством, на основе русской церковности, русской государственности и русского хозяйства. Под этим подразумевались разработанные ещё при Николае Первом и воскрешённые при Николае Втором принципы православия, самодержавия и народности. То, что они также мало соответствовали современности, как идея «Москва – третий Рим», нисколько не смущало Лауница. Он был убеждён, что противники этих богом данных принципов есть враги русского государства и подлежат уничтожению.

«Союз русского народа» при содействии Лауница создал боевые дружины, которые устраивали при полном одобрении властей марши с хоругвями и иконами, нападая на всех, кого подозревали в кознях против России, – а это были интеллигенты, студенты, революционеры и, конечно, евреи, которых «русские патриоты» называли извечными врагами православия и погубителями народа российского. Лауниц дошёл до того, что выдал денежную награду в размере двух тысяч рублей, – доход средней крестьянской семьи за двадцать лет, – убийцам Герценштейна, депутата Государственной Думы, еврея и либерала, выступавшего за широкие аграрные реформы в стране.

Лауниц был категорически против реформ и беспощадно подавлял любые крестьянские выступления. Уже после моего ареста товарищи, оставшиеся на свободе, приговорили Лауница к смерти; на него было совершено пятнадцать покушений, пока он не был убит в клинике для лечения венерических болезней, на открытие которой приехал.

32. Демонстрация черносотенцев в Одессе, фото 1905 года.

Луженовский являлся не только личным другом и единомышленником Лауница, но и его ближайшим помощником, непосредственным исполнителем изуверских приказов губернатора. Особенно отличился Луженовский при подавлении крестьянских волнений в нашей губернии. В сущности, крестьяне требовали совсем немного: их требования имели не политический, а чисто экономический характер, но власть посчитала преступлением уже само то, что крестьяне посмели выступить. Луженовский получил приказ Лауница прекратить аграрные беспорядки. С двумя ротами солдат он прошёл около пятисот вёрст по Борисоглебскому уезду, творя страшные бесчинства: истязая крестьян, расстреливая, отдавая их жен и дочерей на поругании казакам.

Мы приговорили Луженовского к смертной казни; приговор должен был привести в исполнении Володя, но не успел, его арестовали. Я решила сама довести дело до конца, как в своё время Соня Перовская после ареста своего гражданского мужа Желябова, ответственного за подготовку покушения на Александра Второго, исполнила, всё-таки, приговор над царём. Но было бы ошибкой считать, что лишь отчаяние и горе вели тогда Перовскую, как и меня позже: главным было убеждение в своей правоте, в справедливости вынесенного приговора.

Я взялась за выполнение приговора, потому что сердце рвалось от боли: стыдно и тяжко было жить, слыша, что происходит в деревнях по воле Луженовского, который был воплощением зла, произвола, насилия. А когда мне пришлось встретиться с мужиками, сошедшими с ума от истязаний, когда я увидела безумную старуху-мать, у которой пятнадцатилетняя красавица-дочь бросилась в прорубь после казацких «ласк», то никакая перспектива страшнейших мучений не могла бы остановить меня от выполнения задуманного.

Илья

В пятом году уже ни у кого не было сомнений, что русское правительство сделалось только политической партией, которая охраняет интересы своры жадных псов, готовых на всё ради сохранения своей власти и ставящая свои корыстные интересы выше интересов страны. Так говорил Максим Горький, и он же описывал гнуснейшую комедию народного представительства – выборы в Государственную Думу, которые русские власти устроили под давлением необходимости.

Свободы, «дарованные» царём в октябре того же года, – слова, собраний, печати, – тут же начали ограничивать. Всё мало-мальски прогрессивное, хоть в небольшой степени несогласное с правительством, находилось под надзором полиции или Охранного отделения. То и дело закрывались газеты, в которых появлялись статьи, неугодные властям; не прекращались аресты оппозиционных деятелей.

Мало того, при высочайшем одобрении были созданы организации, вершившие самосуд над «врагами России»: «Союз русского народа», «Союз русских людей», «Союз Михаила Архангела». Всех их называли «черносотенцами» – они бесчинствовали на улицах, зверея от безнаказанности.

В то время в Москве был убит Николай Бауман, ему размозжил голову обрезком железной трубы один из черносотенцев. Мы ничего не знали о Баумане до его трагической гибели, но после неё он стал новым мучеником России, борющейся за свободу. Выходец из обрусевших немцев, настоящий интеллигент в особом русском смысле этого слова, то есть человек, отличающийся душевной чуткостью, благородством, честностью, – он был удивительно светлой личностью, настоящим рыцарем революции. Этого было достаточно, чтобы черносотенцы возненавидели Николая Баумана лютой ненавистью: его убили, когда он возглавил демонстрацию москвичей, шедших к тюрьме с требованием освободить политических заключённых.

Черносотенцы злобствовали и у нас, в Казани. Само их название подразумевало что-то мрачное, тяжёлое: в допетровской Руси так называли городских лавочников и мелких торговцев, теперь они же составляли основной костяк «русских патриотов» – впрочем, к ним примкнули и люди других профессий, одержимые идей уничтожения противников самодержавия и «родной русской государственности».

Среди наших гимназистов был, например, Осип Коровякин, который хватался тем, как ловко умеет обманывать покупателей в отцовской лавке, обсчитывая и обвешивая их. Но основной его темой были рассказы о «жидах, которые хотят погубить Россию»; в «Союзе русского народа», куда он вступил, ему давали соответствующую литературу. Его губы дрожали, а во взгляде появлялось что-то нечеловеческое, хищное, когда он рассказывал, как жиды ненавидят православных, как вредят им, как похищают русских младенцев, чтобы пить их кровь на еврейскую Пасху.

Мы с отвращением пресекали эти разговоры, но Осип не унимался; позже я видел его в рядах марширующих по улице черносотенцев – он нёс в руках портрет царя.

Я убеждён, что антисемитизм – это болезнь: антисемитизм разъедает мозг, подобно сифилису. Мне доводилось встречать людей, которые производили нормальное впечатление, пока не начинали говорить о евреях. Тут их лица искажали судороги, на губах появлялась слюна, глаза мутнели, – и они начинали нести о евреях какую-то гадкую чепуху.

Между тем, евреи – один из древнейших, умнейших и благороднейших народов на земле. Максим Горький писал, что крупные мыслители Европы считают еврея, как психический тип, культурно выше, красивее русского. Горького изумляла духовная стойкость еврейского народа, мужественный идеализм, необратимая вера в победу добра над злом, в возможность счастья на земле. «Старые крепкие дрожжи человечества, евреи всегда возвышали дух его, внося в мир беспокойные, благородные мысли, возбуждая в людях стремление к лучшему», – говорил наш великий писатель.

…Помимо прочего, черносотенцы обвиняли евреев в разжигании революции. Да, среди революционеров было немало евреев, но нельзя забывать, что евреи были угнетаемы и обижаемы в России – чего стоит «черта осёдлости»! А погромы? – когда при попустительстве, а то и подстрекательстве властей одичавшая толпа громила еврейские дома, убивая с садистской жестокостью женщин, детей и стариков! Можно ли было любить такое государство, можно ли было не бороться с ним?..

Помнится, Бердяев говорил, что активное участие евреев в революции очень характерно для России и для русского народа. Еврейский мессианизм родственен русскому мессианизму.

Мария

Я долго выслеживала Луженовского. Это был упитанный, богато, хотя и безвкусно одетый, самоуверенный и самодовольный человек, который изрекал фразы так, будто это были истины в последней инстанции. Он ходил всегда с охраной из полицейских и казаков, так что подобраться к нему было не просто.

Мои товарищи помогли мне: мы выяснили, что Луженовский часто приезжает в Борисоглебск – ему никак не удавалось, невзирая на все старания, усмирить до конца крестьянские волнения. Было ясно, что он не остановится ни перед чем; надо было торопиться с исполнением приговора, но Луженовский знал о нём и был очень осторожен: едва приехав в очередной раз в Борисоглебск, он тут же покинул город в экстренном поезде. Мы ждали по маршруту следования: я пробыла на одной станции сутки, на другой тоже и на третьей двое суток. Луженовский не появлялся; тогда, вернувшись в Борисоглебск, я стала ждать там.

Утром, при встрече очередного поезда, по присутствию казаков я решила, что едет Луженовский. Я взяла билет второго класса и прошла на платформу. Одетая гимназисткой, розовая, весёлая и спокойная, я не вызывала никакого подозрения, однако жандармы и казаки сгоняли с платформы всё живое, – попросили уйти и меня. Я вошла в пустой вагон; через несколько минут я увидела Луженовского, проходившего в густой цепи казаков.

Я выхватила револьвер и с площадки вагона сделала выстрел в Луженовского с расстояния двенадцати-тринадцати шагов, Так как я была очень спокойна, то не боялась промахнуться, хотя пришлось метиться через плечо казака. После моего выстрела Луженовский присел на корточки и в таком положении с удивительной скоростью побежал по платформе по направлению от меня. Если бы не трагизм этой минуты, я бы, наверное, рассмеялась.

Я сбежала с площадки вагона и быстро, раз за разом, выпустила ещё три пули. Луженовский упал.

Опешившая охрана опомнилась; вся платформа наполнилась казаками, раздались крики:

– Бей! Руби! Стреляй!

Я решила не даваться живой: я поднесла револьвер к виску, но удар по голове свалил меня наземь.

– Где револьвер? – слышу голос наскоро обыскивавшего меня казачьего офицера, и удары прикладом по телу и голове отозвались сильной болью во всём теле.

Удары продолжали сыпаться. Руками я закрывала лицо, но мои руки снимали прикладами с него и били по лицу. Потом меня за ноги потащили вниз по лестнице, так что голова билась о ступеньки, – дотащив до извозчика, резко подняли за волосы и бросили в пролётку.

Дальше всё, как в тумане. В каком-то доме меня допрашивал казачий офицер, – кто я и как моя фамилия. Идя на акт, решила ни одной минуты не скрывать своего имени и сущности поступка, но тут забыла фамилию и только бредила. Снова били по лицу и в грудь, потом отвезли в полицейское управление, там обыскали и отвели в холодную камеру, с каменным, мокрым и грязным полом.

В двенадцать или час дня пришёл помощник пристава Жданов и казачий офицер Аврамов; я пробыла в их компании, с небольшими перерывами, до одиннадцати часов вечера. Они были так виртуозны в своих пытках, что Иван Грозный мог бы им позавидовать. Ударом ноги Жданов перебрасывал меня в угол камеры, где ждал казачий офицер, – он наступал мне на спину и опять перебрасывал Жданову, который становился на шею. Они велели раздеть меня донага и, страшно ругаясь, били нагайками, издевательски приговаривая:

– Ну, барышня, скажи зажигательную речь!

Один мой глаз ничего не видел, правая часть лица была страшно разбита. Они нажимали на неё и спрашивали с той же издёвкой:

– Больно, дорогая? Ну, скажи, кто твои товарищи?

Я назвала себя, сказала, что я социалистка-революционерка. Это вызвало бурю бешенства: они выдёргивали по волоску у меня из головы и спрашивали, где другие революционеры. Потом тушили горящие папиросы о моё тело и говорили:

– Кричи же, сволочь!

Давили ступни моих ног сапогами, как в тисках, выходя из себя от злости:

– У нас целые села коровами ревут, а эта девчонка ни разу не крикнула! Нет, ты закричишь, мы насладимся твоими мучениями, мы на ночь отдадим тебя казакам.

– Нет, – поправился Аврамов, – сначала мы, а потом казакам…

Меня повезли в Тамбов. Поезд шёл тихо, было холодно и темно; чувствовалось дыхание смерти, но мне предстояло пережить ещё нечто отвратительное. Аврамов увёл меня в отдельное купе. Он был пьян, его потные руки обнимали меня, губы шептали гадко:

– Какая атласная грудь, какое изящное тело!

У меня не было сил бороться, да и бесполезно. Разбила бы себе голову, да не обо что.

Аврамов, склонившись ко мне, продолжал шептать:

– Почему вы так скрежещете зубами – вы сломаете ваши маленькие зубки…

Я заснула на час только перед Тамбовом. Там меня отвезли в тюрьму, где я сильно болела. Несмотря на то, что я была очень слаба и часто теряла сознание, следствие было проведено по всей форме. Затем состоялся суд, и меня приговорили к повешению.

Илья

Власть расправлялась с протестным движением, опираясь на полицию, жандармов, казаков, черносотенцев и попирая даже собственные куцые законы. О правосудии в ту пору не могло быть и речи – остановить этих мерзавцев можно было только пулей.

Партия социалистов-революционеров становилась всё более популярной, я и мои товарищи по гимназии с восторгом читали листовки эсеров, расклеенные по городу. Там говорилось следующее: «Сильнее, чем кто бы то ни был, мы во всеуслышание порицаем террор в свободных странах. Но в России, где деспотизм исключает всякую открытую политическую борьбу, где нет спасения от безответственной власти, самодержавной на всех ступенях бюрократической лестницы, – мы вынуждены противопоставить насилию тирании силу революционного права».

Выстрелы в зверствовавших с благословения самодержца негодяев звучали по всей России, однако казнь Луженовского стала особенно известна. Юная девушка, не пожалевшая жизни во имя справедливого возмездия, и затем подвергшаяся неслыханным издевательствам и пыткам, – Мария Спиридонова сделалась национальной героиней. Поэт Максимилиан Волошин написал стихи о ней, которые мы громко читали в гимназии:

На чистом теле след нагайки,

И кровь на мраморном челе…

И крылья вольной белой чайки

Едва влачатся по земле…

Она парила гордо, смело,

И крыльям нужен был простор…

Но – вот, в грязи трепещет тело,

И вольной птицы меркнет взор.

Учителя укоризненно призывали нас к порядку, но в их взглядах мы видели сочувствие.

Жадно мы ловили новости о суде над Марией, по рукам ходила листовка с её письмом из тюрьмы: «Осталось прожить несколько дней. Настроение у меня бодрое, спокойное и даже весёлое: чувствую себя счастливой умереть за святое дело народного освобождения. Прощайте, дорогие друзья, желаю вам жить в счастливой, освобождённой вами России».

Смертный приговор – казнь через повешение – вызвал всеобщее возмущение; повсюду проходили митинги в поддержку Марии, и люди шли на них, не боясь полицейских облав и казацких нагаек. Власть дрогнула: повешение было заменено бессрочной каторгой. Фактически это означало замену одного вида смерти на другой, на каторге никто не мог выжить долго, но, всё-таки, это была наша победа.

С большим удовлетворением мы встретили также известие о заслуженной каре, постигшей помощника пристава Жданова и казачьего офицера Аврамова – подонков, пытавших Марию. Эсеры приговорили их к смерти, причём, объявили об этом публично, так что Жданов и Аврамов последние месяцы жизни провели в страхе. Кстати, зловещая личность Жданова породила легенду о его призраке, который наводил ужас на тамбовцев, появляясь по ночам в их квартирах и позволяя себе всякие грубости и ругательства.

…Да, Жданов и Аврамов получили по заслугам, но сколько ещё таких ждановых и аврамовых продолжают бесчинствовать на огромных просторах нашей многострадальной России, думал я тогда. По долгу бесчеловечной службы и велению своих чёрных душ, эти нелюди измываются над теми, кто попал в их лапы. Что движет ими? – ведь они и составляют силу, поддерживающую власть: что могла бы сделать без них кучка верховных негодяев?

Я вспоминал Достоевского – страшный эпизод из реальной российской жизни, показанный им в «Братьях Карамазовых». Отставной генерал разводил собак у себя в поместье, и однажды дворовый мальчик случайно поранил ногу любимой генеральской собаке. Генерал приказал раздеть мальчика донага и затравить его псами. На глазах у матери собаки вгрызлись в ребёнка, – разрывали его до тех пор, пока тело не превратилось в кровавое месиво. «Что надо было сделать с этим генералом?» – спрашивает Иван Карамазов своего брата Алексея, глубоко верующего во Христа. «Убить», – отвечает побледневший Алексей, и так должен был ответить на его месте каждый человек.

Но что делать с псарями, затравившими ребёнка по приказу генерала? – спрошу я. Им нет оправдания: если бы за неповиновение генерал наказал их, разве это не было бы лучше, чем выполнить его изуверский приказ?

Что заставляет всевозможных псарей выполнять чудовищные приказы своих генералов? Граф Толстой говорил, что цена этим людишкам – медный грош, а им платят большое жалование, вот они и готовы за это на любые преступления. Я не согласен с ним: никаким жалованием нельзя объяснить запредельную жестокость, которую они проявляют. Что это – злобное упоение ничтожеств, получивших власть над людьми, которые выше их во всех отношениях? Или извращённое удовольствие от людских мучений, похожее на то, что описал маркиз де Сад? Впрочем, я не знаю и не хочу знать, что движет ими; мне известно лишь одно – они ублюдки человеческого рода.

Но я задавал себе и другой вопрос: почему люди терпят издевательства над собой этих подонков? Разве нет в этом тоже чего-то болезненного, извращённого? Позже я прочёл статью Бердяева «О «вечно бабьем» в русской душе» и со многими его выводами согласился. Великая беда русской души в женственной пассивности, переходящей в «бабье», и это «бабье» – не вечно-женственное, а вечно-бабье, – чувствуется и в самой России. Как баба терпит пусть и чуждого ей, но мужа, так и Россия терпит пусть и чуждую ей, но государственную власть.

Русские привыкли терпеть и полюбили терпеть. В этом терпении в самом деле есть что-то болезненное, эдакий садизм наоборот, то есть наслаждение от собственных мучений – извращение, описанное, кажется, каким-то австрийцем. Достоевский писал о том же, его романы – это смакование страдания.

Когда я думал обо всём этом, мне, подобно Бердяеву, жутко становилось за судьбу России. Терпение – судьба раба, который с покорностью носит свое ярмо, а рабом быть проще, чем свободным человеком. За раба решает его хозяин; не зря отношения между богом и верующим человеком это отношения господина и раба. Церковь учит, что в таком рабстве и есть высшая ценность жизни, но свободный человек не хочет быть рабом у кого бы то ни было, будь то сам господь-бог. Высший судья для свободного человека – его совесть, а она куда более строга, чем законы божьи. Свобода – это бремя ещё более тяжёлое, чем рабство, но только она открывает перед человеком такие высоты, каких никогда не достичь рабу.

Свободная страна свободных людей – вот чем должна была стать Россия, чтобы не сгинуть в пучине мрачного прошлого. Так я определил цель своей жизни и следовал ей до конца.

Мария

В тюрьме у меня открылось кровохаркание, – тюремный врач сказал, что начинается чахотка, – но местом каторги для меня избрали Восточную Сибирь: пользующийся дурной славой Акатуй при Нерчинских свинцовых рудниках. Это о нём поётся:

Долго я тяжкие цепи носил,

Долго бродил я в горах Акатуя.

Старый товарищ бежать подсобил,

Ожил я, волю почуя.

В своё время в Нерчинск отправили на каторгу декабристов, и Пушкин написал им знаменитое послание:

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

Одного из декабристов – не примирившегося, несломленного Михаила Лунина тайно удавили в Акатуе. Всё это наводило на мрачные мысли: я думала, что меня везут на верную смерть.

Вопреки ожиданиям, условия в Акатуе оказались вполне сносными. Нам позволялось носить собственную одежду, получать книги в местной библиотеке, гулять по территории тюрьмы и даже за её пределами.

Стража была снисходительна к нам, ограничиваясь лишь поверками. Начальник тюрьмы Зубовский, благодушный ленивый человек, относящийся к своей службе спустя рукава, просил только, что мы не совершили чего-нибудь «эдакого», предоставляя нам полную автономию внутри тюремных стен. У нас был свой неписанный устав, который не позволял подавать прощения о помиловании, давать бить себя и товарищей без протеста, петь «Боже, царя храни» и «Спаси, господи», не позволял фамильярничать с властями или пользоваться привилегиями при отсутствии таковых у других товарищей.

Наше сносное житьё в Акатуе продолжалось около года, затем порядки изменились к худшему. Революция в России пошла на спад, власть остервенело уничтожала последние её проявления. Губернаторы стремились жестокостью доказать свою преданность престолу, милосердие было всё равно что предательством.

Это распространялось и на нас: военный губернатор Забайкальского края Эбелов приказал ужесточить режим содержания политических заключённых. Начальник Нерчинского каторжного района Метус рьяно принялся исполнять приказ губернатора; прежде всего, Метус проехался по всем тюрьмам и, увидев, какой режим был в Акатуе, пришёл в ярость. Зубовский был отправлен в отставку, а для «наведения порядка» к нам прибыл Бородулин, начальник Алгачинской тюрьмы, известный своим бесчеловечным обращением с заключёнными.

Явившись в Акатуй, Бородулин уничтожил все наши вольности и заполнил тюрьму солдатами, которым приказал стрелять в нас в случае протеста. Мы объявили голодовку, тогда Бородулин велел перевести зачинщиков в другие тюрьмы «для исправления»: мужчин – в Алгачи, а женщин – в Мальцево. В Мальцеве находилась тюрьма для уголовных преступниц, и помещать в неё нас, политических, было противозаконно, но кому какое дело до законов в России, если есть распоряжение начальства! «Закон что дышло – куда повернёшь, туда и вышло», – эта пословица порождена горьким опытом нашего народа.

Был январь, стояли пятидесятиградусные морозы. Кровохарканье несколько уменьшилось у меня за год более-менее приличного содержания, но ехать по такому холоду в открытых санях было нельзя. У других товарищей тоже были нелады со здоровьем; мы сообщили об этом Бородулину.

– Вы, что, на курорт сюда приехали? – с мерзкой ухмылкой ответил он. – Вам надо вечно благодарить государя за милость, оказанную вам. Будь моя воля… – он не договорил, его лицо передёрнулось.

В Мальцеве нас переодели в казённое платье и заперли в камере. В ней было два окна, из которых мы могли видеть лишь каменную стену. Холод, сырость нашей камеры и пища, состоявшая из чёрного хлеба, баланды и чая без сахара, ещё сильнее расстроили наше здоровье. При тюрьме не было больницы, и мы уговорили начальника вызвать врача из Горного Зерентуя. Доктор приехал.

– Что я могу сделать? – сказал он. – Всё зависит от начальника каторги Метуса. Вызовите его и просите перевести больных в одиночные камеры. Они теплее и суше.

Мы немедленно послали заявление Метусу, и недели через две он приехал. Войдя к нам в камеру, он не поздоровался и стоял, не глядя на нас. В ответ на нашу просьбу перевести больных в одиночки он пробурчал что-то и вышел. После этого мы больше не видели его.

Надо сказать, что жизнь уголовниц была ещё хуже. Напротив тюремной стены стоял барак, где они жили. Одна половина этого барака была занята солдатами, которые, следуя примеру своего начальства, совершали всяческие насилия над беззащитными женщинами. Бывали случаи, когда женщин убивали, если они сопротивлялись. Мы писали о таких случаях губернатору, но он ни разу не назначил следствия.

Однако даже эти ужасы меркнут по сравнению с тем, что вытворял Бородулин в Алтачи. Режим, который он установил там, был невыносим. За малейшую провинность заключённых избивали прикладами до полусмерти, сажали в карцер на целые недели и заковывали в кандалы. Последние годы политических не подвергали телесным наказаниям, но в этот период Бородулин первый стал применять розги.

Наши товарищи на воле сумели подать запрос об этих зверствах в Государственную Думу, однако абсолютное большинство мест в ней занимали такие «народные представители», которые поддерживали власть, а не народ. Несколько настоящих народных депутатов погоды не делали: когда один из них добился, всё-таки, чтобы запрос об издевательствах в Нерчинской каторге был поставлен в повестку дня, остальные члены Думы приняли решение, основанное на разъяснении губернатора Эбелова: «Отношения между властью и заключёнными регулируются, хотя и твёрдостью со стороны администрации, но в рамках строгой законности. Жалобы же арестантов вызваны тем, что им очень неприятен этот законный режим».

Попытки наших товарищей обратиться в суд также оказались безрезультатными, поэтому наша партия должна была в который раз взять на себя роль вершителя правосудия. Вскоре Метус и Бородулин были убиты; в воззвании партии по этому поводу говорилось: «Эта казнь является ответом на действия правительства, ибо другой путь – путь запроса народных представителей в Государственной Думе об ужасах, которые творились в Акатуе и Алгачи над заключёнными, – не привёл ни к чему».

Мне позже рассказывали, что Метуса застрелила какая-то девушка в гостинице, где он остановился. После выстрела она выбежала из гостиничного подъезда, но за ней погнался коридорный, который догнал её и схватил за руки. Однако находившиеся на улице люди отбили её, а коридорному сказали, чтобы он не слишком усердствовал, а то и его убьют.

Издевательства в Нерчинской каторге прекратились – в Мальцеве это коснулось и женщин-уголовниц, и нас. Мы были переведены в тёплые камеры, нас регулярно посещал доктор, моё здоровье пошло на поправку.

Я выжила на царской каторге – выжила для того, чтобы быть расстрелянной в сталинской тюрьме.

Илья

После окончания гимназии я поступил в Казанский университет. Студенчество было сплошь проникнуто революционными идеями, а я уже состоял в партии социалистов-революционеров и активно участвовал в её деятельности.

К этому времени террор отступил на второй план: последним громким террористическим актом стало убийство Столыпина. Но был ли Богров, стрелявший в Столыпина, одним из наших, по сей день не знаю, – во всяком случае, наша партия не взяла на себя ответственность за казнь Столыпина, и, конечно, не потому, что чтила его. Напротив, мы, как все не проникнутые рабской психологией люди в России, считали Столыпина не выдающимся государственным деятелем, а палачом, вешателем, который прославился не своими реформами, имевшими истинной целью укрепление существующей власти, но «столыпинским галстуком» – петлёй для осуждённых.

«Вам нужны великие потрясения, а нам нужна великая Россия», – заявил Столыпин, обращаясь к левым депутатам в Думе, а вместе с ними ко всем революционерам. Это было ложью – достаточно сказать, что он бросил эту фразу, отказываясь принять выдвинутый левыми депутатами проект о наделении крестьян землёй за счёт помещиков. Помещиков он защищал и своей куцей агарной реформой, которая ни в коей мере не затрагивала помещичье землевладение. О какой же «великой России» могла идти речь, если большинство её населения, крестьяне, были по-прежнему обречены на бедность, а все богатства оставались в руках правящей верхушки? О какой «великой России» могла идти речь, если эта правящая верхушка не останавливалась ни перед чем, включая военные суды и виселицы, для удержания своей власти?

Столыпин лгал, прикрывая фразой о «великой России» корыстные интересы этой верхушки. Страна велика не размером своей территории и не давящим прессом государства, но свободой и благосостоянием своих граждан. Свободное развитие каждого есть залог свободного развития всех, говорил Маркс, и это единственный настоящий путь к величию страны.

Нас обвиняли в том, что мы видим только плохое, но бывают времена, когда видеть хорошее – безнравственно. Можно ли умиляться, если какой-нибудь отъявленный негодяй любит, к примеру, собак, или подал копеечку нищим? Глупо и подло обращать внимание на это, когда все его поступки несут лишь зло. Глупо и подло видеть хорошее в государстве, являющимся безусловным злом для народа.

Но хватит о Столыпине, – вернусь к своей жизни, которой осталось считанные часы…

Пропаганда и агитация стали основными в нашей деятельности, и они давали плоды. Уже всем было ясно, что прежняя Россия доживает последние годы; её лебединая песня прозвучала в девятьсот тринадцатом, когда трёхсотлетие дома Романовых совпало с экономическим подъёмом. Какие были торжества: везде флаги, музыка, царские портреты, всяческие праздники с бесплатным угощением! Царь проехался по стране, повсюду встречая восторженный приём от толп ликующих жителей. Правда, было замечено, что в первых рядах всегда были видны одни и те же люди, сегодня одетые мещанами, завтра – крестьянами, а послезавтра – учителями или врачами.

Вслед за праздниками наступили суровые будни. В следующем году антиправительственные выступления достигли невиданного прежде масштаба, превзошедшего даже пятый год. Движение стало массовым, теперь не герои-одиночки, но сам народ вышел на историческую сцену.

В этом же году в моей жизни произошли два важных события: я окончил университет и меня арестовали по обвинению в антиправительственной пропаганде.

Моё дело вёл пожилой следователь по фамилии Малинкин. Невзирая на большую разницу в возрасте, он явно заискивал передо мной.

– Вы не думайте, что я настроен против вас, – говорил Малинкин. – В молодости, – он понизил голос, – я сам увлекался передовыми идеями и даже почитывал кое-какую запрещённую литературу.

– Но теперь-то вы читаете её по долгу службы, – возразил я.

– Что из того? – живо отозвался он. – Поверьте, я глубоко сочувствую вам.

– Приятно встретить единомышленника. Не хотите ли стать ещё и соратником по борьбе? – я со всей серьёзностью посмотрел на него. – Нам сейчас как раз нужен надёжный человек для очень важного задания.

– Нет, нет, я не гожусь! – испуганно замахал он руками. – У меня жена, дети, внук недавно родился. Кроме того, здоровье слабое: коленка почти не сгибается, а в ухе стреляет так, что спасу нет.

– Жаль, – сказал я, – вы бы нам подошли.

– Нет, увольте, я в другом вам пригожусь, – заторопился он. – Я ваше дело так оформлю, что наказание будет пустяшным. Однако и вы сделайте милость – когда в России наступят перемены, – он сделал многозначительную паузу, – вы уж скажите там, у себя, что следователь Малинкин революционеров всегда уважал и всё делал, чтобы облегчить их участь.

– Мои товарищи обязательно оценят это, – заверил я его.

Не знаю, Малинкин ли постарался, но приговор по моему делу действительно был мягким: мне дали три года ссылки. Однако прозябать где-то в глухой деревне, когда события в стране стремительно развивались, мне не хотелось. Я перешёл на нелегальное положение: жил по чужому паспорту, продолжая выполнять задания партии.

Мария

На каторге я пробыла десять лет, до самого семнадцатого года. Дважды пыталась бежать, но неудачно.

Это были нелёгкие десять лет, и они были бы ещё тяжелее, если бы не мои товарищи. В Акатуе было несколько женщин, осуждённых за теракты и революционную деятельность: ближе всех я подружилась с Сашей Измайлович. Отец Саши был генерал из старинного дворянского рода, имел поместье в Минской губернии. В пятом году в Минске, как и во всей стране, проходили демонстрации и митинги, и по одной из таких демонстраций войска открыли огонь, несмотря на то, что уже были объявлена свобода слова и собраний. Были убиты около ста человек и более трёхсот ранено.

Саша и её сестра Катя, находившиеся в это время в городе, бросились на место событий, чтобы помочь раненым. Не обращая внимания на угрозы полиции, они оказывали первую помощь истекающим кровью людям и отправляли их в больницу. Потрясённые увиденным, Саша с Катей пришли в местное отделение нашей партии, с которой и до этого уже были связаны, и потребовали казнить губернатора Курлова и начальника минской полиции Норова, непосредственных виновников кровавого побоища.

Партия одобрила казнь Курлова и Норова; исполнительницей назначили Катю, но за день до операции её арестовали. Она пробыла в тюрьме недолго – была освобождена нашим боевым отрядом, который напал на тюрьму и выпустил заключённых, – однако должна была перейти на нелегальное положение.

Саша взялась закончить начатое дело. Покушение на Курлова и Норова состоялось, но неудачно: бомба, брошенная в губернатора Иваном Пулиховым, товарищем Саши, не взорвалась, а выстрелы Саши в полицмейстера прошли мимо цели. Такое нередко случалось при террористических актах: сказывалось и несовершенство техники, и волнение исполнителей. В суде, тем не менее, неудавшееся покушение приравнивалось к совершенному – за то и другое полагалась виселица. Саша говорила мне, что очень обидно было идти на смерть, зная, что дело не удалось.

Ивана Пулихова повесили, а Саше заменили смертный приговор на бессрочную каторгу. Катя осталась на свободе и по заданию партии пыталась убить адмирала Чухнина, зверски подавившего восстание моряков в Севастополе. Это покушение также было неудачным: пули задели Чухнина, но не сильно – он, проявив невиданную сноровку, успел спрятаться за комодом. Озверевшая охрана выволокла не сопротивлявшуюся Катю во двор и застрелила…

Саша стала моей лучшей подругой на всю жизнь – кто бы мог подумать, что нам суждено будет вместе принять и смерть? Саша сейчас здесь, в Орловской тюрьме, – завтра будет тоже расстреляна…

Лиде Езерской, еще одной нашей подруге на каторге в Акатуе, в этом отношении повезло больше: она, по крайне мере, не получила пулю от своих. Дочь богатого помещика, Лида рано пришла в революционное движение, она была старшей по возрасту среди нас – когда Лида в пятом году стреляла в могилевского губернатора Клингенберга, ей было уже около сорока лет.

На каторге Лида была нашей заступницей, ангелом-хранителем: она требовала от начальства соблюдения наших прав, в том числе в плане элементарных удобств, за что прослыла неисправимой бунтаркой со всеми вытекающими последствиями тюремной жизни. В Мальцеве Лида заболела чахоткой, но умела так незаметно ею болеть, что многие и не подозревали опасности её недуга. Уже пожилая, полная, очень бодрая, всегда заметная, с кем-нибудь читающая, кому-нибудь преподающая, всегда с шуткой и интересным разговором на устах, – она жила «по привычке, по инерции», как говорили мы про её жизненную энергию, зная от доктора о тех кусочках легких, которыми она уже не дышала, а хрипела.

Мы категорически потребовали, чтобы Лиду перевели в больницу, угрожая, в противном случае, голодовкой. Метус и Бородулин к этому времени были убиты, и новое тюремное начальство куда с большим вниманием относилось к требованиям заключённых. Лиду отвезли в больницу, а потом даже заменили каторгу ссылкой, но было поздно: Лида умерла.

Вместе с нами в Акатуе была и Ира Каховская – внучатая племянница знаменитого декабриста. В революционном движении она занималась пропагандой среди крестьян и рабочих, за что получила пятнадцать лет каторги. Ира производила впечатление святой – её лицо, бледное, спокойное, дышало глубокой верой в торжество революции. Мы все любили её за простоту и искренность, относились к ней с глубоким уважением и ценили, как лучшего друга.

Она продолжала оставаться нашим товарищем и выйдя на свободу после революции. В восемнадцатом году Ира совершила покушение на германского генерала Эйхгорна, командующего немецкими войсками на Украине. Чудом избежав смерти, Ира потом долго маялась по советским тюрьмам, была вместе со мной и Сашей Измайлович в ссылке, а в тридцать седьмом году была осуждена вместе с нами по делу о «Всесоюзном эсеровском центре», – фальшивом деле, конечно! Где Ира сейчас, я не знаю…

Была ещё одна девушка на каторге, самая молодая среди нас – Фанни Каплан. Когда её привезли в Нерчинск, ей едва минуло семнадцать лет; она была приговорена к каторге за подготовку покушения на киевского губернатора Сухомлинова. При аресте её в Киеве взорвался ящик с бомбами, которые она хранила. Отброшенная взрывом, она упала на пол, была изранена и ослепла, затем зрение вернулось, но на каторге Фанни ослепла окончательно. Большую часть времени она лежала неподвижно на нарах, ходила только с нашей помощью.

Однажды Нерчинскую каторгу объезжал врач областного управления, который заехал и к нам. Мы попросили его осмотреть глаза Фани, и он сказал, что зрачки реагируют на свет. Мы подали прошение о переводе Фанни в Читинскую тюрьму для лечения. Тронула ли кого-то в начальственных кругах судьба молодой девушки с незрячими глазами, или была другая причина, не знаю, но Фанни перевели в Читу, где зрение, хотя и не полностью, восстановилось; заодно ей извлекли осколки бомбы, остававшиеся в руках и ногах.

По убеждениям Фанни была анархисткой, она считала любые формы государственной власти абсолютным злом, насилием над личностью. После революции, в восемнадцатом году она стреляла в Ленина, которого, как и многие революционеры, обвиняла в подавлении свободы в России. Фанни расстреляли без суда, а в ответ на это покушение объявили «красный террор».

Покушение на Ленина было, без сомнения, ошибкой. Вся революция держалась на нём: без его железной воли, огромного ума, политического таланта революция в России погибла бы. В ходе нашего выступления против большевиков в том же восемнадцатом году мы и в мыслях не держали убить Ленина – мы лишь хотели вернуть страну к революционным идеалам. Злой парадокс истории заключался в том, что Ленин, убеждённый революционер, создал в стране тиранию похуже царской. Это оправдывалось необходимостью защитить революцию, но после того, как она была защищена, тирания лишь усилилась – её логическим завершением стал сталинизм.

Илья

Когда живёшь на нелегальном положении, нужны, прежде всего, документы и деньги. В тридцать седьмом году в пересыльной тюрьме я слышал фантастическую историю о сейфе Свердлова. После смерти Свердлова в девятнадцатом году от «испанки», унесшей тогда миллионы жизней, этот сейф якобы отнесли в гараж и только через несколько лет догадались открыть, а когда открыли, обнаружили в нём деньги, ценности и паспорт на чужое имя.

Я отвечал рассказчику, что Свердлов был председателем ВЦИК, то есть президентом советской России – невозможно, чтобы сейф главы государства куда-то оттащили, даже не заглянув в него. Вдруг в нём были важнейшие государственные бумаги, секретные материалы? Да и зачем было уносить сейф – чем он не понравился Калинину, новому председателю ВЦИК?

Но я допускаю, что Свердлов мог хранить у себя деньги и документы: я слышал, что у большевиков был некий фонд, назначение которого было такое, чтобы в случае потери власти обеспечить членам партии средства для жизни и продолжения революционной деятельности. Свердлов, возглавляя, помимо прочего, Секретариат ЦК большевистской партии, вполне мог быть хранителем фонда.

Обстановка в стране в эти годы была сложная: интервенция, фронты Гражданской войны. Советскими оставались лишь центральные губернии России, в остальных деятели советских партий, – в том числе и нашей, эсеровской, – переходили на нелегальное положение. Советская власть могла не удержаться и в центре, и тогда всё большевистское руководство тоже вынуждено было бы перейти на нелегальную работу. Свердлов был профессиональным революционером – до революции его много раз арестовывали, сажали в тюрьму, ссылали; не раз он бежал и жил нелегально. Он знал особенности нелегальной работы и что для этого нужно.

После революции одно время я был членом ВЦИКа, видел Свердлова и говорил с ним. Для нашей партии это был злой гений, сыгравший значительную роль в её поражении от большевиков в восемнадцатом году. Однако нельзя не признать беззаветную преданность Свердлова революции – он отдал жизнь за освобождение России.

– Я слышал, что его настоящая фамилия была другая. Он же еврей? – спросил рассказчик истории о сейфе.

Я увидел, как задрожали его губы и появилось что-то звериное в глазах, и понял, что дальнейший разговор бессмыслен – передо мной больной антисемитизмом человек. Свердлов в его понимании держал ценности исключительно для того, чтобы в подходящий момент бежать куда-нибудь в Америку и там открыть выгодное дельце.

Да, антисемитизм это действительно болезнь, разъедающая мозг, и спорить с антисемитами, как говорил Горький, это всё равно что опуститься в грязную яму и поставить себя на один уровень с человеконенавистниками. Довольно об этом, просто вспомнилось к случаю…

Моя нелегальная жизнь продолжалась до самой революции: я работал под чужим именем в статистическом управлении уездного городка, часто ездил по делам службы по деревням, что было очень удобно для агитации среди крестьян.

Их отношение к власти в это время существенно изменилось. Раньше я наблюдал среди крестьян, в том числе моей родной деревни, удивительное явление: бедные крестьяне, а их было большинство, в значительной степени верили в царя. Для них царь был единственной надеждой на справедливость, на обуздание произвола местных властей, на улучшение жизни. Если зажиточный крестьянин больше надеялся на себя, то бедняку кроме как на царя, надеяться было не на кого.

Отчасти царистские настроения пошатнулись в пятом году, когда различные «усмирители» именем «государя-императора» жестоко подавляли крестьянские волнения, но окончательно иллюзии насчёт царской власти исчезли в мировую войну. Поражения и громадные потери на фронте, воровство и бестолковщина в тылу, начавшаяся хозяйственная разруха создавали ощущение надвигающейся катастрофы, а слухи о поведении царской семьи, о Гришке Распутине ещё более подливали масло в огонь.

Надо сказать, что слухи эти повторялись с большой охотой и с самыми безобразными подробностями. Особенно смаковались похабнейшие описания того, что вытворял Распутин с царицей и царём. От таких рассказов уши вяли, но в народе они пользовались большой популярностью. Лучшей агитации против власти и придумать было нельзя, – я, конечно, никогда не опускался до скабрезностей, однако мои слова о враждебности правительства народу, о кризисе в стране, о необходимости революции падали на благодатную почву.

Убийство Распутина членами правящей клики уже ничего не могло изменить: революция вызрела, для неё были все условия – политические, экономические, социальные. Когда в марте семнадцатого года пришло известие о революции в Петрограде, об отречении царя, – народ ликовал.

Мария

Революция семнадцатого года стала для нас полной неожиданностью. Мы верили в революцию, мы ждали её, но «из глубины сибирских руд» она казалась такой далёкой, что мы не надеялись дожить до неё. Казалась, так и будет править страной слабый и лживый самодержец всероссийский в окружении своих лакеев.

Вдруг в начале марта этого великого года исчезло, не понятно куда, тюремное начальство, вслед за чем началась странная суета среди надзирателей. Они бегали с ключами по баракам, то открывая, то закрывая двери, и, в конце концов, все двери были открыты настежь. Не понимая, что происходит, мы вышли во двор, и тут, подобно электрическому разряду, пронеслась весть об отречении царя. Это было невероятно, мы боялись этому поверить, но вскоре была зачитана телеграмма, подтверждающая падение самодержавия и переход власти к Временному правительству.

Что здесь началось! Мы плакали, смеялись, обнимались, поздравляли друг друга, что-то горячо говорили, перебивая сами себя; наконец, возник стихийный митинг. Речи, произносимые на нём, были очень живыми, эмоциональными, но зачастую прерывались на полуслове, потому что спазмы в горле или рыдания мешали ораторам закончить выступление.

Помню, как один из наших товарищей влез на составленную из ящиков трибуну и прерывающимся голосом сказал:

– Друзья! Братья! Товарищи! Вековая мечта народа сбылась – царизм пал! Кровь, пролитая в борьбе за свободу, была не напрасна! Друзья!.. Братья!.. Товарищи!.. – он не мог больше говорить и слез с трибуны под громкие рукоплескания.

Надзиратели наперебой предлагали нам свои услуги, уверяя, что всегда старались облегчить, как могли, наше существование, а если что было не так, начальство заставляло: «Сами понимаете, мы люди маленькие». Впрочем, большинство надзирателей уже к вечеру бесследно испарилось вслед за этим самым начальством. Мы взяли управление в свои руки и с нетерпением ждали новых известий из Петрограда.

Они не замедлили прийти: через несколько дней мы получили телеграмму за подписью Керенского, министра юстиции Временного правительства, о нашем полном освобождении.

Наше возвращение в Россию было триумфальным, на каждой станции нас встречали толпы восторженного народа. Надо заметить, что когда меня везли на каторгу, немало людей, узнав каким-то образом о прибытии поезда с моим тюремным вагоном, приходили, чтобы выразить мне поддержку – и это невзирая на полицейские кордоны, на опасность быть заподозренными в сочувствии к террористам. Теперь же многие тысячи людей приветствовали нас как героев, митинги следовали один за другим. От бесконечных речей я осипла, так что при подъезде к Москве едва могла выдавить пару фраз на каждом очередном митинге.

Вернувшись в Россию, я сразу включилась в политическую жизнь. Революция не стояла на месте, она уверенно шла вперёд, и надо было много работать для воплощения в жизнь наших целей. Меня избрали в состав Оргбюро партии эсеров и в Петроградскую организацию; я писала статьи для нашей газеты «Земля и воля» и журнала «Наш путь», входила в состав редколлегии газеты «Знамя труда». Я часто выступала в воинских частях и среди рабочих, призывая к прекращению войны, передаче земли крестьянам, а власти – Советам.

Выступать было легко, – я чувствовала, что мои слова шли к самому сердцу слушателей. Мне устраивали бурные овации; бывало, что меня начинали качать после выступления, а иной раз на руках несли до автомобиля. Меня называли «самой влиятельной женщиной в России», и в этом была доля истины, – я горжусь, что внесла свою лепту в окончательную победу революции.

Если бы только это было в моей жизни, то и тогда она была бы прожита не зря. А ведь впереди был ещё и первый год революции – самый трудный, самый героический и самый романтический её период.

Илья

Весна-осень семнадцатого года были необыкновенным временем. Русская революция совершалась не по нормам гражданского права, а по законам истории. Так, например, важнейшим вопросом для России всегда был вопрос о земле, и его надо было решить немедленно, но Временное правительство утонуло в бесконечных юридических разработках аграрного закона, а до тех пор, пока он не был принят, существующее землевладение, в том числе помещичье, должно было оставаться как есть. Крестьяне посчитали себя в обманутыми в очередной раз; их симпатии тут же перешли к тем, кто требовал незамедлительного решения земельного вопроса.

Таких политических партий было две: мы и большевики. Я вернулся в Казань сразу после падения царизма, включился в работу местной партийной организации, затем был избран председателем Свияжского уездного земельного комитета. В начале лета семнадцатого года, выступая перед крестьянами, я сказал, что крестьянство должно силой вырвать у паразитов нашу матушку-землю. Мои слова были встречены такими рукоплесканиями, что, казалось, даже стены земской управы, где проходил митинг, задрожали. И это не были пустые обещания: наш земельный комитет принял постановление о распределении между крестьянами помещичьих угодий, скота и инвентаря в Свияжском уезде. Для выполнения этого решения мы создали с помощью крестьян сельские Советы, которые стали подлинными органами местного самоуправления.

Революционный подъём ощущался во всём. Повсюду проходили митинги, демонстрации, со всех сторон слышались революционные песни, везде были флаги и транспаранты. На свет божий появилось такое количество политических партий и всевозможных объединений, в том числе самых необычных, что ни один уголок общественного бытия ни остался не занятым какой-нибудь организацией. Казалось, весь народ встряхнулся от сна, сбросил с себя «вечно бабье», о котором говорил Бердяев, и с огромным энтузиазмом принялся за созидательную работу.

Всё было разрешено, кроме «чёрной сотни» и ей подобных: они были объявлены вне закона сразу после Февраля. Зато в остальном была полная свобода: даже паспорта были отменены как документы, ущемляющие права граждан. Понятно, что паспорт нужен полиции, а не человеку – паспорта при царизме нужны были, чтобы следить за гражданами.

Во всех сферах политической, общественной, культурной жизни после революции было полное раздолье: чего только нельзя было увидеть тогда! У нас, например, возникло сразу несколько художественных групп, которые стремились создать новое революционное искусство. На своём первом и, как выяснилось, последнем собрании авангардисты вывесили огромный лозунг со словами Репина о революции: «Какое счастье нам выпало в жизни. Какое счастье!».

Вначале всё шло гладко: говорилось о путах, удушающих развитие искусства при царизме, об унизительном контроле со стороны государства, об элитарности искусства как такового, предназначенного лишь для избранных. Это не вызвало возражений, но когда речь зашла о конкретных формах нового искусства, собрание едва не закончилось всеобщей потасовкой.

– Даёшь кубофутуризм! Обновлённый кубофутуризм – это дыхание революции! – кричали одни обновленцы.

– Долой кубофутуризм! Даёшь супрематизм с революционными контурами! – кричали другие.

– К чёрту ваши футуризм и супрематизм! Настоящее искусство – абстракционизм! Абстракционизм – это инсталляция революции! – неистовствовали другие.

Разругавшись между собой окончательно, авангардисты устраивали потом свои выставки по отдельности – эти выставки пользовались, как ни странно, популярностью среди обывателей, потому что революция всколыхнула даже мещанское болото, даже здесь чувствовалось какое-то движение. Но больше всего горожанам понравились театральные постановки, которые ставились прямо на площадях, на фоне огромных декораций из кубов, треугольников, фанерных щитов с разноцветными линиями.

Сюжеты этих постановок были, в основном, на злобу дня. Так, после мятежа генерала Корнилова, хотевшего разогнать Советы и подавить революцию, была показана сатирическая феерия «Корниловщина», где генерала изображал актёр на ходулях, одётый во всё чёрное, с пышными эполетами на плечах и длинными аксельбантами на груди. Он смешно надувался и шипел, призывая раздавить «проклятые Советы», а в конце представления падал со своих ходулей и представал перед публикой жалким и ничтожным.

Были и классические пьесы, истолкованные на новый лад. Признаться, я тоже в этом поучаствовал: вспомнив гимназическую молодость, обратился к Шекспиру, который всегда имел революционное звучание. С полным аншлагом, то есть с битком набитой народом площадью, шёл поставленный мною «Гамлет», где главный герой был представлен революционером, борцом с тиранией, и, погибая, произносил пламенный монолог, в котором предрекал гибель всем деспотическим режимам.

Были тогда движения вовсе курьёзные, порой на грани приличия. Из Москвы или Петрограда, не знаю точно, к нам приехали представители общества «Долой стыд!». Его участники исходили из убеждения, что подлинным олицетворением демократии и равенства может служить нагота. Они проводили вечера «Обнажённого тела», ходили по Свияжску совершенно нагими, не обращая внимания на улюлюканье толпы. Нам пришлось опубликовать статью в газете о вредных последствиях для здоровья практики хождения без одежды в нашем климате. Статья не помогла, голых людей на улицах становилось всё больше; пришлось ограничить их шествия определёнными кварталами. Это было, пожалуй, единственное административное ограничение у нас в семнадцатом году.

Наряду с такими достаточно узкими, необычными движениями, возникали широкие народные движения за обновление уклада жизни. Большой размах приняло в это время антицерковное богоборческое движение, которое далее всё более развивалось. Нас обвиняли, что мы специально подбивали народ на богоборческие акции – неправда! Религиозный вопрос – очень тонкий, он требует осторожного подхода; нам не хотелось настраивать против себя народные массы, остающиеся в плену религиозных предрассудков, но что поделаешь, если люди сами организовывались для закрытия какой-нибудь церкви и превращения её в светское учреждение.

Зачастую нам даже приходилось сдерживать толпу, готовую на насилие против священнослужителей – таковы были последствия многовековой политики церкви, стоявшей на страже антинародной власти и фактически сросшейся с этой властью. Кстати, в моей родной деревне крестьяне без всякого науськивания сами сбили крест с церкви и изгнали из неё попа.

Революция не обходилась, конечно, без насилия, но в семнадцатом году его уровень был минимальным. Отдельные вспышки произошли лишь в первые дни революции и были направлены против наиболее ненавистных служителей старого режима. Были убитые без суда, но иного нельзя было ожидать, учитывая, сколько страданий и издевательств, сколько горя принесли они народу.

В целом, революция мощно подвинула Россия вперёд – прав был Маркс, называющий революцию «локомотивом истории»! Разрушить старый мир до основания, как пелось в Интернационале, а затем построить наш новый мир – так мы ощущали революцию, и вместе с нами были миллионы народа.

Мария

Октябрьский большевистский переворот я приняла сразу. Временное правительство, подменяя дело болтовнёй, откладывая все важные преобразования до решений Учредительного собрания, не заключая мир на фронтах, вёло страну к катастрофе. С одной стороны, ширилась анархия в её худших формах, вплоть до бандитизма; с другой стороны, поднимала голову реакция – мятеж Корнилова показал, что она не остановится ни перед чем для подавления революции. Впоследствии, в годы Гражданской войны белый террор намного превзошёл террор красный: не было таких злодеяний, которые не совершались бы на занятых белыми территориях по отношению к революционерам, сочувствующим им и обычному населения для устрашения. Ужасы средневековья блекнут по сравнению с тем, что вытворяли всяческие белые генералы, адмиралы и атаманы!

Большевистский переворот был спасением революции, но это не было самоцелью: главное, что большевистское правительство во главе с Лениным с первого же дня начало воплощать в жизнь важнейшие требования народа. Декрет о земле, подписанный Лениным, был копией нашей эсеровской земельной программы, составленной на основе крестьянских наказов. Помещичья собственность на землю отменялась сразу и безо всякого выкупы, так же как частная земельная собственность, за исключением личных наделов. Все недра, все богатства земли переходили в общенародную собственность. В России больше нельзя было владеть рудами, углём, нефтью и прочими природными ископаемыми, наживая на этом миллиарды, подобно Нобилям или Рокфеллерам.

Как можно было не поддержать большевиков, принявших такие законы? Те члены нашей партии, которые выступили против октябрьского переворота, остались в меньшинстве. Партия раскололась: меньшинство организовало партию правых эсеров, а мы, её большинство, организовали партию левых эсеров. Мы заключили союз с большевиками, вошли в правительство и другие государственные органы; наша поддержка дала большевикам опору в основной массе крестьянства, идущего за нами.

Тогда произошла моя первая встреча с Лениным. После распределения постов в правительстве он сказал мне:

– Что же, товарищ Спиридонова, теперь мы в одной упряжке. Нам предстоит тащить очень тяжёлый воз, но нам, русским революционерам, не привыкать к трудностям, – не так ли, Мария Александровна?

– Пока мы исполняем волю народа и народ за нас, мы непобедимы, – ответила я. – Знаете, Владимир Ильич, я не сторонница ваших тактических методов – они кажутся мне чересчур грубыми, часто определяемыми принципом «цель оправдывает средства», – но вашу стратегию на построение в России справедливого социалистического общества я полностью разделяю и во имя этого готова ни за страх, а за совесть работать вместе с вами.

Он засмеялся:

– Какой страх? Разве можно чем-нибудь испугать вас, прошедшую все круги ада? Вы – живая легенда русской революции, и я искренне рад, что ваша совесть привела вас к нам.

Думаю, Ленин был искренен: достаточно сказать, что большевики именно меня выдвинули на пост председателя Учредительного собрания. Я не набрала достаточного количества голосов среди его депутатов, но и сама «учредиловка» просуществовала недолго: отказавшись принять основные законы советской власти, одобренные народом, Учредительное собрание бесславно закончило своё существование. Позже были попытки реанимировать его в ходе Гражданской войны на землях, отторгнутых от советской России, но эти попытки закончились крахом.

А ведь Учредительное собрание было мечтой русской демократии ещё со времён декабристов! Что поделаешь, времена меняются: революция создала новую, более совершенную форму политической организации – Советы. Имея в них полное влияние, мы с большевиками в конце семнадцатого – первой половине восемнадцатого года провели огромную работу по созданию нового общества во всех его областях. Затем у нас начались серьёзные расхождения.

Илья

После Октябрьского переворота и раскола нашей партии я присоединился к левым эсерам. Меня направили делегатом на партийный съезд в Петрограде, а там неожиданно назначили на должность помощника народного комиссара земледелия в советском правительстве. Я и помыслить не мог, что стану заместителем министра, если называть эту должность по-старому, – впрочем, Совет народных комиссаров вообще был молодым по своему составу: самым старым был его председатель Ленин, которому исполнилось сорок семь лет.

Я уже много слышал о Ленине, – и хорошего, и дурного, – поэтому с жадным любопытством присматривался к нему. Прежде всего, поражала его внешность, вернее, несоответствие внешности огромному масштабу личности этого человека. Внешность была самая простецкая – встреть его где-нибудь в трамвае, так, пожалуй, и не запомнишь. Лишь приглядевшись, начинаешь замечать необычные черты его облика: некоторую асимметричность лица, соединение в нём русских и монгольских черт, необычайную его выразительность, даже азартность. Глаза смотрели остро, живо, с хитрецой, но были воспалены от постоянного недосыпания и, возможно, от головной боли, отчего и во взгляде было нечто болезненное. Головные боли у Ленина были, видимо, очень сильными, и ему приходилось их терпеть: когда он умер от кровоизлияния в мозг, выяснилось, что более половины мозговых клеток отмерли от нечеловеческой нагрузки, которую Ленину приходилось испытывать во время пребывания у власти.

Нагрузка, в самом деле, была за пределами человеческих возможностей. Впервые за всю историю России новое государство создавалось с нуля, да еще в тот момент, когда старое продолжало рушиться. Мало того, государственное строительство велось при бешеном сопротивлении его противников, которое началось сразу после Октябрьского переворота и достигло громадных размеров в годы Гражданской войны. Только Ленин мог выстоять в это время, только благодаря ему революция не была побеждена, а вместе с ней не была повержена и Россия.

Когда России грозил хаос и анархия, Ленин делал невероятные усилия дисциплинировать русский народ и самих революционеров. Он призывал к труду, дисциплине, ответственности, к знанию и учению, к положительному строительству, а не к одному разрушению. Он был настоящим государственником, вынужденным создавать государство на краю бездны. Это не мои слова, это сказал Бердяев, но я готов подписаться под каждым словом.

Ленин умел повести за собой людей, он обладал необычайной силой убеждения, основанной на неопровержимой логике, простоте и ясности аргументации, чётком изложении – и при этом отсутствии какой-либо рисовки. В Ленине не было ничего от революционной богемы, он терпеть не мог революционного фразёрства, – в этом он был полной противоположностью Троцкому.

Я глубоко чту Троцкого за вклад в дело революции; убийство Троцкого по приказу Сталину это, без сомнения, величайшее преступление против мирового революционного движения. Однако, что было, то было, Троцкому не чуждо было позёрство, самолюбование, богемность поведения. На одном из заседаний Совнаркома, на которое я был приглашен, Троцкий сидел, вальяжно развалившись на стуле, и что-то записывал с подчёркнуто скучающим видом в свой блокнот.

– А что думает по этому поводу товарищ Троцкий? – спросил Ленин, выслушав мнение других членов Совнаркома по обсуждаемому вопросу.

Троцкий невозмутимо продолжал писать в своём блокноте.

– Товарищ Троцкий! – окликнул Ленин. – Мы хотели бы услышать вас.

Троцкий встрепенулся, не спеша отложил блокнот, громко вздохнул и принялся говорить. Он говорил в снисходительном и, одновременно, уверенном тоне – снисходительным в отношении членов Совнаркома, не способным принять правильное решение, уверенным – в отношении себя, единственном, кто способен разрешить трудный вопрос.

На лице Ленина промелькнула усмешка.

– Что же, – сказал он, хитро прищурив глаз, – мнение товарища Троцкого совпадает с мнением членов Совнаркома. Ставлю вопрос на голосование.

Троцкий осёкся, недоумённо посмотрел на Ленина, пожал плечами, затем снова принялся за свой блокнот.

Вообще, Ленин был достаточно жёстким со своими товарищами, иногда мог обругать последними словами, – «распечь», как он выражался, – но в то же время умел ценить в них качества, помогающие общей работе. Неподдельной была и его забота о своих сотрудниках: в ней проявлялось что-то чисто человеческое, интеллигентское в русском понимании, поэтому Ленина хотя и побаивались, но безмерно уважали и любили. А я всегда удивлялся, как ему удаётся заставить работать в одной связке таких разных по характеру и поведению людей. Ещё тогда я с грустью думал, что они работают вместе лишь до тех пор, пока есть Ленин, а не будет его, и начнётся борьба самолюбий, появятся амбиции, вспомнятся обиды, пойдут интриги. Увы, так и произошло: из всей плеяды ленинцев выдвинулся самый ничтожный из них – Сталин, который попросту уничтожил остальных.

Впрочем, мы расстались с Лениным задолго до возвышения Сталина: восемнадцатый год окончил наш недолгий роман с большевиками.

Мария

Вначале я поддержала Ленина при заключении Брестского мира с немцами. Россия не могла больше воевать, это было очевидно. Армия понесла огромные потери в войне, выгодной лишь верхушке капиталистов, деревня лишилась рабочих рук, хозяйство страны разваливалось, бедность народа возросла многократно.

Призывы к войне с Германией во имя защиты революции были более чем сомнительными: фронта фактически уже не было, солдаты покидали позиции целыми батальонами и полками, а новая революционная армия на добровольных началах только начала создаваться и уровень её боеспособности был низким. С огромным трудом удалось отразить наступление немцев в конце февраля восемнадцатого года, но ещё один такой удар, и они могли занять Петроград и Москву.

То что мир нужен России, как воздух, понимали все, но какой ценой? Помимо колоссальных репараций Германия требовала значительную часть Белоруссии, Украину, Донскую область, Закавказье. Мало того, что Россия лишалась важнейших источников продовольствия и сырья, на этих землях немцы, это было понятно, уничтожат советскую власть. Значит, революция будет сокрушена, а тысячи наших товарищей подвергнутся жестоким репрессиям.

Против такого мира выступили даже ближайшие соратники Ленина – Дзержинский, Бухарин и другие. В нашей партии тоже было большое брожение, и мне приходилось не раз выступать с речами, разъясняя, что как бы ни был тяжёл мир, он необходим, и призывая товарищей разделить ответственность за него с большевиками. Я говорила, что мир подписывается не нами и не большевиками: он подписывается нуждой, голодом, нежеланием народа воевать. Кто из нас скажет, что партия левых эсеров, представляя она одну власть, поступила бы иначе, чем партия большевиков?

Мои слова, однако, не возымели действия: большинство членов нашей партии проголосовали против мира с Германией.

Ленину тоже приходилось нелегко: невероятными усилиями преодолев сопротивление внутри своей партии, он должен был ещё убедить депутатов чрезвычайного съезда Советов, специального собранного для решения вопроса о мире. Ленин выступал на нём более десяти раз, – говорили, что семнадцать, – я не знаю, не считала, но, в конечном счёте, ему удалось добиться перевеса в голосах в пользу подписания мира.

Перед поимённым голосованием я подошла к Ленину и высказала ему свои сомнения. Больше всего меня тревожило, что народ на территориях, отходящих к немцам, окажется под жёстким гнётом, а советская власть падёт.

Ленин устало посмотрел на меня и сказал:

– Последнее время я только тем и занят, что объясняю самые простые вещи, которые усилиями определённых товарищей сделались необыкновенно сложными. Как известно, исторический путь – не тротуар Невского проспекта; исторический путь идёт то через болота, то через дебри. Кто боится быть покрытым пылью и выпачкать сапоги, тот не принимайся за политическую деятельность. К этим словам Чернышевского я бы прибавил, что на историческом пути бывают и крутые повороты, на одном из которых мы сейчас находимся, и который так напугал некоторых наших товарищей.

Мы начинали революцию в надежде на поддержку европейского пролетариата: Россия должна была стать застрельщиком мирового революционного процесса, чтобы затем получить помощь от победивших революций более развитых стран. Этого не случилось, революция в Европе запаздывает, и мы из застрельщика, из авангарда, из разведывательного отряда революции, если угодно, превратились в её основную силу. Именно мы и только мы сейчас, единственные в мире, проводим социалистические преобразования, и нас с надеждой смотрит весь мировой пролетариат. Можем ли мы допустить, чтобы наша революция была побеждена? – а она неминуемо будет побеждена, если мы не удержим власть. Нам надо сохранить советскую власть в России во что бы то ни стало, любой ценой, даже тяжелейшей ценой потери этой власти на территории, которая отойдёт немцам.

– Но люди, Владимир Ильич, – возразила я. – Мы оставляем их под немцами. А наши товарищи? Что будет с ними?

– Если вы знаете иной способ заключить мир, Мария Александровна, скажите об этом, пока не поздно, – ответил он довольно резко. – Мы заключаем мир на немецких условиях лишь постольку, поскольку другого выхода нет. Что касается наших товарищей на Украине и других территориях, мы всеми способами будем помогать им – всеми способами! Формально мы не можем вмешиваться в происходящие там события, но один неглупый человек сказал, что договоры заключаются только для того, чтобы их нарушать. Если же в Германии произойдёт революция, а она неизбежна, мы в тот же час откажемся от этого навязанного нам архипохабнейшего и архипозорнейшего мира.

– Вы думаете, революция в Германии произойдёт? – спросила я.

– Непременно, всё говорит за это, – убеждённо сказал он. – Полгода, от силы – год, и режим кайзера рухнет.

– Хорошо, я проголосую за заключение мира, но оставляю за собой право вместе с моими товарищами действовать в интересах революции на землях, которые перейдут немцам, – заявила я Ленину.

– Это право никто не может у вас отнять, – закончил он разговор.

Мир был заключён и сбылись мои худшие опасения: немцы уничтожили советскую власть на отошедших к ним землях, беспощадно расправляясь с её представителями и теми, кто поддерживал Советы. Украина была заставлена виселицами, расстрелы без суда стали обычным явлением. Тяжело страдал под немецким сапогом весь народ: немцы отнимали у крестьян всё, что хотели, повсеместно творя страшные насилия.

Я была поражена: как могла такая культурная нация, как немецкая, – нация Дюрера, Бетховена, Гёте, сотен иных выдающихся деятелей гуманистической культуры, – как могла она воспитать в своей среде нелюдей, способных на подобные зверства? Теперь, когда немцы опять заняли обширные районы нашей страны, когда их армия вошла уже и в центральную Россию, ужасно подумать, что они сделают с нашим народом. Если кайзеровские немцы вели себя, как лютые звери, как же поведут себя гитлеровцы, чья идеология основана на жестокости, на уничтожении «неполноценных рас»?

Если бы мы были не в тюрьме, мы повели бы борьбу с немецкими захватчиками, как вели её в восемнадцатом году. Мы прибегли тогда к испытанному средству – к террору; наш Центральный комитет санкционировал террористическую борьбу против немецких генералов и чиновников, ответственных за преступления против украинского народа.

Главная вина лежала на генерал-фельдмаршале Эйхгорне, руководившим военной оккупацией на Украине. Мы вынесли ему смертный приговор, привести который в исполнение поручили Ире Каховской, моему товарищу по Нерчинской каторге. Вместе с нашим однопартийцем Борисом Донским она выехала на Украину. Им удалось выследить Эйхгорна, – Борис бросил в него бомбу, и Эйхгорн погиб.

Борис Донской и Ира Каховская были схвачены; Бориса немцы повесили, а Иру долго подвергали допросам и пыткам, а затем тоже приговорили к повешению. Однако повешение женщины должен был утвердить кайзер, но он не успел этого сделать: в Германии началась революция.

Ира вышла из немецкой тюрьмы, – чтобы попасть в тюрьму советскую. Это было уже после нашего выступления против большевиков, когда ко всем левым эсерам большевистская власть относилась с большим подозрением.

Илья

Последствия Брестского мира сильно охладили наши отношения с большевиками, но окончательный разрыв произошёл из-за политики в отношении крестьянства. Вначале большевики выполнили всё, чего веками добивались крестьяне: дали им землю, избавили от помещиков, отдали крестьянам помещичьи усадьбы, а ещё простили все долги перед банками и государством на сотни миллионов рублей. Понятно, что крестьяне двумя руками были за большевиков, и с осени семнадцатого до весны восемнадцатого года готовы были поднять на вилы всякого, кто выступит против советской власти. Но затем крестьянин снова почувствовал на своей шее столь знакомое и ненавистное ему ярмо государства: большевики приняли декрет о продовольственной диктатуре.

Изымать хлеб у крестьян по так называемой «продразвёрстке» начало ещё царское правительство, продолжило Временное, но большевики пошли дальше всех. Они создали «продовольственную армию», отряды которой отнимали у крестьян не только то количество зерна, которое было определено продразвёрсткой, но зачастую из крестьянского запаса на пропитание и посев. В деревне продовольственным отрядам помогали специально созданные «комитеты бедноты», где нередко собирались антисоциальные элементы, тунеядцы и пьяницы, ведь комитеты бедноты получали часть отнятого у своих же односельчан хлеба, так что могли жить этим грабежом.

Оправдывая эти меры, большевики говорили, что городское население голодает, цены на продукты выросли выше всяких допустимых пределов, а крестьяне в то же время не хотят продавать продовольствие, ожидая дальнейшего роста цен.

– Крестьяне в долгу перед нами, – выступал Ленин на одном из митингов, – мы дали им бесплатно землю, огромное количество сельскохозяйственного инвентаря, отобранного у помещиков, поэтому вправе были рассчитывать, что крестьянство придёт нам на помощь в решении продовольственной проблемы. Однако этого нет: крестьяне заботятся сейчас лишь о собственной наживе, им нет дела до голодающего городского пролетариата, что полностью подтверждает мелкобуржуазную сущность крестьянства, класса мелких собственников.

Слушая его, я думал, что он и прав, и не прав. Я – крестьянский сын и отлично знаю крестьян. Правда, что по сути они мелкие буржуа, со всеми пороками буржуазии. Стремление к наживе, жадность, скаредность, хитрость, желание поживиться за чужой счёт – тут много можно перечислять, а к этому прибавляются косность, отсталость, отжившие традиции и самые дикие предрассудки. Всё это так, но тем более народное правительство, если оно действительно народное, должно было заботиться о развитии у крестьянства иного мировоззрения, основанного на передовых социалистических принципах жизни. Социализм должен был преобразить деревню, сделать из крестьянина, с психологией мелкого хозяйчика, подлинного гражданина социалистического общества, радеющего об общих интересах не меньше, а может быть, больше, чем о собственных.

Эту идею позже перехватил Сталин, который приспособил её наряду со многими идеями революциями для укрепления своей власти. Однако сталинская коллективизация, по виду социалистическая, опять превратила крестьянина в крепостного, гнущего теперь спину на государство, которое обращается с ним не намного лучше, чем прежде помещики. О последствиях этого нового закабаления для психологии крестьянства нечего и говорить. Социализм стал отождествляться у крестьянина с диктатурой, вызывая сильнейшее неприятие, а мировоззрение мелкого хозяйчика сохранилось. Стоит теперь качнуться государству, и крестьянин вернётся к своему мелкобуржуазному состоянию, отбросив социалистические принципы.

Надо отдать должное Ленину, он понимал, к каким политическим последствиям, – помимо открытого сопротивления в виде крестьянских восстаний, которые и так охватили многие губернии, – может привести диктатура над крестьянством, и после Гражданской войны отменил продразвёрстку. Но зачем было всё это создавать? Опыт нашей партии показал, что с крестьянами можно достичь соглашения при условии внимательного отношения к их нуждам, уважения к их труду. Доверие к крестьянам, совместное обсуждение с ними трудного вопроса определения хлебных излишков, твёрдое проведение своей линии без угроз и произвола, выполнение данных обещаний, посильная помощь им – всё это встречало понимание у крестьян, приближало их к участию в решении общенародного дела.

Мы пытались убедить в этом большевиков, но безрезультатно – уже тогда в большевистской партии видны были диктаторские устремления: власть для народа всё больше становилась властью над народом. Под конец жизни Ленин сам пришёл в ужас при виде того, во что превратилась его партия, а мы заметили это уже в восемнадцатом году. Наше выступление против большевиков в восемнадцатом году имело главной целью выпрямить их линию, чтобы вернуться к идеалам социалистической революции.

Мария

Понимая, что столкновение с большевиками неизбежно, мы до последнего момента пытались решить дело парламентскими методами. Вся надежда была на пятый съезд Советов в июле восемнадцатого года. Даже слепому было видно, что партийно-советские учреждения лишились опоры в крестьянстве и стали налегать на Чрезвычайную комиссию, на репрессии, от которых выла деревня. Сами же чрезвычайные комиссии попали в исключительное изолированное положение во вред престижу советской власти.

Мы понимали необходимость «чрезвычаек» для защиты революции: член нашей партии Пётр Дмитриевский, известный под партийным псевдонимом «Александрович», являлся заместителем Дзержинского в ВЧК, и тот отзывался о нём с похвалой. Но произвол, творимый чрезвычайками на местах, особенно в деревне, никак нельзя было назвать «защитой революции» – это была настоящая большевистская опричнина.

Александрович, сам родившийся в деревне, болезненно воспринимал насилие чекистов над крестьянами, ещё более усилившееся после введения продовольственной диктатуры. Он верно говорил на заседании нашего Центрального комитета, что диктатура над крестьянством приведёт к усилению большевистской диктатуры вообще, и тогда зачем была революция?

Я прибавила к этому, что положение крестьян на Украине, отданных под власть немцев, ещё более ужасающее. Брестский мир исчерпал себя; передышка, которую он дал, пошла на пользу советской республике: сейчас у нас есть армия, и она успешно отражает наступление контрреволюции в начавшейся Гражданской войне. Если же мы разорвём Брестский мир, мы получим дополнительную поддержку от многих русских людей, которые выступают против нас именно из-за мира с немцами, а ликвидация продовольственной диктатуры и комбедов обеспечат нам массовую помощь крестьянства, которое встанет на защиту своей земли.

Революционная война против немцев имеет огромное значение: она поможет покончить с Гражданской войной в России и ускорит революционный процесс в Европе. Надо принимать в расчёт и текущую обстановку: немецкая военщина бросила сейчас все силы в последнее отчаянное наступление против Франции и не сможет перебросить сколь-нибудь значительные войска против России.

Вывод очевиден: на предстоящем съезде Советов мы потребуем от большевиков разорвать Брестский мир и уничтожить продовольственную диктатуру, – примерно таким было моё выступление на заседании нашего ЦК.

– Вы полагаете, что большевики пойдут на это? Вы рассчитываете переубедить Ленина? – раздались скептические реплики.

– Не забывайте, Мария Александровна, что мы значительно уступаем большевикам в числе избранных на съезд, – сказал Александрович. – Из тысячи двухсот делегатов наши левые эсеры составляют только триста пятьдесят, а большевики – около восемьсот. Они провалят любые решения, неугодные им.

– И всё-таки, мы должны попытаться повести съезд за собой, – ответила я. – Съезд Советов – высшая власть в нашей республике, выражающая волю народа, и мы не можем стать заговорщиками, даже не попытавшимися убедить народ в своей правоте.

– Но если не удастся? – спросил кто-то.

– Тогда мы сами разорвём Брестский мир и поставим большевиков перед свершившимся фактом. Им не останется ничего иного, как только объявить революционную войну против немцев, а для этого придётся уничтожить продовольственную диктатуру во имя массовой поддержки крестьянства.

При этих моих словах в комнате произошло большое движение.

– Самим разорвать Брестский мир? Но как мы это сделаем? – послышались голоса.

– В международных отношениях одним из поводов к разрыву мира всегда являлось убийство посла. Совершив террористический акт против германского посла в России, мы сделаем войну неизбежной, – решительно ответила я.

Среди товарищей я заметила некоторое смятение:

– Убить графа Мирбаха?

– Разве он вызывает у вас симпатию? – возразила я. – Типичный представитель германской верхушки, с презрением относящийся к трудовому народу. Род Мирбахов восходит к рыцарям-крестоносцам: графу Мирбаху до сих пор принадлежат замки на Рейне, построенные на крови и костях немецких крестьян. У нас нет причин относиться к нему иначе, чем он того заслуживает… Давайте голосовать, – сказала я. – Кто за террористический акт против германского посла, если на съезде нам не удастся убедить большевиков разорвать Брестский мир дипломатическим путём?

Большинство членов ЦК проголосовало за это решение; ответственными назначили меня, Александровича и Илью Майорова. Странно, что раньше я обращала на него мало внимания: он казался мне хорошим молодым работником, вполне разделяющим наши идеи, – но и всё! Ни о каких личных симпатиях не могло быть и речи: время было такое, что все силы мы отдавали борьбе. Однако я замечала, что он смотрит на меня, чуть ли не боготворя, и в его взгляде проскальзывало порой и что-то другое, напоминающее взгляд моего давно потерянного друга Володи Вольского. Впрочем, я не позволяла себе предаваться подобным мыслям, они отвлекали от нашего дела.

Илья

Требовалось какое-то значимое событие, способное подтолкнуть большевиков к изменению их политики. На заседании нашего ЦК было решено, что таким событием должно стать аннулирование Брестского мира: в своём выступлении Мария убедительно показала это. Для разрыва мира с немцами было решено провести террористический акт против германского посла Мирбаха; ответственными назначили Марию Спиридонову, Петра Дмитриевского (Александровича) и меня. В это время я был как бы безработным, покинув свою должность в Совнаркоме в знак протеста против большевистской политики, – так поступили все наши товарищи, – однако продолжал заниматься партийной деятельностью. Но я никогда не участвовал в террористических актах, почему же выбрали меня?

Как мне кажется, в партии уже заметили моё особое отношение к Марии, готовность сделать всё для неё. Я восхищался этой женщиной ещё до встречи с ней, а когда нам довелось работать вместе, просто-таки боготворил её. Мария была образцом революционера: всецело поглощённая революционной борьбой, неистовым служением трудовому народу, она мало заботилась о себе, отдавая все силы без остатка нашему общему делу. У неё был тот огонь в душе, который невозможно погасить, пока жива душа, и который не смогли погасить ни царская каторга до революции, ни сталинские тюрьмы в последние годы.

Кое-кто называл её «фанатичкой революции» – это было неправдой. Фанатизм слеп и глух, фанатизм туп и жесток, но Мария всегда хорошо разбиралась в ситуации, – при этом была человечна не только в отношениях с товарищами, которые её искренне любили, но и с противниками, насколько это возможно. Она была чужда крайностей и абсолютно не переносила диктаторские замашки. Если бы она стала бы во главе государства, история России была бы другой.

К чувству огромного восхищения, которое я испытывал к Марии, примешивались, быть может, уже тогда, в восемнадцатом году, несколько иные чувства, но я не признавался в этом даже себе. Догадывалась ли она о моих переживаниях? Не знаю, я никогда не спрашивал её, но, думаю, женщина не может не догадываться об этом, – однако она никак не ободряла меня, напротив, наши отношения были чисто деловыми и даже холодноватыми.

– Вы ждёте сигнала, – говорила она мне накануне открытия пятого съезда Советов. – Если мне не удастся на съезде заставить большевиков прислушаться к нам, вы осуществите терракт против Мирбаха. Непосредственными исполнителями будут Блюмкин и Андреев, члены нашей партии, сейчас они работают в ЧК в отделе по борьбе со шпионажем, где занимаются наблюдением за посольствами. Их визит к Мирбаху не вызовет у немцев подозрения, а для пущей достоверности Александрович выдаст им мандат с печатью ЧК и подписью Дзержинского. Ваша задача – отвезти Блюмкина и Андреева к посольству, прикрывать их во время терракта, а потом обеспечить отход. Насколько нам известно, вы отлично водите автомобиль.

– Автомобили – моё увлечение. Крестьян, знаете ли, привлекает техника как нечто диковинное, необычное в их жизни, а я ведь крестьянский сын, – я попытался улыбнуться, но Мария не поддержала меня.

– Вот и прекрасно, – сказала она. – Но не приступайте к заданию, пока не получите моё подтверждение: я надеюсь, что мне удастся убедить съезд.

Съезд ей убедить не удалось: после её выступления, в котором она прямо обвинила большевиков в предательстве революции, Марию арестовали вместе со всеми делегатами нашей партии. Однако ещё до её ареста мы успели получить сигнал на проведение теракта.

Меня переодели матросом, и я чувствовал себя очень неловко в матросской форме: мои ноги путались в широких брюках-клёш, но хуже всего была бескозырка, которая сваливалась с головы.

– Снимите вы её! – не выдержал Блюмкин. – На матроса вы всё равно мало похожи, лучше бы оставались в своей одежде.

– Я так и хотел, но товарищи настояли, – оправдывался я.

Блюмкин буркнул что-то про себя, вроде бы: «Как дети малые».

Дело прошло не так гладко, как было запланировано: через некоторое время после того, как Блюмкин и Андреев вошли в посольский особняк, раздался взрыв, а потом выстрелы, много выстрелов. Дверь распахнулась, и из неё выскочил Андреев, который тащил на себе раненого Блюмкина. Оказалось, что бомба, брошенная Блюмкиным, лишь оглушила Мирбаха, а убит он был выстрелами Андреева, причём, сотрудники посольства открыли ответный огонь, и Блюмкин был ранен в ногу.

Я выскочил навстречу Блюмкину и Андрееву, помог им сесть в автомобиль, после чего дал полный ход. Несколько выстрелов раздалось нам вослед, но нас никто не преследовал; я спокойно довёз Блюмкина до больницы, где его записали по поддельным документам на имя Белова. Убедившись, что он получил необходимую помощь, мы с Андреевым расстались и больше я его не видел; по слухам, он примкнул к анархистам, служил в армии Махно.

К вечеру того же дня, шестого июля, в Москве уже шли бои между нашими воинскими отрядами и большевистскими. Кругом царила полная растерянность, никто не понимал, что происходит: кто-то называл наше выступление мятежом, кто-то – третьей русской революцией после Февральской и Октябрьской. Ничего не было известно о судьбе большевистских вождей и наших тоже: говорили, что Ленин и Дзержинский арестованы нами, а большевики, в свою очередь, арестовали Спиридонову, а затем тут же её расстреляли. То что Мария арестована, я уже знал, но неужели большевики убили её?.. До самого конца восстания определённых известий не было, и лишь позже мы узнали, что её содержали на кремлёвской гауптвахте.

Мария

В первый же день работы съезда я заявила о нашей позиции: мир с немцами стал преградой на пути революции; продовольственная диктатура оттолкнула крестьян от советской власти; руководство большевистской партии, провозгласившее, что осуществляет свою политику в интересах самых широких слоев угнетённого народа, само превращается в его угнетателей.

Мои слова возымели действие не только на наших делегатов, но и на многих большевиков: я видела в зале сочувствующие лица, время от времени раздавались одобрительные реплики.

В перерыве ко мне подошёл Ленин.

– В буржуазных парламентах важные вопросы часто решаются в кулуарах, – сказал он. – Хотя мы и против буржуазных методов политики, но её огромный парламентский опыт нам стоило бы учесть. Прежде чем выносить поставленные вами вопросы на голосование, мне бы хотелось обсудить их в частной беседе: возможно, мы сможем найти решение, которое сможет предотвратить раскол между нашими партиями.

– Если раскол произойдёт, то не по нашей вине, – ответила я. – Фактически вы вынуждаете нас к этому.

– Чем же? – возразил он. – Сразу после революции мы предложили вам посты в правительстве, чтобы вместе работать над созданием социалистического общества в России. Но вас хватило ненадолго: после Брестского мира, который вы лично, Мария Александровна, вначале одобрили, а теперь с таким пылом обличаете, ваши товарищи оставили свои должности, свалив всю тяжесть работы на нас.

– Я считаю это двойной ошибкой: нельзя было принимать мир с немцами, и нельзя было уходить из правительства, – сказала я.

– Мало признавать ошибки, их следует исправлять: наши двери по-прежнему открыты для вас, но вы предпочитаете позицию стороннего наблюдателя, очень удобную для критики, которая стала главной целью вашей деятельности, – это прозвучало у Ленина как обвинение. – Ну, пусть критика, это полезная штука, она позволяет увидеть наши недоставки, однако надо же предлагать и способы исправления их. Вы предлагаете нам разорвать Брестский мир, то есть начать военные действия на двух фронтах: против внутренней контрреволюции в Гражданской войне и против Германии, – и это в то время, когда бывшие союзники России пошли на открытую интервенцию, когда англичане хозяйничают на Белом море, французы – на Чёрном, американцы и японцы – на Тихом океане. Советская власть сейчас держится неимоверными усилиями лишь в центральных российских губерниях, она не выдержит ещё и удара немцев.

– В ходе Великой французской революции Франция тоже вела войну на два фронта: против внутренней контрреволюции и коалиции европейских государств, но выстояла и победила в этой войне, возвысив революционный дух народа, – ответила я. – Отчего вы отказываете нам в том, что удалось французам? Революционный дух нашего народа не менее, а более силён, ибо впервые в истории народ защищает социалистическое Отечество.

– Я верю в способность революции защитить социалистическое Отечество, однако как политик-практик должен исходить из реальной, а не воображаемой действительности. Она такова, что мир с немцами сохраняет советскую власть, а разрыв мира может привести к её гибели. Вы можете поручиться на все сто процентов, что мы победим в революционной войне против столь мощных противников? – он, прищурившись, посмотрел на меня.

– Безусловно! – решительно ответила я. – Если вы вспомните о своих обещаниях крестьянам, которые отражены в вашем «Декрете о земле», списанном, между прочим, с нашей агарной программы; если вы откажетесь от продовольственной диктатуры, оттолкнувшей от вас многомиллионные массы крестьянства; если вы ослабите давление чрезвычаек, от произвола которых стонет весь народ, – тогда вы получите невиданный взрыв народного энтузиазма, который сметёт и внутренних и внешних врагов революции!

– Почему вы называете всего лишь «обещаниями» положения «Декрета о земле»? Разве мы не выполнили их? – живо возразил он. – Крестьяне бесплатно получили землю, сельскохозяйственный инвентарь на полтора миллиарда рублей, им списали все долги, которые достигли к этому времени трёх миллиардов рублей. Ни один народ никогда в истории не получал столько от своего правительства!

И что же? Сейчас в городах люди пухнут от голода: мы вынуждены урезать выдачу хлеба до крайности, поскольку крестьяне отказываются давать нам его. Что прикажете делать в этих условиях? Я помню вашу превосходную речь о Брестском мире, опубликованную в своё время в газетах: вы сказали тогда, что этот мир подписывается не большевиками, он подписывается нуждой и голодом. То же самое вы могли бы сказать о продовольственной диктатуре, если бы объективно, без эмоций взглянули на дело.

– У вас на всё находится оправдание, – сказала я. – Смотрите, чтобы не пришлось искать оправдания предательству революции.

– Вызывающие у вас столь большое неприятие «чрезвычайки» служат, в том числе, для выявления предательства революции, – ответил он. – Я надеюсь, наш спор носил чисто теоретический характер? Если уж мы не пришли к соглашению, продолжайте нас критиковать, но не мешайте работать.

– Мы будем поступать так, как велит нам совесть революционеров! – резко отозвалась я.

– Очень хорошо, прислушивайтесь почаще к её голосу, – сказал Ленин. – И не забывайте ещё про разум революционеров – это тоже неплохая вещь.

Голосование по моим предложениям на съезде провалилось. Было ясно, что нам не удастся изменить линию большевиков без решительных действий, и я передала сигнал на совершение террористического акта против германского посла. На следующий день, получив известие, что теракт проведён успешно, я пришла на съезд торжествующая: «Слушайте все! Германский посол, наймит империализма, убит. Да здравствует революционная война! Да здравствует социалистическая революция!». В зале раздались громовые аплодисменты.

Это был решающий момент: если бы мы захватили большевистских лидеров и объявили о создании нового советского правительства, победа была бы за нами. Но мы не хотели репрессировать большевиков, ведь наше выступление было направлено исключительно против их политики. Они, между тем, не теряли времени: не успела я сойти с трибуны, на неё взошёл Свердлов и спокойно заявил, что большевистская фракция должна обсудить создавшееся положение. Он предложил делегатам-большевикам пройти в гостиницу «Метрополь», рядом с Большим театром, где проходил съезд: в «Метрополе» располагался большевистский штаб.

Свердлов был верным оруженосцем Ленина. Занимая высший пост в государстве, фактически советского президента, Свердлов полностью подчинялся Ленину, главе правительства. Свердлов был настоящим революционером, но, примкнув к Ленину ещё на заре существования большевистской партии, он всю жизнь сохранял ему верность, принимая всё, что тот совершал. Для Ленина он был просто находкой: Свердлов умел в точности исполнять его указания, проявляя, когда необходимо, недюжинную смекалку. Так произошло и на съезде: мы не подозревали, что попали в ловушку, приготовленную для нас Свердловым.

Обнаружилось это, когда перерыв затянулся, и большевики не вернулись в зал. Мы попытались выйти из него, но в дверях стояла вооружённая охрана, которая нас не выпустила. Некоторые товарищи, имевшие при себе пистолеты, предложили прорываться с боем, но я отговорила их от насилия: стоявшие в дверях красноармейцы ни в чём не были виноваты, за что они должны были погибнуть? Я до последнего верила в мирное разрешение конфликта, а он уже перерос в вооруженные столкновения.

Наши товарищи в городе, прознав, что делегаты левоэсеровской партии задержаны, начали восстание против большевиков: когда нас из Большого театра вели в Кремль на гауптвахту, в Москве уже слышались выстрелы. Сражаться с большевиками, имея принципиальную установку не трогать большевиков, было, конечно, невозможно, – а вот большевики не церемонились с нами и к исходу второго дня подавили восстание.

Через какое-то время после этого ко мне в камеру пришёл Ленин. Таким я его никогда не видела. По натуре Ленин был настоящий боец: он не терял присутствия духа в самых опасных ситуациях, был бодр, энергичен, излучал заразительный оптимизм. Но сейчас он выглядел совершенно подавленным, опустошённым, его лицо посерело и осунулось. Тяжело опустившись на табурет, Ленин сказал:

– Что вы наделали… С большим трудом нам удалось урегулировать отношения с немцами: мне пришлось самому ехать в посольство извиняться, и это было крайне неприятно, поверьте. Но дело не в этом, последствия вашего архиреволюционного восстания куда более серьёзные. У вашей партии была прекрасная возможность перейти в оппозицию, продолжать критиковать нас, указывать на наши ошибки, а если бы власть ослабла в наших руках, перехватить её. Буржуазная демократия во многих странах устойчиво держится на двухпартийной системе, социалистическая демократия могла бы тоже стать двухпартийной. Помимо прочего, оппозиционная партия не даёт развиться злоупотреблениям правящей партии, ведь, как верно подметил ещё Монтескьё, всякий человек, находящийся у власти, склонен к злоупотреблениям ею.

– И вы тоже? – спросила я.

– Возможно, – как-то обречённо согласился он. – Власть – нелёгкое бремя, она может сломать человека… Кто теперь будет следить за нами, за нашей партией? Вы обвиняли нас в диктаторских устремлениях; теперь вы сами открыли дорогу к диктатуре.

– Опять мы во всё виноваты? – сказала я.

– Не знаю, кто виноват, меня больше интересует другой извечный русский вопрос: что делать? – ответил он. – Такое количество текущей работы, что нет возможности задуматься над общими проблемами нашей власти. Вы могли бы помочь нам хотя бы в этом, но теперь сами удалили себя с политического поля. Ваша партия отныне недееспособна, долго она не просуществует.

– Что сталось с моими товарищами? – спросила я.

– Тринадцать активных участников мятежа во главе с Александровичем расстреляны. Они отказались давать какие-либо показания, заявили только, что действовали согласно указаниям своей партии. Остальные либо в розыске, либо скрылись; несколько десятков человек, подобно вам, находятся под арестом, – сказал он.

– Что вы намерены с нами сделать? – спросила я.

– Вашу судьбу решит трибунал, но мы не собираемся вам мстить… Невыразимо плохо, что так всё получилось, – он поднялся с табурета и неловко подал мне руку для пожатия…

Больше я не встречалась с Лениным. Трибунал приговорил меня к году тюремного заключения, но ввиду заслуг перед революцией тут же освободил. Но это был не последний арест, за ним последовали другие: меня то сажали, то выпускали на волю, и так продолжалось много лет.

Илья

Меня арестовали вскоре после покушения Фанни Каплан на Ленина. Её расстреляли без суда, в газетах появилась лишь короткая заметка об этом. Смертная казнь, отменённая после революции, была восстановлена большевиками, но они пошли ещё дальше, присвоив себе право на убийство без суда. Невольно вспоминались времена Ивана Грозного, когда людям сносили головы по одному только царскому слову или по злой воле царских слуг.

Конечно, суд не мог быть защитой от произвола власти, поскольку большевики подмяли под себя все её ветви: законодательную, исполнительную и судебную. О независимом суде не могло быть и речи, даже когда большевики отменили внесудебные расстрелы после окончания Гражданской войны, – снова вернувшись к ним при Сталине. Сейчас никакого приговора суда о нашей казни, разумеется, нет: решение наверняка принято по воле верховного диктатора, никто из прислужников которого не усомнился в его праве убивать людей.

Нас обвинили в терроризме, но разве Сталин не есть страшнейший террорист в истории человечества? Террор народовольцев, террор нашей партии был направлен лишь на отъявленных негодяев от власти и палачей-исполнителей, мы прибегали к нему только в крайних случаях, но Сталин применяет массовый террор по отношению к миллионам людей.

Суды просто не в состоянии справиться с вынесением такого количества приговоров, но если бы по каждому делу был настоящий суд, что изменилось бы для тех, кого заранее решено убить? Я видел сталинские суды, я видел сталинских судей: они ведут дело по заранее составленному сценарию, подгоняя под него законы или переиначивая их. Этим судьям не ведома справедливость, уж ни говоря о гуманности; их бесполезно умолять о пощаде. Власть надёжно держит судей в узде с помощью кнута и пряника: с одной стороны им угрожает топор палача, а с другой – привлекает обильная кормушка. Я видел, как один из таких судей выносил приговор: он скороговоркой, механически зачитывал список подсудимых, приговорённых к смерти; выражение его лица было скучающим – обрекая людей на гибель, он думал о чём-то своём, более важным для него.

Я многого насмотрелся за годы судебных и внесудебных преследований в отношении меня. Небольшое послабление после Гражданской войны сменилось резким ужесточением внутреннего режима, когда Сталин захватил единоличную власть. О том, что в большевистском руководстве после смерти Ленина начнётся большая драка, я не сомневался, но если бы меня спросили, кто победит в ней, я бы ответил: Троцкий. Несмотря на позёрство и амбиции, он был вождём номер два в большевистском государстве. Троцкий вместе с Лениным организовал Октябрьский переворот, создал Красную армию, победил в Гражданской войне; он был блестящим теоретиком и практиком революционного движения, великолепным оратором; он имел несомненное влияние на людей.

А кто такой был Сталин? Один из большевистских функционеров, серенькая личность, которому отдали незначительный комиссариат по делам национальностей – какие национальности, когда империя развалилась, от неё осталась одна Россия, да и то лишь центральная часть! В годы Гражданской войны его имя промелькнуло в связи с обороной Царицына, – главным образом, говорили о жестокостях, которые он там вытворял, – но и здесь он ничем не выделялся среди прочих жестоких деятелей этой жестокой войны.

После войны его назначили генеральным секретарём большевистской партии – это была тогда сугубо техническая должность, самая подходящая для серенькой личности, имеющей заслуги, но не имевшей способностей. Победить своих соперников силой интеллекта, глубиной теоретических познаний Сталин был не в состоянии, оратор же он вообще был никудышный: слушать его речи – наказание, они нудные, с бесконечными «во-первых, во-вторых, в-третьих… в – пятых… в-десятых… в-двадцатых» – недаром, он не пытался вступить в полемику со своими оппонентами, пока не добился устойчивой поддержки своих сторонников, ловящих «на ура» каждое его слово.

Но в чём Сталин абсолютно превосходил соперников, это в хитрости, коварстве, двуличии, злопамятности, в умении дождаться подходящего момента для нанесения смертельного удара. Он стал уничтожать большевистских вождей одного за другим, заключая союзы с жертвами завтрашними против намеченных на сегодня жертв.

Что касается Троцкого, то он так и остался идеалистом, романтиком революции: он не мог тягаться с азиатским коварством Сталина. Победа над Троцким окончательно расчистила перед Сталиным путь к самодержавной диктаторской власти: помнится, уже в тридцатом году Молотов заявил, что «партия – это Сталин» и связал все достижения СССР с его именем.

Да, достижения были, но даже в официозных сообщениях проскальзывают признания в ошибках и провалах, а на деле вся наша жизнь в тридцатые годы была сплошной катастрофой. Индустриализация проводилась наспех, а коллективизация – безобразно: в результате, планы первой пятилетки были провалены, а в колхозах начался голод. В газетах до сих пор то и дело мелькают сообщения об авариях: падают самолёты, сходят с рельсов поезда, обрушиваются шахты, горят фабрики.

Всё это приписывалось козням вредителей, но сколько надо вредителей, чтобы было столько аварий? Каждый рабочий, каждый инженер живёт в страхе, что завтра и его объявят вредителем, несмотря на тяжкий труд. При этом хозяйство страны держится именно на тяжком полурабском труде обездоленного народа – и это называется социалистическим государством? Впрочем, забота о народе проявляется в ежегодном увеличении выпуска водки и росте её продаж, а ведь после революции это считалось недопустимым.

Отход от революционных идеалов наблюдается решительно во всём: в последнее время дело дошло до восхваления царей, – скажем, Ивана Грозного. Это, впрочем, объяснимо: тиранию Ивана Грозного и Сталина объединяют кровь и страдания замученных жертв.

Если бы не огромное влияние революции семнадцатого года на пробуждение самосознания народа, невиданный подъём его творческих сил, рост народного энтузиазма, – Сталин с треском провалил бы все планы хозяйственного развития СССР. Сталинизм держится на достижениях революции, бессовестно эксплуатируя их, а государство, построенное у нас, является злой пародией на социализм. Вся страна превратилась в громадную каторжную тюрьму, где каторжникам дозволяются порой кое-какие радости в обмен на полную покорность тюремному начальству. Но никто не застрахован от репрессий, и даже преданность верховному вождю не спасает от них.

В тридцать седьмом году в пересыльной тюрьме больше всего было не троцкистов, а сталинистов. С одним из них мы крупно поспорили: это был партийный функционер среднего ранга, состарившийся до срока, худой, сутулый, тяжело больной. Он был осуждён за шпионаж в пользу сразу нескольких иностранных государств и, конечно, вредительство; ему хотели вменить в вину ещё и членство в тайной троцкистской организации, однако он так яростно нападал на Троцкого, что обвинение в троцкизме было исключено из следственного дела.

Кашляя, хватаясь за грудь, он утверждал, что Сталин вычищает худших людей в государстве – что, помимо настоящих шпионов и вредителей, помимо «перерожденцев» в рядах партии, погрязших во всевозможных пороках, репрессии направлены против тех, кто не способен на широкое хозяйственное строительство. Он называл репрессии «великой чисткой» и был убеждён, что они благотворно влияют на развитие страны. Свой случай он считал трагическим недоразумением, ошибкой следственных органов, неизбежной при большом масштабе их работы.

Я возражал ему, что основная цель репрессий – посеять страх, пресечь всякую попытку сопротивления Сталину. Кроме того, они плодят бесчисленное количество доносчиков, подлость становится нормой жизни. Свободный гордый человек, живущий в свободном государстве, – этот идеал революции растоптан, мы снова превращаемся в нацию рабов.

Перекос в общественном сознании усугубляется ханжеством государства: несоответствием заявляемых ценностей тому, что оно делает. Сталин провозгласил, что строит коммунизм, то есть общество высокодуховных людей, для которых высшие духовные ценности выше материальных. Но на деле государство поощряет лучших строителей коммунизма как раз материальными благами – квартирами, автомобилями, дачами, большими денежными премиями и прочим, – и эти материальные блага становятся объектом вожделения для остальных работников.

Уже не идеалы, но удобства жизни занимают довлеющее место в сознании людей – это всё равно, как если бы Франциск Ассизский, к примеру, поощрял членов своего братства хорошей одеждой и удобными кельями. Священное писание кое в чём право: нельзя служить двум господам: богу и Мамоне. На словах строя коммунизм, на деле Сталин закладывает разрушительную мину под него, воспитывая в людях алчность, жадность, потребительское отношение к жизни. Больше же всего материальных благ получает партийная и советская элита: по образу жизни эти так называемые коммунисты – давно не коммунисты. Не удивлюсь, если в душе они – антикоммунисты.

Репрессированный коммунист не соглашался со мной, говорил о необходимости материального поощрения, о социалистической культуре, которая занимается воспитанием нового человека, и очень сердился, чувствуя, видимо, слабость своих аргументов на фоне происходящего в стране. Я пожалел его, не стал говорить то, в чём был всегда убеждён: Сталин – ничтожный человечек, волею обстоятельств вознесённый на вершину власти. Он когда-то учился на священника и был бы деревенским священником – желчным и деспотичным, бесцеремонно вмешивающимся в жизнь своих прихожан. Он бы таил злобу против каждого, кто был неугоден ему, обвинял бы их в отступлении от истинной веры и мечтал бы сжечь на костре.

Дорвавшись до власти, этот несостоявшийся священник учредил инквизицию в стране, разумеется, в интересах самого народа – глупого, неразумного, легко поддающегося чужому влиянию и нуждающемуся, поэтому, для его же пользы в постоянном жёстком контроле. Ничто не ново под луной: история совершила очередной виток, и Великий Инквизитор опять явился миру.

Мария

Если считать всё время, проведённое мною в тюрьмах и ссылках, при царизме и советской власти, выходит тридцать четыре года из пятидесяти шести лет моей жизни. На свободе я была лишь двадцать два года, из которых двадцать один год приходится на время моей молодости.

Но судьба была не так уж сурова ко мне: напоследок она преподнесла нечаянную радость. В среднеазиатской ссылке возобновилось моё знакомство с Ильёй Майоровым, которое переросло в крепкую дружбу, а затем в любовь.

– Мария Александровна, вы меня не узнали? – спросил он, когда мы встретились.

Я смотрела и не верила своим глазам: куда делся тот розовощёкий, цветущий молодой человек, который с таким обожанием глядел на меня в первый послереволюционный год? Передо мною стоял исхудалый мужчина, сильно побитый жизнью; на щеках его пролегли две резкие вертикальные черты, которые бывают у тех, кто многое перенёс. Будто угадав мои мысли, он сказал:

– Здорово потрепала меня жизнь? Зато вы почти не изменились: всё такая же яркая, энергичная.

– Да уж, чего мне меняться: моя жизнь была приятной и лёгкой, – не сдержавшись, съязвила я. – Но оставим комплименты… Что вы знаете о наших товарищах, с кем поддерживаете связь, разрешена ли переписка?..

Он ответил подробно и обстоятельно, и с этих пор мы стали часто видеться. Вначале наши разговоры были о политике, об обстановке в стране и мире, потом мы перешли на более возвышенные темы: Илья увлечённо рассказывал об искусстве, старом и современном, в чём я была, признаться, слаба – никогда не было времени серьёзно заняться этим. Незаметно мы сблизились, и я уже скучала, когда наши встречи по каким-либо причинам не могли состояться. Окончательно мы сошлись в Уфе, куда перевели всю нашу небольшую группу ссыльных левых эсеров. Илья сделал мне предложение, и я приняла его.

Мы жили коммуной: я, Илья, его сын от первого брака Лёвушка, к которому я сильно привязалась, и Саша Измайлович с Ирой Каховской. Позже к нам приехал Андрей Яковлевич – престарелый отец Ильи.

Сашу Измайлович советская власть приставила ко мне ещё при Ленине: я тогда тяжело заболела после очередного ареста и была направлена в специальный санаторий ВЧК. Сашу тоже поместили туда, чтобы она ухаживала за мною, но у неё самой со здоровьем было неважно. В конце концов, нас отправили в Самарканд, где климат был более подходящим для наших болячек. Там мне стало лучше, но у Саши обострилась болезнь сосудов головного мозга, от которой она почти потеряла зрение.

Иру тоже привезли к нам, и мы её едва узнали: она сильно постарела, выглядела плохо.

Когда всех нас перевели в Уфу, нам пришлось туго. В Средней Азии жить было легче, всё дешево, но прожить в Уфе на нищенское пособие для ссыльных было невозможно. Саша работать не могла, Лёвушка и Андрей Яковлевич, естественно, тоже; Ира устроилась нянечкой в детский сад, но платили ей очень мало. Вся надежда была на нас с Ильёй, но его никуда не хотели брать на работу – как же, ссыльный террорист! – так что ему приходилось искать случайные заработки. Меня также не хотели никуда принимать, но я добилась своего: устроилась в отделение Госбанка и ещё в одну контору – пригодился опыт работы конторщицей в тамбовском дворянском Собрании. Наши доходы были мизерными, но мы ухитрялись часть средств пересылать другим нашим товарищам, нуждающимся ещё больше, чем мы.

Жили мы дружно, одной большой семьёй; если бы не постоянная угроза новых репрессий, это были бы самые спокойные годы моей жизни. Но над нами уже нависал меч, и волосок, на котором он держался, вот-вот должен был оборваться.

Илья

«Нет худа без добра» – грустная русская пословица. Русский народ видел столько худа, что только и оставалось утешать себя подобными пословицами. Для нас с Марией «нет худа без добра» оказалась ссылка: мы стали мужем и женой. Разумеется, ни о каком официальном браке не могло быть и речи в нашем положении, да и зачем он был нужен? Как доказал Фридрих Энгельс в своём труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства», брак является порождением частнособственнических отношений: он был вызван необходимостью закрепления частной собственности за семьёй и передачи этой собственности по наследству. С отмиранием частнособственнических отношений неминуемо отомрёт и брак как официальный институт семьи. Отношения между мужчиной и женщиной будут строиться исключительно на любви, и союз между ними будут существовать до тех пор, пока существует любовь, – таким образом, гражданские браки полностью вытеснят браки официальные.

В нашей среде гражданские браки были широко распространены ещё до революции, ведь для заключения официального брака требовалось обязательное венчание в церкви, а мы не признавали ни церкви, ни её обрядов. Даргомыжский написал чудесный романс об этом; стихи были старые, они не относились к революционной молодёжи, но мы воспринимали этот романс как свой, о нас написанный:

Нас венчали не в церкви

Не в венцах, ни с свечами

Нам не пели ни гимнов,

Ни обрядов венчальных.

Мы не звали на праздник

Ни друзей, ни знакомых;

Посетили нас гости

По своей доброй воле!

На страже стояли

Утесы на бездне,

Постель постилали

Любовь и свобода.

Последним нашим пристанищем была Уфа. Этот город нам понравился: он стоит на высоком обширном мысе, омываемом рекой Белой; с вершины мыса открывается красивый вид на заречные дали, а позади города начинаются густые липовые леса, тянущиеся до самого Урала. В этих лесах добывают превосходный мёд диких пчёл, который продают на городском рынке очень дёшево: мы периодически покупали целый бочонок мёда для чаепития.

Обычно мы усаживались пить чай вечером, занимая места около круглого стола, на котором стоял самовар, чайник с заваркой, простые фаянсовые чашки и блюдца и вазочка с мёдом. Иногда мы позволяли себе роскошь в виде сдобных булок, купленных в магазине хлебобулочной артели: они были пышными, мягкими и ещё горячими, с пылу с жару – нам они казались необыкновенно вкусным лакомством.

Мой отец, выпив пару чашек чаю, уходил подремать в уголок, на дряхлое деревянное кресло, где на колени к нему запрыгивал пушистый хозяйский кот, любивший заглядывать к нам. Кот дремал вместе с отцом, время от времени открывая зелёный глаз, чтобы посмотреть, чем мы заняты. А мы приглушали свет в керосиновой лампе, – домик, в котором мы снимали комнаты, находился на окраине Уфы и не имел электричества, – и вели длинные-предлинные разговоры обо всём на свете.

Чаще всего обсуждалось политическое положение страны, и тут Мария удивляла меня: она утверждала, что Сталин сумел построить сильное государство. Нет, она не оправдывала Сталина, – нет, конечно! – но говорила, что при нём Россия смогла преодолеть отсталость от развитых стран. Я возражал ей, что государство Сталина – это типичная деспотия, и, как всякая деспотия, рухнет рано или поздно. Настоящее социалистическое государство не может быть построено на жестокости, насилии, на несчастье людей. Мария горячилась, говоря, что это временно, что это уйдёт, а великая страна останется. Я, в свою очередь, доказывал, что такое величие эфемерное, оно рассеется когда-нибудь, как туман. «Нет величия там, где нет простоты, добра и правды», – вспоминал я слова Толстого.

Александра и Ирина соглашались со мной, а Лёвушка, с ершистостью подростка встревавший в наши разговоры, вставал на сторону Марии. У них образовался необычный дуэт, забавный и трогательный, они во всём поддерживали друг друга. Мария всей душой привязалась к Лёвушке, выплёскивая на него море нерастраченной материнской любви, а он бессовестно пользовался этим. Я полушутя полусерьёзно просил Марию не баловать Лёвушку, тем более что он был уже не ребёнок, но всё было бесполезно: она сама сознавала эту свою слабость, но ничего не могла с собой поделать.

После горячих политических споров мы переходили на более спокойные темы, например, говорили об искусстве. Здесь пальма первенства принадлежала мне, поскольку я считался знатоком в этой области, – что было сильным преувеличением, – и мог блеснуть своими познаниями. Помня о своём свияжском опыте, я рассказывал о футуризме, кубизме и прочих «измах», включая сверхмодный сюрреализм. Слегка иронизируя, я всё же старался убедить моих собеседников, что благодаря всем этим веяниям искусство находит новые выразительные формы, обновляется в целом и в скором будущем поднимется на большие высоты.

Мария спорила со мной, называя эти поиски «выкаблучиванием», а новаторов от искусства, соответственно, «выкаблучниками»: классическое образование прочно держало её в плену традиционных представлений об искусстве. Честно сказать, мне нравилось её поддразнивать: она так смешно сердилась, с таким юным жаром стремилась доказать свою правоту, что в глубине души я восторгался ею.

Ах, эти домашние вечера! Милые, уютные, душевные – и обречённые на жестокий конец! Они прервались разом, когда в тридцать седьмом году всех нас арестовали.

Мария

Я поняла ещё до нашего ареста, что тучи сгущаются над нами. Об этом свидетельствовала как общая обстановка в стране, так и действия, предпринимаемые НКВД против нас. В стране начались показательные процессы по делу различных антисоветских «центров», – как я могу судить, насквозь лживые процессы, – а к нам НКВД принялся засылать провокаторов и доносчиков.

Двое из них особенно запомнились мне. Первый – Симон Виталин. Это был скользкий тип, вызывавший подозрение уже тогда, когда он входил в один из комитетов нашей партии на Украине. Позже ходили слухи, что он связан с ОГПУ, – во всяком случае, несмотря на ссылку, где он должен был находиться, ему удавалось как-то подозрительно легко передвигаться по стране. К нам он приехал якобы по поручению наших товарищей, отбывающих ссылку в Архангельске. Виталин сказал, что они решили возобновить подпольную деятельность и призывают нас присоединиться. В доказательство он хотел показать какую-то депешу от архангельских товарищей, но я категорически отказалась встретиться с ним – все разговоры велись через Иру Каховскую. Это не помешало Виталину заявить потом на следствии, что я читала и одобрила послание из Архангельска; мало того, я будто бы дала ему поручение наладить связь с бывшими левыми эсерами в Москве для активизации работы против коммунистов.

Вторым был Леонид Драверт. Его отец Пётр Людвигович – удивительный человек; выходец из старинного дворянского рода он стал известным революционером, членом нашей партии, и одновременно выдающимся учёным-геологом. Когда его при царском режиме сослали в Сибирь, он нашёл здесь многие местонахождения природных ископаемых, в том числе золотые россыпи, а кроме того, описал жизнь и обычаи сибирских народов.

Леонид тоже вступил в наши ряды, но у него не было ни способностей, ни силы воли отца. Когда большевики громили нашу партию, Леонид сник на первых же допросах, затем у него развилась тяжёлая форма неврастении, перешедшая в серьёзное психическое заболевание. В Уфе он жил неподалёку от нас и мы приходили его навестить; иной раз он начинал нести такую околесицу, что нам становилось жалко и его самого, и его жену.

Вдруг ему предоставили в центре города прекрасную многокомнатную квартиру со всей обстановкой и хозяйственными аксессуарами. За что, почему? Это стало ясно во время следствия: Леонид рассказывал фантастические истории о разветвленном эсеровском заговоре, в котором в одной только Уфе было замешено более ста человек, а во всей стране – тысячи и тысячи. Руководителями заговора были я, Илья, Саша Измайлович и Ира Каховская, а называлась наша организация «Всесоюзный левоэсеровский центр». Помимо прочего, мы готовили, по словам Драверта, террористические акты против партийных и советских работников, а я, конкретно, подготавливала теракты против башкирского обкома коммунистической партии, осуществить которые должна была Саша Измайлович. То что она почти ничего не видела и плохо ходила, никого не смущало.

Нас арестовали в ночь с седьмого на восьмое феврали тридцать седьмого года, и тут же начались допросы. Они сопровождались унизительными издевательствами: бывали дни, когда меня обыскивали по десять раз в день. Обыскивали, когда шла на оправку и с оправки, на прогулку и с прогулки, на допрос и с допроса; ни разу ничего не находили на мне, да и не для этого обыскивали. Чтобы избавиться от щупанья, которое практиковалось одной надзирательницей и приводило меня в бешенство, я орала во все горло, вырывалась и сопротивлялась, а надзиратель зажимал мне потной рукой рот, другой притискивая к надзирательнице, которая щупала меня. Для того чтобы избавиться от этого безобразия и ряда других, мне пришлось голодать: от этой голодовки я чуть не умерла.

Моим товарищам приходилось ещё хуже. Продолжительность допросов вскоре возросла до двух-трех суток подряд: сменялись следователи, а заключенный либо стоял, либо сидел, измученный до предела, и день и ночь. Затем «конвейерные» допросы стали длиться по шесть суток кряду. Предельно утомлённого человека, с уплывавшим сознанием, было легче сбить с толка, запутать, сломить его волю.

Так следователям удалось добиться изобличающих показаний даже от Ильи, – его ещё и били, к тому же. Мне предъявили его показания: чудовищное нагромождение всяких небылиц. Ничто в них – ни обороты речи, ни смысл их – не вязались с тем, что и как мог сказать Илья, стойкий и честный человек, прошедший через тяжёлые испытания еще при царизме; они были безграмотными, корявыми, лишёнными какой-либо логической связи. Илья, человек высококультурный, образованный, не мог написать такое – было понятно, что ему подсунули эти показания и заставили подписать.

Предъявляя мне протокол допроса Ильи, следователи, помимо того, чтобы «изобличить» меня, преследовали и другую подленькую цель: унизить Илью в моих глазах, заставить меня презирать его. Я ответила, что с содроганием представляю себе муки, которые вынудили Илью дать ложные сведения о поступках близких и очень дорогих ему людей, а он был и останется моим товарищем, милым другом и любимым мужем.

Через несколько месяцев следствие приостановилось: руководящие работники башкирского обкома, против которых мы якобы готовили теракты, сами были арестованы и расстреляны.

– Выходит, мы выступили в роли ваших помощников, – говорила я следователю. – Мы раньше вас поняли, что это враги народа, и готовили для них справедливое возмездие.

Следователь закричал:

– Вам ведь всё равно кого убивать, лишь бы убивать; ведь вы – террористы!

Материалы следствия были подчищены: теперь утверждалось, что мы готовили террористические акты против Сталина, Молотова, Ворошилова и Орджоникидзе. Меня перевезли в Москву, там я предстала перед Военной коллегией Верховного суда. Мне наскоро прочитали обвинительное заключение, затем спросили, признаю ли я себя виновной. Я сказала, что нет, не признаю ни по одному пункту. Меня вывели из зала минут на пять, потом вернули на место и стали зачитывать приговор, – наверняка приготовленный заранее. Учитывая характер обвинений, я ждала, что меня приговорят к расстрелу, но мне дали двадцать пять лет тюрьмы. Почему меня пощадили тогда, я не знаю: многие наши товарищи, куда менее виновные по материалам следствия, были расстреляны.

Саша Измайлович и Илья тоже получили по двадцать пять лет тюрьмы, Иру Каховскую приговорили к пятнадцати годам лагерей и отправили на лесоповал. Жива ли она сейчас, не знаю…

Когда меня арестовали, сердце изболелось об участи Лёвушки: он был арестован вместе с нами. На первом же допросе я сказала, что вообще не буду ни о чём говорить, пока мне не сообщат о его судьбе и судьбе Андрея Яковлевича, отца Ильи.

– Мы не борёмся с детьми и стариками, – ответил следователь. – У них взяли показания и отпустили домой.

Это была очередная ложь: Лёвушку и Андрея Яковлевича отпустили лишь для того, чтобы снова арестовать. Андрей Яковлевич умер в тюрьме, а Лёвушке дали восемь лет лагерей. Так хочется верить, что он выживет.

Илья

Вначале меня допрашивал лейтенант госбезопасности Белобородов. Я сразу же заявил ему:

– Поскольку себя ни в чем виноватым не считаю, от дачи показаний отказываюсь.

Он сказал:

– Перечислите всех лиц, с кем вы работали и в каких местах в восемнадцатом году.

Я молчал.

Он повысил голос:

– Следствие категорически настаивает на даче ответов на задаваемые вопросы!

– От дачи показаний отказываюсь, – повторил я.

– Скажите, кого вы знаете из членов бывшей партии левых эсеров по другим городам Советского Союза помимо Уфы? – настаивал он.

– Я отказываюсь отвечать и давать показания не буду, – ещё раз повторил я.

– Следствие вторично в категорической форме требует от вас ответы на заданные вам вопросы! – закричал Белобородов.

– По существу вопроса отвечать отказываюсь, давать показания на ваши вопросы не буду, – стоял я на своём, а на стене кабинета висел большой портрет вождя, и Сталин на нём ухмылялся в усы: «Не будешь давать показания? Ну-ну!».

К дальнейшим допросам подключился капитан госбезопасности Карпович. Он прозрачно намекнул, что если я буду продолжать «играть в молчанку», они всерьёз возьмутся за Лёвушку. Они действительно могли это сделать: для большей наглядности меня вывели как-то в коридор, где я слышал из открытой двери соседнего кабинета, как там допрашивали мальчика, сына Антона Маковского, одного из наших товарищей. Оттуда доносились возгласы следователя:

– Встать! Сесть! Встать! Сесть! – и детский плач.

Дверь открылась:

– Отвести в камеру! – крикнул следователь конвоиру и потом мальчику: – Как идёшь? По одной половице! Ты не у маменьки в детской!

Мальчику было лет десять; весь заплаканный он ушёл с конвоиром, а из кабинета донёсся голос Маковского:

– А если я подпишу, вы его отпустите?

– Честное слово, сегодня же будет дома! – уверял следователь.

Я согласился отвечать на вопросы, но по-прежнему отрицал всё, в чём нас обвиняли. Тогда Белобородов и Карпович стали показывать мне протоколы допросов других заключённых, которые признали свою вину, в частности, показания того же Маковского. Он, так же как мы, был сослан в Уфу; здесь ему удалось устроиться прорабом в трест по электрификации, занимающийся обеспечением электричеством государственных учреждений. Мы говорили Антону, что случись там какая-нибудь авария, и его первого обвинят во вредительстве, а то и в терроризме. Антон оправдывался тем, что еле устроился на работу – надо же чем-то кормить семью!

Наши пророчества Кассандры, увы, сбылись. Накануне нашего ареста Антон прибежал к нам взволнованный и бледный: он рассказал, что его вызывали в НКВД по очень странному и неприятному делу. Он на днях закончил проводку в Доме правительства и просил, чтобы администрация приняла его работу. Вдруг одна из люстр упала; Маковского с рабочими отправили осматривать проводку. Все люстры оказались на пробках, вмазанных в потолок, что противоречило правилам и грозило опасностью серьезно ушибить при падении находящихся в комнатах людей. Антон недоумевал – он утверждал, что люстры были ввинчены в балки, закреплены по всем правилам и, кроме того, они были очень невелики и так легки, что если бы и вырвались, то повисли бы на проводах, а не упали.

Мы пожалели обременённого семьёй человека, на которого свалилась такая беда, но никак не связали это происшествие с собственной судьбой, – а зря! Маковский показал на допросах после его обработки следователями, что намеренно навесил люстры неправильно. Он, мол, надеялся, что они упадут на головы членов башкирского правительства, а одна из люстр была предназначена специально для падения на голову председателя ЦИК Башкирской АССР.

Избежать верной гибели руководящим работникам Башкирии помогло лишь то, что в тресте по электрификации не нашлось тяжеловесных и крупных люстр, а потому были поставлены люстры средней величины. Подготовка этого террористического акта велась по поручению Спиридоновой, Майорова, Измайлович и Каховской, показывал Маковский, к которым он явился отчитаться о содеянном, прося позаботиться о его семье, если он будет арестован, – на что ему ответили: «За семью не беспокойся, мы позаботимся».

Читая эти трагикомические показания, я не мог сдержать улыбки, особенно при фразе «теракт должен был быть произведён путём падения люстры на голову председателя ЦИК».

– Что вы там нашли смешного? – резко спросил меня лейтенант Белобородов, авторское самолюбие которого было задето моей усмешкой.

– Какая же серьёзная террористическая организация будет готовить покушение путём падения люстры на голову намеченной жертвы? Тем более что и нужных люстр в наличии не нашлось, – ответил я.

Мне показалось, что в глазах Карповича, присутствующего при допросе, тоже промелькнула усмешка, однако когда Белобородов закричал: – Мы заставим вас признаться! – и, посмотрев на Карповича, прибавил: – «Пятый угол» и «стойки»? – он кивнул головой, и ко мне были применены «пятый угол» со «стойками».

«Пятым углом» назывался метод избиения заключённого, который использовался ещё царскими следователями. Заключённого вводили в пустую камеру, затем двое или трое следователей начинали бить его, перебрасывая ударами от одного к другому. Избавиться от ударов можно было, как, ухмыляясь, говорили следователи, лишь найдя пятый угол в камере с четырьмя углами.

«Стойками» называли непрерывные допросы, длящиеся по несколько суток. Следователи сменяли друг друга, не позволяя заключённому отдохнуть ни минуты и часами не давая ему сидеть.

«Пятый угол» я выдержал, хотя один раз меня избили до потери сознания, когда я сказал моим палачам:

– Отчего же вы не кричите «Слава великому Сталину!», когда бьёте меня? Это было бы достойным прославлением вашего вождя.

Всё моё тело было покрыто кровоподтёками, всё болело, но я превозмогал боль; меня не сломил «пятый угол», сломили «стойки». Когда день за днём тебе не дают спать, начинается помутнение сознания. Иногда я засыпал стоя, но окрик следователя немедленно пробуждал меня; вскоре в дополнение к полубредовому состоянию от хронического недосыпания у меня возникло полное отвращение к пище. Но я держался, – тогда меня заковали в наручники, заведя мои руки назад. Наручники были очень тугими, так что кисти рук превратились в пухлые отёчные подушки. Снимались наручники только три раза в день на пять-десять минут для еды и естественных потребностей.

Я перестал понимать, где нахожусь; временами мне мерещились какие-то фантастические картины и образы.

Я не помню, как подписал те проклятые показания, в которых признал существование террористического «Всесоюзного левоэсеровского центра», и за которые мне будет стыдно до последнего мгновения моей жизни. Это единственное чёрное пятно на моей совести, что, конечно, не оправдывает меня: подлость ничем не может быть оправдана, и если человек начинает искать оправдания ей, он перестаёт быть человеком.

Мария

Орловская тюрьма, в которую нас заперли и в которой убьют, имеет дурную славу: до революции здесь избивали и пытали заключённых. Когда об этом стало известно, по всей России прошли выступления против издевательств; власть вынуждена была начать расследование и сменить начальство. Теперь никому нет дела до нас, и о нашем расстреле никто не узнает, а если бы и узнали, всё спишут на войну.

Война, война, – будь ты проклята! Снова испытания на наш и без того столько вынесший народ – что наши жизни в сравнении с теми тысячами, а может, и миллионами жизней, которые ему предстоит отдать в этой войне!.. Но всё равно обидно: разве мы чужие в своей стране, разве не могли бы вместе со всеми сражаться с врагом? В конце концов, мы ещё в восемнадцатом году вели войну с немцами: у нас большой опыт действий на оккупированной территории. Нет, мы получим пулю, будто их пособники, – горько и обидно…

Светает, скоро всё кончится. Я приму смерть достойно: я не преступница, мне нечего стыдиться – пусть стыдятся те, кто убивает меня! Убить пожилую женщину, изломанную и измученную, отдавшую всю себя на дело освобождения России – какая большая заслуга! Но я сейчас думаю не о них, – я думаю о своей судьбе.

В тюрьмах и ссылках мне часто приходила в голову мысль: не напрасна ли была борьба, не напрасны ли были страдания? Я могла прожить хорошую обычную жизнь: выйти замуж, родить детей, заботиться о семье. Зачем я лишила себя этого, во имя чего? Революция погибла, тысячи её мучеников проложили путь к власти тирану.

Нет, отвечала я себе, наши страдания не были напрасными: мы показали народу его силу, он знает отныне, что никакая тирания не устоит перед ней. Революция погибла? – нет, она продолжится, и наши потомки начнут там, где мы оступились! Они пойдут гораздо дальше нас, они построят светлую свободную страну, о которой мы мечтали.

Я не знаю, как случится новая революция, но когда она победит, на нерукотворном памятнике её страдальцам будут и наши имена.

Если бы мне дали последнее слово, я сказала бы:

– Я пришла в революцию, потому что не могла видеть, как ничтожное меньшинство общества, хитрые и наглые хищники захватили власть и богатства в моей стране. Как они обирали и унижали народ, как пользовались всеми благами жизни в то время, когда народ голодал; как беспощадно подавляли всякие его попытки к сопротивлению, когда, доведённый до отчаяния, он выходил на улицы. Как, попирая элементарные нормы человеческого сострадания, безжалостно расправлялись с каждым, кто осмелился бросить вызов неправедной власти.

Я пришла в революцию, потому что не могла видеть, как они ещё и издевались над народом, утверждая, что заботятся о нём; как прикрываясь ханжескими фразами о благополучии народа, заботились на самом деле лишь о том, чтобы набить свой карман. Как они опутывали народ цепями лжи, развращали его, сеяли в нём семена злобы и отчуждения,

Я пришла в революцию, потому что хотела добиться правды и справедливости, коренным образом преобразовать жизнь моего народа и моей страны, чтобы большинство, а не меньшинство общества пользовалось плодами всеобщего труда, приумножая их своей освобождённой от рабства деятельностью. Я верила, что придёт время, когда народ разорвёт свои оковы, распрямится, исполнится духом свободы и созидания, – и царство божие построится на земле, а не на небе!..

Так я сказала бы перед смертью, и каждое слово было бы словом моего сердца. Но мне не дадут говорить: к чему им слушать слова, которые могут разбередить душу, если палачи ещё имеют её?

…Слышу лязганье замков в коридоре. Началось! Скоро придут и за мной… Я готова. Илья, Лёвушка, прощайте!

Илья

Есть вещи, которые можно объяснить, но нельзя оправдать. Когда умрёт кремлёвский карлик, – своей ли смертью или от рук своих приближенных, жаждущих его власти, – найдётся много объяснений, почему существовал бесчеловечный режим, возглавляемый этим чудовищем, но оправданий всё равно не будет. Что такое сила власти в сравнении с силой народа? Достаточно малой части его восстать против властного левиафана, и не спасут это чудище никакие стены. Семнадцатый год это доказал – докажут и будущие годы.

А пока вот она, расплата за покорность: наша смерть ничто, увы, среди жертв, которые понёс народ и которые ему ещё предстоит понести. Сколько людей погибнет в начавшейся войне – миллионы? Она идёт всего третий месяц, но сколько народу погибло, какие огромные территории отданы врагу!

«Враг коварен и напал на нас внезапно, без объявления войны» – так оправдывают это в газетах. Но что же вы хотели – чтобы фашисты, отвергающие все моральные нормы, идущие уничтожить нас, вели себя по – рыцарски? Вы бы лучше молчали, чем признаваться в подобной глупости! Ещё большая глупость, граничащая с полным идиотизмом, говорить о внезапности войны, ведь любому человеку, даже бесконечно далекому от военного дела, понятно, что колоссальная армия фашистов не могла незаметно подойти к нашим рубежам.

Нет, наши страшные потери объясняются не коварством врага и не внезапностью нападения, а всё той же покорностью перед кремлёвским тираном, уверовавшим в свою абсолютную правоту. Мне неизвестно, как там, вверху, всё происходило, но уверен, что он снисходительно поучал своё ближайшее окружение, что войны не будет в ближайшее время – уж он-то знает! И они подобострастно поддакивали ему, показывая полную преданность тирану и восхищение перед его выдающимся умом.

Как ни странно, но жестокость фашистов, их безумное стремление истребить наш народ могут послужить на пользу Сталину. Сколько в стране недовольных, обиженных, стонущих под его деспотией – они могли бы теперь выступить против Сталина, на это есть все основания, но им придётся выбирать между гибелью от рук фашистов и подчинением Сталину. Борьба за жизнь, за независимость Родины оказалась связанной с кремлёвским деспотом – ещё один горький парадокс истории! Сталин это понял: в своей июльской речи, которую передавали по радио на всю тюрьму, он провозгласил Отечественную войну, а себя назначил её главнокомандующим.

«Братья и сёстры!» – говорил Сталин. Братья и сёстры! – что же раньше он не вспоминал о своём родстве с народом, мучая и истребляя его так, как никто до него? Братья и сёстры! – а пройдёт война, и вспомнит ли Сталин о братьях и сёстрах, не примется ли снова их мучить? Давно известно, что тираны вспоминают о «братьях и сёстрах» лишь тогда, когда тирания не может удержаться на одном насилии.

На фоне катастрофы, постигшей страну, наша гибель пройдёт незамеченной – Сталин ничем не рисковал, отдавая приказ о нашем уничтожении. Остаётся надеяться лишь на потомков, которые помянут нас добрым словом. Законы жизни не изменить никому: за лютой зимой приходит живительная весна, и то, что казалось мёртвым, возрождается. Жизнь – это революция, революция – это жизнь. Да, мы погибнем, но революция не погибнет!..

Вот и всё – моя последняя ночь подошла к концу. В тюрьме слышится движение, – сейчас придут за мной, чтобы повести на расстрел. Мария, великомученица, и тебя тоже, – прости и прощай!

Исповедь Сталина в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года

…Болит голова. Болит и кружится, весь вечер болела и кружилась, но я держался, – никто не заметил, как у меня болит голова. Даже Берия не заметил, а он видит всё насквозь: на три аршина в землю всё видит.

Мне нельзя показать, что я болен; никому, у кого есть власть, нельзя показать, что он болен. Человека, у которого нет власти, пожалеют, если он болен: ему помогут, если он заболел. Но человека, у которого есть власть, никто не пожалеет: каждый постарается извлечь выгоду для себя из его болезни. Найдутся и такие, кто захочет погубить его – добить, как добивают раненого зверя. Свято место пусто не бывает: всегда есть много желающих занять это место.

…Болит голова, и никто не поможет. Таблетки пить нельзя: неизвестно, что в них намешали. Написано «от головы» – головную боль снимут, а сердце остановится! Выпьешь и умрешь: такие таблетки, да? Максима Горького лечили таблетками, и он умер; Куйбышева лечили таблетками, и он умер; Жданова лечили таблетками, и он тоже умер. Что, мало примеров? Могу вспомнить ещё, если мало.

Ах, какой человек был Жданов! Настоящий коммунист, настоящий большевик. Мы доверили ему партийную организацию Ленинграда и не ошиблись. Миллион человек умерло в блокадном Ленинграде, а город не сдали. Кто бы еще так мог, чтобы миллион человек умерло, а город не сдали? В то же время Жданов был беспощаден к врагам, не знал к ним жалости. После войны зашевелилась гнилая интеллигенция, – кукиш в кармане держала эта интеллигенция. Жданов дал ей достойный отпор, – крепко дал по головам, чтобы мозги на место встали; всякие там Ахматовы, Зощенки сразу притихли, письма покаянные стали писать.

Хороший урок преподал Жданов этой гнилой интеллигенции: народ их поит-кормит – и, надо сказать, неплохо поит-кормит! – так будьте с народом, разделяйте идеи народа, поддерживайте народ в его великих начинаниях. Разве это не справедливо? Зачем ведешь себя, как пес, блюющий на свою подстилку? Хорошо сказал тогда Жданов, – кто бы еще мог так сказать?..

Настоящий русский большевик был товарищ Жданов: русскому народу, русской культуре, русской цивилизации отдавал безусловное предпочтение перед другими народами, культурами и цивилизациями. Русский народ – великий народ. Он доказал свое величие не раз в своей трудной истории; он является наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза, и заслужил звание руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны. У нашего правительства было немало ошибок, – какой-нибудь другой народ мог сказать: вы не оправдали наших надежд, мы поставим другое правительство, но русский народ на это не пошёл, он оказал безграничное доверие нашему правительству. Русский народ всегда верил, терпел, выжидал и надеялся, и за это мы должны быть ему безмерно благодарны.

Пример русского народа политически крайне важен для всех других народов нашей страны: вот почему Жданов хотел, чтобы в нашей большой коммунистической партии была еще и русская партия, как у других народов. Украинцы имеют свою коммунистическую партию, белорусы имеют свою коммунистическую партию, молдаване имеют свою коммунистическую партию, литовцы, латыши, эстонцы, грузины, армяне, азербайджанцы, казахи, киргизы, узбеки, таджики и туркмены – все имеют свои коммунистические партии, одни русские не имеют своей коммунистической партии. Отчего такое ущемление прав русского народа, почему он не может иметь свою коммунистическую партию?

33. И.В. Сталин с газетой, фото 1930-х годов.

Жданов приготовил всё что нужно, чтобы у нас была русская коммунистическая партия; одновременно он хотел расширить права России в Советском Союзе. Кое-кто говорил, что от этого попахивает национализмом, но тот, кто так говорил, совсем потерял нюх. Нет, это не национализм, которому нет места в нашем интернациональном государстве, это признание заслуг русского народа перед правительством.

Но Жданов не успел осуществить свой план: Жданова убили врачи-вредители в результате заведомо неправильного лечения. По своей национальности эти врачи-вредители были евреями; евреи принесли огромный вред нашему советскому государству. Они забыли, что советская власть освободила их от унижений и притеснений, которым они подвергались в царское время. Советская власть навсегда освободила еврейский народ от погромов и преследований черносотенной сволочи. В партийных и советских органах власти после революции было очень много евреев, занимающих самые высокие посты. Антисемитизму не было у нас места – мы запретили антисемитизм, мы объявили его государственным преступлением.

Но чем отплатили нам евреи, занимающие высокие посты и даже не очень высокие посты? Большинство оказались предателями, изменниками Родины, заговорщиками, убийцами и иностранными шпионами. Кем был иуда Троцкий, злейший враг Советского Союза и нашей коммунистической партии? Евреем. Кем были его пособники у нас в стране, все эти троцкистские бандиты – Рейнгольд, Гольцман, Сокольников-Бриллиант, Розенгольц, Радек и прочие? Евреями. Кем были Зиновьев и Каменев, которые начали свой путь обер-предателей еще накануне Октября, а закончили сговором с Троцким и службой на империалистические разведки Запада? Евреями.

Железной метлой мы вымели эту нечисть в 1937 году, а те, кто остались, притихли. Но как показало время, они не разоружились перед партией и народом: после войны гидра еврейской измены отрастила новые головы. Разве не русский народ спас евреев от поголовного уничтожения, которое готовил им Гитлер; разве не заплатил русский народ миллионами своих жизней за спасение еврейского народа? Наконец, разве не мы помогли евреям создать государство Израиль в Палестине? Без нас они ещё сто лет добивались бы от Англии своего государства в Палестине. Мы первыми в мире официально признали Израиль и помогли ему оружием для войны с арабами.

И чем евреи отплатили нам? Они снова отплатили нам подлым предательством: Израиль отвернулся от нас и заключил союз с Америкой, и советские евреи охотно пошли служить американским империалистам. Когда в Советский Союз приехала Голда Меиер, первый посол Израиля, ее встретила огромная толпа евреев; они продолжали идти к ней толпой и после. Жена Молотова, еврейка Жемчужина, бегала к Меир и выбалтывала ей наши государственные тайны. «Я дочь еврейского народа», – кричала эта Жемчужина, замаскировавшаяся изменница.

Таковы все евреи: они забывают свою родную советскую коммунистическую партию, они забывают свою советскую страну во имя еврейского народа, который провозглашается этими махровыми национал-сионистами высшей расой на земле.

* * *

…Охрану позвать? У охраны могут быть таблетки от головы… Нет, нельзя, – если и не отравят, так доложат, кому надо… Берии доложат, он на меня зубы точит – от страха зубы точит: боится, как бы не вышло с ним, как с Ягодой и Ежовым… Обойдусь без таблеток, скоро голова пройдёт…

…Мы не дали распространиться сионисткой заразе в Советском Союзе, мы закрыли организации национал-сионистов. Тогда они применили способы, которые, как свидетельствует история, испокон веков применяли для осуществления своих целей. Во-первых, это попытки втереться в доверие и даже войти в семьи высших руководителей государства. Моя дочь стала жертвой евреев: через неё они пытались подобраться к главе советского государства Сталину. Во время войны, когда наша страна истекала кровью, когда наши армии насмерть стояли в Сталинграде, за моей дочерью начал ухаживать еврей Каплер. Ему было под сорок, а ей всего шестнадцать, он был дважды разведен и имел сына, а она была невинная девушка, школьница, но этого еврея ничто не могло остановить. Он назначал ей тайные свидания, а во всеуслышание трубил, как она его любит. Наверное, он надеялся вползти в мой дом, как змея; наверное, он надеялся, что я не захочу скандала, но он жестоко ошибся: никому и никогда не удавалось шантажировать Сталина.

Да, я потерял самообладание, я не смог сдержаться, но это было в домашнем кругу. Дочь собиралась в школу, когда я вошёл в комнату; я задыхался от гнева, я едва мог говорить:

– Где письма твоего «писателя»? Мне всё известно! Ну, давай сюда!

– А я люблю его! – сказала она, дерзко глядя на меня.

– Любишь?! – не сдержавшись, я влепил ей две пощечины – впервые в жизни.

Няня, которая была здесь же, заохала, – она была добрая русская женщина, жалостливая, как многие русские женщины.

– Подумай, до чего она дошла! – сказал я ей. – Идёт такая война, а она занята…!

Грубо сказал, по-мужицки сказал, но других слов не было у меня тогда. Светлана заревела, я не выдержал и добавил:

– Посмотрела бы на себя – кому ты нужна?! У него кругом бабы, дура!.. Писатель – не умеет толком писать по-русски. Уж не могла себе русского найти!

На этом всё кончилось. Я мог расстрелять этого подлеца, но отправил его в ссылку; евреи ему там помогали, он жил безбедно.

Но они на этом не успокоились: евреи никогда не успокаиваются, если речь идет об исполнении их замыслов. Ещё не кончилась война, ещё не была освобождена наша страна, а они опять взялись за мою дочь. В сорок четвертом она вышла замуж за еврейчика, сына директора парфюмерной фабрики. Совсем замутили голову девке, – подумать только, отца слушать не хотела, – родного отца ради евреев предала! Меня все предавали, меня всю жизнь все предавали, но это предательство было особенно тяжелым. У великого английского драматурга Уильяма Шекспира есть пьеса «Король Лир»; в ней Шекспир описывает ситуацию, когда дочери предают своего отца. Это одна из самых трагических пьес в истории мировой драматургии, – так что же сказать об отце, который пережил такую трагедию не в пьесе, а в реальной жизни?..

Но евреи снова просчитались, если думали воздействовать на Сталина через его зятя. Я не был на свадьбе и ни разу не встречался с мужем дочери. Внука, которого родила дочь, я видел, но позже. Шустрый мальчишка, черноглазый; не важно, что еврей, – мы интернационалисты, для нас все дети одинаковы. Как там у Александрова в фильме «Цирк»: «Рожайте хоть чёрненьких, хоть беленьких, хоть в крапинку, хоть в полосочку!». Нам все дороги, лишь бы выросли настоящими советскими людьми.

А муж Светланы быстро исчез: понял, что к Сталину в доверие ему не втереться и исчез. Во второй раз замуж я её выдал за хорошего человека: за сына Жданова, Юру. Отличный парень, образованный парень, умный, – философию изучал, химию изучал, на иностранных языках свободно говорит. Добрый, – ребёнка её усыновил, заботился о нём, как о родном сыне. Что ей ещё нужно, любая такому мужу была бы рада, – нет, разошлась с ним мне назло. Совсем испортили её евреи, – что-то нехорошее в ней появилось, не наше, не советское. Не углядел за дочерью, упустил дочь: нанесли, всё-таки, евреи удар по Сталину.

* * *

…Нет, всё равно голова болит… Стены кружатся, лежать не могу… Сяду… О чем это я? Да, о евреях…

По Сталину удар нанесли, а Жданова-старшего насмерть убили. Это второй еврейский способ борьбы за влияние: устранение своих соперников всеми возможными средствами. Горького и Куйбышева врач-еврей Левин в могилу свёл, против Жданова целый заговор врачей-вредителей был составлен. Все участники хорошо замаскировались: ведущими специалистами работали в крупных медицинских организациях. Почти сплошь еврейские фамилии: Коган, Вовси, Фельдман, Гринштейн, Этингер, Фейгель.

Но это только верхушка заговора, а корни широко разрослись. По всей стране сидят в своих кабинетах убийцы в белых халатах и губят советский народ. Что может быть подлее, чем убийство под маской врача, когда ничего не подозревающий советский труженик приходит к такому извергу за исцелением, а тот, злоупотребляя доверием больного, преднамеренно, злодейски подрывает его здоровье, ставя ему неправильный диагноз, а затем убивая неправильным лечением. Прикрываясь высоким и благородным званием врача, эти изверги и убийцы встали на путь чудовищных преступлений.

Почему так произошло? Потому что мы потеряли на какое-то время бдительность. Я всегда говорил, что воротилы США и их английские младшие партнёры знают, что достичь господства над другими нациями мирным путём невозможно. Лихорадочно готовясь к новой мировой войне, они усиленно засылают в тыл СССР своих лазутчиков, пытаются осуществить то, что сорвалось у гитлеровцев – создать в СССР свою подрывную «пятую колонну».

Но кое-кто у нас считает, что если в СССР безраздельно господствуют социалистические отношения, если советский народ одержал беспримерную в истории победу в Великой Отечественной войне и в невиданно короткий срок ликвидировал тяжёлые последствия войны, то теперь уже снята опасность вредительства, диверсий, шпионажа, что заправилы капиталистического мира могут отказаться от своих попыток вести подрывную деятельность против СССР.

Так думать и рассуждать могут только люди, стоящие на антимарксистской точке зрения затухания классовой борьбы. Они не понимают или не хотят понять, что наши успехи ведут не к затуханию, а к обострению борьбы, что чем успешнее будет наше продвижение вперёд, тем острее будет борьба врагов народа, обречённых на гибель, доведённых до отчаяния.

Да, в СССР эксплуататорские классы давно разбиты и ликвидированы, но ещё сохранились пережитки буржуазной идеологии, пережитки частнособственнической психологии и морали, – сохранились носители буржуазных взглядов и буржуазной морали – живые люди, скрытые враги нашего народа. Именно эти скрытые враги, поддерживаемые империалистическим миром, будут вредить и впредь.

«Дело врачей» со всей очевидностью показало, что еврейский вопрос должен быть решен в СССР раз и навсегда. Нам не надо гадать, куда отправить евреев, – для них в СССР есть «земля обетованная»: Еврейская автономная область на Дальнем Востоке. Это богатый край, там можно жить безбедно, если хорошо трудиться. Пусть евреи живут и трудятся в Еврейской автономной области, мы их туда отправим из Москвы, Ленинграда, из всей России. Мы не станем привлекать внутренние войска и госбезопасность для массового переселения евреев: внутренние войска и госбезопасность привлекаются для переселения народов, проживающих в определённой местности, как это было с чеченцами, ингушами, кабардино-балкарцами и крымскими татарами – перешедшими на сторону гитлеровцев народами-предателями. Евреи проживают по всей территории России, поэтому для их выявления и переселения мы привлечем широкие народные массы – а если евреи не захотят ехать, надо будет собрать крепких русских парней, дать им дубинки в руки, и пусть проучат евреев, как следует.

Это будут не погромы, это не имеет никакого отношения к погромам, какими они были в царское время. Политически ошибочно назвать погромами выступления советского трудового народа против евреев-вредителей. Чем были погромы в царское время? Попыткой самых реакционных кругов общества перенаправить социальное недовольство рабочих и крестьян на национальные рельсы; использовать националистические инстинкты тёмных слоев населения против евреев и стравить, таким образом, между собой русский и еврейский народ, разобщить русский и еврейский пролетариат. Черносотенные организации, выступающие под антисемитскими лозунгами, были верными слугами царизма: они пытались спасти царизм, отвлекая широкие народные массы от борьбы с ним. Но что такое выступления советского трудового народа против евреев-вредителей? Это борьба за упрочнение советского государства, государства рабочих и крестьян; это борьба против тех, кто пытается создать в СССР «пятую колонну» и разрушить наше советское государство.

Гонения на евреев в царской России были реакционным явлением, которое мы безусловно осуждаем. Но борьба в СССР с евреями-вредителями, убийцами трудового народа, врагами советского строя – это прогрессивное явление, которое мы должны всячески поддерживать и поощрять. Такова диалектика истории.

Конечно, у нас есть евреи, искренне преданные советской власти: Каганович, например, – он честно служит партии и советской власти. Такие евреи могут не беспокоиться за своё будущее. Мы не фашисты, мы не делим людей на высшие и низшие расы. Если еврей честно служит нашему государству, если он честно трудится на благо всего нашего народа, ему нечего бояться. Он находится под защитой закона, он находится под защитой государства, как любой честный, советский гражданин.

* * *

…Болит голова, по-прежнему болит. И позвать некого… Дочь – предательница, отца бросила ради евреев. Сын – пьяница, мало я его бил в детстве. Василий, Василий, и ты меня бросил! Разве я могу тебе доверять?

А ведь неплохой парень был, отчего он таким вырос? Избаловали его, вот отчего! Сталину хотели угодить, и сына его баловали, дураки! Надо было строже с ним обходиться; я в школу ходил, учителям говорил: не балуйте Василия, будьте с ним строже: мне говорите, если плохо себя ведёт. Нет, всё равно баловали, дозволяли ему такое, что другим не дозволяется. И так всю жизнь: в двадцать шесть лет генералом его сделали, а какой он генерал? Летчик был хороший, летал хорошо, с немцами хорошо дрался, но не может быть командиром тот, кто не способен справиться с самим собой. Загулы, пьянки, бабы какие-то постоянно возле него – это что за командир такой? Видали мы таких командиров в Гражданскую войну – все они плохо кончили.

34. И.В. Сталин с сыном Василием, фото 1930-х годов.

Сколько раз говорил: не позволяйте ему так себя вести, наказывайте его по военной и партийной линии. Нет, ждали, пока Сталин сам накажет! Ладно, Сталин его наказывал, но что толку в этих наказаниях, когда один наказывает, а десятки других поощряют безобразия, способствуют им, в рот заглядывают безобразнику. А Василий слабый, не может оттолкнуть от себя этих угодников, льстецов и лицемеров; ему нравится, когда ему всё позволяют – позволяют и прославляют.

Испортили парня, совсем испортили – опять отец недоглядел, опять отец виноват. Но разве я один виноват? Его мать нас предала – и меня, и Василия, и Светлану тоже. Надя, Надя, как ты могла так поступить? Мужа предала, сына предала, дочь предала – разве может женщина так поступать? Что это за женщина, которая так поступает? Почему ты так поступила? За что ты так нас наказала? Разве я был невнимателен к тебе? Разве я не любил и не уважал тебя как жену, как человека? Неужели так важно, что я не мог пойти с тобой лишний раз в театр? Неужели это важно?

За что ты с нами так обошлась? Почему нанесла удар в спину? Самоубийца всегда думает наказать кого-то – «вот, мол», «на, вот тебе», «ты будешь знать!» Это я понимаю, но не могу понять – за что?..

Когда ты застрелилась, мне жить не хотелось, я тоже хотел застрелиться – вот как не хотелось жить! Что меня тогда спасло? Только справедливый гнев на твой предательский, бесчестный поступок. Ты оставила письмо, в котором обвинила меня во всех смертных грехах в личном и политическом планах. Э-э-э, не будем говорить о личном, о наших отношениях, – разве не ты их начала? Когда мы познакомились, тебе было шестнадцать лет, а мне почти тридцать восемь. Совсем, как нашей дочери и этому еврею Каплеру, когда он соблазнил её, но я тебя не соблазнял. Я подумать не мог, чтобы соблазнить невинную шестнадцатилетнюю девушку, дочь моего старого товарища по партии. Кем бы я был, если бы сделал такое? Еврей Каплер способен соблазнить шестнадцатилетнюю девушку, а Сталин такого никогда бы не сделал.

Ты сама соблазнила меня: всё время была рядом, глядела в глаза, улыбалась мне, садилась возле меня, а иногда дотрагивалась как бы случайно до моего плеча или руки. Слушай, я же мужчина, – что я должен чувствовать, когда молодая красивая девушка так себя ведёт со мною? Моя первая жена уже давно умерла, и я давно был без женщины, а тут молодая красивая девушка оказывает мне такое внимание. Да, я женился на тебе, хотя правильно было бы сказать, что это ты женила меня на себе.

Мы любили друг друга – какая у нас была любовь: я прожил почти сорок лет, а не знал, что бывает такая любовь! Как я тебя любил, – никого я так не любил, как тебя! А ты что делала? Года не прожили, а ты уже стала говорить: «Я с ним разведусь». Почему «разведусь», зачем «разведусь»? Чем я тебе был плох?.. Раздражалась ни с того, ни с сего, слова цедила, будто зубы болят, обидные вещи говорила. Я терпел, я всё терпел; иногда мог что-то сказать в ответ, но в шутку, не обидно. Ругался редко – да и отчего не поругать жену? Муж может поругать жену.

Ты родила мне сына и дочь, и я был счастлив. Я всегда хотел детей, я хотел много детей, – что за семья, в которой мало детей? Но ты не хотела больше рожать, ты делала аборты, ты убивала наших детей, которые ещё могли родиться. Аборты не должны быть вообще, зачем женщине убивать своего ребёнка? В былые времена, когда женщина была принижена и бесправна, когда ей трудно было вырастить ребёнка, женщины убивали своих детей от тяжёлой жизни. Но в нашем государстве, где дети главная ценность, женщине не нужно убивать своих детей; если ты одна не можешь вырастить их, государство тебе поможет.

А ты, Надя, убивала наших детей не потому, что боялась не поднять их на ноги. Нет, ты убивала наших детей, потому что они мешали твоей жизни; ты сама говорила, что не хочешь превратиться в курицу-несушку, сидящую в домашнем гнезде.

* * *

…Болит голова… Болит… Никто не придёт, никто не поможет…

Мой сын Яков от первой жены погиб: его убили фашисты в концлагере. Но Яков сам сдался в плен и сделался изменником Родины. Есть большая разница между тем, кто попал в плен раненым, без сознания, оглушённым или контуженным, – и тем, кто бросил оружие и поднял руки. Что это за солдат, который сдаётся врагу; что это за мужчина, который бросает оружие? Яков никогда не был настоящим мужчиной. В детстве бегал жаловаться на меня Троцкому – наши квартиры были рядом в Кремле.

Когда Яков начал курить, а был он ещё мальчишкой, я наказал его, и он побежал к Троцкому.

– Мой папа сумасшедший! – кричал Яков.

Троцкий утешал его, а потом рассказывал всем, что Сталин сумасшедший.

В восемнадцать лет Яков решил жениться, не имея ни образования, ни работы. Как он собирался жить – сидеть на моей шее? Я запретил ему, – тогда он стрелялся, но пуля прошла навылет, и он выжил. Я велел передать ему, что он поступил как хулиган и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живёт, где хочет и с кем хочет.

Он после развёлся и жил со многими женщинами, а перед войной женился на еврейке – и тут евреи пытались влезть в семью Сталина! Его детей я знать не хочу, никогда их не видел и не собираюсь видеть…

Какая ещё у меня родня?.. Первая жена Като умерла сорок пять лет назад. Ей было всего двадцать два года, а Якову тогда и года не исполнилось. За что мне такое наказание? Я любил её не так сильно, как Надю, но любил: когда Като умерла, чуть с ума не сошёл. А родственники Като оказались контрреволюционерами и предателями: НКВД выявил их заговор и покарал этих врагов народа.

Моя мать умерла в 37 году, ей было семьдесят девять лет. Я редко с ней виделся, и не только занятость была причиной этого. Она меня тоже предала, когда я был мальчиком. Да, она меня любила, я был её единственным ребёнком, оставшимся в живых – два моих старших брата умерли младенцами. Она любила меня, но она же меня и предала; разве любовь мешает предательству? Нет, любовь не мешает предательству – нас часто предают те, кого мы любим. С точки зрения диалектики можно сказать, что любовь и предательство это две противоположности, тесно связанные между собой – две стороны одной медали.

Моя мать плохо жила с моим отцом – как кошка с собакой они жили! Вечно ругались и дрались: он лез к ней с кулаками, она била его чем придётся. Мне тоже доставалось от отца, особенно, когда он напивался, а напивался он часто. Но больше всего мне было обидно за мать – я жалел её и хотел защитить. Однажды, когда отец опять полез к ней с кулаками, я бросил в него нож и убежал.

В другой раз отец пришёл домой очень злой, назвал мать «шлюхой», набросился на неё и стал душить. Я хотел разжать его руки, но он так ударил меня, что содрал кожу на голове. Я побежал за помощью к соседям; они связали отца, и он лежал на полу, рыдая и грязно ругаясь. Мать тоже плакала; мы с ней побоялись остаться дома и ночевали у соседей, – мы нередко ночевали у соседей или уходили жить к родственникам матери.

Но после мать помирилась с отцом, и мы возвратились домой. Мне было неприятно, когда она улыбалась отцу, но хуже всего было ночью, когда они легли в постель. Они думали, что я заснул, и начали заниматься любовью; кровать скрипела под ними, мать стонала и что-то вскрикивала. Я знал, как мужчина и женщина занимаются любовью, все дети из простых знают это. В этом момент я ненавидел мать больше, чем отца: я защищал её, а она меня предала. Она занималась любовью с тем, кто избил меня, кто всегда был жесток со мной. Мог ли я теперь доверять ей? Конечно, нет, – теперь я не мог доверять ей.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет, отца убили в пьяной драке – кто-то ударил его ножом. Жить стало легче, но прежней близости к матери уже не было. Я никогда не мог забыть эту позорную, предательскую ночь; такое нельзя прощать никому. Я помню всех своих обидчиков с самого детства, – только так надо жить: не забывать обиды, но дождавшись удобного момента, отомстить за них.

Матери я напомнил об этой ночи, когда приехал навестить незадолго до её смерти.

– Ну что, ты жива ещё, старая шлюха? – спросил я.

Её щёки задрожали; она тоже помнила эту ночь и поняла, что я не забыл этой ночи.

* * *

…Ну и пусть болит голова. «Голова болит, заду легче» – есть такая русская поговорка. У русских много хороших поговорок, – я знаю много хороших русских поговорок.

Трудно в это поверить, но до девяти лет я совершенно не говорил по-русски. Для того чтобы меня приняли в духовное училище, мать должна была нанять мне учителя русского языка. Она хотела, чтобы я стал священником – по её мнению, ни на что другое я был не способен. Работать физически я не мог, потому что в шесть лет попал под колеса повозки, и моя рука плохо сгибалась, а духовное звание давало верный заработок.

Любил ли я Бога? Я очень любил Бога, – я любил Бога и верил ему. В детстве, когда я молился вместе с матерью, я плакал от любви к Богу. Я считал его добрым, мудрым, справедливым; я думал, что он всемогущий и всевидящий. Но потом я понял, что ошибся: в мире столько зла, глупости, несправедливости, что им не мог управлять Бог. А если он управляет и не видит, что происходит в мире, или не вмешивается в это, зачем он нужен? Зачем нам такой Бог, при котором в мире происходит столько зла, глупости и несправедливости?

В училище, а потом в семинарии я потерял веру окончательно. Здесь были иезуитские методы – лицемерие, доносы, издевательский режим. В служителях Бога не было ничего божественного, ничего святого, – и они ещё назывались «святыми отцами»? Они были просто кастой, которая пользовалась тем, что люди хотят верить в высшую защиту и покровительство, но само существование этой касты служило наглядным доказательством того, что Бога нет. Диалектически верно, что именно из священников получаются самые непримиримые борцы с религией, потому что они видели всю эту церковную кухню и знают, какие кушанья там готовятся.

В семинарии я отверг Бога, я отверг религию, – и я был не один такой. Многие тогда отвергли Бога и религию, и церковь сама способствовала этому. Своим авторитетом она освящала неправедную власть, государство, основанное на угнетении и социальной несправедливости, – можно ли было почитать такую церковь? Она сеяла ветер, а пожала бурю: после революции повсеместно шло разрушение церквей, причем, нам революционерам-атеистам, не приходилось призывать к этому народ – нет, нам, революционерам-атеистам, приходилось сдерживать народ, который хотел разрушить все церкви. Вот до чего церковь довела народ своей поддержкой реакционного, прогнившего политического режима! Попы были настоящими врагами народа, наряду с представителями этого реакционного, прогнившего политического режима.

Однако я тоже должен признать свои ошибки. По неопытности я не понимал тогда, в семинарии, что у людей нельзя взять и отнять Бога в одну минуту. Людям нужен Бог, они ещё долго будут искать покровительство и защиту на небесах. Как мы ни старались после революции насадить атеистическую идеологию, у нас оставалось много религиозных людей, а значит, им была нужна церковь. Это стало тем более понятно в годы войны, когда великие страдания народа привели в церковь новые тысячи верующих.

Зачем было идти против этого потока? Было бы глупо и политически ошибочно идти против него, поэтому мы договорились с церковью. Мы пошли на определенные уступки церкви, но потребовали, чтобы она была предана нашей власти. Таким образом, в какой-то мере был возрождён союз государства и церкви, но это уже не был прежний союз государства и церкви. Церковь поддерживала теперь не реакционный, прогнивший политический режим, а самое передовое в мире государство – Советский Союз. В этом тоже можно разглядеть диалектику истории, когда две противоположные идеологии работали во имя одной великой цели. Может быть, это странно для троцкистов, которые никогда не понимали диалектический марксизм, но церковь помогала нам строить коммунизм.

Марксизмом я увлёкся тогда же, в семинарии, но не ортодоксальным, а живым, творческим марксизмом, позволяющим понять интересы пролетариата и возглавить его борьбу. У нас в семинарии был марксистский кружок, где мы читали нелегальную литературу и учились революционной борьбе. Разобравшись в марксизме, я был потрясен силой этого учения – оно давало точные ответы на то, что происходит в стране, и показывало путь к победе. Я твердо решил стать революционером-марксистом, я понял, что это моя судьба. Конечно, я был молод и наивен: я представлял себе революционную борьбу как романтический подвиг, как светлое служение своей Родине. Смешно вспомнить, но я писал стихи: да, писал стихи, кто в это теперь поверит?

Мое первое стихотворение «Утро» понравилось самому Илье Чавчавадзе и он опубликовал его в своей газете:

Ветер пахнет фиалками,

Травы светятся росами,

Всё вокруг пробуждается,

Озаряется розами.

И певец из-под облака

Всё живее и сладостней,

Соловей нескончаемо

С миром делится радостью:

«Как ты радуешь, Родина,

Красоты своей радугой,

Так и каждый работою

Должен Родину радовать».

Э-э-э, приятно вспомнить, – не шедевр, но неплохо получилось!.. Однако меня посещали горькие мысли: почему, думал я, народ не внемлет нашим призывам, почему не хочет идти за нами? Неужели ему лучше жить во тьме, в бедности, терпеть унижения? Почему люди слепы и глухи, почему они не видят и не слышат правду? И я написал стихотворение, горькое стихотворение о певце, непонятом людьми:

Шёл он от дома к дому,

В двери чужие стучал.

Под старый дубовый пандури

Нехитрый мотив звучал.

В напеве его и в песне,

Как солнечный луч, чиста,

Жила великая правда —

Божественная мечта.

Сердца, превращённые в камень,

Будил одинокий напев.

Дремавший в потёмках пламень

Взметался выше дерев.

Но люди, забывшие Бога,

Хранящие в сердце тьму,

Вместо вина отраву

Налили в чашу ему.

Сказали ему: «Будь проклят!

Чашу испей до дна!..

И песня твоя чужда нам,

И правда твоя не нужна!»

«Забывшие Бога» это, конечно, фигуральное выражение: каждому понятно, о чём идёт речь.

35. Иосиф Джугашвили в 15-летнем возрасте, фото 1894 года.

Пассивность народа, которая была так обидна для начинающих пропагандистов, послужила, однако, хорошим уроком для меня. Я понял раз и навсегда, что народу нужен пастырь, о чём сказано и в Евангелии, где между всякими глупостями есть умные слова. Без пастыря народ погибает, как отара овец без пастуха. А в России народу особенно нужен пастырь, потому что здесь народ по историческим причинам не смог бы выжить без пастыря. Русский народ может горы свернуть, если во главе его будет хороший пастырь, и совсем пропадёт, если пастырь будет плохим.

Ленин в своей гениальной работе «Что делать?» писал о том же – о пастырях-революционерах, которые поведут народ за собой: «Для «обслуживания» массового движения нужны люди, специально посвящающие себя целиком революционной деятельности, и такие люди должны с терпением и упорством вырабатывать из себя профессиональных революционеров». Организация революционеров станет авангардом рабочего класса, осуществит революцию, установит и будет поддерживать диктатуру пролетариата в его же интересах. «Дайте нам организацию революционеров – и мы перевернем Россию!» – говорил Ленин, и это гениальное пророчество сбылось.

Я стал одним из членов этого могучего ордена революционеров, которому суждено было разрушить старый мир и создать на его месте новый. Я не сомневался, что ведущую роль в этом сыграет русский народ.

С семинарией было покончено: на последнем году обучения я бросил учебу и не явился на экзамены. Грузинский семинарист, без пяти минут святой отец Иосиф Джугашвили исчез, появился русский революционер Сталин.

* * *

…Выпить вина? Кому когда помешал один бокал вина? Голова меньше будет болеть… Выпью вина… Один бокал…

Но русский революционер Сталин появился не сразу. Семинарист Джугашвили исчез, да, но на первых порах он превратился в грузинского революционера Кобу. Во мне ещё жил тогда поэт, поэтому я взял этот псевдоним. Коба это наш кавказский Робин Гуд из романа Александра Казбеги. Когда ни в чём не повинную девушку обвинили в убийстве её отца и разлучили с женихом, Коба пришёл на помощь влюблённым. Все были против них: жандармы, казаки, продажные чиновники, предатели-односельчане, но Коба не побоялся бросить им вызов. А когда влюблённые, всё-таки, погибли, он стал мстителем за них и за всех несправедливо обиженных. Мне очень нравился этот роман и очень нравился этот герой, – так я стал Кобой.

Ай, что мы вытворяли на Кавказе! О нас тоже можно было писать романы! Всё было: стрельба, погони, дерзкие нападения, тюрьмы, побеги – игра со смертью была, да! Мы были молодыми, горячими, нам нравилось играть со смертью – это придавало особенный вкус жизни. Я и сейчас вспоминаю это время с удовольствием, хотя политически мы действовали не совсем правильно.

Однако молодость проходит, а за ней наступает зрелость. Плохо тому, кто не был молодым, но ещё хуже застрять в молодости. У меня был близкий друг, самый близкий друг, – Симон Тер-Петросян, партийный псевдоним «Камо». Мы дружили с детства, он был на три года моложе меня и подчинялся мне. Я учил его русскому языку, когда сам выучился, и это я привлёк Симона к партийной работе. Что он делал, ай, что он делал! Отчаянная башка, «художник революции», как называл его Горький. О приключениях Камо можно было бы написать роман не хуже «Графа Монте-Кристо», но этот граф выдуманный, а Камо настоящий. Его уважали даже враги – царский прокурор спас Камо от смерти, когда тому вынесли смертный приговор сразу по четырём делам. Прокурор не посылал приговор на утверждение, пока не была объявлена амнистия по случаю трёхсотлетия дома Романовых. Много ли таких случаев, чтобы прокурор спасал того, кого должен обвинять?

В Гражданскую войну Камо тоже творил чудеса, он стал живой легендой на Кавказе. Но война прошла, начался период мирного строительства, – и чем теперь было заняться Камо? Его отправили на службу по торговой и финансовой линии – Камо торговец или финансист? Надо признать, что это были неудачные назначения. Трагедия Камо была в том, что он так и остался молодым; его приключения были хороши в бурный период революции и Гражданской войны, но в период мирного строительства он фактически остался без занятий. Что было бы с ним дальше, неизвестно, если бы он не погиб в двадцать втором году, попав под колеса грузовика, когда катался на велосипеде. Сколько раз под смертью ходил, и такая нелепая гибель! Но, может быть, в этом есть некая закономерность: стране уже не нужны были «художники революции» – стране были нужны аккуратные работники, функционеры. Яркие личности, подобные Камо, заражают своей энергией, восхищают и служат примером для подражания, пока бушует буря революции, но даже тогда всю повседневную работу несут на себе именно функционеры. Они костяк партии, а значит, костяк новой власти.

Я понял это задолго до семнадцатого года и, отказавшись, от романтических приключений, перешёл к повседневной партийной работе. Благородный разбойник Коба исчез, как исчез ранее семинарист Джугашвили, – вот тогда и появился Сталин.

До семнадцатого года в партии ко мне относились свысока, не считая меня выдающимся работником. Ленин долго вообще ничего не знал обо мне, хотя я всегда и во всём поддерживал его линию, а узнав, не слишком ценил. Он назвал меня «один чудесный грузин»; мне повторяли эту фразу сотни раз, думая, что меня это радует. А мне это было обидно: я был уже членом Центрального Комитета, одним из руководителей партии, а меня называли всего лишь «одним чудесным грузином». Я боготворил Ленина, он был для меня земной Бог, а Ленин относился ко мне без уважения, а после предал, как предали все, кого я любил.

После Гражданской войны Ленин захотел вернуться к своей утопии об отмирании государства при социализме. Он писал об этом ещё до революции, но время показало, что это пустые фантазии. Народное самоуправление, «каждая кухарка сможет управлять государством» – всё это красиво звучит, но мы – марксисты, для нас главный критерий истинности – практика, а практика показала, что при социализме государство не отмирает, а усиливается. Какое отмирание, если кругом враги, какая «кухарка», если перед нами стояли сложнейшие задачи хозяйственного строительства? За годы Гражданской войны мы создали крепкий государственный аппарат, который позволял нам решить эти задачи, но Ленин фактически хотел его разрушить и писал об этом в своих последних статьях.

Были ли у нас недостатки в государственном аппарате? Да, у нас были недостатки в государственном аппарате. Были ли у нас случаи бюрократизма, волокиты, взяточничества, кумовства в государственном аппарате? Да, у нас были случаи бюрократизма, волокиты, взяточничества, кумовства в государственном аппарате. Мы обязаны беспощадно бороться с недостатками в государственном аппарате, с теми людьми, которые занимаются бюрократизмом, волокитой, взяточничеством и кумовством, но значит ли это, что мы должны отказаться от государственного аппарата? Нет, это не значит, что мы должны отказаться от государственного аппарата, потому что без него мы окажемся беззащитными перед врагами и не сможем построить социализм в нашей, отдельно взятой стране. Но Ленин предлагал бороться с самим государственным аппаратом, он сравнивал его с царским государственным аппаратом и писал, что царский был меньше, лучше и эффективнее нашего.

Откуда возникли такие пораженческие настроения у Ильича? Я думаю, что они возникли из-за его болезни. Его мучили сильные головные боли – как я его теперь понимаю! – у него были такие сильные головные боли, что он просил у меня яд. Но разве мог я дать ему яд? Троцкий, этот подлец, эта политическая проститутка, написал в своей поганой книжонке, что Сталин отравил Ленина; паршивая собака, как он мог такое написать?! Да мне легче было дать яд своей родной матери, чем Ильичу! Я не мог дать яд Ленину, когда он меня просил, и прямо сказал об этом на Политбюро…

Только болезнью Ильича я объясняю его заблуждение в вопросе о государственном аппарате. Нельзя сравнивать царский государственный аппарат и наш, советский – это диалектически неправильно. Царский государственный аппарат подавлял народные массы, поддерживая власть эксплуататорских классов. Наш государственный аппарат подавляет врагов народа, поддерживая власть победивших народных масс. Ленин сам писал в семнадцатом году, что диктатура пролетариата это первая подлинная демократия в истории, потому что выражает интересы абсолютного большинства населения, а подавляет – абсолютное меньшинство. Очень хорошо писал Ильич – до тех пор, пока не заболел.

Болезнь помешала ему объективно разобраться и в национальном вопросе. Как можно было создавать СССР на федеративной основе? Значит, в любой момент любая республика может выйти из СССР? Федерация – это мина замедленного действия, заложенная под наше советское государство. Нет, СССР надо было создавать по принципу автономизации, так чтобы никто не мог разрушить Союз. Говорят, что по такому принципу к нам не пошли бы национальные республики, которые не хотели быть ущемлёнными в своих правах. Это ерунда: мы нашли бы способы убедить их, мы уже нашли эти способы. Грузия не хотела входить в Союз по принципу автономизации, тогда я направил туда проверенных волевых товарищей из ЦК, и они просто набили морду этим грузинским националистам. Мы набили бы морду и любым другим националистам, которые возражали бы против автономизации, но Ленин поднял страшный скандал по этому поводу и ультимативно настоял на своей позиции. Я уверен, что это тоже было следствием его болезни.

Мне было очень жаль Ильича: мне было его жаль не только как человека, но как политика тоже. Поэтому я не хотел, чтобы его последние работы были опубликованы – зачем было выставлять Ленина в таком свете, зачем было показывать всем, как он болен, какие политические ошибки совершает из-за своей болезни? Лучше было бы, чтобы эти работы никто никогда не увидел бы. Но это старая дура Крупская, которая была женой Ильича лишь формально, решила, что она лучше меня, лучше партии, лучше Политбюро знает, что нужно нашей стране.

Крупская кричала, ругалась, угрожала, говорила, что она понимает Ильича, как никто другой. Я ответил ей:

– Спать с вождём ещё не значит понимать вождя.

Этим я польстил ей – Ильич уже давно не спал с ней, да и кто стал бы спать с ней, увядшей тыквой, страдающей от базедовой болезни. В партии Крупскую называли «миногой» и это соответствовало её внешности. Она вечно подчёркивала, что является женой Ленина, но что за жена такая, если даже детей ему не смогла родить, бесплодная, как засохшая смоковница! А он хотел детей, он любил детей: когда у него было свободное время, он проводил его с детьми, – но с чужими детьми. Ему могла бы родить детей другая женщина, Инесса Армандт, красивая женщина, замечательная женщина; Ильич её любил, и она его любила, но Крупская удержала его возле себя, а потом Армандт умерла.

Так что я на самом деле польстил Крупской, сказав, что она спит с вождём, но она обиделась и побежала жаловаться Ильичу. Тоже мне любящая жена – знала, что ему нельзя волноваться, но побежала жаловаться! Под её диктовку он написал мне записку, в которой требовал извиниться перед Крупской; я написал в ответ, что если бы моя жена, член партии, поступила неправильно, и её наказали бы, я не счёл себя вправе вмешиваться в это дело, – но если Ленин настаивает, я готов извиниться перед Крупской. Однако эта минога заставила его ещё написать письмо к будущему съезду партии с требованием снять Сталина с поста Генерального секретаря, потому что Сталин груб, нетерпим и тому подобное.

Вот как меня предал Ленин, – меня, который считал всё наше руководство пигмеями по сравнению с ним. Но в моём сердце нет зла к нему, – нет, никакого зла нет! – он и после смерти велик, он наш учитель.

Ах, какое было горе, когда он умер! Вся страна плакала, и я плакал. Я забыл обиду, которую он мне нанёс, я плакал, как ребёнок, когда он умер. Его хотели зарыть, как обычно зарывают покойников, но я не дал. Я добился того, чтобы его забальзамировали и положили в Мавзолее – пусть люди идут и смотрят на великого Ленина.

А на съезде я сказал прямо:

– Да, я груб – я груб с нашими врагами, да, я нетерпим – я нетерпим с нашими врагами. Если это недостатки, снимайте меня с поста Генерального секретаря. Попробуйте найти другого, который отличался бы от меня большей вежливостью.

– Ничего, – сказали мне. – Нас грубостью не испугаешь, вся наша партия грубая, пролетарская.

И меня оставили Генеральным секретарём, потому что партия знала – это не Ленин написал про Сталина, это Крупская заставила его написать, пользуясь тем, что он был болен.

36. И.В. Сталин на Пленуме ЦК ВКП(б), фото 1920-х годов.

Я мог бы раздавить её, как мокрицу, но ни один волос не упал с головы этой подлой женщины, потому что она была, пусть формально, женой Ленина. Разве это не доказательство моего безграничного уважения к нему?

Эта выжившая из ума старуха жила в полном довольствии до самой своей смерти, не переставая тайком поливать меня грязью.

* * *

…Голова сильнее заболела; не надо было вспоминать эту злобную миногу… Облокотиться на подушку… Откуда они берут такие подушки – такая большая страна, всё у нас есть, атомная бомба есть, а хорошей подушки нет: даже Сталину дали никуда не годную подушку! Кто у нас отвечает за подушки? Надо будет вызвать и спросить его, почему мы выпускаем такие плохие подушки?

Как странно сложились складки на наволочке: будто профиль Троцкого появился, – да, вот он, «демон революции»… Сколько сил ушло на борьбу с этим демоном; сколько сил пришлось потратить, чтобы отправить его в преисподнюю! Он до последней минуты не мог поверить, что Сталин его одолеет – подумаешь, какой-то Сталин, «самая выдающаяся посредственность бюрократии, самая серая посредственность партии». Так он обо мне отзывался, этот гений из евреев Херсонской губернии. Какая спесь в нём была, какое было зазнайство – хотя он не знал ни слова по-еврейски и никогда не ходил в синагогу, но был типичным евреем.

В первый раз мы встретились за границей, в Лондоне: товарищи с Кавказа направили меня делегатом на партийный съезд. Троцкий уже тогда был знаменит: он успел побывать в «Искре», поссориться с Плехановым, поработать с Лениным; в пятом году возглавлял Петербургский Совет рабочих депутатов, который по своему значению был главным в России. А меня никто не знал, никто не хотел замечать; мне надо было отдать в печать статью о наших кавказских делах, но все от меня отмахивались. Я был на этом съезде, как бедный родственник на именинах богатого дяди.

Наконец, мне удалось дать статью Троцкому; он бегло просмотрел её и сказал:

– Молодой человек (а ведь мы с ним были ровесники, одного года рождения), вам надо работать над стилем. Вы не в семинарии учились?.. Я так и думал, сразу виден семинарист. Но вы же не катехизис пишите, – нужно писать живее, ярче и не надо этих бесконечных повторов; от вашего писания мухи дохнут. Вот, глядите, как-то так, – и он на ходу карандашом стал исправлять мой текст.

– Пусть будет катехизис, если это катехизис революционера, – возразил я, но он меня не услышал.

– Держите, – он сунул мне исправленную статью и убежал, ему скоро надо было выступать.

Я посмотрел его исправления – статья действительно стала живее и ярче и глубже, чем была. Тогда я порвал и выбросил её: мне не нужно было таких уроков, я не собирался писать романы, я был практиком революционного движения. Троцкий любил себя в революции, а я работал на революцию; он был революционным барином, а я революционным работником, обыкновенным работягой.

Его выступление на съезде, было такой же красивой ненужностью, как его литературные упражнения. Он упивался собственным красноречием, не заботясь о существе дела. С этой поры я записал его в наши враги: я понял, что от него будет больше вреда нашему делу, чем пользы.

Моё мнение подтвердилось в последующие годы, когда мы, рядовые работники революции, сидели в российских тюрьмах, отбывали ссылку и каторгу, а Троцкий порхал, как бабочка, по заграницам. Перед революцией я отбывал ссылку в Туруханском крае, у Ледовитого океана, а Троцкий наслаждался жизнью на берегу Атлантического океана, в Америке. Его встретили как героя, когда он вернулся в Россию после революции, специальную делегацию отправили на границу, чтобы его встретить, – а меня, вернувшегося из сибирской ссылки, никто не встретил, кроме двух-трёх товарищей по партии. Когда Троцкий вернулся, я уже два месяца проработал в Петроградском Комитете, но меня по-прежнему мало кто знал, а за ним сразу стали ходить толпы поклонников, как за Шаляпиным каким-нибудь. Политические партии наперебой зазывали к себе Троцкого, а он выбирал, кому бы лучше продаться. Он всю жизнь выбирал, кому бы лучше продаться, настоящая политическая проститутка!

Наконец, он решил пойти к Ленину, потому что чувствовал за Лениным силу. К Ленину охотно шли евреи, их было много в нашем Центральном Комитете; евреи всегда выбирают победителя, у них просто сверхъестественное чутьё на победителя. Ленин принимал их в партию, – и не потому, что у него самого были евреи среди предков – он вообще не знал, что у него были евреи среди предков, это потом, уже после его смерти раскопали, что у него были евреи среди предков.

Почему Ленин охотно принимал евреев в нашу партию? Он говорил, что ни один народ в России не находился при самодержавии в таком униженном положении, как евреи. У них здесь не было своей земли, они были рассеяны по всей стране. Наша революция дала евреям России все права гражданства, сделала их равноправными гражданами, раз и навсегда ликвидировала позорную черту оседлости и процентную норму в учебных заведениях. Ленин думал, что евреи безоговорочно преданы нашему делу, а в будущем растворившись среди русских и других наций, смогут передать им свою революционность и свой интеллект.

Здесь тоже сказался идеализм Ленина, его желание верить людям, но людям верить нельзя, а евреям – тем более. Если верить людям, а евреям – тем более, можно остаться у разбитого корыта. Ленин понял это накануне Октябрьской революции, когда евреи Зиновьев и Каменев предали нас, сообщив нашим врагам о подготовке восстания. Для Ленина это был тяжёлый удар, ведь Зиновьев долго был его личным помощником, – и тут такое предательство! Ленин хотел выгнать Зиновьева и Каменева из партии к чёртовой матери, но они покаялись, и Ленин простил их. Он слишком часто прощал тех, кто с ним работал; он не был добреньким со своими работниками, но редко принимал жёсткие меры по отношению к ним. Это было неправильно, это позволяло таким врагам нашего дела, как Зиновьев и Каменев, выступать с ложными покаяниями, а потом снова заниматься своей враждебной деятельностью. Они занимались враждебной деятельностью до тридцать шестого года, когда были окончательно разоблачены и понесли заслуженное наказание.

Троцкий тоже долго занимался враждебной деятельностью: он вредил нам в революцию и Гражданскую войну. Троцкисты создали миф о том, что Троцкий сыграл главную роль в победе в революцию и Гражданскую войну, но почему тогда народ не просил назвать какой-нибудь город именем Троцкого, но просил назвать город именем Сталина? У нас есть Сталинград, потому что всем известно, какую роль сыграл этот город в нашей победе в Гражданской войне. Я не просил, чтобы в честь меня называли город, народ этого захотел, но называть города в честь Троцкого народ не захотел.

Троцкий ловко скрывался под маской большевика, но Ленина ему обмануть не удалось, Ленин прямо говорил, что Троцкий далёк от большевизма, но Ленин заболел, а Троцкий всюду расставил своих людей: в партии, правительстве, армии, в органах государственной безопасности. Он, как паук, опутал своей сетью всю страну. Борьба с троцкизмом была трудной и опасной, – мы смогли выиграть её, только создав собственный сильный аппарат управления.

Помню, в семинарии преподаватель древней истории задал нам тему для письменной работы. Тема называлась «Причина гибели Цезаря». Я написал, что действительная причина заключалась в том, что у Цезаря отсутствовал аппарат личной власти, который контролировал бы аппарат государственной власти. Борьба Цезаря с сенатской знатью окончилась помилованием врагов и сохранением коллективного символа власти сената, что делало иллюзорными права «вечного диктатора». Кроме этого, Цезарь искал друзей, чтобы разделить с ними власть, а не исполнителей, которые обязаны повиноваться. Поэтому он и погиб от рук друзей, не огражденный железными клещами верноподданных исполнителей.

Преподаватель спросил меня:

– Не похожа ли ваша схема на абсолютную монархию?

Я ответил:

– Нет, личная власть абсолютного монарха опирается на аппарат государственной власти, а по моей схеме сам аппарат государственной власти держится аппаратом личной власти правителя.

В двадцатые годы государственный аппарат был во многом в руках троцкистов, и даже после высылки Троцкого из страны, они сохраняли своё влияние в государственном аппарате, но у меня был личный аппарат из преданных исполнителей, и мы сломили бешеное сопротивление троцкистов. Мы сделали это как нельзя вовремя, – события в Испании показали всю глубину падения троцкистов, которые сделались обыкновенной бандой убийц и диверсантов. Троцкисты нанесли удар в спину испанской республики и наряду с фашистским подпольем составили «пятую колонну», которая помогла четырём наступающим армейским колоннам фашистского диктатора Франко разгромить республиканские войска. Отсюда мы говорим о «пятой колонне», но мы не дали фашистам и троцкистам создать «пятую колонну» в СССР – мы раздавили фашистско-троцкистскую гадину у себя в стране.

Нас упрекали в том, что мы развернули слишком большие репрессии против троцкистов, фашистов и прочих врагов народа. Что поделаешь, если они проникли так глубоко и широко во все сферы нашего государства? Для того чтобы удалить обширную опухоль, хирург делает две, три, иногда четыре операции; для того чтобы удалить врагов народа из нашего государства, нам тоже пришлось сделать две, три, иногда четыре чистки; в тридцать седьмом году некоторые партийные и государственные органы очищались от врагов народа даже по пять раз. Но и это не дало нам полного очищения: когда началась война с Гитлером, на сторону фашистов перешли полтора миллиона человек из бывших граждан Советского Союза, – и это не считая тех, которые работали на земле и на заводах на оккупированной территории, давая врагу продовольствие и промышленные товары.

Говорят, что среди полутора миллионов человек, служивших фашистам в полиции, карательных отрядах и специальных войсках, были обиженные советской властью, и они от обиды пошли служить фашистам. Может быть, мы обидели кого-то напрасно, – хирург, когда вырезает обширную опухоль, задевает и здоровые ткани, без этого не обходится ни одна сложная операция, – но глупо говорить, что все эти полтора миллиона человек были несправедливо обиженными. Значит, мы недостаточно проводили репрессии; значит, мы упустили ещё сотни тысяч врагов, которые затаились и ждали удобного момента, чтобы вонзить нож в спину советской власти. Сколько из них служили в царское время в полиции, жандармерии, судах, безжалостно расправляясь с революционным народом; сколько активно действовали против нас в годы Гражданской войны! Затем они замаскировались на мирных профессиях, оставаясь нашими врагами и, когда началась война, выступили против нас.

Нам надо было быть решительнее и жёстче, как этого и требовал от нас народ: люди выходили на многотысячные демонстрации, требуя беспощадно покарать всех этих подлых предателей, убийц, шпионов и диверсантов – перебить их, как бешеных собак! Народ всегда прав в таких случаях: вспомним, как народ требовал от Понтия Пилата, чтобы тот распял Христа. Пилат не понял, а народ понял, что Христос, как бы он ни оправдывался, нёс разрушение государству и традициям иудейского народа. С точки зрения народа Христос был его врагом – так что иудеев можно понять, когда они требовали уничтожить Христа.

Тем более был прав наш народ, когда требовал уничтожить Троцкого и троцкистов, которые были намного опаснее Христа и его учеников. А мы всё время либеральничали, мы всё время боялись развернуть репрессии во всю мощь: пленумы специальные собирали, где призывали уменьшить масштаб репрессий! Зато Троцкий не либеральничал: каждое наше отступление он использовал для своей атаки: троцкисты устраивали диверсии на заводах и железных дорогах, выводили из строя электростанции, отравляли воду в водопроводе, добавляли яд и толченое стекло в пищевые консервы, заражали молоко бациллами тифа, а мясо – сибирской язвой, готовили нападение на Кремль и убийство членов советского правительства.

Троцкисты вели обширную вербовку среди наших товарищей, и многие попались на их удочку, став врагами народа. Ах, какой человек, как партиец был Николай Бухарин! Любимец партии, блестящий оратор и теоретик; мы называли его ласково «Бухарчик». Но троцкистам удалось подобрать ключ и к нему: Бухарин примкнул к этим мерзавцам, он готовил заговор против партии и правительства. Я долго не мог поверить, что Бухарчик стал нашим врагом, моё сердце стонало от боли, но факты заставили меня поверить в эту неслыханную измену. Его преступления были такими тяжёлыми, что суд приговорил его к расстрелу, – но разве это мы расстреляли Бухарина? Нет, это Троцкий заставил нас расстрелять нашего Бухарчика: это Троцкий заставил нас расстрелять тысячи и тысячи других людей, в том числе когда-то достойных людей, попавшихся в сети троцкистов и потерявших человеческий облик.

В конце концов, «демон революции» получил по заслугам; жаль только, что этого не произошло раньше.

* * *

…Какая жизнь у нас была перед войной, все нам завидовали! Мы жили хорошо и весело, мы жили обеспеченно: сколько домов построили, сколько жилья дали людям; сколько ввели в строй школ, детских садов, больниц, домов отдыха и санаториев! Мы дали народу всё необходимое: в магазинах не было уже недостатка в продуктах, можно было купить отличные вещи.

Конечно, не хлебом единым жив человек, – и здесь мы тоже были на высоте. Мы возродили лучшие традиции России, мы отошли от очернительства её прошлого, мы придали русский национальный характер нашему движению к социализму. Троцкисты и евреи хотели лишить нас исторической памяти, они внушали нам, что прошлое России это сплошная цепь ужасов и преступлений; великие деяния русского народа они объявили глупостью.

Мы тоже стояли на подобных позициях в ходе подготовки к революции и сразу после неё, когда необходимо было сокрушить старый мир для того чтобы построить новый, – но было неправильно сохранять эти позиции после того, как мы уже построили новый мир. Важно было подчеркнуть, что наш новый мир возник не на пустом месте, но на крепком фундаменте векового здания российской цивилизации. Мы можем и должны критиковать недостатки старой России, но мы не можем и не должны отбрасывать её достижения. Надо уметь отделять зёрна от плевел, однако даже некоторые проверенные товарищи, гордость нашей партии и нашей страны, допускали здесь непозволительные ошибки.

Опера «Богатыри» по пьесе Демьяна Бедного была издевательством над великим князем Владимиром Святославичем, его славными богатырями и осуществленным им крещением Руси. Былинные богатыри выступали у Демьяна Бедного в роли жандармской охранки. Сам князь Владимир к концу спектакля принимал образ царя-держиморды.

Историки из школы профессора Покровского, старого члена партии, писали, что Александр Невский подавлял волнения русского населения, протестовавшего против тяжелой дани татарам. «Мирная» политика Александра была оценена ладившей с ханом русской церковью: после смерти Александра она объявила его святым… Кузьма Минин, нижегородский купец, был одним из вождей городской торговой буржуазии. Буржуазная историография идеализировала Минина как бесклассового борца за единую «матушку Россию» и пыталась сделать из него национального героя. Князь Пожарский, ставший во главе ополчения, организованного Мининым на деньги богатого купечества, покончил с крестьянской революцией в России.

Ивана Грозного они представляли как кровавого тирана и садиста, уничтожившего огромное число людей и опустошившего Россию – и так далее и тому подобное!

Партия своевременно и принципиально указала на эти ошибки. Мы указали, например, что деятельность князя Александра Невского была направлена исключительно на пользу России. Да, он установил отношения с Ордой, но только потому, что видел в ней защиту от притязаний Запада на русские земли. Таким образом он заложил основы дальнейшей политики русских князей, которая привела к возвышению Москвы, объединению вокруг нее земель и созданию великой российской державы.

Пришлось ли Александру Невскому подавлять народные восстания против татар? Да, ему пришлось подавлять народные восстания против татар, но мы должны мыслить диалектически, оценивая политические решения. В определённых условиях власть имеет право на насилие над народом и даже обязана это делать. Эти условия складываются, когда народ не способен увидеть перспективы развития страны и во имя своих сиюминутных потребностей готов пренебречь стратегическими задачами государства. Тогда насилие власти полностью оправдано, и она имеет полное право пожертвовать тысячами жизней для спасения миллионов в будущем.

Александр Невский был политиком со стратегическим мышлением: он понимал, что жестокость в подавлении народных восстаний оправдывается перспективами развития государства. Поэтому мы говорим, что Александр Невский был настоящим патриотом России, и таким его следует показывать в истории.

Что касается Ивана Грозного, то это был человек огромного ума и обширной образованности. Реформы, которые провел Иван Грозный, способствовали укреплению мощи России и по праву создали ему славу величайшего политического деятеля своего времени. Рассказы о его зверствах – это сказки, созданные врагами России: Иван Грозный был просто ангелом по сравнению с европейскими королями и императорами. В Париже за одну лишь Варфоломеевскую ночь было убито до семи тысяч протестантов-гугенотов, а Иван Грозный за почти пятьдесят лет своего правления казнил только четыре тысячи человек, которые были изменниками и заговорщиками.

Заботясь об интересах России, Иван Грозный присоединил к ней Казанское и Астраханское ханства, а также Сибирскую Орду. Он боролся и за выход к Балтийскому морю, но потерпел поражение в Ливонской войне из-за действий тогдашней «пятой колонны» в России. Это должно послужить хорошим уроком будущим поколениям: если Иван Грозный был в чем-то не прав, так лишь в том, что недостаточно широко боролся с внутренними врагами России и не до конца истребил изменническую верхушку общества, которую составляли бояре-предатели.

Минин и Пожарский были подлинными народными героями, которые в трудные для России годы возглавили национально-патриотическое движение и спасли страну от полного уничтожения. Не важно, что один из них был богатым торговцем-мясником, а другой – князем: они сумели преодолеть классовую ограниченность и поставили национальные интересы России выше своих классовых интересов.

В соответствующем духе были переделаны книги и учебники по истории. Эти изменения нашли своё отражение в искусстве: накануне и во время войны у нас вышли прекрасные фильмы о великих исторических деятелях России: «Александр Невский», «Минин и Пожарский», «Иван Грозный».

В фильме «Александр Невский» роль этого князя сыграл превосходный артист Николай Черкасов, – высокого роста, с типично русскими чертами лица. Таким же Александр Невский был изображен на картине художника Корина, как идеал русского человека. В фильме «Минин и Пожарский» роль князя Пожарского сыграл замечательный актёр Борис Ливанов, которому удалось в полной мере воплотить на экране образ этого патриота России.

С фильмом «Иван Грозный» случилась, правда, ошибка. Режиссёр Эйзенштейн правильно показал в первой серии борьбу Ивана Грозного с внутренними врагами России, но во второй серии обнаружил невежество в изображении исторических фактов, представив прогрессивное войско опричников Ивана Грозного в виде шайки дегенератов, наподобие американского Ку-Клукс-Клана, а Ивана Грозного, человека с сильной волей и характером – слабохарактерным и безвольным, чем-то вроде Гамлета.

За первую серию Эйзенштейн получил премию, а за вторую – выговор, и она не вышла на экран. Почему Эйзенштейн допустил такую ошибку в духе троцкистской идеологии? Это было связано с оживлением сионистского движения в эти годы, а оно всегда склонялось к троцкизму. Ошибка Эйзенштейна ещё раз наглядно показывает, что еврейская сущность людей этой нации постоянно берёт верх над государственной или партийной принадлежностью. Еврей всегда остаётся евреем.

* * *

…Заснуть невозможно; ночь уже проходит, а сна нет… Воспоминания, воспоминания… Как будто исповедь; когда я в последний раз исповедовался, в семинарии?.. Почему вдруг сейчас снова исповедь? Говорят, перед смертью вся жизнь проходит перед глазами человека… Нет, это глупость, поповские сказки! Просто болит голова и не спится…

О чём это я? Да, «Иван Грозный», – снимался в военные годы… Война стала доказательством правильности курса нашей партии и правительства во всех отношениях. Перед ней мы заключили пакт с Гитлером, за который нас ругали все либералы и социал-предатели в мире. Нас обвиняли в сговоре с фашизмом, в поощрение гитлеровской агрессии в Европе. Эти дураки не понимали, что, заключив пакт с Гитлером, мы, во-первых, выиграли время, необходимое для перевооружения нашей армии; во-вторых, значительные отодвинули наши западные границы от центральных районов СССР. Присоединение Эстонии, Латвии, Литвы, западной Украины дало нам и значительный выигрыш в ресурсах.

А насчёт сговора с нашим злейшим врагом, германским фашизмом, этим умникам из либерального и так называемого социалистического лагеря следовало бы знать, что договоры заключаются только для того, чтобы их нарушать. Это сказал Талейран, который хорошо знал, чем на самом деле является дипломатия. Усилив нашу армию, дав ей лучшее современное оружие, мы крепко дали бы Гитлеру по зубам, невзирая ни на какие договоры. Этот сукин сын обманул нас, он нанёс удар первым, однако нам не в чем себя винить: мы сделали всё возможное, чтобы оттянуть начало войны.

В военные годы русский народ проявил чудеса героизма и выдержки. Чем больше давил на нас Гитлер, тем большое сопротивление оказывал русский народ. Я – грузин, я не могу понять, что есть в русском народе, позволяющее ему выстоять в самые безнадёжные годы. Но я ещё раз убедился, что сделал правильный выбор, пойдя на службу к этому народу, который по праву является главным среди других народов СССР.

Однако не надо забывать, что современная война – это не только и не столько война людей, сколько война машин. В ней выигрывает тот, кто превзойдёт своего противника в военной технике. А что мы получили в наследство от царского режима? Мы получили в наследство слабость и отсталость во всех областях техники, в том числе в военной. Нам надо было в кратчайший срок преодолеть это отставание, чтобы не быть побитыми. И мы преодолели это отставание: уже за первый пятилетний план индустриализации было развёрнуто строительство полутора тысяч объектов, воздвигнут ряд гигантских транспортных и промышленных сооружений: Турксиб, ДнепроГЭС, металлургические заводы в Магнитогорске, Липецке, Челябинске, Новокузнецке, Норильске, тракторные заводы в Сталинграде, Челябинске, Харькове, Уралвагонзавод, Уралмаш, ГАЗ, ЗИС. В результате нам уже не надо было покупать оборудование, машины, трактора за границей, – наоборот, мы стали продавать свою технику в другие страны. В тридцать четвёртом году, например, Кировский завод в Ленинграде начал выпускать тракторы «Универсал», которые у нас охотно покупали за рубежом.

На созданной индустриальной базе стало возможным проведение масштабного перевооружения: авиация, танки, мощная артиллерия, современные корабли и подводные лодки в корне изменили состояние наших вооружённых сил.

Проведение индустриализации потребовало полного преобразования сельского хозяйства. Это преобразование диктовалось потребностями времени: во-первых, нам нужны были материальные, финансовые и людские ресурсы для промышленного строительства; во-вторых, мы должны были поднять само сельское хозяйство, которое было раньше у нас слабым, отсталым по сравнению с Западом; в-третьих, нам надо было покончить с кулачеством, сельской буржуазией, представлявшей для советской власти реальную угрозу.

Однако у нас находились и защитники кулака и плакальщики по крестьянству в целом. Ликвидация кулачества как класса и давление, которое мы оказывали на крестьянство, вызывали истерические вопли этих кликуш. Но что такое крестьянин, если рассматривать его с социальной точки зрения? Крестьянин это мелкий собственник, консервативный элемент общества.

Для крестьянина как консервативного элемента характерно варварство, суеверие, умственная отсталость; как мелкий собственник он отличается жадностью и хитростью, стремлением обмануть другого и нажиться за его счёт. Из-за этого терпели поражение все крестьянские восстания, – а когда приходилось защищать страну от иностранной агрессии, крестьяне были способны воевать только при жёсткой дисциплине. Крестьянин вообще нуждается в твёрдой руке, чтобы не впасть в анархию. Никто не скажет, что Сталин не знает крестьян, – я сам потомственный крестьянин: все мои предки были крестьянами.

Крестьянское население всегда было средневековым в своих основах, азиатским в своих стремлениях и доисторическим во взглядах на жизнь. Нам приходилось строить социализм, высокоразвитое общество, в низко развитой крестьянской стране, что накладывало определённый отпечаток на политику, хозяйство и культуру СССР.

Нашим главным классовым противником было в двадцатые и тридцатые годы кулачество. Кулаки и торговцы-частники делали невозможным проведение индустриализации, поскольку в погоне за наживой придерживали продовольствие, дожидаясь повышения цен на него. Так было, например, в двадцать седьмом году, когда из-за низкого урожая кулаки беззастенчиво повышали цены на хлеб, – в результате, в городах сложилось катастрофическое положение с питанием рабочих.

Члены ЦК разъехались по Советскому Союзу, чтобы убедить крестьян продавать хлеб государству; мне товарищи поручили поехать за хлебом в Сибирь, в Алтайский край. Я выступал перед крестьянами, убеждая их продать зерно по твёрдой цене, но в ответ было лишь молчание, а на одном из собраний какой-то полупьяный мужик в богатом тулупе издевательски сказал мне:

– Говоришь ты гладко, это да. А давай-ка спляши! Если ты так же хорошо пляшешь, как говоришь, дадим тебе пшенички.

Можно было бы подумать, что это личный выпад против меня, но подумать так мог лишь человек политически близорукий. Нет, это не был личный выпад, это был политический выпад, – это был выпад против нашей партии, против проводимой ею сельскохозяйственной политики; в лице этого кулака всё кулачество выступило против нас.

Стало ясно, что мы слишком долго миндальничали с кулачеством, пора было кончать с ним как с классом. Прежде всего, надо было надавить на кулаков по-большевистски, применять к ним уголовные наказания не только за повышение цен на товары путем их скупки и сокрытия, но и за отказ от продажи хлеба. Это было лишь первым шагом к полной ликвидации кулачества, с одной стороны, и в преобразовании мелких, разобщенных крестьянских хозяйств в крупные объединенные хозяйства на основе совместной обработки земли, – с другой стороны.

Мы добились этого, мы провели сплошную коллективизацию сельского хозяйства. Коллективизация ознаменовала важнейший политический, экономический и культурный переворот, выведший крестьянские массы на социалистический путь.

Раньше трактор в деревне был редкостью, но перед войной в колхозах работало уже более полумиллиона тракторов. Раньше производство зерновых едва дотягивало у нас до семидесяти миллионов тонн, а перед войной было произведено уже почти сто двадцать миллионов тонн. О подъёме культурного уровня крестьян нечего и говорить: мы провели настоящую культурную революцию в деревне. Если в начале двадцатых годов среди крестьян было лишь семнадцать процентов грамотных, то в тридцать девятом году грамотными были восемьдесят семь процентов крестьян. В деревнях появились клубы, избы-читальни, средние школы; крестьяне получили возможность учиться в высших учебных заведениях, и немалое число представителей нашей советской интеллигенции вышло из крестьянской среды.

Вот наш ответ тем, кто закатывает истерику по поводу «уничтоженного крестьянства». Сколько крестьян мы «уничтожили»? Если считать всех умерших в годы коллективизации, в том числе умерших от голода в тридцать втором и тридцать третьем годах, – чуть более трёх миллионов крестьян. Но во второй половине тридцатых годов численность крестьянства увеличилась на двенадцать миллионов человек. Таким образом, мы потеряли три миллиона крестьян, а прирост составил двенадцать миллионов: итого чистый прирост – девять миллионов крестьян. Так как можно говорить об «уничтожении крестьянства»? У тех, кто так говорит, совсем плохо с арифметикой, им надо снова пойти поучиться в начальную школу.

Индустриализация и коллективизация позволили СССР выжить в тотальной варварской войне, развязанной против нас фашистской Германией. Те, кто ругает партию и Сталина за нашу политику, предпочли бы, наверное, жить под гитлеровским сапогом. Но пусть помнят, что Гитлер не дал бы им жить под своим сапогом, а просто раздавил, невзирая на их ненависть к Сталину.

* * *

…Странное ощущение – будто вокруг пустота, ничего нет. Боль растворяется в этой пустоте, но не уходит – она охватывает меня целиком, у меня всё болит. Может, позвать, всё же, врача? Нет, нельзя, они этого только и ждут – всем, всем мешает Сталин!..

Весь мир против меня; на Западе ждут не дождутся, когда я умру. Черчилль спит и видит, что Сталин умер: мечта у него, чтобы Сталин умер, а потом уничтожить Советский Союз. Мало мы людей положили в войне с Гитлером, мало потерь понесли, – нам ещё навязали «холодную войну».

Одно радует: люди, навязавшие нам «холодную войну», бездарные полководцы. Черчилль за всю жизнь не выиграл ни одного сражения; он осрамился в Первую мировую войну, с треском провалив Дарданелльскую операцию; в войну с Гитлером он точно так же провалил операцию союзников в Арденнах – им было известно о начале немецкого наступления, и они хотели разбить немцев в ходе ответного наступления, но немцы сами наголову разбили их. Черчилль попросил помощи у нас; нам пришлось срочно начать наступление на широком фронте от Балтийского моря до Карпат, чтобы оттянуть немецкие силы от Арденн.

И он ещё любил надевать военную форму! Когда я надеваю военную форму, это ни у кого не вызывает вопросов: я получил свои звания заслуженно. Все знают, что Сталин руководил нашими войсками в годы войны, не было ни одной крупной операции, которой не руководил бы Сталин. Сталин – это битва под Москвой, Сталин – это Сталинградская битва, Сталин – это Курская дуга, Сталин – это операция «Багратион» в Белоруссии, Сталин – это освобождение Европы и штурм Берлина. Пусть Черчилль назовёт хоть что-нибудь похожее в своём послужном списке!

Всю войну Черчилль тянул с открытием Второго фронта, а потом предал нас – в самом конце войны хотел ударить по нашим войскам в Германии. Авантюрист и интриган; на месте англичан я держал бы его в сумасшедшем доме. А я ещё поил Черчилля коньяком! Он любил армянский коньяк, и я часто посылал этот коньяк ему в подарок. После Ялтинской конференции я подарил ему целых два ящика армянского коньяка, – между прочим, у меня не такая большая зарплата, чтобы дарить два ящика коньяка. Но я подарил ему два ящика армянского коньяка, потому что он был моим гостем, – как я мог отказать гостю, если он любит коньяк! Но Черчилль отплатил мне чёрной неблагодарностью: всего через два месяца после Ялты он хотел напасть на нас в Германии. Негодяй, – пусть бы он подавился моим коньяком!..

Американцы тоже хороши: втайне от нас сделали атомную бомбу. Рузвельт ни слова не говорил мне об атомной бомбе, а когда они её уже сделали, Трумэн пытался запугать меня этой бомбой. Глупец, разве можно запугать Сталина! Путь бы Трумэн прожил такую жизнь, которую прожил Сталин, тогда бы он понял, как глупо пытаться меня запугать.

Ничего, мы нашли ключ и к этому замку: наша разведка раздобыла секрет атомной бомбы, и мы сделали свою атомную бомбу. Скоро у нас будут дальние ракеты, которые смогут доставить ядерный заряд в любую точку планеты, так что мы разнесём Америку в пух и прах, если американцы попробуют напасть на нас. Мы теперь не одни, у нас есть союзники в Восточной Европе, и Китай наш союзник. Мао Цзэдун сказал мне, что готов положить пятьсот миллионов китайцев в войне с Америкой; после победы над ней в Китае останутся ещё пятьсот миллионов китайцев, а мир освободится от империализма.

Нет, американцам не победить нас в открытом противостоянии, но тем большее внимание надо уделять отражению их атак в тайной войне. Как фашисты в своё время, американцы пытаются создать «пятую колонну» в СССР, а теперь ещё и в социалистическом лагере. Стоит нам хотя бы немного ослабить бдительность, как агенты американского империализма бьют по нашим слабым местам. В социалистическом лагере таким слабым местом оказалась Югославия: Тито, подлец, предал нас, нарушил единство социалистического лагеря в Европе! Хочет построить социализм по собственному образцу, – что он может построить, когда всю жизнь только и держался благодаря нам. Мы его поддерживали до войны, мы поддерживали его армию в ходе войны; мы спасли ему жизнь – наши офицеры отбили Тито у немцев, когда немцы почти схватили его. А он стал изменником и предателем: отказался от сотрудничества с нами, повернулся лицом к Америке. В Югославии уничтожил всех наших сторонников, создал полицейский режим, начал проводить кровавый террор. Вот такую змею мы пригрели на своей груди; надо было придушить его ещё перед войной, когда мы избавились от прежнего троцкистского руководства югославской компартии.

Весь социалистический лагерь в Европе надо держать под жёстким контролем. Там много слабых звеньев; там традиционно сильна буржуазия, а народ развращён буржуазной демократией. Вот почему агенты американского империализма находят в Восточной Европе благодатную почву для посева антикоммунистических и антисоветских настроений. Наши органы госбезопасности совместно с органами госбезопасности восточноевропейских стран должны на корню пресекать такие настроения. Только так мы сможем сохранить социалистический лагерь как крепостной вал на пути наступления международного империализма на СССР.

Но, главное, никакой пощады нашим внутренним врагам! Этих космополитов, этих вздыхателей по западным ценностям, надо изничтожать как сорняк, который может погубить всё поле. Самых вредных расстреливать, остальных отправлять в лагеря, – пусть работают на пользу социализма!

Но есть и другая опасность, которая подстерегает нас, – это перерождение нашей партийной и советской верхушки. Они живут, как господа, – я дал им роскошные квартиры, дачи, персональные машины, назначил большие зарплаты и дополнительные пайки; они покупают наилучшие продукты и вещи в спецраспределителях. Царские министры не жили так, как живёт наша партийная и советская верхушка. Но нашим советским господам всё мало, они хотят ещё и ещё; в них просыпаются собственнические инстинкты и буржуазная жажда обогащения. Как написал один американский профессор, по другому поводу, но его слова подходят к нашей ситуации: «Отличительная черта этого класса – грубая, решительная жестокость человека, проделавшего путь от нищеты до благополучия и пришедшего к тому, чтобы рассматривать добычу денег любыми средствами как единственное занятие, которому должно посвятить себя разумное существо».

У меня всего два кителя в гардеробе, пара ботинок и пара валенок; зачем больше, – что у меня десять ног и десять тел? А когда на даче Жукова был обыск, – совсем зарвался Жуков, живёт, как султан; забыл что всем обязан партии и народу! – там нашли столько всякого барахла, что можно универмаг открыть! А ещё у этого Наполеона оказался целый чемодан с драгоценностями, который возила с собой его очередная жена.

Берия имеет огромный особняк в Москве, целый квартал занимает. У него там тоже полно антикварного барахла, и, наверное, тоже припрятаны чемоданы с драгоценностями. Этот толстый боров совсем рехнулся на женщинах, со всей Москвы их к нему возят, – чем он их там ублажает? Или просто запугивает? Жаден, дешёвой безделушки никому не подарит.

И все они так живут: в кого пальцем ни ткни, – советский граф Шереметев! Но от собственнических инстинктов и жажды наживы – всего один шаг до реставрации капитализма. Глупо говорить, что у нас нет базы для этого, – базу создают люди: если есть люди, мечтающие о капитализме, будет и база для капитализма. Самое опасное, что эти люди занимают высокие посты и имеют большое влияние: разговоры Микояна мне передавали – восхищается капиталистами, хвалит их систему потребления; Молотов, – даже Молотов! – стелется перед капиталистами! Его жена развратила, эта еврейка Жемчужина, «дочь еврейского народа». Пусть посидит в лагере, – может быть, вспомнит, что она прежде всего дочь коммунистической партии Советского Союза.

Да, с евреями надо решать окончательно. Евреи любят деньги, а деньги – это капитализм. Значит, евреи не хотят социализма, евреи хотят капитализма. Во время революции их кумиром был Троцкий, теперь их кумир – Ротшильд. Медлить нельзя, не то они всех нас в рабство Ротшильду отдадут.

Завтра же… Нет, завтра воскресенье… В понедельник начать погрузку евреев в эшелоны – и на Дальний Восток! И если какие-то эшелоны не доедут по места, если какие-нибудь народные мстители пустят их под откос – так тому и быть! Не надо привлекать к этому внимания, – пусть это будет несчастным случаем, как с Михоэлсом, еврейским националистом, который требовал евреям Крым отдать.

Может быть, «народных мстителей» надо привлекать и для борьбы с космополитами. У нас есть хорошая молодёжь, национально-патриотическая молодёжь, – пусть она займётся космополитами и буржуазными перерожденцами. Можно найти много методов борьбы с ними – от публичного покаяния, до отправки на перевоспитание в лагеря, – ну, а неисправимых…

* * *

Я виноват перед народом, я слишком мягок. Какой я Сталин, зачем я взял псевдоним «Сталин», – мне надо было взять псевдоним «Бархоткин»! Но я оправдаю доверие народа – я стальными клещами раздавлю всех врагов нашего государства. Нам нужна новая масштабная чистка, – две чистки, пять чисток! – десять чисток, если потребуется! Мы должны калёным железом выжечь заразу, которая может погубить нашу страну. И никакого отступления перед Западом: «железный занавес», отлично! За этим железным занавесом мы у себя наведём порядок. Только бы хватило сил, только бы хватило сил…

…Дико болит голова, а мне надо в туалет. Трудно, встать, трудно идти, но я смогу – я Сталин, у меня стальная воля… Ночь кончилась, начинается утро… Первый день весны, Новый год…

Почему «Новый год»?.. Нет, я не сошёл с ума, – у язычников год начинался весной, когда возрождается природа. И у нас будет возрождение, мы очистимся от зимней грязи. Только бы хватило сил…

Фотоматериалы

1. Дом Дворянского собрания в Москве.

2. П.Я. Чаадаев. Художник И.Е. Вивьен.

3. Усадьба Е.Г. Левашовой на Новой Басманной улице, где в 1833–1856 годах жил П. Я. Чаадаев.

4. Александр I. Художник С.С. Щукин.

5. Битва русской и французской армий за Малоярославец 24 октября 1812 года. Гравюра Жана-Батиста Мартине.

6. Декабристы. Художник М.В. Добужинский.

7. Н.Н. Пушкина. Художник В.И. Гау.

8. Пушкин среди декабристов. Художник Д.В. Кардовский.

9. Сожжение протопопа Аввакума. Рисунок А. А. Великанова из его рукописи «Житие протопопа Аввакума». Ярославль, XVII век.

10. Иван Грозный и души его жертв. Художник М.К. Клодт.

11. В.Г. Белинский. Художник К.А. Горбунов.

12. Н.Г. Чернышевский. Рисунок с фото 1860-х годов.

13. А.И. Герцен. Фото 1860-х годов.

14. Софья Перовская, фото 1870-х годов.

15. Вера Фигнер. Фото 1869 года.

16. Дача А.П. Чехова в Мелихово, под Москвой, где он жил с 1892 по 1898 годы.

17. А.П. Чехов с друзьями и семьей, фото 1888 года.

18. Л.Н. Толстой с внуками около своего дома в Ясной Поляне, фото 1908 года.

19. Л.Н. Толстой, фото 1909 года.

20. Дом Нарышкиных в Петербурге на Сергиевской улице (ныне улица Чайковского).

21. Василий Львович Нарышкин (1841–1906) с женой Тебро (Феодорой) Павловной, урожденной княжной Орбелиани, фото 1900-х годов.

22. Клад в доме Нарышкиных. Современное фото. Клад был найден в 2012 году во время реставрационных работ.

23. Казимир Малевич, фото 1910-х годов.

24. Всеволод Мейерхольд, фото 1920-х годов.

25. Дом Юшкова на Мясницкой улице в Москве.

26. Владимир Маяковский на выставке, фото 1920-х годов.

27. В.И. Ленин и Н.К. Крупская, фото 1920 года.

28. Мария Спиридонова, фото начала 1900-х годов.

29. Илья Майоров – муж Марии Спиридоновой, фото 1910-х годов.

30. Отказ от исповеди. Художник И.Е. Репин.

31. Сходка. Художник И.Е. Репин.

32. Демонстрация черносотенцев в Одессе, фото 1905 года.

33. И.В. Сталин с газетой, фото 1930-х годов.

34. И.В. Сталин с сыном Василием, фото 1930-х годов.

35. Иосиф Джугашвили в 15-летнем возрасте, фото 1894 года.

36. И.В. Сталин на Пленуме ЦК ВКП(б), фото 1920-х годов.

Content

Брячеслав Галимов
Неизбежное. 10 историй борьбы за справедливость в России

Беседы с Чаадаевым в Москве зимой 1835–1836 годов

Допрос Чернышевского в июле 1862 года

Совещание на квартире Веры Фигнер 28 февраля 1881 года накануне убийства Александра II

Чаепитие на даче Чеховых летом 1892 года

Арест Николая Гусева, секретаря Л.Н. Толстого, 4 августа 1909 года

Укладка ценных вещей в доме Нарышкиных осенью 1917 года

Постановка Мейерхольдом пьесы Маяковского «Мистерия-буфф» в ноябре 1918 года

Посещение Лениным «коммуны художников» 25 февраля 1921 года

Расстрел Марии Спиридоновой и левых эсеров 11 сентября 1941 года

Исповедь Сталина в ночь с 28 февраля на 1 марта 1953 года

Фотоматериалы