Андрей Посняков

Довмонт: Неистовый князь. Князь-меч. Князь-щит

Сборник

© Андрей Посняков, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Неистовый князь

Глава 1

Санкт-Петербург – Литва

– Дуй, ветер!

– Шумите, деревья!

– Радуйся, лес!

Били в ладоши жрецы. Извивались в мрачном танце юные девственницы-жрицы. Ухмылялся крепкий косматый старик с морщинистым темным лицом. Кругом горели костры, и тухлый запах смерти стелился над поляной и рекой, над орешником и старой ольхою, над всей пущей.

Девушки-жрицы упали на колени. Упали, изогнулись и застонали, славя жестоких древних богов.

В руках старика сверкнул изогнутый нож!

Перед ним, на жертвеннике, лежала распятая нагая дева. Юная красавица с синим взором и нежным, побледневшим от неописуемого ужаса личиком. Теплые светло-русые локоны, тонкая белая кожа, упругая, трепетно вздымающаяся грудь.

– Дуй, ветер!

– Шумите, деревья!

– Радуйся, лес!

Девушки-жрицы стонали все громче и громче! Били в ладоши молодые жрецы.

– Радуйся, лес! Радуйся, Пикуолис, властелин подземных чертогов и падших душ! Прими нашу жертву… Прими! Прими!

Изогнувшись в каком-то бесовском танце, старик вдруг сплюнул желтоватой пеной и подскочил к девушке…

* * *

Какой вид открывался с обрыва! Невероятно красивый, захватывающий, волшебный, он манил вдаль, открывая взгляду аквамариново-синий простор озера, не очень широкого, но длинного, словно река. На противоположном берегу сразу же начинался лес: густой, смешанный – с вековыми елями, сумрачными осинами и небольшими вкраплениями белоствольных березок на опушках. Лес казался разным.

Вблизи, у самой воды – густо-зеленый, чуть подальше – желтоватый, а совсем далеко – пропадающий в туманной голубой дымке. Стоял июнь, и все вокруг утопало в медвяном многоцветье только раскрывшегося лета, залитом солнечным светом, таким ярким, что больно было в глазах.

На самой вершине обрыва – высокого, метров восемь – упрямо цеплялась за песчаную почву сосна. Кривые ветви ее напоминали разметавшиеся в каком-то жутком кошмаре руки, а серые корни – омерзительных змей, неведомо как вгрызшихся в землю. Или даже, скорей, они походили на серые пальцы полусгнившего, вылезшего из могилы трупа. Крепкие – не разожмешь, – эти корни-змеи поддерживали осыпающийся берег, и хотя сосна опасно кренилась к воде, выглядела она вполне устойчиво и, наверное, в чем-то красиво. Прямо под обрывом, внизу, у самой воды, торчали серые камни, судя по разбросанным вокруг щепкам, послужившие причиной гибели не одной местной лодки.

Однако сейчас озеро было спокойным. Волны почти не бились о берег, лишь иногда налетавшие вдруг легкие порывы ветра раскачивали ветки сосны да гнали по воде мелкую рябь.

– Нет, потрясное селфи будет! Говорю же, ага.

Девушка в узеньких рваных джинсах и кедах, в наброшенной поверх короткой маечки куртке, подбежала к сосне, встала на корнях на самом краю обрыва, вытащила из кармана айфон…

– Нет, правда, круто!

Невероятно красивая, юная, стройненькая, словно молодая березка, девушка, казалось, сошла прямо со страниц какого-нибудь глянцевого журнала. Несомненно, красавица привлекала внимание еще и нежными чертами лица, светлой, тонкой кожей и невероятно ясным взглядом больших серовато-голубых глаз.

Сделав пару снимков, она помахала рукой тем, что стояли невдалеке от обрыва. Трое парней и девушка – такая же красивая, тоненькая, голубоглазая, только волосы посветлей. Но все та же аристократическая изысканность, все та же светлая кожа, чуть тронутая первым летним загаром. Эта выглядела чуть помладше, но похожа на первую – очень! Скорее, это были родные сестры, да.

– Ну что ж, сестричка? Иди же сюда. А вы нас сфоткайте, парни.

– Ага.

Ожидая сестру, красавица чуть подвинулась, освобождая место… и в этот момент под ногами ее, прямо из-под корней, показалась отвратительная скользкая лента! Раздвоенный язык, холодные немигающие глаза, черная блестящая кожа…

Змея! Ядовитая склизкая гадина.

– Лаума-а!

Заметив опасность, девчонка испуганно дернулась. Серо-голубые глаза ее округлились, кеды соскользнули с корней…

– Ай!

Ухватиться покрепче за ветку… вот так… так… Хорошо! Было бы… Только ветка, увы, оказалась непрочной. Послышался противный треск, и юная красавица, не удержавшись, полетела вниз, прямо на камни.

– Лаума-а-а!

Не обращая внимания на змею, младшая сестренка упавшей подбежала к самому краю обрыва, глянула… и, всхлипнув, растерянно обернулась:

– Она… там… лежит… Надо бежать! Помочь!

– Да, да, бежим, Лайма.

Быстро оббежав обрыв, парни с девчонкой выбрались к озеру, к серым камням… Лаума лежала, раскинув руки, не шевелясь. В мертвых, широко раскрытых глазах ее отражалось высокое июньское небо. Все вокруг было заляпано кровью.

– Лаума-а, сестричка… – Лайма бросилась погибшей на грудь и, тут же отпрянув, в отчаянье закричала: – Не-е-ет!

* * *

«…в это же время король литовский Миндовг был убит одним знатным литовцем, хотевшим завладеть королевством. Но сын короля, находившийся у русских и услышавший об убийстве отца, возвратился в Литву, чтобы отомстить за убийство отца. Всех христиан, которых он нашел пленными в своем государстве, он милостиво отправил назад в Ригу, к магистру. Но затем он дался в обман литовцам, составил с ними заговор и послал в том же году войско в Вик и Пернов и опустошил эти области в Сретение Господне. А неделю спустя…»

– Игорь! Да очнись же. Оторвись, наконец, от своих хроник.

Сидевший на лавочке молодой человек в светло-сером костюме и дорогих модных туфлях оторвал взгляд от ридера и улыбнулся:

– Рад тебя видеть, Олик!

– И я рада, что ты рад. Как ваши аспирантские труды? Вижу, и тут не дают покоя.

Стройная девушка лет двадцати в синих коротких шортиках и накинутой поверх надетой футболки кофте уселась на скамеечку рядом. Молодые люди поцеловались, и поцелуй вышел куда более долгим и жарким, нежели требовали бы приличия, из чего любой внимательный человек, несомненно, сделал бы вывод о том, что эта парочка – больше, чем просто друзья.

Так оно и было, молодой аспирант Игорь Викторович Ранчис и студентка-первокурсница Ольга познакомились еще полгода назад на дискотеке в студенческом городке и сразу же… нет, не переспали. Просто сразу же понравились друг другу, а переспали уже позже, месяца через три, что для торопливой питерской молодежи в общем-то нехарактерно. Тем не менее именно так все и произошло – чувства молодых развивались по нынешним понятиям медленно, зато по-старинному основательно и надежно. Несмотря на весь свой внешний лоск, Игорь Викторович вовсе не был вертопрахом, наоборот, считался человеком вдумчивым и серьезным. Аспирант на кафедре всеобщей истории РГПУ – куда уж серьезней! С виду, конечно, такого не скажешь – вполне себе обычный молодой человек двадцати трех лет от роду. Высокий блондин с серо-стальным взглядом. Модная аккуратная стрижка, холеные усики, небольшая «шкиперская» бородка, тоже холеная, на левой щеке – небольшая родинка. Игорь был из тех молодых людей, этаких «красавчиков», что обычно очень нравятся женщинам. Что и говорить, девчонки ему прямо на шею вешались: красивый, стройный, к тому же – из очень небедной семьи, что тоже немаловажно. Правда, вот – умный. Слишком умный – и это девчонок пугало! Ну, зачем же разговаривать с ними о «Теории полей», о Питириме Сорокине или о книге Лебона «Психология толпы»? Ладно еще – со студентками-гуманитариями, но с со всеми прочими – увольте! Наверное, во многом именно поэтому Игорь и не был до сих пор женат, кто знает?

Однако, похоже, все шло к свадьбе. Новая пассия Игоря, Ольга – Оленька или Олик, как он ее называл, – характер имела серьезный, к тому же была чудо как хороша. Тонкая аристократически хрупкая фигура, столь же аристократически-светлая кожа, лишь слегка подрумяненная холодным петербуржским солнышком. Чистое, слегка вытянутое, личико с тонкими нежными чертами обрамляли светло-русые локоны, с неописуемым волшебством гармонирующие с ослепительно синим взором и легким румянцем на щеках девушки. Длинные волосы тепловато-мягкого оттенка добавляли к образу Ольги некую изысканную таинственность, женственность и нежность.

Происхождения, к слову сказать, Олик была самого что ни на есть простого: всю жизнь прожила с мамой в однокомнатной квартирке в Ивангороде. Мама работала в турфирме, заодно приторговывая продуктами из расположенной здесь же, за речкой, эстонской Нарвы. Не бог весть что, но на жизнь денег, в общем, хватало. В том числе – и на учебу Ольги.

– А я «Социологию» на пятерку сдала, вот! – закинув ногу на ногу, Ольга показала Игорю язык и весело засмеялась.

– Что, прямо так на экзамен и пришла? В шортиках? – улыбнулся молодой человек.

– Да нет же! Экзамен-то еще с утра был.

– Что же сразу не позвонила, не похвасталась?

– Я звонила, – девчонка сверкнула глазами и тут же нахмурилась. – Несколько раз звонила, чес-слово. А вот ты – отключен был.

– Так у нас заседание кафедры было… Ой! Забыл ведь включить – вот безголовый.

Игорь быстро вытащил смартфон и, включив звук, глянул на экран:

– И впрямь звонила.

– Когда я тебя обманывала? – шутливо обиделась Ольга. – Не доверяешь, да?

– Почему же? Доверяю.

– Не доверяешь, не доверяешь, не доверяешь!

– Да нет же, нет!

– Чес-слово?

– Чес-слово! Честное пионерское, как говорили в древние времена.

Девушка снова расхохоталась:

– Ой, пионер нашелся. Ну… и где мы мою пятерку отпразднуем? Я, между прочим, самому Венгерову сдавала. Никто к нему не шел, потому и быстро.

– Чего? – молодой человек искренне изумился, подняв кверху брови. – Это что же, Аристарх Никодимыч тебе пятерку поставил?

– Поставил, поставил!

– Ну, дела-а-а!

– И еще сказал, что я – подающая надежды! Да-да. Именно так и сказал.

Они сидели в скверике перед главным корпусом РГПУ, как раз напротив памятника Ушинскому, в окружении цветов и акаций. Место было людное, поэтому с поцелуями осторожничали, к тому же сам Ушинский (памятник) вроде как косился в их сторону, посматривал явно этак неодобрительно.

– Знаешь, где отпразднуем? – Игорь погладил девушку по коленке. – Ко мне поедем. Теть Лена с утра еще подалась по делам в Москву, сказала, что дня на три. Сестренки на Карельском перешейке. Отдыхают. То ли в Светогорске, то ли в Оленегорске – где-то там.

– Там Финляндия уже совсем рядом.

– Угу. У Лаумы однокурсники оттуда. Они и пригласили.

– Поня-атно. – Ольга томно погладила губы языком. Вообще-то она от подобных жестов воздерживалась… вот разве что для Игоря.

– Значит, ты у нас нынче – совсем одинокий мужчина?

– Савсэм, савсэм! На ужин приготовлю что-нибудь вкусненькое. А вино я уже купил. Красное сухое бордо, как ты любишь.

– Так что же мы здесь сидим? – встрепенулась девушка. – Едем!

Машина – ослепительно белый «Ситроен-ДС5» – была припаркована рядом, в соседнем университетском дворике. Недавний подарок «тети Лены», по-простому говоря – мачехи. Мать Игоря умерла при родах, не дожив до своего восемнадцатилетия три дня. Отец сильно горевал, но через год женился. Сначала на одной женщине, с которой не ужился долго, потом – на другой. На ослепительной красавице брюнетке Елене, Елене Васильевне, женщине с деньгами и связями. После трагической гибели отца – утонул на рыбалке – «тетя Лена», как называл мачеху Игорь, имея на руках двух несовершеннолетних дочерей и пасынка-студента, умудрилась выйти замуж за человека небедного. Потом развелась и открыла свой «Модный дом», делами которого по мере сил нынче занимался и сам Игорь, и его младшие сестры. Такая вот семейная история. Ничего особенного… только слишком уж много смертей.

Вывернули на Гороховую, свернули. В пробке у Загородного простояли не зря – целовались. Не в полную силу, конечно – за дорогой следить надо, – но…

Но когда поднялись в квартиру, ждать уже не было никаких сил! Без слов поцеловав Ольгу в губы, Игорь снял с нее кофточку, а затем и футболку, покрыл жаркими поцелуями, поласкал плечики, нежную шейку, пупок… Потом расстегнул бюстгальтер, накрыл ртом нежно-розовый трепетный сосочек, поласкал языком, погладил, осторожно зажал между пальцами… а затем расстегнул на возлюбленной шортики, протиснул ладонь к лону, чувствуя настоящий пожар!

Ольга прикрыла глаза и, тихонько застонав, закусила губу… Игорь быстро сбросил с себя всю одежду, подхватил полуголую девушку на руки, возложил на тахту. Стащил, наконец, шорты, а за ними – и кружевные красные трусики, припав языком к нежному естеству…

Оленька застонала еще громче, выгнулась, словно пантера перед прыжком… Игорь накрыл ее тело своим, нежно целуя в губы…

Наверное, соседи слышали громкие стоны… Плевать! Пусть так… пусть будет так хорошо… так славно… так…

– Телефон, – отдышавшись, Ольга раскинулась на тахте, вытянув ноги. – Давно звонит, кстати.

– Блин, нашли время… Впрочем…

Игорь, как был, голый, соскочил с ложа, подобрал валявшийся на полу пиджак, глянул на смартфон:

– Лайма… Ну, как там у вас, сестренка? Что?! Что?! Нет… не может быть… как же так… Слушай, ты держись там, а я сейчас… сейчас буду, да… скоро…

– Что-то случилось? – Оленька приподнялась на постели, с тревогой взглянув на посеревшее лицо возлюбленного. – Что-то плохое, Игорь?

– Лаума погибла, – тихо пробормотал молодой человек. – Упала с какой-то скалы.

* * *

Девчонок так назвал отец, Виктор, а точнее – Викторас – Ранчис. Давно обрусевший и родившийся в «коренной петербуржской семье», он никогда не забывал свои литовские корни, хотя иногда признавался, что многое хотел бы забыть. Как бы то ни было, а дочерей он назвал по-литовски. Старшую – Лаума, что значило «небесная колдунья», младшую – Лайма – богиня удачи и судьбы.

На кладбище было малолюдно. Тетя Лена не хотела видеть никого, кроме самых близких. Правда, пришли студенты – подружки и друзья Лаумы. Все плакали и искренне жалели погибшую. Едва зарыли могилу, пошел дождь, совсем не по-летнему холодный, промозглый и нудный. В северной столице так бывает часто. Бывает и снег в июне пойдет – по-всякому, смотря какое лето. Дождь нынче был в тему. Словно вся природа скорбела, плакала.

Поминки устроили в ресторане на Московском, опять же – для близких, но позвали и студентов. Пусть. Игорь с Ольгой подвезли троих, по пути разговаривали. Точнее, говорил один Игорь – расспрашивал о гибели сестры.

– Понимаете, там змея показалась, вот Лаума и… – сопел юный парнишка в свитере и кедах.

– А потом выяснилось, что и не змея это была вовсе, а уж! – подал голос второй студент – белобрысый увалень в синей кургузой курточке и дорогих джинсах. – Да-да, уж, не только я видел. Длинный такой, толстый… но две желтые точки на голове имелись. Я заметил, хоть он и быстро уполз.

Уж…

Что-то в семье было связано с ужами, какое-то предание, Игорь его слышал в детстве, но точно вспомнить не мог. Но что-то такое было – точно. Он спросил тетю Лену, не на поминках, а позже, дня через три.

– Уж? – Елена Васильевна непонимающе моргнула. Черное траурное платье ей очень шло. Сама – брюнетка, плюс черная одежда и тоненькая ниточка серебра на шее. Этакая знатная испанская дама эпохи короля Филиппа Второго. – Уж… Нет, не помню… Хотя…

Неожиданно для себя Игорю вдруг стало неприятно. Слишком уж ухоженно и аристократично выглядела мачеха. Да – осунувшееся лицо, да – глаза заплаканы, но – тщательно наложенный макияж, опять же платье. Впрочем, Елена часто повторяла, что дама должна всегда оставаться дамой. Держать марку, как она выражалась. Вот и держала, не позволяя себе целиком сорваться в горе. Надо было жить… хотя бы ради Лаймы, ее-то нужно было еще поднимать на ноги, шестнадцать лет всего – школьница.

– Залтис! Да, залтис… Виктор как-то рассказывал. Залтис – по-литовски уж. Не простой уж – священный. Ну, знаешь, из древних языческих времен. Таким ужам, кажется, приносили жертвы.

– Жертвы? – молодой человек покусал губу. – Да, да, теперь и я вспомнил. Отец говорил как-то… когда был немного выпивши. Только не про жертвы… Этот залтис – уж – какое-то знамение, что ли… Не дай бог увидеть его во сне! Во сне… Лауме он вовсе не во сне привиделся.

– Бывают же совпадения, – Елена Васильевна качнула головой и, вытащив сигарету из брошенной на стол пачки, закурила.

Игорь поморщился – сам он недавно бросил, но… Но сейчас не выдержал, закурил, пусть даже и дамские. Настроение было такое… дерьмовое.

– А где Оля твоя? – неожиданно спросила мачеха.

– Домой поехала. Мать навестить… Что с тобой? Тебе нехорошо? Может, таблетку? «Скорую»?

Резко побледнев, женщина тяжело опустилась в кресло. Помотала головой:

– Нет, нет, не надо таблетки… Лучше коньяка плесни.

Игорь послушно подошел к бару. Вытащил бутылку коньяка, налил, глядя, как сползают по стенкам бокала тяжелые янтарные капли.

– Больше! Полную! Ну.

Полную так полную. Что уж тут скажешь – надо. Молодой человек налил и себе. Молча, не чокаясь, выпили.

– Ты знаешь, кто такой Миндовг? – чуть помолчав, женщина подняла глаза.

– Литовский кунигас, князь, – удивленно отозвался Игорь. – Первый король Литвы… и последний, насколько я помню.

– Все правильно, – Елена Васильевна вздохнула и потянулась к бутылке. – Так вот, Виктор рассказывал, что в их семье было такое предание. Будто бы этот Миндовг за что-то проклял вашего дальнего предка. Наложил проклятье – мол, что все красивые девушки в вашем роду не будут доживать и до восемнадцати лет. Умрут, погибнут. Но прежде – за их душами приползет священный уж – залтис.

– Чушь какая-то, – наливая коньяк, пробормотал аспирант. – Ну, ведь верно же – чушь. Мракобесие.

– Тем не менее в семье многие так вот умирали.

– Многие?

– Виктор об этом почти не рассказывал. Не любил.

Они выпили еще – помянули. Просидели почти до самого позднего вечера. Игорь уже собирался к себе, на Кондратьевский, как вдруг из комнаты младшей сестры послышался крик!

– Что? Что случилось? – молодой человек едва не столкнулся с мачехой…

Дверь в комнате Лаймы внезапно распахнулась, и девушка выбежала в коридор, растрепанная, с глазами, широко распахнутыми от ужаса.

– Змея! – прижимаясь к матери, с надрывом промолвила Лайма. – Мне снова приснилась змея. Она звала меня, звала…

– Змея? – обняв дочь, Елена Васильевна успокаивающе погладила ее по плечу и вздрогнула: – А может, это был уж?

– Может, и уж. Толстый, противный… С такими желтыми пятнышками.

* * *

Отец что-то такое знал, явно знал. Правда, в подробностях никому ничего не рассказывал, отделываясь лишь общими насмешливыми словами о «мрачном семейном предании», известном как «проклятье Миндовга». Эту злую тайну Викторас Ранчис унес с собой в могилу, и теперь сложно было о ней судить. Однако если предание было известно отцу, то, возможно, какие-то сведения о нем сохранились у его родственников в Литве? Отношения, правда, Виктор Ранчис ни с кем не поддерживал, однако известно было, что его двоюродная сестра, некая Милда Францевна Вилтене, проживала то ли в Вильнюсе, то ли в Каунасе. Наверняка следы ее можно было бы отыскать, хотя бы через справочное бюро. Еще был кто-то в Зарасае, то ли тетка, то ли дядюшка, но тут совсем все было темно, даже имена неизвестны. Отец говорил только, что дядюшка когда-то был мельником… или тетушка – мельничихой. Как-то так…

Игорь все-таки выбил командировку в Тракай и в Вильнюс. Поработать в библиотеке, в архивах знаменитого Тракайского замка. Что-то посмотреть, сравнить – подобрать материалы для будущей диссертации. Руководство пошло навстречу, молодой аспирант числился в ректорате на хорошем счету. Тем более, если бы не отпустили – уехал бы сам по себе, не так уж и далеко тут.

Подготовился молодой человек основательно. Насколько смог. Даже перечитал все старые письма отца, написанные еще матери. Увы, о литовских родственниках там упоминалось довольно скупо. Мол, будучи проездом в Вильнюсе, заглянул к тете Мильде. Та, овдовев, вроде бы как собиралась перебраться в Каунас, там, на окраине города у нее имелся дом. Еще отец писал, что по пути домой заглянул на мельницу близ Зарасая, милого маленького городка, со всех сторон окруженного непроходимыми лесными пущами, в которых, говорят, водились даже зубры!

– Даже зубры водились! Нет, ты слышала?

Повернув на трассу, Игорь прибавил скорость и искоса посмотрел на Ольгу. Возлюбленная все-таки упросила его взять ее с собой, напирая на то, что в Литве никогда не была и ей было бы очень интересно. Молодой человек подумал… и взял. А что? Вдвоем-то куда веселее, тем более пусть девчонка расслабится после похорон – Лауму она хорошо знала и переживала ее гибель всерьез.

– Говоришь, зубры… – покачав головой, Ольга принялась наматывать на палец локон – была у нее такая забавная привычка, когда понервничает или задумается о чем-нибудь.

Девчонке, кстати, тоже еще не было восемнадцати; первый курс любого вуза это, в принципе, детский сад. Почти одно и то же.

– Зубры – зубрами, а как бы не встретить никого пострашней, – Оленька зябко повела плечиками. – Какие-то меня предчувствия терзают. Грустные.

– Мне тоже невесело, – Игорь включил магнитолу, поискать какой-нибудь джаз. Майлза Дэвиса или Луи Армстронга – как раз бы под настроение.

Наш герой всегда считался человеком серьезным. Даже в подростковом возрасте его никогда не оставляло чувство старшего брата, этакой взрослости, обязательности, что ли. Он всегда выглядел взросло, и молодежные прикиды напрочь не переносил, особенно – музыку, всякий там рэп и прочее. Под влиянием мачехи с детства еще обожал джаз и даже классический рок, но рок сейчас был бы не в тему. Да и Олик… Что и сказать – подружка Игоря джаз не переносила, предпочитая музыку веселую, танцевальную. Это потому что молодая еще, даже можно сказать – юная. Одним словом – детский сад.

Они ехали через Псков, через эстонскую границу. Затем – кусочек Эстонии, Латвия – Даугавпилс, и вот уже пресловутый Зарасай – Литва. Заезжать в город Игорь не стал, в конце концов со времен поездки отца немало воды утекло. Вряд ли сохранились и мельница, и мельник с мельничихой. Померли давно все. Куда больше надежд молодой аспирант возлагал на две литовские столицы – Каунас и Вильнюс. Через литовские группы в соцсетях он уже примерно прояснил адреса.

– Интересно как – две столицы, – Олик, наконец, растянула губки в слабом подобии улыбки. – Как у нас – Москва и Петербург.

– Ну, не совсем так… – отличавшийся дотошностью Игорь все же счел уместным кое-что пояснить. – Вильнюс, Вильно – древняя столица, а Каунас – временная. В двадцатые годы была, до войны еще.

– Историю Прибалтики я как-то не очень, – честно призналась девчонка. – Другое дело – древний мир! Хочешь, расскажу тебе про Египет? Про Рамзеса Второго или Аменхотепа Четвертого?

– Который Эхнатон?

– Который Эхнатон.

Вспомнив полузабытую древнюю историю, молодой человек невольно улыбнулся и покачал головой:

– Как-нибудь в другой раз, милая. Ладно?

– Как скажешь. Вообще, я просто так предложила. Лишь бы тебя разговором занять.

Ольга хмыкнула и, потянувшись, неожиданно предложила:

– А не остановиться ли нам где-нибудь перекусить? Правду сказать – умираю с голоду, да!

– У, как. Ну, тогда сейчас поеди-им.

– Только цепеллины не заказывай, ладно? Лучше в хлебной тарелочке суп.

Они приехали в Вильнюс вечером. Оставив «Ситроен» на отельной парковке, поселились в гостинице на площади прямо напротив вокзала, совсем недалеко от Старого города и знаменитых ворот Зари – Аушрос. Так же и улица там называлась – Аушрос Варту, восхитительная старинная улочка, мощенная брусчаткой. А вокруг – храмы, храмы, храмы…

– Завтра все посмотрим, – распаковывая чемодан, заявил молодой человек. – А самое главное – дело сделаем. Отыщем хоть что-нибудь. Если повезет, конечно.

Они даже не занялись как следует сексом – настолько оба устали, путь-то неблизкий. Так, скорей, ритуально помиловались, потом сразу в душ – и спать. Правда, перед сном все же поговорили, и на это раз инициативу взяла Оленька. Она вообще была девушкой любопытной.

– Так в этом вашем старинном предании есть большая доля правды? Ты правда так считаешь, Игорек, а? Все эти средневековые короли, проклятья, ужи… Ну ведь – неужели правда?

– Может, и неправда, – тихо отозвался аспирант. – Но, ты знаешь, я очень боюсь за Лайму. Она ведь теперь у меня одна… ну, не считая тебя, естественно. И эти ее сны об ужах меня, признаться, очень сильно нервируют!

– Какие сны? – выйдя из ванной комнаты, девушка натянула футболку. – Ты мне ничего не рассказывал.

– Так вот, говорю, – повел плечом Игорь. – Ей недавно приснился уж. Все, как в предании. Предвестник смерти, ага.

– Уж приснился… ужас какой.

– Вот и я говорю, ужас.

Обняв прильнувшую к нему девушку, молодой человек погладил ее по спине и так же тихо продолжил:

– Я не верю во все это, ты знаешь. Не верил… Но если от этого чертова предания исходит хоть малейшая опасность для моей семьи, я должен во всем разобраться. Обязательно разобраться, и чем скорее, тем лучше.

Сквозь не задернутое шторами окно мерцали огни вокзала. Пахло сиренью, что росла тут же, рядом, в небольшом сквере. Прямо под окнами проносились по улице такси, что-то веселое кричала проходившая мимо молодежь, а где-то вдалеке вдруг всплыл звук полицейской сирены.

* * *

Первый адрес – улица Майроне – располагался прямо напротив костела Святой Анны и монастыря бернардинцев. Изысканный краснокирпичный костел, возведенный во времена поздней готики, привлек самое искреннее внимание Ольги. Девушка даже задержалась, фотографируя здание с разных сторон.

– Ну, пойдем уже, – не выдержал Игорь. – Долго ты.

Оленька махнуа рукой на пару автомобилей:

– Так вон те черти припарковались не вовремя. Весь вид испортили.

– Потом доснимаешь, ладно?

Взяв девчонку за руку, Игорь перевел ее через улицу к нужному дому. Трехэтажный, вытянутый в длину, с облупившейся кое-где штукатуркой, он чем-то напоминал старинную шкатулку с секретом. Ведущая в подъезд дверь оказалась запертой на кодовый замок, однако искателям сразу же повезло – не успели они подойти, как из дома вышла престарелая тетушка в сером летнем плаще и модной шляпке.

– Лабас ритас! Здравствуйте! – быстро поздоровался Игорь. – Можно вас спросить кой о чем?

Тетушка отнеслась к вопросам весьма благосклонно, видно, ей понравились вежливые и симпатичные молодые люди. Она даже вспомнила свою бывшую соседку:

– Милда Вилтене? Ну да, да, жила такая. Постойте-ка… дай бог памяти… году в восемьдесят пятом. Жила, но потом уехала. А после нее в той квартире старый Исаак Шмольдер жил, ювелир, а после – Ядвига Бруновна. Она и сейчас там живет, моя подружка.

– А Милда Францевна, не подскажете, куда уехала?

– Ой, не подскажу… Хотя… Кажется, в Каунас. Да-да, в Каунас. Она говорила, что у нее там дом.

Поблагодарив старушку за сведения, влюбленная парочка уселась в авто и подалась обратно в гостиницу. Правда, по пути Ольге все же удалось уговорить возлюбленного остановиться напротив ворот Зари.

– Мы только глянем на Старый город, ага? Ну, пожалуйста. Совсем чуть-чуть. Быстро.

– Хорошо, – сдался Игорь. – Только вот по этой улице – и назад. Нам еще в Каунас ехать.

Брусчатка под ногами, часовня со знаменитой иконой, храмы и многочисленные лавки, в том числе и магазин грампластинок в небольшом подвальчике. Оленька остановилась, глянула на витрину… И вдруг резко обернулась, словно увидела кого-то знакомого.

– Ты что? – Игорь удивленно моргнул. – Узнала кого?

– Да нет… так… показалось… Ну, что – едем?

– Конечно, едем. Давно пора.

* * *

Ночевать в Каунасе искатели вовсе не собирались, а потому не резервировали никаких гостиниц, и время на осмотр памятников старины не тратили. Сразу вбили в навигатор нужную улицу – и приехали прямиком туда. Улочка оказалась маленькой, кривой и горбатой. Сплошь застроенная старинными домиками, она спускалась к величаво текущему Неману, выходя на заросший желтоватыми кустами ольхи берег. Оттуда, если бы не кусты, открывался великолепнейший вид… Впрочем, невольным гостям города нынче было не до видов.

Дом Милды Вилтене они отыскали быстро, только вот беда, он оказался разрушенным. Давно провалилась крыша, почернели стропила, и черные провалы окон угрюмо смотрели на мир, словно бы вспоминая свою загубленную кем-то молодость. Другие – соседние – дома выглядели немногим лучше.

– Ну, в них хотя бы живут… в некоторых, – тихо протянул Игорь. – А ты думала, и здесь, как в Вильнюсе, выйдет?

– Ничего я такого не думала, чес-слово, – девушка мотнула головой, словно игривый жеребенок на водопое. Светло-русые локоны ее растеклись по плечам мягким золотом, в синих глазищах сверкали задорные желтые искорки.

– Сейчас по всем домикам пройдемся, ага. Ну, где живут… Ой…

Ольга вдруг сделалась серьезной и посмотрела вдаль, в конец улицы, где только что промелькнула какая-то автомашина.

– Опять что-то показалось? – усмехнулся молодой человек. – Ну, пошли уже. Давай хотя бы, для начала – в этот.

Калитку открыли не сразу, пришлось долго нажимать кнопку звонка. Вышедший из дому дядечка видом напоминал угрюмого сельского кулака, каким подобных персонажей изображали на довоенных советских плакатах. Круглое, заросшее густой рыжей щетиной лицо, нос приплюснутой картошкой, маленькие поросячьи глазки. Одет соответственно – широкие, заправленные в сапоги штаны и телогрейка-безрукавка. Только вместо зипуна или толстовки – застиранная футболка с рекламой какого-то пива. Для полноты картины не хватало только обреза!

Тип сразу принялся говорить по-литовски, по всей видимости – ругался, сетуя на то, что его, мол, оторвали от какого-то дела, да и вообще – шляются тут всякие, добрым людям отдыхать мешают.

Игорю все же удалось вставить слово, правда, «кулак» его не дослушал, а вот Ольге неожиданно улыбнулся, точнее сказать – осклабился. Мало того, даже соизволил ответить. С сильным таким прибалтийским акцентом, больше похожим, скорей, на эстонский, нежели на литовский.

– Не знаю ник-как-кой Вил-те-не… Во-он в том доме спроси-ите. Мошет, там знают.

Что ж, спасибо и на том. Показал-таки, черт гунявый. Показал и сразу ушел… хотя нет, только повернулся, а потом припал к ограде – все пялился на Ольгу, больно уж сексуально она выглядела в узеньких рваных джинсах и красной короткой маечке.

– Надо было мне одной зайти, – едва отошли, пошутила девушка. – Больше бы узнала.

– Ага… у этакой-то кулацкой морды?

Перед соседним домом, за невысоким забором, располагался густой палисадник. Кусты смородины, крыжовника и малины. Сливы, пара яблонь. Видно было, что за садом ухаживают. Кусты и деревья были подстрижены и подвязаны, скамеечка перед крыльцом аккуратно покрашена желтой краской. Да и дом ремонтировался – похоже, что перекрывали крышу.

На стук в дверь к незваным гостям вышел заспанный мальчишка в зеленых холщовых шортах. Белобрысый, уже успевший загореть, он смачно зевнул и, почесав расцарапанный живот, широко улыбнулся:

– Лабас ритас! Вы, верно, за молоком? Так я сейчас… Подождите… А можете и в дом зайти.

Парнишка тоже говорил с акцентом, только куда более дружелюбно, даже, можно сказать, весело.

– Милый какой паренек, – Ольга улыбнулась. – Ну, пошли, зайдем, что ли?

Не дожидаясь своего спутника, девушка шустро поднялась на крыльцо:

– Меня Ольга зовут.

– А я – Арунас.

– Нам молока не надо, Арунас. Мы спросить хотим, – Ольга перешла на английский – чтоб поспособствовать большему пониманию. Впрочем, английскую речь Арунас тоже знал плоховато, примерно как и русскую.

– Ну… спросите, – парнишка почесал за ухом и гостеприимно пригласил в дом. – Заходите же, да.

Юный хозяин даже угостил гостей кофе! Правда, растворимым, но вкусным. При этом все время говорил. Рассказывал про школу, про каких-то своих приятелей, про футбол, про родителей, которые сейчас на работе, но держат корову и козу. При этом щедро мешал русскую речь с литовской, причем явно в пользу последней. При всей своей словоохотливости о Милде Вилтене Арунас ничего не сообщил – такой не знал.

Не знать-то не знал, однако после наводящих Ольгиных вопросов все же вспомнил какую-то бабушку, которая умерла лет десять назад, и вот, после ее смерти, его родители и купили этот дом.

– Не у самой бабушки купили, она же умерла уже, – резонно пояснил мальчишка. – Брат ее приезжал или кто-то. Из Зарасая, с мельницы.

– С мельницы?

– Да-да… Кое-какие вещи забрал, а мебель нам оставил. Но мы другую купили. Та была старая.

Итак – мельница, Зарасай.

Уходя, Игорь хмыкнул:

– Вернулись к тому, с чего могли бы начать. Зарасай-то мы еще вчера проезжали.

– Ну, так и теперь – по пути, – повела плечиком Оленька. – Все равно ведь потом домой поедем.

– Да, домой…

– Постой-ка!

Девушка резко остановилась, едва только распахнула калитку.

– Видишь вон ту машину? Ну, вон же, торчит за углом, коричневая такая, старая.

– Машина как машина, – хмыкнул молодой человек. – Ты права – старая. «Ауди-восьмидесятка». Она же – «селедка», она же «бочка». Как только ни называли! Но хорошая была.

– Так вот – эта «бочка» за нами следит! – Ольга потеребила локоны и добавила: – Между прочим, с утра еще. С Вильнюса. Вот, смотри!

Вытащив телефон, девушка показала возлюбленному фотографию, как раз сегодняшним утром и сделанную. На фоне костела Святой Анны как раз и виднелась коричневая «ауди». Стояла в числе прочих авто.

Как и положено ученым, молодой аспирант воспринял полученную информацию весьма скептически.

– И что с того? Мало ли таких машин? Да полным полно, я тебя уверяю. Сама-то подумай! Ну, кому нужно за нами следить?

– А я вот сейчас подойду и узнаю! – покусав губу, решительно заявила Оленька. – Прямо так и спрошу.

– Не у кого уже, – Игорь спрятал улыбку: «ауди» вдруг завелась и отъехала, скрываясь за углом.

– Он просто нас заметил и уехал, – Ольга все-таки отличалась завидным упрямством. – Кстати, в Старом городе за нами тоже следили.

– Ну, там-то никаких машин не было!

– Зато водитель был! Противный такой, фу. Вот увидишь, эта машина еще и сейчас за нами поедет. В Зарасай! Спорим?

– Посмотрим.

Спорить Игорь не стал, никогда не имел такой глупой привычки. Просто усадил подружку в машину, запустил двигатель и, выехав со старой улочки на широкий проспект, резко прибавил скорость.

– В-вот она! – Оленька азартно хлопнула в ладоши. – Что я говорила?

Коричневая «восьмидесятка» и в самом деле на дороге была. Только она вовсе не преследовала белый «Ситроен» Игоря. Наоборот, проскочила навстречу.

– Ну и? Она за нами в Зарасай едет? Что-то не очень-то похоже, ага, – прибавляя скорость, молодой человек откровенно рассмеялся и причмокнул губами. – Эх, надо было все-таки с тобой поспорить. На десять отжиманий. Смогла бы?

– Да хоть на двадцать пять! – запальчиво откликнулась девушка. – Я, знаешь, какая выносливая?

* * *

Мельницу близ Зарасая путники нашли быстро. Указателей в городе было хоть отбавляй. Правда, Игоря это почему-то не радовало.

– Видать, туристское место, – сворачивая под указатель, разочарованно протянул молодой человек. – Вряд ли мы там что-то узнаем.

– А, может, и узнаем, – несмотря ни на что, Ольга редко падала духом, что очень нравилось ее потенциальному жениху. – Поедем да спросим. Чего зря гадать-то?

И правда – чего зря гадать?

Мельница стояла на небольшой речке, берега которой густо поросли ольхою и вербой. Игорь оказался прав – невдалеке, на повертке, притулился большой туристский автобус, судя по номерам – из Санкт-Петербурга.

– Смотри-ка, земляки, – покривил губы молодой человек. – Придется подождать с расспросами. Хозяева наверняка заняты.

– Подождем, – выйдя из машины, Оленька потянулась. – Как здесь хорошо, а! Во-он на ту лужайку пошли. Позагораем.

Позагорать, однако же, не пришлось. Показавшаеся с мельницы толпа – человек тридцать – гомоня, потянулась к автобусу.

– Ну, слава те, господи, – хмыкнул Игорь. – Хоть ждать не надо.

Внутри мельницы сильно пахло мукой. Поскрипывая, крутились какие-то жернова, подъемники, вообще было видно, что люди здесь заняты делом. Трое молодых парней таскали какие-то мешки, ссыпая зерно в лотки и не обращая никакого внимания на визитеров.

– Здравствуйте! – чихнув, громко поздоровалась Ольга. – А кто тут хозяин?

– Здравствуйте! – один из парней оторвался от работы и подошел к гостям. – Я – Петрас, хозяин.

– Игорь.

– Ольга.

– Озимые привезли помолоть?

Ага… озимые. На «Ситроене». Однако хозяин-то шутник.

Петрас совсем не походил на мельника. Молодой – наверное, ровесник Игоря – подтянутый, стильный. Ему б в офисе сидеть, а не здесь, на мельнице, с мешками… По-русски, кстати, молодой мельник говорил отлично.

– Милда Вилтене? Нет, не знаю. Но подождите… Здесь был старый хозяин, дед. Он умер уже, но вещи от него остались. Знаете, мы с женой хотим сделать музей старого быта, вот и не выбросили ничего. Если так хотите, так пойдемте в дом, посмотрите.

Игорь не признался бы в этом даже самому себе, но ощутил большое волнение, когда взял в руки старинную шкатулку давно умершей Милды Францевны Вилтене, дальней своей родственницы по отцу. Отчего-то он почувствовал вдруг, что шкатулка эта – именно то, что нужно, что они с Ольгой искали.

Старые фотографии, письма, тетрадь в синей коленкоровой обложке. К сожалению, и письма и тетрадь отсырели, так что далеко не везде можно было что-то прочесть. И все же кое-что можно было…

– Может, яичницу, чаю?

– А пожалуй!

– Я сейчас скажу жене.

Усевшись за стол, Игорь сунул Ольге письма, сам же принялся лихорадочно листать тетрадь.

– Ну, вот оно! – воскликнул он почти сразу. – Вот же…

– Читай!

– …предание действует, проклятье короля Миндовга исполняется в точности… Дальше по-литовски…

– И что? – Оленька тут же вскочила. – Петрас, вы бы не могли нам помочь?

– Тут пишется о кунигасе Миндаугасе, – глянув, перевел мельник. – Если хотите, то дословно вот так… «Велением Пикуолиса пошлют залтиса и криве-жреца. Чтобы показать, что пришло время умирать. Восемнадцать – предел, и больше нет жизни ни одной»… Дальше современное – опасайтесь секты… и по-русски – сами смотрите.

По-русски было мало. Только слова «опасайтесь секты и жрецов», а дальше все размыто и тронуто плесенью.

– Да уж, прояснили, – захлопнув тетрадь, разочарованно протянул Игорь. – Что ж, осталось только поесть яичницы, да… Эй, ты куда?

Вскочив на ноги, Ольга вдруг бросилась к окну. Глянула, оглянулась и, махнув Игорю рукой, побежала к выходу.

– Да что там такое? – молодой человек рванул вслед. – Опять «ауди» увидела?

– Типа да, – Оленька тяжело дышала, упругая грудь ее тяжело вздымалась под маечкой, так, что угадывались соски. – Опять тот хмырь. Следит! Вон-вон, меня увидел – отвернулся.

– Так давай подойдем?

– Убежит!

– А мы незаметно! Мельницу обойдем да подберемся.

Игорь и сам почувствовал азарт, ну не будет же Ольга говорить зря, причем так навязчиво. Хотя… всякое может быть. Может, опять показалось?

– Высокий такой парень, худой, в серой куртке, – на ходу твердо промолвила девушка. – Лицо неприятное, мосластое и вытянутое, как у лошади. Волосы длинные, темные. Да, он, кажется, лопоух. Но из-под волос не очень видно… Вот он! Стоит! А ну-ка…

Подозрительный парень, действительно – длинноволосый и в серой куртке – стоял на небольших мосточках и внимательно наблюдал за мельничным водяным колесом. Вернее, делал вид, что наблюдал, будто бы очень интересно ему было. Место выбрал плохое – в случае чего никуда не убежишь, не денешься, разве только прыгнуть в реку. Течение там бурное, холодное, да камни еще…

– Здравствуйте, – вступив на мостки, громко крикнула Ольга. – Вы зачем за нами следите?

Парень испуганно обернулся… Неприятное, какое-то лошадиное, лицо… да, уши, кажется, оттопыренные… как Ольга и говорила.

– Здравствуйте, – незнакомец вдруг улыбнулся. – Я не слежу… То есть – слежу. Я хотел бы кое-что вам предложить. Не за бесплатно, конечно.

– Так говорите! – тут же предложил аспирант. – Мы заплатим, не сомневайтесь. Если правда, дело того стоит.

– Стоит, – уверенно кивнув, мосластый сверкнул глазами. – Я знаю того, кто может снять заклятье Миндаугаса.

* * *

Парень – звали его Йомантас – согласился устроить встречу «со знающим лицом» за двести евро. Игорь согласился, но настоял, чтобы передать деньги уже после встречи, на что новый знакомец согласился довольно легко, хотя, судя по его манерам и виду, был все же человеком тяжелым.

– Тут вот какое дело, – объяснял Йомантас, сидя со всей компанией в придорожном кафе по дороге на Утену. – Тот человек, о котором я говорю, он криве – языческий жрец. Ну, вы же сами выходили в сети на группу «Новое литовское язычество». Я, кстати, там ваши вопросы и увидел, даже гостиницу присоветовал – помните?

– Да, да, – отпив кофе, припомнил Игорь. – Этот отель многие советовали.

– Я вас там и нашел, – мосластый самодовольно сложил руки на животе. – Хотел там еще поговорить, да уж больно быстро вы уехали. Еле догнал!

– Чего же сразу, в сети, сообщение не оставили? – пригладив волосы рукой, поинтересовалась Ольга. – Могли бы и в личку написать.

Собеседник виновато развел руками:

– Хотел, но… Как-то поздновато сообразил. Да еще и жреца отыскать нужно было.

Парень вдруг улыбнулся. Улыбка у него неожиданно оказалась очень обаятельной и приятной, какой-то солнечной, светлой, какие случаются иногда даже у самых некрасивых на первый взгляд людей.

– Так вот. Завтра – двадцать второе июня. В ночь на двадцать третье – большой праздник, Ионинеса или Росос. У вас называют – день Ивана Купалы. Будут жечь костры, водить хороводы. Там будет и криве – жрец. Тот, кто вам нужен. Раньше не приедет, нет, уж подождите до завтрашней ночи. Есть, где остановиться?

– А где будет праздник? – уточнил молодой человек.

– В священной дубраве недалеко от Утены, – охотно пояснил Йомантас. – На земле древнего Нальшанского княжества.

По совету нового знакомого гости остановились в придорожном мотеле, как раз на выезде из Утены, и это им еще повезло: в преддверье праздника все гостиницы в округе были заняты напрочь. Именно к Ионинесу был приурочен фольклорный фестиваль – выступление всяческих народных коллективов, хоров и даже музыкальных групп, играющих весьма популярный в Литве фолк-рок.

– О, чего только вы там ни увидите! – расписывал будущее празднество хозяин отеля, седоусый толстяк с черными цыганистыми глазами. – Все самое интересное – ближе к ночи. И девушки будут прыгать через костры… между прочим, голыми. И жертвоприношение увидите.

– Что, прямо так вот возьмут да и принесут кого-нибудь в жертву? – изумилась Ольга. – По-настоящему?

– Конечно, по-настоящему, а вы как думали? – сказав, хозяин тут же расхохотался. – Ну, нет, конечно. Просто соломенное чучело сожгут.

– Как у нас на Масленицу?

– У нас тоже Масленица есть! Ужгавенес называется, – охотно пояснил трактирщик. – Целая неделя радости и праздников! Между прочим – древний языческий праздник, знаменующий начало весны.

Игорь покачал головой и вскользь заметил, что, на его взгляд, язычество очень популярно в современной Литве.

– Конечно, популярно! – снова рассмеялся хозяин. – Можно сказать – бренд. Особенно здесь. В Утене, в Зарасае.

Утром влюбленных разбудил телефонный звонок. Как и договаривались, звонил Йомантас. Пожелал доброго утра, поздравил с праздником и, как бы между прочим, сообщил, что нужный гость криве обязательно будет. Как и обещал – к ночи.

– Встретимся в дубовой роще у жертвенника. Наш криве там будет за главного! Я позвоню, вы не теряйтесь.

– В роще так в роще, – положив смартфон на стол, Игорь отправился в ванную, откуда выгнал Ольгу, уже с полчаса отмокающую под душем после бурного утреннего секса.

– Иди-иди уже. И так чистая, аж скрипишь.

Для придания ускорения Игорь хлопнул девчонку по мокрой попке и, получив в ответ недовольный вопль, приступил к водным процедурам.

Праздник чувствовался еще издали. Большая поляна невдалеке от дубравы была целиком заставлена авто- и мототранспортом. Тут и там виднелись красочные плакаты и баннеры с поздравлениями. Вдоль дороги и на опушке растянулись лотки с сувенирами, местной медовухой и пивом. Рядом, на небольшой сцене, играл симпатичный фольклорный ансамбль. Лумзделис – пастушеская флейта, из черешни, осины или ивы, деревянные колокольчики с трещотками – скарбалай, пара свирелей и почему-то – гитара, наверное, для придания ритма.

Выпив по кружечке великолепного темного пива, влюбленные направились к большой сцене, располагавшейся невдалеке от бензоколонки. Там уже вовсю торговали какими-то пирогами, блинами и ржаными лепешками с соусом из сметаны и сала.

– Тут пару деньков побудешь – как корова станешь! – Оленька погладила себя по животику и засмеялась. – Сколько всякой вкусной еды. Объемся, растолстею… и ты меня бросишь.

– Ты растолстеешь? Ага…

Обняв девушку, Игорь поцеловал ее в губы, чувствуя все более нарастающее желание. Тем более Оленька-то была одета очень легко, даже можно сказать – почти не одета, всего лишь короткие шортики и топик. Так обычно любят ходить все юные и стройные девушки, причем не только в жару.

Взявшись за руки, влюбленные побеждали на луг, просторный, усыпанный сладким клевером, ромашками и васильками, напоенный пряным запахом трав. Сорвав с себя топик, Оленька мягко упала в траву. Игорь повалился следом, принялся целовать девушке грудь, запустил руки в шортики… И вот уже молодые тела слились в едином порыве, и только солнце с завистью смотрело на них, стыдливо прикрываясь облаками.

* * *

Йомантас позвонил вечером, когда на просторной поляне близ АЗС уже начинала грохотать какая-то местная рок-группа, так что Игорь отозвался далеко не сразу.

– Ну, вы где там застряли? – в голосе нового знакомца скользнуло явное облегчение. – Я уж думал, уехали.

– Да нет, не уехали, – молодой человек взял Оленьку за руку, и влюбленные зашагали подальше от сцены. – Тем более вы обещали…

– Да-да, криве уже здесь. Он согласен поговорить, но… сначала вы должны участвовать в обряде.

– В каком еще обряде?

– Там увидите.

Парень назначил встречу на бензоколонке, и молодые люди еще издали заметили его коричневую «ауди». Завидев гостей, Йомантас выбрался из кабины и радостно замахал рукою.

– Ну, как, понравилось все?

Ольга повела плечом:

– Да ничего так-то.

– Сейчас еще интереснее будет! – азартно сверкнув глазами, заверил мосластый. – Сейчас, к ночи-то, все и начнется. Ну, что – пошли?

– Пошли. А что за обряд-то?

– Там увидите.

Йомантас негромко засмеялся и направился к узенькой тропке, тянувшейся меж высоких трав и цветов к лесу, видневшемуся километрах в двух. Следуя за своим проводником, влюбленные невольно любовались раскинувшейся вокруг красотою. Густая изумрудно-зеленая, с синими вкраплениями васильков, трава перемежалась свежескошенной стерниной со стогами и копнами. Свежескошенное сено пахло так одуряюще, что Оленька даже замедлила шаг и, закрыв глаза, втянула носом воздух. Так, словно бы собиралась его пить… или даже есть ложками.

Лес оказался невероятно красивым и каким-то загадочным, древним. Тянулись к небу высокие сосны и ели, густой подлесок все еще был влажным после вчерашнего дождя, хотя сегодня весь день напролет жарило солнце. Золотились светлыми ветками липы, опушки густо поросли ольхой, орешником и малиной, могучие вековые дубы царапали кронами небо. Солнце еще только садилось, но здесь, в пуще, уже было темно, таинственно и прохладно.

Ольга поежилась:

– Надо было кофту взять.

– Ничего, – обернулся Йомантас. – Скоро согреетесь – обещаю.

Неприметная тропинка вилась меж деревьями, и было не очень понятно, как проводник умудрялся ее находить? Этот мосластый парень, как видно, хорошо знал здешнюю пущу – ни разу не останавливался, не всматривался, даже шага не замедлял, шел себе и шел, уверенной и твердой походкой. Как у себя дома. Так он ведь и был дома, если вдуматься.

Сколько они так шли, Игорь не мог бы сказать – на часы не смотрел. Может быть, минут двадцать, а, может, и час. Как бы то ни было, а вскоре впереди, за деревьями вдруг посветлело. Запрыгали по стволам и вершинам оранжевые отблески костров, послышались протяжные песни и музыка. Кто-то играл на свирели… или на местной флейте.

Музыка показалась Игорю довольно однообразной и довольно навязчивой. Даже можно сказать – тревожной. Впрочем, ее быстро перебил громкий девичий смех!

– Пришли, – обернулся Йомантас.

– Да мы догадались.

Прямо посреди большой поляны, куда проводник привел гостей, рос огромный дуб. С толстенным узловатым стволом в десять обхватов, с огромными корявыми ветками, это был дуб-патриарх, дуб-покровитель, защитник всего этого леса. Вокруг дуба жарко горели костры. Девушки в длинных белых платьях и с распущенными по плечам волосами водили хороводы и пели. Здесь же, рядом, располагались и музыканты – четверо довольно мрачных парней в черных длинных одеждах. Все они играли на каких-то странных деревянных трубах, издававших на редкость монотонные и унылые звуки, чем-то напоминающие волынку.

– Рагас, – заметив интерес гостей, пояснил Йомантас. – Когда-то использовалась как сигнальный инструмент. Также подходит и для совершения магических обрядов.

– Так мы в каком будем участвовать? И как бы поскорее встретиться с…

– Да расслабьтесь вы. Встретитесь! – невежливо перебив, отмахнулся мосластый. – Вон, пойдите пока… А я должен все подготовить.

– Что подготовить?

Йомантас не ответил – ушел. Исчез в зарослях орешника и ольхи, начинавшихся сразу за дубом.

– Там что-то есть, – присмотрелся Игорь. – Какое-то строение. Сарай, что ли…

– Ой, не нравится что-то мне этот Йомантас, – взяв возлюбленного за руку, негромко промолвила Ольга. – Странный он какой-то. Да и все здесь.

– Язычники, что ты хочешь? – успокаивающе погладив девушку по плечу, молодой человек расхохотался. – Ну, пойдем… Там, кажется, весело. Вон, народу-то!

На поляне и в самом деле становилось довольно людно. Прибывшие выглядели, в общем, обычно – джинсы, шорты, куртки, однако у каждого – и у каждой – был либо венок, либо какие-то фенечки, сплетенные из коры.

– Надо было и нам купить, – спохватилась Оленька. – Я же хотела.

– Чего же не взяла?

– Забыла. Ой, там, кажется, через костры прыгают!

Так и было. Прыгали. Взявшись за руки, через всю поляну разбегались молодые пары и, подпрыгнув, пролетали, озаренные дрожащим желтым пламенем.

– Давай и мы!

Игорь не стал возражать. Взявшись за руки, влюбленные пристроились за двумя парочками…

Вот побежали одни… Прыгнули! За ним – другие…

Молодые люди переглянулись, улыбнулись…

И бросились к костру, ускоряя бег… Разом, одновременно, прыгнули, чувствуя жар костра…

Их встретили аплодисментами, кто-то протянул Ольге венок…

– Теперь нужно в реку, – улыбаясь, сообщила какая-то девушка. – Обязательно в реку. Идем!

Милый акцент, милое личико. Рваные на коленках джинсики, майка с эмблемой какого-то клуба, распущенные волосы, венок из васильков.

– Меня зовут Гинтаре.

– Оля. А это – Игорь, мой…

Гинтаре засмеялась, сверкнула большими чудными глазами, карими, с желтыми звездочками костров, и снова позвала:

– Идемте.

Видно, у нее нынче не было пары, а втроем все же веселей.

Широкая тропа, начинавшаяся почти сразу от дуба, ныряя в чащу, полого спускалась вниз, к неширокой речке с обрывистыми берегами, поросшими камышами и рогозом. Все шли туда, вся молодежь, парни и девушки, парочками и просто компаниями. Кто-то что-то рассказывал, кругом звучал веселый смех, где-то позади вдруг запели песню, а впереди послышался плеск воды и довольный девичий визг!

– А давайте с разбега! – предложила Гинтаре. – Вода-то холодная, да.

Ничуть не стесняясь, девушка проворно стянула с себя джинсы, сняла футболку, бюстгальтер и трусики. Обернулась, ожгла озорным взглядом:

– Ну? Чего ждете-то?

Здесь никто никого не стеснялся. Все так и прыгали в реку – голыми. Поднимали тучи брызг, выбирались на берег, смелись, пили вино.

Переглянувшись, влюбленные тоже сбросили с себя всю одежду и, взявшись за руки, побежали к реке следом за новой знакомой. Так, с обрыва, и прыгнули…

– Ай!

С непривычки-то показалось, что «Ай!», но на самом деле вода-то оказалась вовсе не такой уж холодной. Игорь даже немного поплавал, правда – узковато было, мелко, а самое главное – людно! Словно в каком-нибудь популярном аквапарке в выходной день.

– Здорово, правда? – нагая литовская фея – Гинтаре – откуда-то принесла початую бутылку вина. – Будете? Стаканов, правда, нет…

– Ничего, мы так, из горлышка.

Сверху сверкали звезды, и золотистая луна отражалась в реке, освещая нагие тела. Таинственный лес уже больше не казался угрюмым, Игорь и Ольга в обнимку сидели на траве, рядом примостилась Гинтаре…

– Скоро рассвет, – сделав последний глоток, с сожалением промолвила кареглазая литовская фея. – Кончится всё. Жаль!

– И нам жаль, – улыбнулась Ольга. – Здорово здесь. Круто.

Где-то на поляне громко затрубил рог. Все тут же принялись собираться – вытирались, натягивали на себя одежду, наскоро допивали вино.

– Пора, – Гинтаре поднялась на ноги и улыбнулась.

– Рада знакомству.

– И мы.

Поляна заметно редела, уже погасли костры, остался лишь один, у орешника. Народ не спеша расходился, музыканты тоже ушли, прихватив с собой свои странные инструменты. Гинтаре тоже куда-то делась, исчезла, растворилась в толпе… Игорь покрутил головой… и наткнулся на Йомантаса.

– Идите за мной, – негромко промолвил парень и, не дожидаясь ответа, зашагал к орешнику.

Там и впрямь располагалось какое-то загадочное строение, вернее сказать – полукругом вкопанные в землю колья, этакий частокол, скрывающий что-то от слишком любопытных взглядов.

Внезапно поднялся ветер, лес зашумел, и Ольга зябко поежилась, крепче сжав ладонь возлюбленного.

Следом за Йомантасом влюбленные прошли через ворота, оказавшись в полукруге из кольев. Посредине ровно горел костер, вокруг которого виднелись какие-то резные столбы…

– Идолы, – шепнул Игорь. – Местные языческие боги.

Внутри было человек двадцать. Девушки в белых одеждах, молодые люди в накидках цвета весенней листвы и еще какой-то старик. Еще довольно крепкий, с морщинистым темным лицом и горящим взором, он и в самом деле походил на языческого жреца, как их представлял себе молодой аспирант. Темно-зеленая накидка, мощные узловатые руки, седая грива волос, перевязанная на лбу узким кожаным ремешком. Наверное, это и был тот самый криве.

– Угощайтесь, – подведя влюбленных к костру, Йомантас зачерпнул половником какое-то варево из стоявшего на земле котла.

– Пейте-пейте, – неожиданно улыбнулся старик. – Это древний напиток из меда и трав.

Напиток оказался приятным на вкус и, похоже, хмельным, и весьма! Сделав несколько глотков, Игорь почувствовал, как перед глазами все резко поплыло. Он хотел что-то сказать, но не поворачивался язык, хотел уйти – но ноги не слушались. То же самое происходило и с Ольгой. Девушка пошатнулась и наверняка упала бы, кабы ее тотчас же не подхватили на руки парни в травянисто-зеленых плащах. Подхватили и принялись раздевать! Сняли и футболку, и шортики, всё…

То же самое проделали и с Игорем. Только уже не парни, а девушки, нагие феи литовских лесов. Зачем они разделись? Ах, наверное, это уже начинался обещанный Йомантасом обряд…

Молодой человек не мог сопротивляться, но пытался хоть что-то соображать, что было довольно трудно. Перед глазами все дрожало и плыло, мысли путались и никак не могли собраться в кучу. Он чувствовал, как феи подняли его, понесли… прикрутили веревками к вкопанному в землю столбу. Напротив, среди идолов, торчал еще один столб – к нему привязали Ольгу.

Парни мерно захлопали в ладоши, девушки затянули какую-то песню и принялись водить хоровод вокруг идолов и… жертв.

– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся – лес. Дьявас, отец богов, эта песня – тебе.

Девушки пели по-литовски, но Игорь понимал все, о чем они поют, и почему-то не удивлялся.

– И тебя, Пикуолис, мы не забудем! О, повелитель подземных пущ! И, Земина, мать земля, прими нынче жертву. И Лайма, богиня судьбы, и ты, Велиона, хранительница мертвых душ. Скоро и у тебя будет праздник!

Это уже была не песня. Это говорил речитативом жрец, крепкий длиннорукий старик с огненным взором. Рядом с ним подвизался мосластый Йомантас, что-то подвывал и время от времени тряс деревянными колокольчиками.

Действие постепенно ускорялось. Задавая ритм, парни били в ладоши все чаще и чаще, нагие девушки уже не водили хоровод, а словно змеи извивались в каком-то бесовском танце и все время приговаривали, кричали:

– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся, лес! Блоу, вейяс! Спрогимо толи, медзиу! Дьяукитес, медьена!

– Дуй, ветер!

На крепкой шее жреца болталось ожерелье из сушеных змеиных голов… точнее – из голов ужей!

Все быстрее кружились девушки – вайдилутес, жрицы-девственницы, поддерживающие священный огонь. Их гибкие молодые тела извивались, сверкали глаза. Криве же входил в какой-то неистовый транс, седые космы его растрепались, на губах его вдруг показалась пена…

– Шумите, деревья!

Девушки вдруг упали на колени. Все разом, каждая – напротив какого-то идола. Упали, изогнулись и вдруг задергались, застонали, явно испытывая оргазм.

Тем временем в руках жреца-криве сверкнул изогнутый нож! Или то был серп, не важно…

Девушки-жрицы стонали все громче и громче! Били в ладоши молодые жрецы.

– Радуйся, лес! Радуйся. Пикуолис, властелин подземных чертогов и падших душ! Прими… Прими! Прими!

Выкрикнув и плюнув желтоватой пеной, криве подскочил к Оленьке и несколько раз вонзил нож ей в живот. Брызнула кровь, девушка закричала, задергалась. Глаза ее распахнулись от жуткой боли! Высыпались наземь кровавые кишки…

– Радуйся, лес!

– Пикуолис, прими!

Страшно кричала Ольга, и юные девственницы-вайдилутес вторили ей сумрачным эхом.

– Не-е-е-еет! – дернувшись, в исступлении закричал Игорь. – Не-е-ет!

Омыв жертвенной кровью лицо, криве вновь подскочил к окровавленной жертве и, засунув в рану узловатую ладонь, ловко вырвал печень!

Несчастная девушка последний раз дернулась в судороге, изогнулась… и застыла, устремив прямо на Игоря мертвые, распахнутые от нестерпимой боли очи.

Глава 2

Нальшанские земли (Литва)

Верный конь нес князя к оврагу. Там, впереди, за перелеском, укрылись враги. Устроили засаду… что ж, поглядим! Поглядим, чью сторону примут великие боги. Нет, недаром еще вчера принесли Перкунасу хорошую жертву. Белого жеребца и трех молодых красивых рабынь, родом из смоленских земель. Смолянки – все красивые, князь знал…

С утра еще где-то над дальним лесом появилась угрожающая грозовая синь, сейчас же темные тучи затянули все небо. Прямо над головой всадника вдруг грянул гром. Сверкнувшая молния ударила в росший неподалеку, на пути, дуб. Конь испуганно шарахнулся, прижав уши, взвился на дыбы… Всадник едва удержался в седле, выругался. Снова загрохотало, сверкнуло. Ударило…

На этот раз – прямо в коня и в князя… О, великий Перкунас? Ты что же, ошибся? Зачем ты помогаешь врагам? Это не они, это мы принесли тебе жертвы… Что же ты, Перкунас? Что же ты…

Игорь пришел в себя от жгучей холодной сырости. Он лежал в глубоком овраге, даже не лежал, уместнее было бы сказать – валялся, словно какой-нибудь алкоголик или никому не нужный бомж. Вокруг грохотала гроза, сверкали молнии, неудержимым водопадом лил дождь, самый настоящий ливень. Где-то наверху, на краю оврага, слышалось тревожное лошадиное ржание.

Откуда здесь лошади? Откуда этот овраг? И… где Ольга?! Ольга! Молодой человек вздрогнул, вспомнив окровавленный нож жреца и предсмертный крик девушки. Неужели… Неужели это все правда? По-настоящему? Нет, не может быть. Бред какой-то. Ну да, полный бред.

Юноша поднял руку – вытереть лоб… Что-то холодное прикоснулось к коже. Что у него такое на руке-то? Перчатка! Да не простая, а искусно сплетенная из проволоки! Кольчужная! Такая же кольчуга покрывала и все тело Игоря, доходя до середины бедер! А еще был ярко-зеленый плащ с золотой оторочкой, какие-то странные сапоги со шпорами, а на поясе… кинжал в красных ножнах и меч! Самый настоящий меч, длиной чуть больше метра, тяжелый, с красивой резной рукоятью, мерцающей тусклым серебром.

Черт побери! Это что еще, скажите, пожалуйста, за дела такие? Сон? Тогда уж скорее кошмар.

Дождь между тем утих, посветлело небо. Ветер быстро разносил тучи, и гром уже гремел где-то далеко за лесом. Лес… Игорь выбрался из оврага и ахнул. Вот это лес! Густой, темный, непроходимый – целая пуща! Это куда же его занесло? Нет, тот лес, под Утеной, тоже не казался парком, но здесь… Здесь все выглядело намного круче, солиднее! Дубы так дубы, могучие, не обхватишь и вчетвером. Сосны так сосны, высоченные, царапающие кронами небо. А еще – угрюмые темно-зеленые ели, целый ряд красновато-серых осин, малочисленные вкрапления рябин и берез, светло-золотистые липы. Тоже высоченные, не хуже сосен или дубов.

В небе уже проглянуло солнышко, но здесь, в пуще, все еще царил сумрак, лишь густой подлесок, высыхая, исходил паром. Заросли малины и ежевики, можжевельник, смородиновые кусты, орешник – все это покрывало склоны оврага, не давало идти, цеплялось за одежду…

Снова раздалось ржание. Раздирая заросли широкой грудью, гнедой жеребец подскочил к Игорю, ткнулся носом в щеку. Неожиданно для себя молодой человек погладил коня по гриве и прошептал:

– Гимбутас… Гимба…

Похоже, так звали жеребца. Но он-то, Игорь Ранчис, откуда это мог знать? Черт побери, да что это такое творится-то?

Конь был явно не простой, оседланный, с зеленой попоной, шитой золотистыми нитками, с узорчатым и очень красивым седлом, к луке которого был привязан футляр с луком и стрелами. Еще была палица, точнее – шестопер. Тоже болталась у седла. Увесистая такая штука, чем-то похожая на фашистскую гранату.

Повинуясь какому-то неведомому порыву, молодой человек вдруг вскочил в седло! Именно вскочил, запрыгнул, а не забрался. Ловко так, быстро, умело – словно всю свою жизнь только тем и занимался, что скакал на боевых жеребцах. Конь принял это как должное и, довольно всхрапнув, тряхнул гривой. Словно бы говорил: ну, куда поскачем, хозяин? Так ведь и говорил! Вернее, спрашивал, кося блестящим зеленовато-карим глазом.

– Гимба, – сняв перчатку, Игорь потрепал жеребца по холке… или – кто-то сделал это за Игоря? Молодой аспирант вообще-то никогда с лошадьми не…

Где-то невдалеке вдруг затрубил рог! Послышались голоса, крики, лошадиное ржание.

Игорь хотел было откликнуться, но… А вдруг это враги? Те, что устроили засаду… Скачут сейчас, ищут…

– Кунигас!

– Даумантас! Ты где?

Голоса показались знакомыми. Ну да – знакомыми, очень даже. Это же все… Улыбнувшись, юноша тронул поводья и прямо через кусты погнал коня на крики.

Там, за деревьями, он и увидел своих. Крепких парней в сверкающих кольчугах и шлемах. Альгирдас, Бутигейдис, Любартас… А вон тот, постарше, вислоусый, в немецком панцире – верный Сирвидас, воевода. Он еще отцу служил… До тех пор, пока того не убили коварные утенцы, восставшие против своего законного господина. Поддались на россказни Наримонта, холопы! Ничего… ничего… Будет вам еще, будет!

– Кунигас! – подъехав ближе, воевода спешился и, сняв шлем, подошел к Игорю… вернее, к тому, кого он называл Даумантасом, кунигасом и князем. – Твой шлем… Я пошлю слуг поискать.

Сирвидас тут же обернулся, повелительно взмахнув рукой:

– Эй, вы там!

Трое шустрых подростков, поклонившись, бросились в заросли. Те самые, откуда только что выбрался Игорь. Парни нашли шлем очень быстро, молодой человек не успел переброситься с воеводой и парой слов.

– Вот твой шлем, княже!

– Молодец, Гинтарс, – скупо улыбнулся Даумантас.

Парнишка от похвалы покраснел, засмущался. Обычный подросток лет четырнадцати. Худой, лохматый, с узким лицом и горящим взором. Кто-то похлопал парня по плечу, кто-то засмеялся…

– Думаю, эта гроза нам на руку, князь, – негромко вымолвил воевода. – Никто нас не ждет.

– Я чувствовал засаду, – Даумантас упрямо закусил губу и мотнул головою. – Вон там, за оврагом.

– Мне тоже показалось, – спокойно кивнул Сирвидас. – Мы проверили.

– И что?

– Кабаны, князь! Целое кабанье семейство.

Все засмеялись, улыбнулся и Даумантас:

– Кабаны так кабаны. Тем лучше! Ну, что, в путь, други? Враги нас не ждут. Тем лучше!

– И все же я бы выслал разведку. Пару воинов, – воевода потеребил свои длинные седые усы.

– Не воинов, – резко возразил князь. – Мальчишек, слуг. Пусть возьмут ножи и стрелы на белку. Если что – мол, на охоту собрались.

– В чужой-то земле? – Сирвидас посмеялся, но тут же кивнул, одобрительно сверкнув взором. – Это ты неплохо придумал, кунигас. Если вдруг попадутся – выпорют да отпустят. В крайнем случае продадут в рабство. Ну уж оттуда мы их, всяко, выручим.

Даумантас жестом подозвал слуг:

– Слышали приказ, парни? Гинтарс – старший!

Парнишка просиял лицом и пообещал звонким, еще совсем детским голосом:

– Я не подведу тебя, князь! Не сомневайся.

Мальчишки исчезли в лесу. Растворились, незаметно, неслышно – словно индейцы. Игорь… Даумантас качнул головой:

– В путь. Нам нужно быть у цели к вечеру.

– Будем, князь! – засмеялся белокурый светлоглазый юноша с открытым добрым лицом, едва тронутым первой бритвой. Альгирдас. Товарищ детских игр. Друг. Да тут все – друзья. Дружина!

Пробравшись через заросли, всадники выбрались на какую-то совсем неприметную тропку, по которой и погнали коней. Вокруг царил полусумрак, рвались к небу сосны и ели, корявые рябины и липы тянули к воинам свои лапы, словно бы хотели поймать, ухватить, затащить в тягучую болотную жижу. Болот здесь тоже было достаточно.

Игорь чувствовал себя как-то отстраненно, словно во сне. Кто-то решал за него, распоряжался, говорил. Кстати, это не был русский язык! Ну, ясное дело – литовский, и странно, что молодой аспирант его понимал. Не очень-то он и знал родной язык отца. Так, несколько фраз, не более. Тогда как же так получалось, что… Да и конь этот… Гимба… Игорь не ощущал абсолютно никаких неудобств, сидел в седле как влитой, спокойно, как за рулем белого своего «Ситроена».

Что же такое случилось-то? Что? Сон это все? Скорее, так. Дай-то бог, чтоб так и было! Значит, и Ольга – весь тот ужас, что произошел с нею – тоже сон. Жуткий кровавый кошмар, не более.

Голова просто раскалывалась. Игорь не выдержал, застонал от всех этих мыслей. Так громко, что едущий впереди Альгирдас – верный друг! – обернулся в седле:

– Что с тобой, князь?

– Голова прямо раскалывается, – честно признался Даумантас. – Видно, хорошо хлестнул Перкунас. Знаешь, я даже вспомнил про распятого бога!

– Про Иисуса Христа? – в голосе парня вдруг послышалась нешуточная обида и злоба. – Крестоносцы убили мою мать, ты помнишь. Это их бог!

– А еще – это бог русских! – выкрикнул позади Любартас. Темноволосый, темноглазый, смуглый, он больше походил на итальянца или цыгана. Впрочем, среди литовцев тоже встречаются такие вот типажи – брюнеты, правда, не такие жгучие, как где-нибудь на юге.

– Русские тоже хороши, – Альгирдас тряхнул локонами. – Забыли полоцкий набег?

– Да уж, – неожиданно для себя «вспомнил» Даумантас. – Если б не помощь моего двоюродного братца, многие бы тогда полегли.

– Да уж, вовремя они тогда явились, – покивал Любартас. – Зато и взяли за помощь немало. Полсотни корзин овса им отдали! А еще – рожь.

– Ты еще забыл про пиво, дружище Любарт, – вновь обернулся Альгирдас.

Игорь вздрогнул. Парни вдруг заговорили по-русски… по-древнерусски, но почти безо всякого акцента и без усилий. Их имена на русском звучали несколько иначе – Ольгерд, Любарт, Довмонт. А воевода – Сирвид.

Воевода, кстати, хмурился, неодобрительно поглядывая на молодежь. Ишь, чешут языками без всякого стеснения, словно у себя дома. Между прочим, вокруг – вражеская земля!

Вот об этом старый Сирвид и напомнил, не постеснялся и князя.

– Утена – моя родовая земля! – тряхнув головой, резко возразил Довмонт.

– Да, это так, князь, – пришпорив коня, воевода обогнал Любарта. – Так было. Но сейчас Утена – земля предателя Наримонта! Он убил твоего отца, он убил многих… И ты это знаешь, мой кунигас!

– Знаю, – Даумантас сумрачно сдвинул брови. – Поэтому мы сейчас туда и едем. Мстить!

– И месть наша должна быть страшной! – подал голос Любарт. – Пусть предатели знают.

– Пусть знают, – князь согласно кивнул. – Надолго запомнят. И расскажут другим… если выживут.

Последние слова юного кунигаса потонули в раскатах одобрительного хохота. Но дальше – всё. Дальше уже ехали тихо. Даже не было слышно, как копыта стучат.

Князь и его верная дружина проехали, наверное, километров десять или чуть больше, когда впереди, в зарослях ивы, вдруг закричала иволга. Громко, дерзко – обычно иволги так не кричат.

– Гинтарс! – догадался Довмонт. – Альгирдас, ответь.

Приложив ко рту чуть разжатые пальцы. Альгирдас издал тягучий и резкий звук. Крик болотной выпи.

Иволга тоже отозвалась, и через пару минут за деревьям показалась тоненькая мальчишеская фигурка.

– В городище нас не ждут, – четко доложил подросток. – Воинов мало – лишь на воротах и башне. Мы насчитали дюжину. Остальные все уехали в Утену, к Наримонту. Что-то он там такое задумал.

– Знаем мы, что он задумал, – Даумантас недобро прищурился и положил руку на рукоять меча. – Ничего! Дойдут и до него руки. Что же касаемо городища… Все начинается с малого! Покажем, проявим себя.

– Покажем, князь! – воины взметнули мечи и копья. – Всеми богами клянемся.

Кунигас молитвенно сложил руки:

– Да поможет нам Диевас, отец богов! Перкунас даст нам свою силу, а враг его, Велняс – хитрость. Вперед, друзья! И пусть враги трепещут и не ведают никакой пощады.

Вражеское городище располагалось на излучине реки, у неширокого мостика. Желтая дорога, поля, заливной луг со стогами свежескошенного сена, водяная мельница. Высокий частокол из толстых ошкуренных бревен, крепкие ворота. Так просто, с наскока, не взять. Верная дружина Довмонта насчитывала три дюжины воинов, плюс еще военные слуги. Для лихого набега – в самый раз, для штурма же – маловато.

Однако у кунигаса имелся план. Вместе с воеводой все и придумали, теперь лишь оставалось воплотить задумку в жизнь.

– Ольгерд, бери свой десяток – и вдоль реки, к лугу. Помнишь, что делать?

– Помню, князь.

– Дядюшка Сирвид – ты, как договаривались, со стороны моста.

– Не сомневайся, Даумантас. Сделаем!

– Нам же с тобой, Любарт, досталось самое веселое дело.

– Ужо повеселимся! – мрачно усмехнувшись, Любарт надел на голову подшлемник и шлем. – Веди, князь! Мы готовы.

Довмонт кивнул и молча тронул коня.

Они добрались до городища примерно через пару часов. Солнце уже клонилось к закату, вечерело, и местные крестьяне заканчивали все свои работы. Скоро ночь, наскоро поужинать да лечь спать. Завтра ждал еще один день, такой же, как все прочие – с работой до седьмого пота. Сейчас же можно было чуть-чуть отдохнуть, расслабиться. Искупаться в реке, половить до ужина рыбки. Так, баловством, на уду, – но и то можно было поймать немало.

Мужчины и юноши купались у самого мостика, в виду дороги. Женщины же и девы стыдливо прятались чуть подальше, за излучиной, в зарослях ивы и краснотала. Оттуда слышались веселые крики и смех. Сенокос выматывал, однако молодость брала свое. Намахавшись за день серпом и косою, девчонки еще находили силы для отдыха и веселья. Плавали, брызгали друг в дружку водой, смеялись…

Выскочив из лесу, отряд вислоусого Сирвида помчался именно туда. До реки вынеслись на всем скаку, быстро. И сразу взялись за луки. Засвистели стрелы. Вода окрасилось кровью. Три девушки приняли смерть сразу, остальные же закричали, поспешно выскакивая на берег…

Люди Сирвида преследовали их… но не слишком спеша. Лишь подгоняли, орали, пускали стрелы! Пусть бегут, пусть…

То же самое творилось у мостика! Лихой наскок – стрелы, копья, кровь. Кто-то из мужчин, конечно, бросился на чужаков, схватив все, что попалось под руку. Но много ли толку в бою от голого и безоружного человека? Против не ведающих жалости воинов, закованных в стальные кольчуги. Против острых мечей, против разящих копий и палиц?

Городище! Крепость! Спасение там, за частоколом. Оставшиеся на стенах воины это хорошо понимали и держали ворота открытыми. Врагов заметили пусть и поздновато, но все же вполне хватало времени для того, чтобы захлопнуть тяжелые створки перед самым их носом. Да и не выглядели враги слишком уж грозно – мало их оказалось, слишком мало для штурма. Дюжина всадников гналась за женщинами на излучине, еще дюжина уже неслась по мосту… Но люди-то уже были у самых ворот! Быстроногие девушки, забыв про одежду, так и бежали нагими. Успели, чего ж. Вот и другие успеют, враги-то еще далеко.

Далеко… Так думали защитники городища. И Даумантас-Довмонт знал, что они так думали. Мало того – предвидел, устроил все сам!

Пока за частоколом криками подгоняли своих, чтоб побыстрее захлопнуть ворота, остаток отряда Довмонта под командованием самого кунигаса приступил к основной части набега. Никем не замеченные, воины, скрываясь во ржи, добрались почти до самых стен.

– Быстрее, быстрее, храни вас Габия и Милда! – подгонял беглецов стоявший на воротной башенке уже немолодой воин в кожаном панцире, усыпанном мелкими металлическими бляшками. Судя по синему шерстяному плащу, щедро расшитому узорами и сверкающему шлему на голове, это был либо сам местный воевода, либо кто-то из опытных воинов, оставленных за старшего. Рядом с ним, на башне, стоял молодой парнишка с копной золотисто-рыжих волос и забавными конопушками на щеках. На шее парнишки висел боевой рог, в который он время от времени и трубил, подгоняя бегущих.

– Да хватит уже, – нервно пригладив бороду, оборвал его старший. – За своим участком лучше следи.

– Так враги-то – вон они! – возразил паренек, по его мнению, вполне резонно. Вражеские всадники-то были у реки, а не в лесу, за городищем. И все же рыженький обернулся…

И словил горлом стрелу, метко пушенную Любартом! Захрипел, падая, и бородач в синем плаще едва успел подхватить его на руки. А не надо было подхватывать! Надо было смотреть на все четыре стороны, а не только туда, откуда неслись к еще не закрытым воротам малочисленные вражеские всадники. Они, конечно, не сунулись бы так нагло, если бы почти все воины не ушли в Утену, к Наримонту-князю. Да и так… не успеют, не успеют, не успеют, хвала богам! Еще немного, и можно будет отдать приказ затворить ворота. Для осады сил у врагов мало… вот только жаль юного Рантиса… жаль…

– Да поможет нам Перкунас. Вперед!

Довмонт взмахнул мечом и, надвинув шлем, побежал к воротам. За кунигасом кинулось все его оставшееся воинство, немногочисленное, но злое и горевшее желанием победить.

Золотисто-зеленое поле еще не созревшей ржи. Нежной, только что взошедшей. Воины Даумантаса безжалостно топтали его сапогами. Отряд заметили, но было уже поздно!

Быстроногий Гинтарс первый подбежал к воротам, сунув меж закрывавшихся створок копье! Тут подоспели и князь, и все остальные. Защитникам городища не удалось затворить ворота, что означало для всех этих людей смерть или, в лучшем случае, плен. Впрочем, плен далеко не всегда лучше смерти, частенько случается, что и хуже.

– А ну, навались! – скомандовал князь.

Часть воинов взялись за ворота. Остальные принялись убивать. Всех тех, кто не успел. Кто не добежал. Женщин, детей… Нет, не так! Сейчас не было ни детей, ни стариков, ни женщин. Были враги! Их нужно было уничтожить. Что и делали, умело и быстро. Дружина нальшанского князя это все же профессиональные воины, а не кое-как вооруженные мужики-ополченцы. Они уже прошляпили врагов и не сумели вовремя захлопнуть ворота. Пожалели своих, думали, что те добегут. На то и был расчет. На надежду! Надежда – девушка неверная. Она обычно много чего обещает, но мало чего дает. Вот и сейчас…

Левая створка ворот распахнулась, и все воинство юного нальшанского властелина ринулось в образовавшийся проем, сея вокруг смерть и ужас. Возглавив атаку, Довмонт в числе первых ворвался на обширный двор городища. Высокий бревенчатый дом – как видно, в нем жил воевода, – амбары, домишки помельче – полуземлянки с бревенчатыми, накатом, крышами. Напротив большого дома, рядом с крыльцом – вкопанные в землю идолы, рядом с которыми – пепел, остатки костей и закопченный человеческий череп. Как видно, совсем недавно местные принесли жертву богам. Наверное, молодую красивую девственницу. Впрочем, что зря гадать? Да и некогда.

Выскочивший словно из-под земли здоровенный полуголый мужик с огромной дубиной, завыв, словно дикий зверь, бросился прямо на князя. Глаза его сверкали яростью, темное широкое лицо исказилось от гнева. Уклоняясь от удара, кунигас резко отпрянул влево, одновременно ударив мечом. Мужик, однако же, тоже оказался не лыком шит и, живо отскочив назад, принялся с непостижимой ловкостью вращать свою дубину, выписывая в воздухе немыслимые кренделя. Подставлять под такой удар меч не могло быть и речи! Никакое лезвие не выдержало бы, сломалось. Пришлось уклоняться, и это было на руку врагу, глаза его уже сияли торжеством – ведь рано или поздно его страшное оружие настигло бы цель. Тут все дело в выносливости и силе, а того и другого мужичаге было не занимать!

Вот снова князь едва не подставился под удар, отпрянул… Чуть было не упал… Чуть было не выпустил меч… Так его и…

Кунигас так и сделал. Как придумал буквально только что, всего лишь пару секунд назад. Вроде бы как поскользнулся, упал на левое колено, подставив под удар меч… который тут же и отпустил, едва только дубина коснулась клинка. Меч отлетел в пыль… Мужичага злорадно ухмыльнулся, перехватил поудобней дубину… В этот самый момент Даумантас метнул нож. От живота. Быстро, приемисто, почти без замаха. Тяжелое лезвие угодило врагу в горло, порвав трахею. Захрипев, мужичага пошатнулся, захлебываясь собственной кровью. Качнулся, выронил дубину и упал, словно оглоушенный бык.

– Славно, князь! – одобрительно выкрикнул пробегавший мимо Любарт с окровавленным мечом в руке. – А я уж подумал – не нужна ли тебе помощь?

– Слава Перкунасу, не нужна.

Кунигас зорко обозрел городище. Почти все уже было кончено – кто хотел сражаться, тот был убит, остальные поразбежались. Дружина Даумантаса тоже поредела, потеряв четверых убитыми и пятерых – ранеными. Раненными тяжело – в голову, в живот, в грудь. С более мелкими ранами, как всегда, не считались.

– Берите все! – усмехнувшись, приказал князь. – Что не сможем унести – сожжем. Пленных сгоняйте к амбару.

Не опуская меча, властелин Нальшан первым взобрался на крыльцо, врываясь в дом воеводы. Кто-то бросился из темной горницы наперерез… Князь лишь отмахнулся мечом. Какая-то женщина упала на пол, пораженная в сердце. Кунигас лишь переступил ее труп. Просто и легко, без всяких эмоций. Эмоция была одна – азарт! Азарт битвы и – вот сейчас – предчувствие богатой добычи.

– Осмотрите все сундуки, – оглянувшись на своих воинов, глухо распорядился Довмонт. – Все добро будет нашим.

Какой-то писк донесся слева, из-за печи. Кунигас махнул рукой:

– Гинтарс, проверь.

– Да, повелитель…

Парнишка выскочил сразу:

– Там дети, князь. Маленькие еще совсем.

– Убить всех, – ни секунды не сомневался князь. – Не нужно оставлять мстителей.

Поклонившись, Гинтарс вытащил из-за пояса нож и нырнул за печку… выскочив, вытер окровавленное лезвие об устилавшее пол сено. Он выполнил приказ и сделал все правильно. Только вот в светло-синих глазах паренька почему-то стояла тоска.

– Князь! Да тут полно добра!

– Тащите все во двор.

Вдруг почувствовав какое-то шевеление, Даумантас резко свернул в сени, что вели в соседнюю пристройку. Свернул и едва не наткнулся на копье! Кто-то метнул тяжелую охотничью рогатину и тотчас же бросился бежать, гремя чугунками и тазами.

– Однако, – вытаскивая воткнувшееся в бревенчатую стену копье, кунигас уважительно покачал головой. Этот бросок вполне мог стоить ему жизни. Будь князь менее внимателен и более азартен.

Впрочем, азарт-то как раз нарастал.

– Ах, ты так? Ладно.

Не разбирая дороги, Довмонт бросился следом за непонятным злодеем. Бегал тот хорошо, еще и перепрыгивал с галереи на галерею, с крыши на крышу, а потом – на улицу. Настоящий паркурщик! Но и молодой кунигас не уступал ему ни в чем. Крыша так крыша!

Оказавшись на земле, злодей бросился мимо полуземлянок, к воротам, уже распахнутым настежь. На вытоптанной площадке, у амбаров, под присмотром воинов-победителей боязливо жались друг к другу пленники, в основном – женщины и подростки. Совсем уж малолетних детей в плен не брали – много возни – убивали на месте. Рядом с крыльцом воеводского дома громоздилась изрядная куча разного рода добра. Валялись под ногами трупы. Взрослые мужики с распоротыми животами, парни. Младенцы с разбитыми головами. Просто брали за ноги и… Не нужно оставлять мстителей! Тут и там, в разных концах городища поднимались к небу черные дымовые столбы. Воины Даумантаса поджигали селение врагов. Чтоб там, в Утене, узнали. Чтоб запомнили. Чтоб боялись! Всегда.

«Паркурщик» между тем ловко проскользнул меж воротными створками и, выбравшись на простор, со всех ног припустил к лесу, благо бежать было недалеко. Лес темнел совсем рядом, огромный, почти непроходимый, и полный сказочных богатств. Сейчас – дичь, рыба, вот-вот пойдут ягода и грибы. Можно прожить, с голоду не помрешь точно. Да и попробуй там беглеца найди. Ноги сносишь.

Врешь, не уйдешь!

Князь чувствовал азарт, сродни охотничьему. Вот вроде бы и не по чину ему гоняться за кем-то, а поди же ты – захватывает, мама не горюй! Хочется поймать – обязательно поймать! – гада, не дать ему уйти. Если же тот вдруг окажется слишком уж быстроногим – так нож догонит. Метнуть – дело нехитрое. Да и позади, за князем уже бежали верные воины. Нет, не уйдет.

Беглец стал уставать, не таким уж и выносливым оказался. Довмонт легко нагонял его, и побился бы об заклад, что нагонит злодея еще до лесной опушки. Так и вышло. Беглец вдруг споткнулся, чуть было не упав, затем и вовсе остановился у зарослей хиленьких осин. Кажется, пытался отдышаться. Высокий, но в плечах узок, значит – не силен. Тонкие руки, каштановые волосы до плеч – по здешним меркам, короткие. Одет как-то странновато – длинная, до колен, туника с подкатанными рукавами, явно с чужого плеча. Ноги голые, босые, уже сбитые в кровь. Туника не бедная, ярко-синяя, с золотой вышивкой, простолюдины такие не носят.

Кто же это такой? Такая!

Беглец затравленно обернулся. Совсем по-звериному зыркнули зеленые большие глаза. Лицо слишком уж красивое, тонкое. Ни бороды, ни усов – даже намека. Девка! Точно – девка. И туника эта мужская на ней случайно.

Сверкнув глазами, девчонка дернулась. Что-то просвистело в воздухе, и многоопытный кунигас вовремя заметил опасность. Даже еще толком не рассудив, вмиг распластался в грязи… Просвистел над головою кинжал, воткнулся в пень, задрожал злобно…

– Ах ты ж, сучка!

Вскочив на ноги, Довмонт в три прыжка догнал беглянку, занес на бегу меч… Никуда злодейка не денется! Вот сейчас… прямо по шее – головенку напрочь. И все! Пусть даже свои видят – с князем шутки плохо! Пусть знают, знание то и между своими не лишнее. Больше уважать будут. Молодежь же – пусть учится. Пусть учатся! Ударить здесь надобно по-особому, с оттяжкой. Тогда срубленная голова отлетит по ходу движения направо, тело же еще какой-то момент пробежит. Интересно будет взглянуть – как долго? До можжевельника без головы добежит или все ж таки – до самой опушки? А ну-ка… Н-на-а!

Тяжелый булатный клинок сверкнул в воздухе…

– Не-е-е-ет!

Это закричал не кунигас – Игорь. Закричал беззвучно и сделал все, чтобы удержать руку от удара! Просто отбросил меч в сторону, сам же, подпрыгнув, ударил бегущую злодейку носком сапога. Прямо под коленку, куда и хотел. Так вместе и повалились в грязную лужу: девчонка и следом за ней – князь. А чего уж? Князь-то все равно уже грязный.

Разлетелись по сторонам коричневатые брызги. Довмонт вскочил на ноги первым, рванул девчонку за ворот туники – вставай, тля!

Та ожгла взглядом, видать, хотела вцепиться ногтями в глаза… да кунигас перехватил руку. Сжал запястье так, что из девичьих глаз градом хлынули слезы. Застонала злодейка, заплакала… но пощады не попросила – упертая!

Тут и свои подоспели, Любарт с Гинтарсом. На повелителя своего глянув, засмеялись было, но быстро в себя пришли.

– Ах, светлый князь. Какой смертью прикажешь казнить сию гадину?

Довмонт отмахнулся, нахмурился… задумчиво этак. Тут Игорю поплохело – юный кунигас на выдумки оказался горазд и представлял все очень даже наглядно, во всех подробностях, к слову сказать, очень даже мерзких!

Можно было разорвать девчонку напополам. Пригнуть вершины сосен, привязать за руки за ноги, а потом опустить. Красиво получится! Этакий фонтан из крови и кишек! Называется – огненный петух. Или – кровавый петух… как-то так. Можно и по-другому: посадить эту наглую дурищу на кол. Дело, на первый взгляд, нехитрое, но опыт и тут нужен. Сначала надобно девку положить наземь, на бок. Заголить заднее место, сунуть туда кол, щедро смазанный конопляным маслом. Затем поднять осторожненько, кол вкопать, и потом потирать руки да любоваться, как под воздействием тяжести своего тела пленница медленно сползает вниз. Можно еще на кол перегородки прикрепить, чтоб не слишком быстро померла злодейка. Чтоб подольше мучилась! Это же удумала – руку на князя поднять! Вот, пускай пару-тройку дней на колу посидит, тогда любая смерть желанной покажется. Правда, нынче времени нет. Тогда что же? Распилить деревянной пилой? Тоже казнь нехудая. Привязать нахалку к столу и живьем пилить. Дубовая-то пила сначала рвет кожу, а потом и внутренности. При этом девка еще будет живой… и мучиться! А и поделом! Побегала, поразвлекалась… в грязь князя уронила, стерва. Теперь попляши-ка!

– Гинтарс, не видал ли ты случайно в здешних амбарах дубовой пилы?

– Кажется, видел, господин. Да-да, точно видел.

– Славно! Прихватим пилу с собой. Потом в пути позабавимся. Ну, или дома уже.

– Дома, княже, и своя пила сыщется.

– Ну… я и говорю – славно!

Девчонку связали и повели вместе с прочим полоном прочь. Возвращались так же, как и явились – через лес, через овраг, меж трясиною. Вечерело. Оранжевые искры заката плескались в темнеющем небе, подобно пожару. Кучевые облака, подсвеченные снизу солнцем, сияли золотом, рядом повисла серебряная луна, зажигались первые, еще прозрачно-белые, звезды.

В чаще уже давно было темно, хоть глаз выколи. Путники остановились на ночлег в каком-то густом бору, ничуть не опасаясь погони. Ночью-то кто полезет в пущу? При всем желании никаких следов не найдешь. Если только утром, да и то вряд ли. Утенский князь Наримонт (кстати, двоюродный братец Довмонта), конечно, захочет отомстить. Но сделает это позже, гораздо позже. Пока соберет людей, пока заручится поддержкой Миндовга. Король… Собака, продавшая веру предков за золотую корону, врученную папой! Впрочем, нехорошо так про приемного отца. Да, когда-то Миндовг усыновил юного Даумантаса, потерявшего родителей в одной из межплеменных распрей. Юный княжич приходился ему дальним родственником – то ли двоюродный, то ли троюродный племянник, в общем, седьмая вода на киселе, но все-таки – родич! Воспитывал приемного сына, конечно, не сам Минлдаугас-Миндовг, на то имелись вассалы. К примеру, нальшанский князь Товтивил, трон и земли которого как раз и унаследовал Даумантас. Родная же Утена, на земли которой юный кунигас имел все права, оказалась в руках прохвоста и предателя Наримонта. Тот как-то сумел втереться в доверие к Миндовгу, тоже поговаривая о переходе в католичество. Может, тоже захотел королевскую корону?

Все эти мысли проносились в голове князя, не давая спать. Игорь их прекрасно ощущал, уже начиная кое о чем догадываться. Вряд ли это был сон – слишком уж все реально, разве что какая-нибудь «Матрица». Да пусть хоть и так, действовать-то приходилось, по сути, в реале. Его сознание каким-то невероятным образом оказалось в голове первобытного литовского князя, юного племенного вождя – кунигаса Даумантаса. Причем и собственное сознание князя никуда не делось, правда, Игорь убедился, что в каких-то случаях может взять кунигаса под свой контроль. Как было с той девчонкой… Но все это возможно лишь невероятным напряжением воли… А может быть, и тихой сапой, кто знает? Надо пробовать. Обязательно пробовать, если только… если только утром Игорь не проснется вдруг в придорожном мотеле в обнимку с Оленькой!

Оленька… Ольга. Неужели девчонка погибла таким страшным образом? Или это все привиделось Игорю, будучи частью какого-то кошмарного сна?

Игорь-Довмонт забылся лишь под утро, но почти сразу же его разбудил громкий звук рога. Солнце вставало, пора было продолжать путь.

Подпертое вершинами сосен небо сияло невообразимо яркой синью. Первые солнечные лучи золотили вершины деревьев, но вниз еще почти не проникали. В пуще царил влажный полумрак, кругом искрились крупные капли росы. Всадники и полон быстро промокли до нитки, впрочем, холода никто из них не чувствовал, в лесу быстро становилось жарко, душновато даже.

Часа три воины вели пленных по неширокой тропке, пока не вышли к неширокой реке, где был устроен короткий привал. Не разжигая костра, воины подкрепились вяленым мясом и сыром, напились из реки всласть. Пленников не кормили, разрешили только попить. Да и то для них было нехудо – хоть какое-то облегчение.

Сидя у корявой сосны, что росла на самом берегу, на обрыве, Довмонт смотрел на пленных. Молодые женщины, девушки, дети… Они заходили по колено в реку, нагибались и жадно пили, зачерпывая руками воду руками. Вчерашняя беглянка в богатой тунике с чужого плеча тоже пила вместе со всеми, высоко задрав подол. Фигурка – да, стройная. Теплые каштановые волосы, большие зеленые глаза. Наверное, и упругая грудь – сейчас под туникой не видно, вот если…

Игорь вдруг поймал себя на мысли, что рассуждает сейчас совершенно свободно, без всякого участия язычника-кунигаса. Как видно, сознание молодого Довмонта проявлялось лишь в каких-то чрезвычайных ситуациях, в обычное же время – дремало. Этим нужно было воспользоваться, обязательно!

Пленники между тем напились, и воины князя погнали их обратно из воды на песчаную излучину, густо поросшую рогозом и камышом. Зеленоглазая нахалка отчего-то задержалась, не желая выходить. Что-то сказала воину – похоже, это был Любарт – потянулась, улыбнулась… И быстро нырнула в воду, подняв тучи брызг!

Любарт заругался, но прыгать вслед не спешил, отправив на это дело слуг – Гинтарса и его приятелей.

– Вот курва! Ловите ее, ловите!

– Никуда она не денется, – повернувшись к Даумантасу, Сирвид зевнул, прикрывая рот широкой заскорузлой ладонью. – Здесь излучина. Я отправлю людей наперерез, князь. Не догонят, так достанут стрелой.

– Пусть постараются догнать, – поднимаясь на ноги, хмуро бросил князь. – Эта ушлая дева будет хорошей жертвой нашим великим богам!

– Да, и криве она понравится, – неожиданно согласился воевода. – Жертва – это всегда хорошо. Особенно – такая.

Сирвид что-то бросил воинам, те кивнули, исчезая в зарослях ивы, смородины и ольхи. Девчонку они догнали быстро – дождались на излучине, на перекатах, перехватили, да, связав, погнали пинками назад.

– Плетей ей! – жестко распорядился Довмонт, и Игорь ничего не смог сделать. Такая вот шизофрения получалась. Точно – шизофрения, классический случай раздвоения личности! Так, может, он, Игорь Ранчис, наследник вполне приличного состояния, аспирант, без пяти минут кандидат наук, и в самом деле, слетел с катушек? Просто крыша поехала от того, что случилось с Ольгой. Вот вам и результат – галлюцинации, бред…

Сорвав с беглянки рубаху, воины привязали девушку к стволу толстой осины и принялись от души охаживать плетьми. На белой коже несчастной вмиг вспыхнули кроваво-красные рубцы, вся спина окрасилась кровью. Пленница закричала от боли, по щекам ее водопадом хлынули слезы…

– Пожалуйста, не надо… не надо… всеми богами прошу…

– Хватит! – сплюнув, резко бросил князь. – А то еще не сможет идти. Придется бросить здесь. Волкам на съедение!

– Уж точно – на съедение! – расхохотался Любарт. – Правда, волки-то сейчас сытые.

Кто-то из молодых слуг проворно разрезал веревки. Девчонка просто съехала по стволу, расцарапав бедра, живот и грудь… весьма упругую, не очень большую. Приятную…

Воевода Сирвид властно схватил девку за волосы:

– Идти сможешь? Если нет, то…

– Смогу! – девчонка упрямо сжала губы. Мокрое от слез лицо ее побледнело, искусанные в кровь губы распухли. Или они и были такими вот, пухленькими? Князь как-то раньше не особо приглядывался…

– По коням! – вскочив в седло, распорядился Даумантас, и вся дружина, подгоняя пленников, последовала за своим князем.

* * *

Честно сказать, Нальшанский замок какого-то особенного впечатления на Игоря не произвел. Все, как обычно. Высокий холм, окруженные частоколом хоромы, деревянные башни, узкий деревянный мост через ров. Невдалеке – поля, луга, пара компактных избенок и мельница. Все какое-то серое, неприглядное, непритязательное. Впрочем, и такую – путь и деревянную – крепость, возьми, попробуй!

Князя уже встречали. Уже были распахнуты настежь ворота, уже толпился любопытный народ. Где-то около сотни человек, не так уж и мало. Дородные бородачи в разноцветных плащах, женщины в длинных платьях, много народу попроще, самого что ни на есть крестьянского. Радостно крича, носились повсюду босоногие ребятишки, за частоколом, почуяв своих, дружелюбно лаяли псы.

– Кунигас, наш кунигас вернулся! – все вокруг славили молодого князя.

– Вернулся с победой! Привез богатую добычу, полон!

– Нынче будет у нас много работников!

– Будем с урожаем, братцы! Уж точно все соберем, до последнего колоска.

– Ага… если только эти ленивые утенские свиньи будут хорошо работать!

– Не будут – заставим!

– Слава Перкунасу!

– Слава богам!

– Слава князю!

Сидя в седле, Даумантас милостиво кивал всем. Кого-то одаривал улыбкой, а на кого-то, наоборот, посматривал строго, словно напоминал о былых грешках, либо о каком-нибудь долге. Сказать по правде, эта искренняя радость подданных пришлась по нраву и Игорю, хоть он и был равнодушен к лести. Но здесь-то – не лесть, здесь-то правда! Вон как сияют глаза у мальчишек, небось, все хотят стать воинами и верно служить своему князю.

Въехав на просторную площадь, молодой кунигас спешился, снял шлем и, передав поводья коня подскочившему слуге, низко поклонился вкопанным в землю идолам.

– Спасибо тебе, Перкунас, повелитель молний. Спасибо, Диевас, отец богов. И тебе спасибо, Лайма, владычица судьбы. Я принесу вам богатые жертвы. Уже очень скоро, сегодня.

– Жертвы – это хорошо, князь, – подойдя ближе, одобрительно покивал плечистый чернобородый мужчина в длинной тунике до самых пят. Дорогой, с золотыми бляшками, пояс, посох с навершием из черепа козла, на шее – ожерелье из мертвых птичьих голов. Кустистые брови, пронзительный взгляд, фактурное морщинистое лицо с горбатым, словно клюв хищной птицы, носом. Будивид, жрец – криве. Игорь вдруг почувствовал неприязнь, исходящую из глубины души Довмонта. Жрец был хитер, влиятелен и коварен. К тому же имел много сторонников и частенько осмеливался интриговать против молодого князя. С таким ухо нужно было держать востро и, по возможности, не ссориться. По крайней мере, сейчас.

– Рад тебя видеть, славный Будивидас, – молодой кунигас и криве обнялись под приветственные крики народа. – Слава богам, наша месть оказалась удачной.

– Потому, что наша месть – праведна, – ухмыльнулся жрец. – Не мы первые напали, не мы затеяли эту бесконечную войну. Мы просто вынуждены были ответить. За смерть наших людей, за все то зло, что причинили нам Наримантас и его людишки. Как все прошло?

– Мы разрушили и сожгли городище, – Довмонт гордо понял голову. – Вывезли все добро: соболей, меды, дорогие ткани и золото. Привели с собой пленников – крепких работников и красивых молодых женщин. Слава богам!

– Слава!

Выполнив положенную ему часть ритуала, Будивид отступил назад, и молодой кунигас важно зашагал дальше – к высокому резному крыльцу, ведущему в большой и просторный бревенчатый дом, княжеское жилище. Пойдя к крыльцу, он поклонился… и вздрогнул. На нижней ступеньке, в окружении красивых молодых девушек стояла… Ольга!

Длинное темно-голубое платье с красно-белыми рукавами. Золоченый пояс, конец которого ниспадал до самой земли. Голову покрывала ослепительно белая накидка, но все же были видны локоны, длинные светло-русые локоны. Узкое, в обтяжку, платьице еще больше подчеркивало тоненькую, аристократически хрупкую фигуру девушки, темно-голубой цвет оттенял тонкую светлую кожу, чуть тронутую холодным солнышком бескрайних литовских лесов. Знакомое, такое родное, личико с тонкими нежными чертами, синие очи, ах…

Не совладав с собой, Игорь бросился к девушке:

– Ольга! Ты жива?

– Здравствуй, муж мой и повелитель, – подставив для поцелуя щеки, отозвалась… Оленька? Или все же кто-то другой? Но ведь… одно лицо, одна фигурка… и глаза, глаза!

– Я так скучал по тебе, так скучал… – целуя возлюбленную, зашептал Игорь.

– Я тоже скучала, мой князь, – красавица шептала в ответ, томно прикрыв глаза длинными загнутыми ресницами. – Я так хочу обнимать тебя, чувствовать твое тело…

– Ах, милая моя, милая… – молодой человек принялся покрывать поцелуями нежную шейку.

– Тихо, тихо, мой князь, – княжна пришла в себя первой. – Люди же смотрят, жрецы. Дождемся ночи, ага?

– Не знаю, как и дождаться…

– Бояре хотят говорить с тобой. И Будивид, криве. Прямо всю плешь проел.

Именно так, довольно-таки грубовато, мозг Игоря воспринял последнюю фразу красавицы. Оказывается, и она не очень-то жаловал жреца! Осознавать это почему-то было приятно.

Вне себя от охватившей его страсти, кунигас едва высидел на затянувшемся почти до самой ночи совете. Во всех подробностях рассказав о походе, Даумантас ответил на все вопросы бояр, а также согласился уже назавтра же устроить большой праздник, с пивом, хороводами и богатыми дарами богам.

– Я сам выберу жертв из полона, – пошевелил бровями жрец. – Надеюсь, ты княже, не против?

– Как могу я быть против воли богов?

Эта фраза понравилась криве, и он довольно закивал:

– Все так, князь, все так. Думаю, праздник выйдет на славу. Начнем уже с утра. На рассвете.

Все остальные охотно согласились, после чего стали ужинать или, лучше сказать – пировать. Тяжелые жернова ржаного хлеба ломали руками, резали ножами дичь, стучали костями по столу, выбивая вкусные мозги… Мясо Игорю не понравилось – жестковато, а вот рыба оказалась выше всяких похвал. Как и просяные лепешки с жирным соусом из сметаны и шкварок, как ягодный кисель, пироги и, конечно, брага. Опростав два рога, молодой кунигас несколько захмелел и хотел было сослаться на усталость, уйти. Однако тут же рассудил иначе. Ни на что не ссылался! Вот еще – он же князь. Просто встал…

– До завтра, други!

Сказал и ушел, провожаемый гулкими пьяными голосами.

– Довести тебя до покоев, мой князь? – в темных сенях подскочил верный Гинтарс.

Довмонт грубо отпихнул мальчишку:

– Не надо. Я еще не пьян.

– Тогда… какие будут указания на утро?

– Разбудить на рассвете!

– Понял, мой князь.

Похоже, ноги сами знали дорогу. Заплетались, но, куда надо, вели. Сени, крытая галерея – переход, вот и опочивальня супруги. Бируте… Да, так ее звали – Бируте. Из какого-то там знатного, но единого рода… княжна.

Княжна дожидалась мужа на ложе. Лежала на лоскутном одеяле в короткой рубашонке из тонкого выбеленного солнцем льна. Нет, конечно же, не Ольга… Но похожа – как две капли воды! Эта вот Бируте и Оленька – словно близняшки. Русые теплые волосы, нежная кожа, синие, как майское небо, глаза…

– А, иди-ка сюда, миленькая моя…

– Я и так здесь, мой герой…

Тяжело дыша, князь погладил женушку по колену. Сильная ладонь его полезла и выше, под рубашку к трепетному, горячему и уже влажному от желания лону. А ну-ка…

Даумантас сорвал бы сейчас рубашонку, как зверь, и так же взял бы жену, по-звериному грубо… Однако теперь действовал Игорь…

Поцеловав жену в губы, осторожно положил ее на спину. Задрал рубашечку, обнажив грудь. Накрыл губами трепетные сосочки, поласкал, потрепал языком, затем отпрянул, зажал между пальцами, чувствуя нарастающую упругость и твердость груди…

– Ах, мой князь…

Красавица выгнулась, и князь не мог больше ждать, просто был не в силах. Да и Бируте-Оленька уже томилась в нетерпении, истекая пряным соком любви, изнемогая от охватившего низ живота жара…

Кунигас взял жену осторожно и нежно, обнял за талию, выгнулся, словно тисовый лук…

Бируте закатила глаза… стонала так громко и страстно, что, казалось, было слышно на все княжество. И пусть! Пусть слышат. Пусть завидуют тупые ханжи.

– Ах, мой князь… мой милый…

Она уже не могла говорить, да и не нужны были слова. Княжна закусила губу, вновь застонала, забилась, словно попавшая в капкан лань, трепетная и нежная… Застонал и князь…

– Как хорошо, – Бируте прижалась к его груди, довольная и счастливая, как только может быть счастлива юная женщина, не видевшая любимого мужа уже несколько дней.

– Ты нынче такой… Такой нежный, такой… Мне так нравится куда больше… ой! Прости, я сморозила глупость, мой господин. Прости!

В синих очах возлюбленной Игорь углядел страх! Отчего так? Чего юная княжна боялась?

– Ну, ну, милая, тебе не в чем себя упрекать. Совершенно не в чем.

Нет, это все же была не Ольга. Хоть и очень похожа, но нет, не она. Оленька как-то по-другому мыслила и никогда никого и ничего не боялась.

Успокаивая супругу, князь погладил ее по плечам, по спинке… девушка выгнулась, словно кошечка, вот-вот замурлыкает. Довольная, растянулась на ложе, заложив за голову руки, вся такая счастливая, стройненькая… и красивая – невероятно!

Игорь вновь погладил упругую грудь, потеребил сосочки. Потом отпрянул, встал на колени и принялся покрывать нежными поцелуями все трепетно-юное тело. Такое ласковое, гибкое, родное.

Начал с губ, затем перешел к нежной шейке, потом опять – к груди. А потом спустился вниз, к пупку… и еще ниже, к лону.

Молодая красавица вздрогнула, застонала, выгнулась… Игорь обхватил ее руками за талию, чувствуя на губах кисловато-терпкий запах любви… Вот отпрянул… Погладил по бедрам… Обнял за плечи, чувствуя шелковистое тепло…

И снова влюбленные предались страсти, коей, верно, позавидовали бы и сами боги!

* * *

Гинтарс разбудил князя на рассвете, как и было приказано. Уже варили пиво, уже, в ожидании праздника, бегали взад-вперед вездесущие ребятишки. В отверстия под крышами выходил рвущийся из очагов дым, пахло тестом, мукой и свежей выпечкой. Молодые парни отправлялись на охоту и на реку – за рыбой, раз уж праздник, так нужно было объедаться от пуза, таким образом прославляя великих богов. А где взять еду в конце июня? Грибов еще нет, а ягоды – так те на бражку! Земляника, голубика, морошка. Черника, опять же, уже, говорят, пошла. Вкусная брага будет, ничуть не хуже константинопольского или немецкого вина. Такими винами торговали в Кернаве и в Новогрудке, у Миндовга, богатые заморские купцы. Даумантас пивал однажды – не понравилось, кисло. Уж куда лучше хлебнуть ягодной бражки, хмельного кваску или вот пива. Ух, какой запах пошел! Медовуха – тоже неплохо, только ежели хорошо перепить, так голова вроде бы ясная, а ноги не идут. Так тоже бывает.

– Здрав будь, князь, – кунигас еще не спустился с крыльца, а жрец Будивид уже тут как тут. Стоит, от солнца щурится, бородищу ладонью гладит.

– Я, князь, выбрал девок для жертвы Перкунасу. Как ты и сказал – из пленниц.

– Девок? – Довмонт недовольно поморщился. – Помнится, речь шла об одной. Кстати, я как раз хотел предложить тебе…

– Не мне, князь – богам, – криве развел руками и улыбнулся, вроде бы как вполне дружелюбно и даже радостно, только вот глаза из-под кустистых бровей зыркали очень даже злобно. Не любил Будивид, когда ему перечили, вот и юного князя, походу, и в грош не ставил. Все по-своему делал, гад.

Все эти поползновения жреца нужно было пресечь, обязательно пресечь, и лучше – раньше, чем позже. Криве – известный интриган, можно было не успеть. С другой стороны, и поспешать тоже не следовало, прежде нужно было обезопасить себя и молодую княгиню от многочисленных сторонников жреца, в основном из среды купцов и старого родового боярства.

Про девушку, кстати, вчера слышали все. Все, кому надо. Про одну девушку, не про двух и не про нескольких. Уступи сейчас князь – и полезут со всех щелей слухи, мол, кунигас слишком еще молод и послушно пляшет под свирель жреца. По сути, и Нальшанским-то княжеством управляет Будивид, а не молодой Даумантас. И на что, скажите, пожалуйста, такой князь? Разве что в военные походы ходить, и то, пока они будут удачными. Удача – есть дар богов, не будет удачи, можно и самого кунигаса – в жертву, как делали когда-то в старые добрые времена, да и сейчас еще поступают у жемайтов.

– Одну девушку, – завидев идущих к святилищу воеводу и воинов, Довмонт повысил голос. – Именно об одной и шла речь. Так, дядюшка Сирвидас?

Воевода тоже уже был немолод, как и родовитые бояре, однако, в отличие от последних, Будивида не очень-то жаловал. Наверное, когда-то давно вышло меж ними какое-то соперничество, спор. Никто не победил, все при своих интересах остались, и никому про то не рассказывали. Однако друг друга не переносили с тех пор на дух.

– Да, одну, – веско молвил воевода. – Об одной шла речь. У нас еще и осень впереди. Сейчас если нескольких богам отдать, что осенью делать будем? Своих девок в жертву? Оно, конечно, можно и так. Как великий криве скажет.

Сирвид усмехнулся в усы, жрец же злобно поджал губы. Понимал, в чей огород швыряет камни воевода. Когда-то, не так уж и давно, в какой-то голодный год, по совету криве, принесли в жертву Перкунасу сразу трех местных дев. Так их матери потом жреца чуть не убили! Подловили в лесу – пришлось отбиваться. Да что там отбиваться – бежать! Будивидас потом-то с нахалками теми расправился, и все вроде бы стало хорошо, но осадочек нехороший остался. И не просто осадочек – страх.

Язычники литовских пущ, как заметил Игорь, человеческую жизнь вообще не ценили. Ни свою, ни тем более чужую. Вообще, жизнь никогда не считалась чем-то неприкосновенным. Даже самоубийство рассматривалось как благородный поступок. Такая смерть была для язычников гораздо более предпочтительной, чем смерть от руки врага. Тела самоубийц и тех, кто по какой-либо другой причине преждевременно ушел из жизни, не хоронили вовсе, оставляли на земле для «доживания».

Об этом с утра как-то обмолвилась Оль… Бируте. Хорошая, кстати, девчонка, хоть и первобытная княжна. Хорошая, не только в смысле секса, хотя и здесь тоже плохого слова про княжну не сказать. Однако еще и характер неплохой: смешливый и немного упрямый. Совсем как у Оленьки.

– Одну так одну, – затаив злобу, криве покладисто улыбнулся. – Сколько дадите. Не мне ведь – богам.

– Богов тоже раскармливать не надобно, – сквозь зубы заметил Сирвид. – Привыкнут, потом жертв для них не напасешься.

Хорошо сказал! – про себя восхитился Игорь. Очень даже мудро. Действительно, чего раскармливать-то? Вот если только слегка прикормить…

– Княже! Князь! – выбежав на крыльцо, закричал, замахал руками Гинтарс. – Тут такое, такое…

– Что случилось? – тревожно обернулся Довмонт. – С княгиней что-то?

– Нет. Просто она сказала… чтоб ты прямо сейчас зашел. И – один. Так она сказала.

Мальчишка так и не пояснил, что же, собственно, такое произошло в княжеских покоях? Отвечал как-то уклончиво, да все напирал на княжну. Мол, она зовет, она все и скажет.

– Ну, надо так надо. Вы порешайте тут все, а я быстро.

Сказав так, кунигас быстрым шагом направился в дом, провожаемый подозрительным взглядом криве. Поднялся – взлетел – по высоким ступенькам, миновал сени…

В опочивальне Довмонта ждал сюрприз! Недаром Гинтарс выглядел таким взволнованным. Еще бы! На княжеском ложе, рядом с лежавшей поверх одеяла княжной, нагло сидела вчерашняя пленница-беглянка. Та самая, зеленоглазая, в рубахе с чужого плеча. Мало того что сидела, так еще и держала у самого горла юной княгини старый заржавленный серп.

Нет, ну это уж вообще, вконец обнаглеть надо! Просто ни в какие ворота.

– Стой, где стоишь, князь, – зловеще ухмыльнулась злодейка. – И знай, если что…

– Верю, – спокойно промолвил Довмонт… точнее сказать – Игорь. Сказал и натянуто улыбнулся: – Сейчас, небось, вертолет требовать будешь? И чемодан с долларами или евро?

– Чего-чего?

– Я на лавочку присяду, ладно?

В этой ситуации нужно было соблюдать хладнокровие. Девке этой терять нечего, возьмет да и полоснет серпом по горлу Бируте. Жалко княгинюшку, да!

– Ты чего хочешь-то?

– Свободы! – злодейка зыркнула зелеными очами и фыркнула, словно рассерженная кошка.

Князь неожиданно расхохотался:

– Свободы? И что ты с ней делать-то будешь? Одна ведь пропадешь, сгинешь.

Вот в этом он был прав абсолютно. В древние времена одному, без сородичей, не выжить никак. Прокормиться проблематично, да и вообще – любой обидит… или – любые. Все, как у Маяковского: единица – вздор, единица – ноль. Так как-то.

Девчонка отвечала классически, по типу – сам дурак.

– Пропаду. А тебе-то что? Все одно ведь вашим идолищам поганым в жертву назначена.

– А в жертву ты, значит, не хочешь? – Игорь уже начал кое о чем догадываться. – Идолища, говоришь, поганые? Так ты что, христианка, что ли? Нет, ну, говори, коль уж начала… Да, и серп-то опусти, никто здесь тебя не обидит.

– Погожу пока…

– Нет, ты поясни! Как тебе эту свободу дать-то?

Девчонка неожиданно вздохнула:

– Просто отпусти. Дальше я уж сама выберусь.

– И куда? До первого воина? Кстати, ты кто? Как зовут, из какого рода?

– Какое тебе дело, из какого я рода?!

– Ну, не рычи уже, – недовольно покривив губы, замахал руками князь. – Ты же сама велела меня позвать, так?

– Ну… так.

– Значит, поговорить хочешь. Говори! Ну-ну, говори же, я слушаю. Или уходи уже. Никто тебя не держит.

Дева дернулась:

– Вместе уйдем. Вот, с ней и уйдем. Из детинца выберемся, женушка твоя и вернется.

– Из детинца? – хмыкнув, кунигас перешел на русскую речь. – Ты что же, с Руси?

– Псковские мы, – пленница ничуть не удивилась, в этой части литовских земель русский язык вовсе не был какой-то экзотикой, многие аукшайты на нем говорили, особенно купцы, бояре, князья.

– Воины Миндовга-князя взяли в полон, давно уже. С тех пор – в полонянках.

– Ну, так беги! Я тебя отпускаю.

– Не верю я тебе, князь.

– Верь – не верь, твое дело. Звать-то тебя как?

– В Утене Жмутой кликали, а на самом деле – Рогнеда.

Довмонт специально заговаривал опасной полоняннице зубы, цепляя слово за слово. Рука наглой девчонки дрогнула, и серп уже не касался нежной шеи княгини.

– Рогнеда? Так это же варяжское имя.

– Та и мы из варягов… Были. Нынче нет уж ни семьи, ни рода.

Рогнеда прикрыла глаза… И князь стремительно ударил ее кулаком в лицо, отбросив к стенке. Тут же и прыгнул, словно разъяренный тигр, выхватил меч…

– Не надо! – Бируте повисла на руке. – Прошу тебя! Не надо лить кровь.

– Она же чуть не убила тебя! – гневно воскликнул Довмонт. – Осмелилась поднять руку…

– Она не убила бы, нет. Я чувствовала.

Кунигас успокоился неожиданно быстро, и этому немало способствовал Игорь. Тем более юная княгиня была настроена против сурового наказания пленницы. Та же, забившись в угол, сверкала зелеными глазами, выставив вперед серп. На скуле ее, слева, растекался изрядных размеров синяк. Князь ударил от души, сильно, однако челюсть все же не сломал… кажется.

– Гинтарс! – убрав меч в ножны, глухо позвал Довмонт.

Слуга тут же заглянул в дверь:

– Звал, мой князь?

– Звал, звал. У тебя есть старая одежда? Ну, рубаха там, порты, телогрейка какая-нибудь.

– Одежда? – мальчишка озадаченно взъерошил затылок. – Ну… есть. Только не старая – праздничная.

– А сегодня ведь как раз – праздник! – весело расхохотался князь. – Вот и беги, переоденься. Эту же одежку, что на тебе, принесешь сюда. И держи язык за зубами, понял?

Гинтарс, похоже, обиделся: набычился, шмыгнул носом:

– Мог бы и не говорить, Даумантас! Ты же знаешь, как я предан тебе и княгине!

Махнув рукой, кунигас выпроводил слугу и с улыбкой обнял женушку:

– Ах ты, моя красавица. Видишь – как ты сказала, так я и поступил.

Бируте зарделась от удовольствия и, ничуть не стесняясь, пленницы, чмокнула мужа в щеку. Видно, молодой нальшанский властелин не очень-то баловал свою красотку супружницу.

Вскоре явился Гинтарс, выполнивший приказ князя буквально бегом. Аж запыхался, парень, употел! Прибежал, протянул одежонку:

– Вот!

Рубаха пришлась Рогнеде не то чтобы впору, но налезла, а выпирающую грудь прикрыли безрукавкой из козлиной шкуры. Ее слуга тоже принес.

– Гинтарс проводит тебя, – глянув на девушку, негромко промолвил Довмонт. – Выведет из крепости, ну а дальше – сама…

Пленница ожгла дерзким взглядом:

– Я должна благодарить?

– Вообще-то вежливые люди именно так и делают. Однако же обойдемся. Пошла прочь! Эй, Гинтарс… Проводи.

* * *

Жрец Будивид выглядел не на шутку обиженным и разозленным. Еще издали завидел спускающегося с крыльца кунигаса и тут же бросился жаловаться:

– Я ведь сам выбрал ее! Сам, для богов! Для Перкунаса. А ее нет! Сбежала. Она сбежала, мой князь, – криве прищурился и скривил губы. – Сама не могла, не-ет. Кто-то помог. Прикажи высечь всех пленников, кунигас. Узнаем, кто помог. Сечь, пока не скажут. Ах, теперь уж придется принести сразу трех дев, – настойчиво плакался жрец. – Только так! Жертва должна быть праздничной, должна…

– Будет тебе жертва, – перебил Довмонт. – Именно такая, какой и должна быть – праздничная.

– Три, князь! – Будивид наглядно показал три пальца. – Три! Вели привести их в старое святилище.

– То, что в священной дубраве?

– Да, мой кунигас, туда! Думаю, именно там мы будем нынче славить наших великих богов.

– Я тебя понял, криве, – кивнув, кунигас запрокинул голову и посмотрел в высокое летнее небо. Светло-синее, с белыми, медленно плывущими, облаками. Интересно, как далеко уже успела уйти Рогнеда? Наверное, пока не очень-то далеко, верный Гинтарс еще не успел вернуться. Рогнеда… надо же. Из варяжской семьи… которой уже нет. Варяги, а жили и в Ладоге, в Новгороде, Смоленске, Пскове. Часть их давно уже смешалась с местными славянами, ассимилировалась, однако некоторые рода не смешивались, бережно храня родной язык и традиции.

Почему он, князь, отпустил эту наглую девку? Просто пожалел? Игорь пожалел, не Даумантас, тот бы наоборот – жестоко расправился с пленницей или отдал бы жрецу. Однако это хорошо! Игорь неожиданно для себя улыбнулся, понимая, что именно его сознание все больше и больше влияет на поведение юного нальшанского кунигаса! Раз так, то можно уже и поразмыслить на тему – как вернуться домой. Ведь, если нашлись двери сюда, в эту жуткую эпоху, то, верно, можно отыскать и обратный ход. Вот только как? Может быть, с помощью жрецов? Того же Будивида. Хотя нет, лучше обойтись без него.

– Так мы пойдем готовить жертвенники, княже? – криве подозвал младших жрецов, околачивающихся неподалеку крепких молчаливых парней несколько дебиловатого вида. – Нынче будет славная жертва!

– Будет, – заверил князь.

* * *

На пологом холме невдалеке от реки, под сенью священной дубравы уже собрался нарядно одетый народ. Жрецы в желтых одеждах торжественно встали у жертвенника, поглядывая на юных девственниц-жриц. Три юные девушки с распущенными по плечам волосами, три жрицы, называемые вайдилутес, поддерживали неугасимый огонь пред алтарем из плоского черного камня. Здесь же нынче были вкопаны в землю три столба. Вкопаны совсем недавно, буквально только что, в преддверие и в ожидании праздника. Рядом аккуратной кучей был сложен хворост, а под сенью священного дуба, росшего на самой вершине холма, виднелась целая копна сена.

Собравшиеся весело переговаривались и шутили, поглядывая на широкую, наезженную телегами дорогу, что шла вдоль реки. Все ждали князя. Мальчишки, убежав в лес, забрались на высокие липы, высматривали… Вот наперебой закричали:

– Едут! Едут! Вон они, вон.

Теперь и с холма заметили показавшихся на дороге всадников в дорогих разноцветных плащах.

– Кунигас! Кунигас со свитою.

– Слава богам, скачут уже!

– Ну, наконец-то.

Взобравшись на холм, князь, княгини и свита спешились, поклонились на все четыре стороны, оказывая почтение богам.

Будивид в нетерпении подошел к Даумантасу, спросил насчет жертв.

– Семь белых петухов, – негромко отозвался князь. – Еще три черных поросенка для матери-земли, и…

– И…

– И Лудгес. Конь моего отца.

– Конь отца… – криве ошалело моргнул.

– Конь, – подтвердил кунигас. – Тот самый, белый. Видишь, Будивидас, мне для богов ничего не жалко!

– Да, но… Ладно. Конь так конь. Думаю, боги будут довольны.

– Уверен!

Коня стреножили и крепко привязали к столбам. Жрец Будивид лично перерезал несчастному животному горло, после чего принялся мазать жертвенной кровью лбы всем желающим, прежде всего – князю, княгинюшке и боярам.

Конь захрипел, забился в конвульсиях и быстро затих – кто-то из младших жрецов по знаку Будивида ударил коня рогатиной – в сердце. Вымазав кровью всех, кто подошел, жрецы проворно обложили труп только что убитого коня хворостом и сеном. Три юные девственницы вайдилутес торжественно зажгли от священного огня факелы и подошли к жертвеннику. Налетевший ветер растрепал светлые волосы дев, раздул рванувшееся к небу пламя!

– Прими нашу жертву, великий Дьявас! И ты, Перкунас, прими! – измазанный кровью Будивид истово заметался вокруг костра. За ним принялись прыгать и остальные жрецы, а юные жрицы вовлекли все присутствующих в хоровод. Прямо вокруг костра и ходили. Пели, кто-то бил в барабан, играли на свирелях и флейтах.

Все вроде бы шло хорошо, весело. Славили всех богов, не забыли и богинь, принеся белых петухов им в жертву. Матери же земле достались черные поросята. Водили хороводы, пели песни, радовались, а, вернувшись в селение, пили свежее пиво и брагу.

Правда, уже вечером поползли по всему городищу недобрые слухи. Говори о том, что священные ужи – залтисы – так и не выползли, а это очень плохой знак! Потому и не выползли ужи, что не было нынче славной человеческой жертвы. Не оказали нальшанские жители и их кунигас должного почтения богам! Нет, нет уже того почитания, что раньше, нет!

Слухи такие разносили по селению молодые жрецы и юные жрицы. Будивид-криве не хотел ссориться с князем на людях, но про себя затаил обиду. Как же, ведь кунигас обещал в жертву дев, а что вышло? Заменили людишек на неразумную тварь. Хоть и хорош был конь, поистине княжеский, но… Все же не то это, совсем не то! Человеческая-то кровь богам угоднее, ближе.

Юная княгинюшка, употребив на пиру изрядное количество бражки и пива, немножечко упилась. Так, самую малость. Раскраснелась, развеселилась и прямо в опочивальне принялась петь песни. Про разных проказливых лесных духов, про русалок, леших и домовых:

– Ежеринис, Ежеринис, славный бог озер, Ежеринис, Ежеренис, дев нагих не тронь…

– Ух, какие мы песенки знаем! – шутливо ущипнув жену за бок, рассмеялся князь. – Что, прямо так, в одежде спать и будешь?

Бируте томно облизала губы:

– А я спать и не собираюсь сейчас! И тебе не дам. Ну-ка, помоги мне раздеться.

Игоря не надо было упрашивать дважды. Аккуратно развязав шнурочки, он снял с захмелевшей женушки платье, оставив ее в одной лишь нижней сорочке из тонкого льна. Которую тоже стянул, но чуть позже, предварительно поцеловав Бируте в губы…

Супруги целовались страстно, но не очень долго, сразу же перейдя к действиям, в результате которых оба оказались на ложе… и ложе заскрипело так, что, верно, было слышно по всей округе!

– Ах, славно как, славно, – погладив мужа по груди, прошептала княгиня. – Знаешь, ты стал каким-то другим, Даумантас. Да-да, другим, я чувствую. Ты так меня… я даже не знала, что так можно… Откуда научился, а?

– В книжках умных прочел!

– Ты же читать не умеешь!

– Умею уже. Научился.

– Врешь! – весело сверкнув глазами, Бируте резво соскочила с ложа и кинулась к резному сундуку. – Где-то тут у меня была книжица. Сейчас посмотрим, какой ты грамотей! Если не сумеешь прочитать – выполнишь любое мое желание.

– Я и так любое твое желание выполню.

– Чес-слово?

Игорь вздрогнул! Это выражение – «чес-слово» – это же было Оленькино выражение, любимая присказка или присловье.

– Что ты там молвила, милая?

– Говорю – слово княжье даешь?

– Ну да – слово. А все же, как ты сказала-то?

– Да не помню уже. Отстань! Где же эта книжица-то?

Тонкий стан, изящная спинка, попка округлая, упругая, плотная и… такая знакомая родинка слева от копчика! Склонившаяся над сундуком княжна выглядела так аппетитно, что молодой человек не выдержал, спрыгнул с ложа…

– Нет, нет… как стояла, так и стой, ладно?

Погладив жене спину и плечи, Игорь сжал ладонями ее тонкую талию, нагнулся, чувствуя нежную теплоту кожи. Вытянув руку, погладил грудь, зажал пальцами сосочки, затем опустился на колени, поцеловал ямочки на спине. И вот уже ладонь его скользнула к зовущей шелковистости лона… скользнула и задержалась, вызывая томные стоны и дрожь. Дрожа от нетерпения, Бируте истекала неистовым соком любви… Князь выпрямился, обхватив ладонями тонкий стан любимой…

И снова стоны, и жар, и биение сердце в унисон, и наслаждение, острое, высшее наслаждение, томительно-сладкое ощущение того, что только может быть между мужчиной и женщиной. Между возлюбленными, сгорающими от своей любви.

Кто-то постучал в дверь. Бируте как раз пришла в себя… правда, не до конца. Так, нагая, и подошла, отворила…

– Ой…

– Ты что хотел-то, Гинтарс? Ах! Подожди-ка…

Накинув рубашку, княгинюшка впустила слугу.

– Беда, князь! – с порога доложил подросток. – Дозорные заметили чужие костры в Черном лесу.

– Обожди.

Князь быстро оделся, опоясался мечом и вышел, княгине же осталась в опочивальне. Все правильно, не женское это дело – война.

– Где именно костры? Кто у костров? Кто видел? – входя в горницу, Довмонт окинул собравшихся бояр тяжелым пристальным взглядом.

– Дозорный из моей стражи ждет на крыльце, князь, – поднявшись с лавки, доложил молодой белокурый воин в кольчуге и коричневом плаще с желтым подбоем. Альгирдас, верный друг детства.

– Позови, – кунигас уселся в резное кресло.

Альгирдас выглянул в распахнутое окно и крикнул.

Дозорный оказался молодым парнем из ополченцев, несших караульную службу по очереди. Белобрысый, по-крестьянски основательный, неторопливый, с круглым румяным лицом и задорно вздернутым носом, он говорил медленно, но вполне толково. Звали парня Мешко, что значило – медведь. Действительно, чем-то на медведя похож. Такой же косолапый увалень.

– Мы это, сидели, где пастухи, ну… У Черного леса, в двух десятков шагов от реки. Моя очередь была караулить. Сижу. Слышу – заяц пробежал. Потом – еще один. С чего бы зайцам ночью бегать? Знать, спугнул кто. Я и – посмотреть, ну. Знаю, как в ямках костры жгут. Это… огонь-то по стволам да вершинам отблесками не скачет, но привычному глазу разглядеть можно, ну. Тут такие же костры разложили, видать, через брод шли да вымокли все, сушились. Видать, торопятся, дня ждать некогда. Да и не посушишься там особо на солнышке – пуща, деревья вокруг. Разве что на бережку, у реки, но там на всю округу видно.

– Значит, таились и спешили, – задумчиво покивал князь. – Сколько их, кто – разглядел?

– Это… Копья, кольчуги блестели, а больше не разглядел. Близко не подбирался, ну. Заметили бы.

– Значит, не посчитал.

– Костров-то горело с дюжину, ну. Может, я еще не все заметил, – Мешко шмыгнул носом. – У каждого костерка, считай, человека четыре, а то и пять.

– Будем считать – около сотни. И кто б это мог быть?

– Думаю, это Наримонт, княже, – погладив вислые усы, сурово промолвил Сирвид-воевода. – Явился с дружиною отомстить за городище.

– Быстро.

– А что ему выжидать-то?

– Сотня человек вряд ли возьмет замок, – Довмонт покачал головой и тут же продолжил глуховатым, себе под нос, голосом. Словно бы размышлял вслух. – Да замок им и не нужен. Нужно – ясно что. Деревни пожечь, посевы, похватать людишек. Рискуем остаться без урожая. И без крестьян.

– Ну, крестьяне-то в замке укроются, – протянул Альгирдас. – И стада можно за частоколом спрятать. Если поспешить.

Князь скривился:

– Стада-то можно, и то не все, лишь часть малую. А рожь, овес, пшеница? Борти лесные? Лен тоже жалко, если сожгут. М-м-м… как же они быстро-то. Ты ж, дядюшка Сирвидас, говорил, что раньше осени ждать супостатов нечего.

– Так и не должны были бы утенцы раньше осени напасть. Все войско их вместе с князем – у Миндовга. А Миндовг их на север, против крестоносцев послал.

– Так у Миндовга с рыцарями вроде бы мир? – округлил глаза темноволосый Любарт-Любартас.

– Мир-то мир, но такой, что сильно войной пахнет, – сказав, воевода многозначительно посмотрел на Довмонта. – Что делать собираешься, князь?

– Собираюсь не дожидаться супостатов в замке, – деловито отозвался кунигас. – Давайте-ка прикинем, каким путями они сюда пойдут?

* * *

Нальшанский брод, что у Черного леса, издавна пользовался самой нехорошей славой. Вроде и не глубоко – по пояс, – а течение сильное, да еще камни. Бывало, по весне-то, не только людей, но и коров утаскивало, и даже пустые телеги! Окрестные крестьяне всерьез поговаривали, будто бы невдалеке от брода, в омуте под старой раскидистой ивой, с давних пор поселился сам Упинис, речной дух. Некоторые даже видели, как по ночам Упинис вылезает из омута и ходит, ходит кругами. Ходит и этак страшно кричит.

Если посмотреть издали, то речной дух покажется похожим на обычного человека, только кривоногого, с длиннющими кривыми руками и с горбом на спине. Ежели же какой смельчак подойдет-подберется поближе, то заметит, что никакой это не горб, а плавник, как у рыбы. Позади же тащится по земле такой же, как у рыбы, хвост. У Упиниса и глаза – рыбьи. Светлые, вроде бы и не живые. На кого такой взгляд попадет, тот сразу весь разум теряет, идет на реку да бросается в омут с головой.

Боялись местные жители Упиниса не на шутку, приносили жертвы – щук, уток, чаще же всего – цветы. Речной дух васильки любил, колокольчики, желтые купавницы, лилии. Вот и плели девы венки, бросали в воду – прими, Упинис, не гневайся, да почаще будь милостив.

Со стороны Черного леса к броду вела неширокая дорога, поросшая по краям густым кустарником, а кое-где обложенная по обочинам камнями. Вот на этой-то дороге и показался отряд всадников и пеших, да еще возы, телеги, рогожками крытые. Большой отряд, около сотни окольчуженных воинов с мечами, копьями, со щитами. Ехали-шли не быстро, но и не медленно, лишь задержались немного у брода. Ехавший впереди всадник на вороном коне остановился, глянул на коричневатую воду, задумался. После недавних дождей брод вполне мог оказаться непроходимым.

– Оставим возы здесь, – подумав, приказал всадник. – С ними – дюжину охраны. Остальные – за мной.

Пустились вброд кони и люди. Взбаламутили воду, и впрямь оказалось глубоко, да и течение – пустые-то возы вряд ли прошли бы, утянула бы река, а так…

А так вдруг, откуда ни возьмись, выплыли из-за излучины плоты! Вынеслись течением на стремнину, понеслись – прямо на воинов.

Опасность, конечно, заметили, но поздновато. Закричали, заметались, кто-то вытянул вперед руки… Да разве же осилит человек стремительно летящий по течению плот, связанный из тяжелых крепких бревен? Коню-то не устоять, а не то что человеку.

Кто успел – тому повезло, кто не успел, того плоты сшибли, потащили за собой на стремнину, на острые камни…

– Господине воевода! Смотри, смотри!

– Да что уж это такое, Пикуолис их побери! – поспешно выбравшись на противоположный берег, ругался воевода. – И откуда же плоты эти взялись?

– Местные крестьяне завсегда так лес заготавливают, – пояснил кто-то из воинов. – Таскать-то лень.

– Лентяи, чтоб их… Знали бы, переждали. Так! Плотовщиков – на деревья. Поймать и развесить – я сказал! Чтоб неповадно было. Чтоб знали впредь.

Худо ли, хорошо ли – а с дюжину пеших воинов не досчитались, и еще трех всадников. Ждать некогда было, пришлось оставить нескольких воинов – поискать, да еще с десяток – плотовщиков ловить да вешать. А как же! Слово воеводы – закон. Сказал – поймать и повесить, так надобно исполнять, а не исполнишь ежели – сам на ветке болтаться будешь! Воевода Мингайла – на расправу крут, не хуже самого Наримонта-князя.

– Быстрее давайте! Быстрей. Эй, вы там. Догоняйте, иначе, клянусь всеми богами, я велю подогнать вас плетьми.

Больше на пути, слава Диевасу, никаких бродов не было. Был мост. Хороший, сложенный из толстых бревен, мост по виду – так очень даже крепкий. Воины Мингайлы повеселели – мост это вам не брод, река течением не унесет, даже и ног не замочишь. Местные сим основательным сооружением, как видно, гордились. На устроенных по обеим сторонам перилах висели венки, сплетенные из васильков, колокольчиков и купавниц. Само собой, не простые то были венки – жертвенные, заговоренные на божью милость. По уму, так надо было б и воеводе в жертву хотя бы петуха принести – задобрить речных и лесных духов. Отрубили бы петуху голову, обмахали бы и перила, и бревна. Однако же торопился Мингайла и духов местных ни во что не ставил. Вот еще! В Утене, чай, и свои духи есть – вот им и жертвы будут. Так-то оно так, но…

Первым ехал воевода. В золоченом шлеме, в кольчуге сверкающей. Верхом на вороном коне. На боку – меч трофейный висит, немецкий, рыцарский. Алый, щедро расшитый золотом, плащ на круп коня ниспадает. Красив! Да и сам воевода Мингайла красив – дороден, осанист, а уж борода – всем бородам борода! Длинная, рыжеватая, густая, расчесанная мелким гребнем – волосок к волоску. Хозяйская гордость.

Едет воевода, бороду поглаживает, следом за ним – и все остальные воины. Конечно, конные – первыми, а всякая там пешая шваль – сзади. Длинен мост, широк, почти все воины как раз и взошли, поместились, – а воевода едва середину моста переехал. Осталось, верно, два десятка шагов всего, как вдруг…

Из воды вдруг выскочили змеи! Точнее, не змеи – веревки, привязанные к опорам моста. Кто-то за них потянул, и потянул сильно. Так, что заранее подпиленные опоры повалились вдруг в воду, и мост, казавшийся с виду таким надежным и крепким, разрушился прямо на глазах!

Люди, кони – все падали в реку, летели кувырком с высоты. Следом за ним валились вниз тяжелые бревна и доски, ранили, калечили, убивали.

На берегу, за кустами, вдруг затрубил боевой рог, дождем хлынули стрелы.

– На берег! – потерев шлем, громко орал воевода. – Живо! За мной. За…

Докричался, злодей. Черная злая стрела впилась ему в горло. Воевода упал на колени. Выскочивший из кустов молодой воин, лихо взмахнув секирой, снес с плеч бородатую голову.

С криком и молодецким посвистом вылетела из сада нальшанская конница! Впереди, на гнедом жеребце, скакал сам молодой кунигас – Даумантас. Сверкающий меч его разил врагов без пощады. Вскоре князь спешился, и кровавые брызги застили ему лицо.

– Бей, бей! – неслось отовсюду.

Бей…

Кто-то бросился на князя, выбравшись из камышей. Какой-то молодой воин в короткой кольчуге и без щита. Разъяренный, с мечом. Выбрался и сразу ударил. Подставив под чужой клинок край щита, обитый железом, Довмонт нанес ответный удар, повредив врагу руку – щита-то у того не было, защищаться было нечем. Подставлять под удар свой клинок – так в те времена не делали, опасались. Лезвие ведь могло и сломаться, и тогда – верная гибель.

Но этот бедолага подставил – делать-то нечего. Клинки глуховато звякнули… Враг вновь занес меч для удара… Не дожидаясь того, кунигас ударил его краем щита в горло, угодив прямо в кадык! Враг захрипел, глаза его округлились… и князь довершил свое дело мечом, вскрыв врагу шею. Потоком хлынула кровь, и упавший лицом вниз соперник уже не представлял никакой угрозы.

– Слава Перкунасу! – хохоча, громко закричал Довмонт, глядя, как его воины громят растерявшегося врага и в хвост и в гриву.

Пленных было приказано не брать. Убивали всех. Чтоб знали. Чтоб боялись. Чтоб неповадно было.

Глава 3

Жемайтия, земли куршев

– Я помогу тебе вернуть Утену! Да-да, ты не ослышался, брат.

Почетный гость, князь Тройнат, по-хозяйски развалился в дубовом резном кресле, вытянув ноги к огню. Целый день напролет лил дождь, и Довмонт приказал протопить печи. Тем более – такой гость!

Племянник Миндовга, Тройнат, нагрянул внезапно, с небольшой свитою – навестить родича, товарища детских игр. Поохотиться, закатить пир, отдохнуть. Королевской волею князь управлял восточной частью Жемайтии, в просторечье именуемой Жмудью. Из всех литовских земель Жмудь считалась самой отсталой и мало кому нужной. Да что там и было-то? Ни городов, ни дорог – одни леса, болота без конца и края, да неотесанные мужики-деревенщины. Потому-то так легко Миндовг отдал Жмудь Тевтонскому ордену, получив взамен католичество, королевскую корону и благоволение римского папы, а самое главное – торжественное обещание рыцарей не трогать Литву. Обещание свое рыцари частенько нарушали, каждый раз получая достойный отпор. Правда, это все были мелкие стычки.

– Утена? – Довмонт усмехнулся, глядя, как высокий гость вдруг принялся грызть ногти. Была у него в детстве такая привычка, как же. Вообще, Тройнат или, как его называли близкие и друзья – Тренята, мало изменился с той самой поры, когда вместе с Даумантасом плавали по реке на плотах, играли в детские игры да щупали деревенских девок. Все такой же упитанный, веселый. Разве что бороду отрастил и, кажется, стал чуть повыше ростом, а так… Все то же добродушное курносое лицо, темная, падающая на лоб челка, и хитрющие жуковатые глаза. Тот еще жук был Тренята, тот еще! Всегда себе на уме. Подобьет, бывало, на какую-нибудь гадость – потом сам же и наябедничает.

– Да – Утена, – Тройнат улыбнулся щербатым ртом. Кстати, передний зуб ему Домвонт когда-то и выбил. Камнем. Не со зла – шутки ради. Играли просто и вот…

– Помнишь, как ты браги упился, а потом батюшка твой…

– Не я упился, а ты! – возразил кунигас. – Я еще тебя потом тащил. А мог бы ведь и бросить! Валялся бы в грязи.

– Не бросил бы! – гость беспечно отмахнулся. – Ты же – мой друг. Нет?

– Друг, – согласно кивнул Даумантас. – И ты мне – друг.

Привстав, Тройнат хлопнул приятеля по плечу и громко расхохотался:

– Именно так, дружище! Ну, ты же знаешь.

– Ты что-то сказал об Утене, – напомнил нальшанский князь.

– Да, об Утене, – гость вдруг стал чрезвычайно серьезным, улыбка на его широком лице бесследно исчезла, блеснули глаза. – Утена будет твоей, друг!

Довмонт недоверчиво усмехнулся:

– Наримонт ее просто так не отдаст. Значит – война. Ты мне поможешь? Подкинешь воинов?

– Помогу, – клятвенно заверил гость. – Только войны не будет. Вернее, будет, но не здесь. И не с Наримонтом.

– Что же он, просто так отдаст Утену? – нальшанский кунигас уже почти кричал. Гневался. Так, правда, и есть – Тренята что-то хитрил, как всегда, что-то свое выгадывал, ничего не говоря прямо.

– Не просто так. Он получит свой кусок земли в Жемайтии.

– Кто же ему даст?

– Я!

Это вот – «я» – Тройнат произнес с поистине королевским пафосом, какому, верно, позавидовал бы и сам Миндовг, коли б услышал.

– Ты?! – подскочив на лавке, Довмонт невежливо захохотал. – Да ты кто такой-то, Тройнатик? Королем Литвы себя возомнил?

– Ну… пока не всей Литвы, а Жемайтии, – совершенно невозмутимо ответствовал товарищ детских игр. Ответил и тут же схватил кунигаса за руку, зашептал, быстро, с жаром:

– Да, король Миндовг подарил Жемайтию рыцарям… но… хочет вернуть ее обратно. Это знают и тевтоны. Мало того! Совсем недавно они заключили договор с Земовитом, Мазовецким князем. Мои люди донесли вовремя… Как ты думаешь, против кого дружить собрались? А? То-то! Рыцари хотят покорить Жемайтию, соединить две части своего ордена. Но жмудины у себя в лесах… они ведь не знают, что их подарили немцам. Если б их об этом спросили – они вряд ли были бы согласны. Миндовг, кстати, тоже уже не раз пожалел о своем решении. И, знаешь, пожаловал Жемайтию мне. Так что теперь это моя земля, дружище! А рыцари ее хотят прикарманить. Они уже собирают войско! Утена же… – как в детстве, Тренята легко перескочил с одной темы на другую. – Наримонта не любят в Утене. Не уважают, нет. Все знают, как он захватил трон. К тому же он слишком жаден и пытается давить всех. Увеличил оброк, поднял торговые пошлины. От этого случаются мятежи. Наримонт ведь не дурень, чувствует, как шатается под ним трон. Мало того – горит!

– Что ты хочешь от меня? – негромко уточнил кунигас.

– Тебя! И твое войско. Дружину.

Тройнат хлопнул в ладоши и, на всякий случай, напомнил:

– Ты же знаешь, рыцари не остановятся. Завоевав Жмудь, они обязательно явятся и сюда. Ну? В общем, мы с тобой договорились, так? Через три дня жду тебя с дружиною у Серебряного озера. Прямо у перевоза. Ну, помнишь, где мы с тобой чуть было не утопили лодку?

Высокий гость даже не остался ночевать, до того торопился! Довмонт догадывался – куда, но все же, едва только Тройнат отъехал, позвал верного Гинтарса.

– Бери на конюшне самого быстрого коня, скачи следом. Посмотри, куда поедет князь! Только не попадись, Тренята скор на расправу.

Парнишка вернулся к вечеру. Усталый, но довольный – ведь поручение кунигаса он выполнил в точности.

– Князь свернул в Утену, – отдышавшись, доложил мальчишка. – Там его встречали, как дорогого гостя.

– Кто бы сомневался… – Довмонт хмыкнул, отпуская слугу.

Соединить в свои целях двух злейших врагов! В этом был весь Тройнат. Право же, интересная картина получалась. Воины Довмонта и Наримонта, совсем недавно с жаром колошматившие друг друга, теперь будут сражаться плечом к плечу! Где-то в Жемайтии. За князя Тройната.

* * *

Шевалье Анри де Сен-Клер искренне гордился своим поступком, даже считал себя умным, куда умнее всех прочих. Отправиться к черту на кулички, куда-то в Пруссию, в страну куршей, в Литуани – это надо было решиться! Впрочем, решительности Анри было не занимать. Как и понимания того, что в родной Нормандии ему ничего не светит. Третий сын в семье! Старший сын унаследовал от отца замок и земли недалеко от славного города Кана, средний стал кюре, ну, а младшему оставалось только пойти в Святую землю, в какую-нибудь Палестину, да так и помереть… или разбогатеть, ту уж как бог даст. Святая земля – далеко, туда еще добраться надобно, а денег старший брат не давал. Анри горевал недолго – сколотил шайку да подался в разбойники, грабя проезжих купцов и устраивая лихие налеты на деревни. Крови, правда, лишней не лил, а потому считался разбойником благородным, что ничуть не помешало христианнейшему королю Людовику, прозванному Святым за водворение в Париж тернового венца, объявить шевалье вне закона и даже назначить награду за его голову. Еще б немного и…

Но тут весьма кстати поступило предложение от тевтонского магистра. Вернее, о предложении этом Анри узнал у странствующего монаха из Виттенберга. Монах и рассказал, что, мол, на самом краю немецких земель есть такой орден – Святой Марии Тевтонской. Орден неутомимо сей несет язычникам свет веры Христовой, заодно подгребая под себя языческие земли. Короче, работы много – позарез нужны опытные в военном деле рыцари.

Подумал шевалье де Сен-Клер, почесал буйну головушку, сел в Онфлере на корабль – и поплыл. Долго ли, коротко ли, а все же оказался в Германии, в Любеке, потом добрался до Риги, а уж оттуда было рукой подать.

Магистр отделения Тевтонского ордена в Ливонии с непроизносимым для нормандского рыцаря именем Буркхард фон Хорнхаузен принял шевалье де Сен-Клера весьма благосклонно. Как, впрочем, и многих других рыцарей, явившихся под орденские стяги со всей Европы. Кроме немцев, здесь были и датчане, и шведы, англичане, французы. Кого только не было! Разве что без испанцев с португальцами обошлись – им и у себя заварушки хватало. С маврами.

Становиться рыцарем-монахом Анри отнюдь не собирался, просто предложил свой меч за идею… и за будущую добычу, точней – за ее часть. Еще магистр обещал землю – на вассальных правах, и это было бы очень, очень кстати. Собственно, именно за тем благородный нормандец сюда и явился. В эту чертову Жума… Жему… в леса эти чертовы да болотины.

Меч у славного шевалье был свой, а больше ничего не было, кроме короткой куртки-котты с фамильным гербом – отрубленной серебряной головой на синем поле, – узких разноцветных штанов да куцего плащика, подбитого собачьей шкурой. Ржавую кольчугу – и ту пришлось купить в Риге на последние деньги. Хорошо хоть меч оставался. Подарок сеньора, графа де Монфора, при дворе коего юный шевалье воспитывался с детства. Хороший меч стоил очень больших денег. Обычно – по весу. Сколько весил клинок, столько за него давали и золота.

Еще молодой рыцарь приобрел увесистый, с прорезями для глаз, шлем, похожий на ведро или капустную кадку. Что же касаемо коня и прочей экипировки, то орденский маршал Анри Ботей (Генрих Ботель, если по-немецки) решил дело просто. Собрал уже на марше таких вот оборванцев-рыцарей, показал приткнувшуюся на холме языческую деревню да лениво бросил:

– Что найдете – ваше! С Богом.

Умри – лучше не скажешь! Коротко и ясно.

Деревню атаковали по всем правилам, и Анри тут был на первых ролях. Именно он предложил отвлечь внимание язычников, поджечь стога. А уж когда местные их побежали тушить, вот тогда-то наемники ордена и показали себя! Перебив всех мужчин, женщин же взяли в плен, а потом продали заезжим купцам из города Полоцка. Продали и все захваченное имущество, и скот. Овец, коров, лошадей. Та лошадь, что пашет в поле, для рыцаря никак не годится, тут нужен особый конь, стоивший тоже немало. Копье, щит и кольчугу с панцирем шевалье купил, а вот на коня денег уже не осталось. Хорошо, выручил сам маршал, оценив воинское усердие тезки. Велел выдать из конюшни коня… не за так, конечно.

– В общем, будешь должен, парень. Тебе сколько лет-то?

– Девятнадцать, сир.

– В девятнадцать и я начинал вот так же. Без гроша в кармане и гол, как сокол. Не хочешь принять обет?

– Признаться, я еще об этом не думал.

– А ты подумай. Если что – всегда замолвлю словечко.

На том пока и порешили. За коня Анри был весьма благодарен, а вот подаваться в монахи отнюдь не спешил. Даже и вовсе не собирался! Однако же, при всем при том, отвечал уклончиво, не отказывал прямо. Зачем хорошего человека обижать? Тем более столь влиятельного.

Юный шевалье вообще был парнем сообразительным, вот и немецкую речь выучил быстро, да так же быстро и говорил, правда, с забавным акцентом. Но все понимали – так чего еще и надо-то?

То, как складывались нынче его дела, Анри нравилось. Теперь у него имелся полный комплект вооружения, конь и высокие покровители. Да и перспектива вырисовывалась весьма определенная – воевать! То есть заниматься обычным рыцарским делом. Ведь нет ничего лучше, чем скакать с копьем наперевес под началом благородного и славного мужа! Тем более за святую Христову веру. Что-что, а уж место в раю, считай, уже обеспечено.

Да, еще нужен был слуга. Особенно – в походе. Сбегать за хворостом, развести костер, стряпать, чистить кольчугу и панцирь – это все вовсе не рыцарское дело. Без слуги уж никак не обойтись, вот и Анри сговорился с одним шустрым пареньком, куршем. Курши, пруссы, эсты – их было много в обозе и среди пеших воинов, называемых презрительно – кнехты. К-к-не-х-хт! Вот ведь словечко-то! Благородному мужу и не выговорить, язык не сломав. Впрочем, у немцев все слова такие.

Сговорились за полпфеннига в месяц. Пфенниг – это такая маленькая серебряная монетка, называемая во Франции – денье. Особым указом короля Фридриха пфенниги запрещалось чеканить меньшего диаметра, чем обычно. А вот про толщину монетки в том указе не было сказано ни словечка, потому-то она все время уменьшалась, так что появились такие тоненькие пфенниги, что страшно в руки взять – вот-вот сломаются! Они так и назывались – «легкими». Так вот, на «легкие» хитрый мальчишка категорически не согласился, да еще и, стервец, потребовал оплату вперед.

Анри дал – не жалко, тем более слуга оказался ушлым, в первый же привал проворно соорудив шалаш. Звали парня Карл, Шарль, если по-доброму. Тощий, лохматый, грязный. Волосы, скорее, каштановые, впрочем, от грязи не разберешь, лицо вполне миловидное, узкое, глаза, кажется, голубые…

Некоторые рыцари, к слову сказать, использовали своих юных слуг в качестве женщин. Но это уж был смертный грех, и Анри на такое не шел. К тому же женщины в походе имелись – маркитантки, ради заработка согласные на всё. С одной такой резвушкой юный шевалье как раз и сошелся, и все ночи проводил с ней, то в кибитке, то в шалаше. Юная торговка к нему прилипла – Анри был парень симпатичный, брюнет с небольшими усиками и жгучим взором чувственных зеленовато-карих глаз. Слуге же и дел-то оставалось – следить за оружием. Неплохо устроился шевалье – бездельничал всласть, да еще и получал за это денежки.

Славное крестоносное войско быстро продвигалось к мощной крепости Юргенбург, откуда открывалась прямая дорога в Жемайтию. Никаких крупных военных сил жмудинов в округе не наблюдалось, гарнизон крепости частенько устраивал вылазки во славу Божью, ну и для пограбить, повеселиться, покутить.

Повеселиться, покутить и пограбить любил и Анри, а еще любил хорошо выглядеть. Конечно, если было на что. Сейчас вроде было, так что юный шевалье даже послал слугу в Юргенбург. Не так просто послал, а со щитом, прослышав, что в крепости есть художник. Щит-то был – купленный, с красным мечом-крестом на белом фоне, гербом ордена меченосцев, нашедшего свою гибель совсем недавно. Кстати – от литовских мечей.

В ожидании возвращения Карла шевалье де Сен-Клер коротал время за игрой в кости в компании англичанина Монси и датского рыцаря Хайнса. Англичанин был мосластый, здоровый, лет тридцати, Хайнс же – белобрысый, юркий и жилистый, по возрасту – чуть постарше Анри.

– И куда же подевалась твоя рыжая? – бросив кости, хохотнул Монси. – Кстати, как ее зовут?

– Какое-то имя непроизносимое, – признался нормандец. – Я ее зову – Аннет. Она добрая. Нынче, увы, к замку подалась.

– Нынче все маркитанты у замка, – датчанин глубокомысленно покивал и велел слуге подбросить в костер хворосту. – Там место хлебное.

– Вот и я о том…

Они уже собирались разойтись да улечься почивать, но тут как раз вернулся слуга, Карл. Принес из замка разрисованный щит.

– А ну-ка, покажи-ка! Покажи! Поглядим, – бросив кости, сразу же заинтересовались рыцари.

– Я тут задержался… ждал, пока краска высохнет, – разворачивая рогожку, пояснил слуга. – Пришлось пирогов купить. На полпфеннига!

Датчанин ахнул:

– На полпфеннига пирогов?! Брюхо не лопнуло? Ой… а это еще что такое? Х-ха!

Глянув на щит, славный рыцарь Хайнс схватился за живот и согнулся в приступе самого жуткого хохота. То же самое тут же случилось и с англичанином Монси. Теперь хохотали оба!

Подозревая неладное, шевалье де Сен-Клер глянул на шит… и схватил слугу за ухо:

– Это что такое? Это что такое, я тебя спрашиваю, чертов плут?

– Ну… вы же сами сказали, господин… уй… – кривясь от боли, мальчишка попытался вывернуться, да не тут-то было!

– Я попросил тебя запомнить, что сказать художнику, – закипая, зловеще промолвил Анри. – Ты, верно, забыл? А ну-ка, повтори!

– Ничего я не забыл, – Карл обиженно сверкнул глазами. – Так и сказал, как вы, господин, просили. Передал слово в слово, в точности. Все поле щита разделить на четыре части. В двух изобразить ваш родовой герб – серебряная голова на лазоревом поле, и в двух – герб Нормандии, на червленом поле два золотых льва.

– Это, по-твоему, львы, прохвост?! Это какие-то облезлые кошки! А голова? Почему она белая?

– Ну, наверное, серебряной краски не было. Вы ведь сами просили быстрей.

– А что же этот художник? Он что же, не знает, что нельзя накладывать финифть на финифть, а металл на металл? Серебро – металл, а белое – это финифть. И лазоревое поле – финифть тоже. О, Пресвятая Дева, о святой Денн! Да видели ли вы когда-нибудь столь безмозглого дурня? Вот тебе, вот, получай!

В ярости молодой рыцарь принялся награждать слугу увесистыми тумаками.

– Вот тебе, вот! Да ты к художнику ли ходил?

– К богомазу, – признался-таки слуга. – Но он тоже мастер. Из Менска.

– Из Менска! – передразнил англичанин. – Откуда в Менске знать о металлах и финифтях? Ну и слуга у тебя, Генри. Я б его точно убил.

Наступившая ночь тоже не принесла славному нормандскому рыцарю никакого покоя. Поначалу рядом с шалашиком, у костра, скулил служка – пришлось бросить в него башмаком. Потом где-то невдалеке послышались истошные женские вопли. Верно, кто-то кого-то бил… но зачем же ночью-то? Что, дня мало?

Вне себя от гнева, нормандец прицепил к поясу меч и решительно направился к источнику воплей… оказавшемуся намного дальше, нежели он почему то думал. На самой окраине лагеря, на берегу небольшого лесного озерка, росла старая осина, к стволу которой была привязана женщина. Руки ее были стянуты ременной петлей и задраны вверх. Икры ног тоже стягивали путы, наложенные прямо поверх длинной юбки или подола платья. Женщина – точнее, медноволосая молодая дева, была оголена до пояса. Рядом с ней стоял дюжий орденский брат в длинной белой рясе с изображением большого черного креста и старательно охаживал несчастную плетью! Да еще как охаживал! С каким неистовым старанием и самой настоящей любовью. Поистине так. Вот только любовь эта, скорей, относилась к процессу битья, нежели к стонущей девушке. Кровавые полосы одна за другой вспыхивали на спине несчастной, бедняжка кричала от боли и старалась вырваться – да только тщетно. Рядом горел костер, в небе ярко светил золотой месяц.

Внезапно опустив плеть, крестоносец подошел к девчонке поближе и резко ударил в скулу. Странный вышел удар – бил-то он сзади, девушка, на свою беду, лишь повернула лицо.

– Будешь так орать – выдавлю тебе глаза, – негромко предупредил рыцарь. – Хочешь?

Дева взмолилась, забилась в рыданиях, из больших, серых глаз ее потекли слезы:

– Пожалуйста, не надо. Я вам ничего не сделала…

– Ты – мерзкая языческая тварь!

– Я… я приняла крещение… вы знаете, святой брат…

– Сам дьявол тебе брат! А от твоего крещения самого Бога тошнит. А ну-ка…

Крестоносец вновь поднял плеть, но молодой шевалье, подскочив, перехватил его руку:

– Негоже для благородного рыцаря столь неучтиво обращаться с дамой!

– Она не дама… Постой! А ты кто такой?

Крестоносный брат повернулся, желтые отблески костра отразились в бесцветных и злобных глазах его, словно адское пламя.

– Я – шевалье Анри де Сен-Клер, рыцарь… и друг славного маршала Анри Ботеля, – опустив руку тевтонца, церемонно представился нормандец.

– А мне плевать, чей ты друг! – крестоносец явно разозлился. – Клянусь святой Марией, если ты, щенок, вознамерился мне помешать…

– Вы, кажется, обозвали меня? – Анри живенько извлек из ножен меч. – В таком случае придется уже мне проучить вас…

Рыцарь тоже выхватил клинок и, отпрянув, первым нанес удар, совершив длинный выпад. Опытный в разбойных делах шевалье де Сен-Клер мгновенно ушел с линии вражеской атаки и, в свою очередь, ударил тевтонца в шею… Увы, не попал – злодей оказался не лыком шит и умел постоять за себя.

Вот снова выпад. Удар. Отскок… В те времена клинки редко бились друг об друга. Но здесь вот – пришлось, щитов-то не было, как не было и латных рукавиц, и панциря, и кольчуги.

Удар следовал за ударом с такой частотой и силой, что на всю округу стоял звон, ничуть не хуже колокольного!

На звон этот и на крики девушки сбежались рыцари и оруженосцы. Те, кто ночевал поблизости. В числе первых прибежал и юный слуга нормандца. Вспыхнули факелы, хотя на берегу озера и так было довольно светло. Какой-то человек в светлом плаще, высокий и длинноносый, заорал не терпящим возражения тоном:

– Я – принц Карл Датский! Что здесь, черт подбери, производит? Девку не поделили? А ну, живо вложили мечи в ножны. Вложили, я сказал! Иначе я прикажу своим арбалетчикам пристрелить вас, словно псов! А ну, парни…

Арбалетчики – это было серьезно. Суровые датские парни шуток не любили. Услыхав приказ своего господина, воины враз уперли арбалеты стременами в землю, натянули тетивы – ловко и споро.

Анри с немцем переглянулись… опустили мечи.

– Это он виноват! – мелкий прощелыга Шарль, вынырнув из толпы, показал пальцем на крестоносца. – Мучил деву, гад…

Тевтонец грозно выпятил грудь:

– Это – моя рабыня!

– Даже у невольниц есть душа, – немедленно парировал Анри. – Или вы против слова Божьего? Эта девушка нуждается в помощи… А что делаете вы, сир? Забыли ваш священный девиз? Охранять, лечить, защищать!

– Я обязательно сообщу об этом возмутительном случае магистру, – скучным голосом произнес принц. – Действительно, вы что-то увлеклись наказанием, мой славный крестоносный брат.

– Сообщайте хоть самому черту! – уходя, орденский рыцарь с досадой махнул рукой. – А эту чертовку советую утопить в озере. И – чем скорее, тем лучше.

– Невежа! – бросил вослед ему принц Карл. – Девушке окажите помощь и… если она и правда невольница того крестоносного брата… то надо вернуть ее хозяину.

– Крестоносный брат не может иметь невольниц, уважаемый господин, – юный слуга – тезка принца – изогнулся в поклоне. – Устав ордена запрещает братьям иметь собственность.

Датчанин удивленно округлил глаза:

– Это кто еще?

– Это мой слуга, сир, – коротко поклонился нормандец. – Прошу его извинить, он немного не сдержан. Но я обязательно его проучу, ваша милость.

– Только не так, как эту девчонку, – принц неожиданно расхохотался и кивнул арбалетчикам. – Да хватит уже целиться-то. Арбалеты, говорю, опустите. В меня еще попадете, с вас станется. Да, что с девой-то делать? Девушка, ты кто?

Несчастную между тем уже отвязали от дерева и даже накинули верхнюю часть платья, несколько прикрыв постыдную наготу.

– Она маркитантка, я ее знаю, – вновь встрял слуга. – Немножко не так рассчиталась с орденским рыцарем, вот и…

– Вот! – уходя, принц Карл обернулся и многозначительно поднял вверх большой палец. – Сама виновата. Не стоит обманывать братьев.

– Впредь ей наука, ага, – поддержал кто-то из свиты.

Девушка сидела на корточках у самой озера, устремив взгляд на воду. Грязные волосы ее, прямые, длинные и нечесаные, растеклись по спине сверкающей в свете месяца медью. Узкое юное лицо, цвет глаз шевалье де Сен-Клер не заметил. Хоть ночь нынче и светлая, а все же – ночь. Цвет глаз не разглядел, а вот шрам над левой бровью приметил. Характерный такой шрам. Словно кто-то ударил тупым концом длинного саксонского ножа. Кожу рассек, но крепкий череп выдержал.

Похоже, девчонка оказалась одной крови с юным слугой. Карл все же разговорил ее, вытягивая каждое слово.

– Может, взять ее к нам, – предложил Анри.

– Нет, господин, – слуга возразил сразу же. – Ей надо срочно уйти… Торговые дела, знаете ли…

– Ну, надо так надо, – рыцарь повел плечом. – Только вот… Она сможет ли идти-то?

Девушка при этих словах закивала, верно – поняла.

– Говорит, сможет, – промолвил Карл. – Жжет только, а кровь уже не идет. Доберется к своим, ничего. Я ее провожу чуть-чуть, господин? С вашего разрешения?

– Проводи уж. Сделай такую милость.

– Спасибо вам, рыцарь, – поднимаясь на ноги, тихо промолвила дева. – И да хранят вас боги.

Вот именно так она и сказала, не бог, а боги! Видать, и вправду язычница, и орденский брат, верно, наказывал ее вполне справедливо. Ну, да бог с ними.

– И тебе удачи, девица. Ступай.

* * *

Бауэры косили сено. Глава семьи, герр Иоганн, шел впереди, махая сверкающей косою так, что за ним едва поспевали работники. Малолетние дети Иоганна, две девчонки и мальчик, старательно рыхлили скошенную траву граблями – чтоб быстрее сохла. Косить нынче начали рано, едва сошла роса, и к обеду уже сметали стог. В синем июльском небе палило жаркое солнце, пот застилал глаза, и лишь налетавший с близкого моря ветер приносил приятную свежесть.

Хозяин уже был в возрасте, лет сорока, но жилистый, крепкий, белобрысые волосы его трепал ветер, мускулистые руки играючи управлялись с косой. Казалось, хозяин не знал устали… Чего никак нельзя было сказать о его работниках, куршах. Эти хитрые местные жители, не так давно покоренные орденом и вроде бы как крещеные, в душе все равно оставались язычниками либо, в лучшем случае, двоеверами. Признавая Иисуса Христа, они вовсе не отреклись от своих старых богов, тайком принося им богатые жертвы. Еще сохранились священные рощи и капища, еще были жрецы, до которых не дотянулись руки орденских братьев. Впрочем, земли куршей уже принадлежали тевтонцам, и сам великий магистр призвал свободных крестьян из всех германских княжеств переселяться в Пруссию и Курляндию – страну куронов-куршей. Эти области уже считались мирными, в отличие от соседней Ливонии. Переселенцы получали от ордена значительные послабления и льготы, по сравнению с их жизнью в Германии это была действительно – божья благодать. Правда, пруссы и курши иногда восставали… Но рыцари всегда топили мятежи в крови!

– Быстрее, быстрее, бездельники! – остановившись поточить косу, герр Иоганн подогнал работников. Часть куршей принадлежали ему на правах рабов, часть – отрабатывали барщину, как арендаторы. Что и говорить, работы в хозяйстве хватало! Так ведь и доход имелся! Семейство выстроило крепкий дом, держало коз, овец, свиней и целое коровье стадо. Еще сажали рожь и овес, пшеница в этих местах росла плохо.

Обширный хозяйский двор окружал крепкий частокол, устроенный так, на всякий случай. Пока еще никто из диких, лесных куронов-разбойников на бауэра не нападал, правда, случалось иногда, что пропадали овцы и козы. Тогда герр Иоганн запрягал свой лучший возок и лично ехал в орденский замок, жаловаться комтуру. Комтур обычно принимал какие-то меры – посылал отряд кнехтов прочесать ближайший лес. Кого там ловили – без всяких разговоров вешали. Так вот и жили. Семейство бауэра жило вполне зажиточно и, можно сказать, счастливо. Курши же – бог весть.

– Да кто так косит? – придирчиво осмотрев покосы, герр Иоганн поманил пальцем одного из работников – молодого сутулого парня с потухшим взором и соломенной копною спутанных, давно не мытых волос. – А ну, иди сюда, бездельник! Ты смотри только – сколько жнивья оставил. Что, не умеешь косу держать? Так я научу! Ах ты, паскудник.

Разозленно брызгая слюной, бауэр принялся хлестать работника по щекам. Голова несчастного болталась на тонкой шее из стороны в сторону, щеки горели.

– Хозяин, я не буду больше… я постараюсь… Девой Святой клянусь.

– Постарается он… Посмотрим!

Литовцы подошли к ферме, никем не замеченные. Довмонт отобрал в рейд самых лучших, всех тех, кому доверял – больно уж опасное и ответственное выпало ему дело. Альгирдас, Бутигейдис, Любарт. Еще и Гинтарс напросился, кунигас взял. И что с того, что мал? Лишняя пара острых глаз и быстрые ноги помехой не будут. Мало ли, случится послать гонца? Тогда лучше Гинтарса и нет.

– Эти дурни что же, совсем ничего не боятся? – встав рядом с князем, негромко промолвил Любарт. – Вон, ворота-то настежь! Нет, и впрямь – дурни, скажи, Даумантас?

Кунигас хмыкнул:

– А чего им бояться-то, друг? Местные курши давно усмирены и покорны, рядом – орденский замок. Не-ет, бояться им нечего… Было! Нас-то ведь они не ждут. Так!

Князь вскочил на коня и продолжил:

– Любарт, Бутигейдис, все ваши люди – со мной. Альгирдас – бери Гинтарса и пару лучников. Встанете на дороге к замку.

– Понял тебя, князь. Никто не пройдет!

– Ничего ты не понял, – усмехнулся нальшанский правитель. – Нужно, чтобы прошли. Но, чтоб прошли трудно. Чтоб казалось, будто вы их упустили. Ясно?

– Мудрено больно, – Альгирдас тряхнул белокурыми локонами. – Но – ясно. Сделаем все, как надо. Не сомневайся, князь.

– Я и не сомневаюсь. Ну что же – вперед! Действовать быстро и четко. И никого не жалеть.

– Это мы можем! – бряцая оружием, воины одобрительно загудели.

– Однако не увлекайтесь, – охолонул Довмонт. – Кто-то все же должен уйти.

Верхом на быстрых конях литовцы выскочили из леса и резво помчались к ферме. Неслись прямиком через поле, вытаптывая на пути все посевы. Впереди, в сверкающих на солнце доспехах и золоченом шлеме, скакал сам князь Довмонт-Даумантас. Верный гнедой конь его – Гимба – несся, как ветер, как ураган! И сам князь, и все его воины испытывали сейчас ни с чем не сравнимый азарт близящейся схватки! Это сильнейшее первобытное чувство вытеснило из головы кунигаса все лишние мысли. Холодея от ужаса, Игорь понимал, что сейчас, в этот самый момент, не может повлиять на князя никак.

Неслись кони. Свистел в ушах ветер. Вот уже совсем рядом показались беспечно распахнутые ворота. Князь на скаку обернулся:

– Альгирдас, сюда!

Десяток белокурого Альгирдаса ворвался во двор. Послышался женский визг и крики. Сам кунигас, прихватив с собой верного Любарта и воинов, погнал коня к лугу, где, судя по всему, располагался покос.

Вот здесь незаметно не вышло! Углядев скачущих во весь опор всадников, здоровенный верзила с косой выхватил из-за пояса нож и что-то крикнул. Кто-то помчался к лесу, кто-то – к реке. Сам же хозяин встал, в окружении хмурых парней… и метнул нож в подскочившего князя!

Стальное лезвие звякнуло об доспех, упало в траву. Зловеще прищурившись, Довмонт выхватил меч и, взвив коня на дыбы, рассек вражью голову, словно капустный кочан. Брызнули по сторонам красно-белые мозги, запачкав щегольской княжеский плащ. Воины уже взяли на копья остальных… Слышались стоны. Шедро лилась кровь. Кто-то упал на колени, слезно моля о пощаде. Таких убивали. Кто-то пытался бежать – таких можно было постараться не догнать.

– Там, у реки, четверо, – подъехав, указал рукой верный Любарт. – Прикажешь убить?

– Я сам посмотрю. Едем. И… постарайся не шуметь, друг мой. Они, верно, думают, что хорошо укрылись? Ну-ну.

Друзья спешились в перелеске. Привязали коней. Спустились к реке тихо-тихо – ни одна травинка не шелохнулась!

– Князь! – идущий впереди Любарт обернулся, указав рукой на лежащие в камышах трупы. Двое детей лет двенадцати. Белобрысые ангелочки. Мальчик и девочка. У обоих – вспороты животы, глаза же выкатились от смертной боли да так и застыли – метровые. Юбка у девочки была задрана, по коленкам стекала вязкая кровь.

– Кто-то их сильно не любил, – отмахиваясь от жирных зеленых мух, прошептал кунигас. – Очень и очень сильно. Они мучились, прежде чем умереть.

– Князь…

– Я слышу!

Где-то совсем рядом вдруг раздался стон. Кто-то вскрикнул… и резко затих. Затем донеслась какая-то возня, послышалась довольное глухое ворчание.

– Вон там, в камышах…

Князь тоже увидел. Осторожно вытащил меч.

В камышах, среди зарослей клонившейся к самой воде ивы, возились двое. Вернее – один. Вторая… вторая… уже не двигалась. Лежала с перерезанным горлом. Юная красивая дева с косами, уже впитавшими кровь. Наполовину голая – без юбки, в разорванной рубашке, так, что видна была грудь. Кто-то лежал на ней сверху, дергался и сладострастно стонал. Тощий парень с тонкой шеей и копной грязных соломенных волос. Ему, верно, было хорошо, даже очень… в отличие от той, кого он только что убил…

Любарт показал нож… Князь кивнул, и славный литовский воин, прыгнув в камыши, прекратил мерзкое действо одним ударом.

– Прямо в сердце, – оценил Довмонт. – Молодец.

Сказав, сразу же озаботился:

– Давай-ка к усадьбе. Как бы там наши не увлеклись, да всех не перебили.

Всех не перебили. Но девок перепортили – это да. Всяких там птичниц, служанок, даже саму хозяйку – довольно-таки стройную моложавую даму, красавицу-блондинку с большой упругой грудью. Раздев донага, ее привязали к телеге, разведя в стороны ноги. Там и тешились. По очереди, под глумливый смех стоявших рядом парней самого что ни на есть крестьянского затрапезного вида.

– Это местные невольники, курши, – завидев князя, подошел Альгирдас. – Просятся к нам в отряд. Говорят, все здешние леса знают.

– Просятся – примем, – благосклонно кивнув куршам, кунигас вполголоса поинтересовался, остался ли кто в живых?

Альгирдас задумался, поскреб светлую бородку:

– Девки-рабыни живы… мы их только… того…

– Нет. Рабыни не подойдут.

– Тогда вон, хозяйка… Ну, там, на телеге.

Женщина уже даже не стонала. Не вырывалась, лишь тихо скулила, до крови искусав губы. Уже развели костер, и кто-то из бывших рабов, взяв палочками уголь, прижег ей грудь. Вот тут несчастная вскрикнула.

– В дом ее! – подумав, приказал Довмонт. – Да… сможет ли она бежать?

– Эта – сможет, – Альгирдас тряхнул локонами и тихонько засмеялся. – Выносливая, сучка, как лошадь… Эй! Вы приказ слышали? Живо отвязали бабу!

Несчастную перенесли в дом, положив в опочивальне на ложе. Кроме всякого разного добра, старательно сложенного во дворе в общую кучу, в зажиточном доме бауэра нашлись изрядные запасы браги. Князь, Альгирдас и Любарт тут же уселись в горнице за стол – пировать. Еще до этого Довмонт заметил в опочивальне окно. Небольшое, но вполне достаточное, чтобы пролезть, выбраться.

Минут через двадцать кунигас заглянул в дверь. На ложе никого не было. Стало быть, ушла хозяйка, ушла. Что и нужно было!

– Уходим! Живо, все.

Ударом кулака князь разбил глиняный жбан с брагой. Остатки напитка растеклись по столу, закапали на пол.

Тем временем воины подожгли усадьбу. Затрепетали на ветру злые языки пламени, и черный густой дым поднялся высоко-высоко в небо.

* * *

Овладеть сознанием первобытного литовского кунигаса после столь мерзкого рейда оказалось непросто. Перед глазами Игоря стояли истерзанные убитые дети, их мать, привязанная к телеге и насилуемая всеми подряд, расколотый череп бауэра…

От всего этого аспирант долго не мог прийти в себя, и язычник Даумантас развлекался на славу, не отказывая себе ни в стоялых межах, ни в девках, каковых в обозе имелось немало.

Друг детства Тренята лично поблагодарил кунигаса за рейд и устроил пир, дожидаясь гонца с весьма важным известием.

– Понимаешь, Даумантас, пока не явится Солнышко, мы не можем ничего знать.

Властелин Нальшан непонимающе мотнул головой:

– При чем тут солнышко? Оно вон, светит.

– Нет, нет, дружище! – в голос рассмеялся Тройнат. – Не про это солнышко я веду речь, про другое. Если будет угодно богам, ты его скоро увидишь… вернее – ее.

Это оказалась девчонка. Именно ее звали Солнышко. Сауле – по-литовски, по-куршски же – Шауле, курши все шипели, как змеи. Молодая, красивая, стройная, с копной густых, отливающих медью волос и серыми, как затянутое облаками небо, глазами. Грязное, рваное платье, ноги, сбитые в кровь, белесый шрам над левой бровью, на правой скуле – изрядных размеров синяк.

Несмотря на все это, Тренята принял девчонку с почетом, который не каждому боярину оказывал. При встрече присутствовал и Довмонт.

– Они ушли, – вежливо поклонясь, первым делом доложила дева. – Крестоносное войско спешно ушло от Юргенбурга. Сразу, как только ушей магистра достигла весть о вашем появлении здесь. Рыцари идут сюда – и быстро.

– Явятся – встретим! – жемайтский князь азартно потер ладони и предложил деве сесть.

– Я лучше постою, – невесело скривилась Сауле. – А вы слушайте про рыцарское войско.

Она говорила с князьями, как с равными, хотя вряд ли была из древнего и почитаемого всеми рода. Скорей даже безродная. Изгой, приблуда. Но приблуда нужная, и, судя по Треняте – очень.

– Двести рыцарей, очень хорошо вооруженных. У каждого – по два коня. Оруженосцы, слуги, кнехты – всего около трех тысяч. Полсотни стрелков-арбалетчиков, арбалеты со стременем и «козьей ногой», запас стрел – четыре воза.

Девчонка методически перечисляла все, что увидела, что запомнила, ради чего и была послана к врагам и вот теперь явилась сюда. Разведчица, местная Мата Хари! Действительно – очень ценный кадр, куда там иным боярам.

– Теперь – командующие… Ливонский магистр Буркхард фон Хорнхаузен, маршал Пруссии Генрих Ботель. Их союзники – добровольцы куршей, эсты, пруссы. Еще шведские и датские рыцари во в главе с принцем Карлом.

– Молодец, – похвалил Тройнат. – Поистине ты достойна щедрой награды.

– Я не за награды стараюсь, – Сауле гордо выпрямилась. – Ты же знаешь, князь.

– Знаю, знаю. Однако думаю, что изрядная толика серебра тебе тоже не помешает, ведь так?

– Серебро никому не помешает, – девушка улыбнулась. – Особенно – изрядная толика.

– Но это все – после, – жемайтский князь вновь стал серьезен. – Ты должна вернуться к рыцарям, Сауле!

– Я знаю. Я вернусь. Вы можете рассчитывать на куршей и пруссов.

– А эсты? – живо поинтересовался Тройнат.

– С эстами не так просто, их земля далеко, – Солнышко покусала губы. – Все же мы уговорим и их. Ты, князь, ведь что-то сказал про серебро?

Вечером Довмонт вышел размяться. Литовское войско числом около четырех тысяч воинов расположилось на берегу широкой реки, что вытекала из озера Дурбе. На заливном лугу, на песчаной косе и на опушке леса стояли сотни шалашей и шатров, невдалеке, в овраге, было устроено отхожее место.

Стоял чудесный вечер, спокойный и теплый. За дальним лесом виднелся кусочек клонившегося к закату солнца, расплавленным золотом растекались по небу редкие облака. В воздухе плыл сладкий аромат клевера и кипрея, у шатров уже разводили костры.

Князь пошел вдоль реки, вниз по течению, по узкой полоске желтого песчаного пляжа. Невдалеке, у брода, купались – веселились, брызгались, веселые голоса воинов были слышны далеко, на весь лес!

Игорю совсем не хотелось общения, он вообще намеревался побыть один, быть может, даже искупаться где-нибудь в укромном местечке, смыть с себя налипшую грязь. Грязь, конечно, в переносном смысле – все эти мерзости, кровь.

Такое место обнаружилось километра через полтора. Заросли ивы и краснотала, уютная излучина, песок, а рядом – зеленая солнечная лужайка с ромашками и мягкой высокой травой. Князь сбросил верхнюю тунику, рубашку… И тут вдруг заметил невдалеке деву! Она стояла по колено в воде, спиной к Даумантасу-Игорю. Белое, чуть тронутое шелковистым загаром тело, упругое и стройное, волосы водопадом сияющей меди, а по всей спине и ягодицам – вспухшие кровавые рубцы!

Что-то хрустнуло под ногой кунигаса… Девушка обернулась, прикрыв руками грудь:

– Кто здесь? Ах, это вы…

– Что у тебя со спиной?

– А сами как думаете? – Сауле горестно усмехнулась и, склонив голову набок, с вызовом взглянула на князя.

– Думаю – плеть или розги, – Довмонт сочувственно качнул головой. – Вижу, вам многое пришлось пережить.

– А сколько еще впереди! – неожиданно рассмеялась дева. – Ну, да ладно, на всё воля богов. – Она чуть помолчала и продолжила, чуть понизив голос: – Знаете что? Коль уж вы все равно здесь, так не стойте дубом. Здесь у меня тряпица, отваром смоченная… Не могли бы вы меня ею… по рубцам… Мне самой не достать.

– Да-да, конечно.

Сбросив башмаки, молодой человек поспешно вошел в воду, взял смоченную чем-то тряпочку… и принялся осторожно протирать ею истерзанную спинку Солнышка.

– Как вам? Не больно?

– У вас легкая рука! Нет, не больно – славно. И очень приятно, да.

– Я рад…

Ладонь князя ужом скользнула по стройной девичьей талии, пальцы поласкали пупок… поднялись выше, к груди, такой зовуще-упругой, твердой, с розовыми пупырышками сосков.

Сауле не уклонялась от ласк, наоборот, обернулась, обняла князя за шею и еле слышно шепнула:

– Пойдем на луг…

Игорь расслышал…

Оба выбежали из воды, молодой кунигас улегся в траву на спину. Усевшись сверху, Солнышко принялась целовать его в грудь и в губы, затем, отпрянув, стянула штаны…

Казалось, качнулось само небо. Росшие невдалеке сосны выгнулись, словно приникли к земле… потом выпрямились… Девушка застонала, закатила глаза, упругая грудь ее колыхалась прямо перед глазами князя, и тот ловил губами соски…

Наверное, это сейчас нужно было обоим. Именно это – уйти в удовольствие, забыться, отрешиться от всего. Конечно, Игорь любил Ольгу… Бируте так походила на нее! Бируте… И эта юная дева с медными волосами… избитая, но гордая… И красивая, как само солнце! Недаром ведь ее так и звали – Сауле, Солнышко!

* * *

Двести рыцарей выстроились у брода «свиньей», всесокрушающим стальным клином! Орденские братья, датчане, шведы и много других рыцарей из разных стран. Развевались на ветру штандарты с черными тевтонскими крестами, яркие перья украшали шлемы светских воинов, щиты пылали гербами.

Шевалье де Сен-Клер нетерпеливо покусывал губы. Юноша рвался в бой: скорей бы, скорей! Ну, что же магистр не командует? Вон там, впереди, враги – литовцы. Всего-то пересечь поле. Разогнать коней, взять врагов на копья… Таранный удар тяжелой рыцарской конницы не выдерживал никто! Не выдержат и литовцы. Слишком мало у них рыцарей в добрых пластинчатых доспехах, да и кольчужных воинов тоже мало. Хотя язычников, конечно, больше, однако вовсе не числом выигрываются битвы. Не числом, а умением, а умения рыцарям было не занимать. Впрочем, как и литовцам.

Позади рыцарей стояли союзники. Куршская и прусская пехота, кнехты. Рогатины, луки и стрелы. Секиры, дубины из крепкого дуба. Всего двести рыцарей. И много, много пехоты.

Вот затрубил рог. Ну, наконец-то! Опустились, упали на упоры длинные рыцарские копья. Тяжелая кавалерия начала свой разбег, стремительный и смертельный. Отец капеллан громко сотворил молитву. На шлемах светских рыцарей колыхнулись плюмажи. Сам ливонский магистр, Букхард фон Хорнхаузен нынче вел рыцарей в бой за святое дело. Один из лучших тевтонских воинов, прусский маршал Генрих Ботель тронул поводья коня, находясь в первых рядах войска.

– С нами Бог и Святая Дева! Смерть язычникам!

– Смерть! – поддержали рыцари. Их глухие голоса были едва слышны из-под шлемов.

Как же жарко было! В войлочном подшлемнике, в тяжелом, наглухо закрытом шлеме, похожем на перевернутое ведро. Еще толстый гамбизон, сверху кольчуга, а у кого и пластинчатый доспех, и панцирь. У братьев-рыцарей поверх лат – белые накидки с крестами, у всех прочих – цвета своих родов. У юного шевалье – синий с серебряным. Плюс красно-золотистый флажок на копье, у самого древка. Цвета далекой Нормандии.

Снова запела труба. Под копытами коней задрожала земля…

– Ничего, – обернувшись, Довмонт поддержал своих. – Сейчас подпустим их ближе – и по сторонам. Тяжелому всаднику сложно быстро остановиться. Возьмем их в клещи, и да помогут нам Перкунас и все древние боги!

– Да помогут нам боги! – эхом откликнулись воины.

– Смерть врагам!

Надвинулись на лбы шлемы. Упали на лица забрала-личины. Кто-то кольчужной бармицей прикрыл нижнюю часть лица. Вытащили мечи. Поудобней перехватили секиры и копья.

Молодые воины нервничали – слишком уж грозно выглядел враг! Слишком уж непобедимо. Рыцарский клин, звеня доспехами, постепенно наращивал скорость. До литовских рядов оставалось всего полтысячи шагов… всего-то полтысячи! А вот уже и триста… и двести…

Тройнат поднял руку – отдать приказ. Тяжелая пластинчатая броня его напоминала шкуру дракона, позолоченный шлем неудержимо сиял на жарком июльском солнце. Пусть рыцари подберутся поближе… пусть скачут… пусть…

Что-то случилось вдруг. На полном скаку вдруг слетел с лошади один рыцарь! За ним – другой. Тело третьего безжизненно повисло на стременах. Вот еще один… Что такое?

Сзади! Сзади свистели стрелы! Летели в спины рыцарям рогатины, дубинки, секиры. Их били в тыл! Пруссы, курши и эсты. Свои же. Бывшие свои, а ныне – предатели!

По знаку жемайтского князя литовское войско разделилось надвое, пропуская поредевший рыцарский клин. Там, за рядами богатырей-аукшайтов, крестоносных всадников ждал заранее выкопанный ров с острыми кольями. Не в силах остановиться, кони несли всадников прямо туда, падали, ломали ноги, натыкались на колья!

Перестроившись, литовцы тут же ударили с флангов. Слева – Тройнат, справа – Довмонт. Да, вражина Наримонт со своими утенцами тоже был рядом. Тройнат взял их в свои ряды. Пусть так… Ладно. Потом поглядим.

Крепче сжав копье, нальшанский кунигас погнал коня на врагов. Кто-то из рыцарей уже пришел в себя и, заворотив коня, поскакал на Довмонта. Всадники со страшным грохотом сшиблись, треснули копья. Булатный наконечник в щепки разнес щит молодого князя. Тот не растерялся, выхватил шестопер и, взвив коня на дыбы, ударил, вложив в удар всю свою мощь, всю энергию падающего скакуна. Меч в этом деле – плохая надежда. Стальной шлем, сверкающий панцирь с затейливым золоченым узором, щит – враг был защищен на славу.

Удар шестопера обрушился на шлем врага, сбивая украшения и плюмаж. Рыцарь зашатался в седле… Еще бы, как минимум он был сейчас оглушен, хотя бы на какое-то время, и это время отнюдь не следовало терять.

Довмонт не терял. Бил и бил вражину шестопером – по голове, по плечам, в грудь. Колошматил, куда придется. Перепало и вражескому коню, да так, что передние ноги его подломились, и всадник, вылетев из седла, с грохотом громыхнулся наземь.

Кунигас не стал добивать безоружного и, пользуясь моментом, зорко огляделся вокруг. Было на что взглянуть! Прямо на глазах битва превращалась в кровавое побоище. Просто в избиение. Что и сказать – двести рыцарей, а против них больше двух тысяч куршей, пруссов, эстов! И четыре тысячи литовцев.

И все же крестоносцы сражались достойно. Никто из них не просил пощады, каждый рыцарь сражался сразу с десятком врагов. Литовцы и их новые братья-союзники сбивали, стаскивали всадников с коней, молотили дубинами и камнями. Добивали узкими ножами сквозь прорези шлемов. Протыкали кольчуги. Тащили к реке, сбрасывая в воду.

Побоище… Что ж! Вот вам Жемайтия! Вот вам Литва! Разинули рот на чужие земли? Вот и получайте в ответ.

Слава богам, литовцы отличались от рыцарей шлемами. Иначе воинов Довмонта и Тройната, верно, тоже бы приняли за крестоносцев. Не за тевтонцев – тех узнавали по черным крестам. За датчан, шведов и всех прочих, опрометчиво пустившихся в новый крестовый поход. Хотели свои дела поправить? Поправили? Теперь остается только умирать во славу Иисуса Христа.

Рыцарь, оставленный без присмотра Довмонтом, наконец снял шлем и, очумело вращая глазами, принялся жадно хватать ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Князь вытащил меч… Однако прилетевшая откуда-то сзади стрела впилась врагу в левый глаз.

– Жаль, – подскочив, сожалея молвил Любарт. – Это – знатный человек. За него дали бы очень хороший выкуп. – Князь, эти пруссы и курши… Они сейчас всех рыцарей перебьют! Всех до единого. Я уже не говорю про выкуп, но кого мы будем приносить в жертву богам? Простолюдинов?

– Прекратить! – разъяренный кунигас ворвался в гущу воинов. – Рыцарей не убивать больше. Брать в плен! В плен, иначе, клянусь всеми богами, я сам вас сейчас перебью!

Грозный вид и слова князя сделали свое дело. Оставшихся в живых рыцарей стали брать в плен. Просто нападали по нескольку человек, опрокидывали, оглушали… либо вязали ремнями.

Литовцев погибло немало. Рыцарей же – ровно сто пятьдесят, в их числе и все самые-самые: ливонский магистр Буркхард фон Хорнхаузен, маршал прусских земель Генрих Ботель и принц Карл. Крестоносцы бились достойно, и, если б не предательство кнехтов и слуг, еще неизвестно, чем бы закончилась битва.

Князь Наримонт сразу же после битвы предложил Тройнату принести в жертву богам всех пленных рыцарей, числом пятнадцать. Утенского узурпатора поддержали жрецы, бывшие при литовском войске, и все младшие командиры – сотники и десятники. Многие из них не столько старались задобрить богов, сколько мстили за своих погибших товарищей.

– Честно говоря, я бы их лучше продал, – вскользь молвил Довмонт, как и его давний недруг, тоже приглашенный в княжеский шатер для совета. – Ну, отпустил бы за выкуп. Не всех, хотя бы светских рыцарей.

Тройнат громко расхохотался, горделиво поправив свой темно-красный княжеский плащ, щедро расшитый золотом:

– Не узнаю тебя, брат! Раньше ты всегда славил богов… А теперь вдруг озаботился деньгами! Я понимаю, злато и серебро лишними не бывают, но… Ты послушай, чего просят люди!

За тонкими стенками шатра собравшиеся на поле битвы воины стаскивали убитых в кучи и желали пленникам смерти.

– Смерти! Смерти! Смерти! – гулкое эхо проносилось над озером, над заливным лугом и лесом.

– Поблизости есть священная роща, князь, – на всякий случай напомнил жрец Видимонд. Крепкий, осанистый, с длинными седыми волосами и бородой, он вызвал невольное уважение и к себе, и к богам.

– Местные криве покажут дорогу, князь. Клянусь Перкунасом, это будет славная тризна.

Вслед за Тройнатом одобрительно кивнул и Наримонт. В этом чернявом, похожем на цыгана парне с темной бородкой не было ничего демонического. Обычное, ничем не приметное лицо, симпатичное даже. Вот только взгляд – змеиный.

– Я надеюсь, мы нынче договоримся о землях, – Наримонт все гнул свое.

– Договоримся, – заверил его властелин Жмуди. – Ты получишь все, что обещал.

– И заберу всех своих людей из Утены!

– Да. Надеюсь, наш друг Даумантас не будет препятствовать этому.

– Пускай проваливают! – нальшанский кунигас хмуро махнул рукой. – Скатертью дорожка.

Наримонт ничего не сказал, лишь улыбнулся – недобро этак, зловеще. Так улыбалась бы болотная жаба, умей она улыбаться. Заклятые враги и родственники – Наримонт и Довмонт – общались друг с другом лишь при посредничестве Тройната, всеми силами старавшегося не допустить никакого конфликта. Слишком уж ему были нужны оба. Все правильно рассчитал хитрый жмудин, помощь утенцев и нальшан пришлась в битве как нельзя более кстати. Нынче крестоносцы разбиты, да. Но это не значит, что они не нападут вновь. Миндовг же, чтоб ему икнулось, бросил их Жемайтию в обмен на корону! Швырнул, как собакам кость. И собаки в эту кость впились, так просто не отдадут.

– Следует готовиться к новой битве, братья, – вздохнув, молвил Тройнат. – Получив свои земли, будьте готовы выступить по первому моему зову.

Довмонт поднялся со скамьи, наскоро сколоченной из толстых досок и покрытой толстым слоем сукна:

– Не беспокойся, друг!

– Мое войско придет! – в свою очередь вскочил Наримонт. – Не знаю, как у этого…

– Ты кого назвал «этим», урод?

Соперники вмиг выхватили мечи…

– А ну, прекратить! – заорал жмудин. – Я кому сказал? Живо вложили мечи в ножны! Вот, так-то лучше. Наримонт… ступай вместе с нашим славным криве. Подготовьте пленников к жертве.

Жрец и князь, поклонясь, вышли, и Тройнат перевел дух. Покусав ус, громко позвал слугу, находившегося у входа:

– Принеси-ка нам вина. Того, что захватили в обозе. Небось, не все еще выпили?

– Как можно, государь?

Государь… Вот ради этого слова Тройнат готов был терпеть всё и всех, засунув в задницу свою гордость. В первую очередь терпеть напыщенного индюка Миндовга. Король, чтоб ему пусто было! Договорился он с рыцарями, ага… как же! Плевали они на все его договоры.

– Плевали они на все договоры, – вслух протянул князь… теперь уже не просто князь, а великий князь Жемайтский.

– Это ты про тевтонцев? – усевшись на лавку, Довмонт хлебнул вина из походного кубка. Красивого, серебряного – тоже трофейного, как и белое рейнское вино.

– Про них, про кого же еще? Эти собаки не успокоятся, ты же понимаешь.

– А если их успокоить? – нальшанский кунигас вдруг хитро прищурился, искоса посмотрев на своего сюзерена. – Ну, напугать.

– Ежа – голым задом? – скептически усмехнулся Тройнат. – Уж ты-то наверняка понимаешь: если б не пруссы и курши, мы б тут сейчас не сидели.

– Надо сделать так, чтоб они не сунулись в Жематию, вообще в Литву, – Довмонт почесал бородку. – С Миндовгом они не очень считаются… а если Миндовг будет не один? С кем можно дружить против рыцарей?

– Со Псковом можно, с Новгородом, – поняв идею, князь хлопнул в ладоши. – А лучше – с великим князем Владимирским Александром! Он ведь в русских землях за главного. Так татары сказали! И в Новгороде – его сын. Ай, молодец, Даумантас, ай, молодец!

– Пойдет ли на это Миндовг? Он ведь католик, а русские – православные.

– Пойдет, – задумчиво кивнув, Тройнат внимательно взглянул на кунигаса. – Ты что замолк-то? Вижу, у тебя еще какая-то задумка есть? Ну?

– Ну, есть, – Довмонт скромно опустил глаза. – Надо, чтоб Пруссия вспыхнула. Чтоб восстали все курши, эсты. Чтоб у крестоносцев земля под ногами горела!

– Понял тебя, брат. Будет гореть! Кстати, я об этом же думал. Помнишь Сауле-Солнышко?

– Так она жива? – искренне обрадовался Довмонт.

– Жива, жива, чего ей сделается, – жмудин пригладил бороду. – Жива и все еще жаждет мести за свою погубленную семью.

– А что такое с ее семьей?

– Ее отец был великим жрецом куршей, криве кривейте. Мать – жрицей, – лично разливая вино из принесенного слугой кувшина, Тройнат покусал усы и продолжил, многозначительно поглядывая на собеседника. – Они попали в плен к немцам. Весь род. Отца сварили живым в большом котле. Матери выкололи глаза, а потом – живьем содрали кожу. Малолетних братьев и сестер отдали кнехтам на поругание, а затем убили. Кого как. Саму Солнышко посадили на цепь, словно собаку, и три дня насиловали. Все кому не лень. Хотели посадить на кол, но… Девчонка перегрызла цепь! Вот это зубы! Перегрызла, убила часовых и сбежала. Ничего история, да? Кстати, подобных – множество. Представляешь, как она радуется сейчас?! Сама напросилась к жрецам – приносить в жертву пленных. Я не мог ей отказать. Тем более эта девчонка еще понадобится.

– Сауле, – тихо протянул кунигас. – Жалко ее.

– Жалко, – Тройнат согласно кивнул и добавил, сверкнув хитрыми, глубоко посаженными глазами: – Однако мы с тобой князья, а значит, и жалость должны обращать на благо подвластных нам земель! Ибо кто еще, кроме нас, о них позаботится?

* * *

Знаменитая битва при озере Дурбе произошла где-то в тринадцатом веке, точнее Игорь не мог бы сказать. Просто не помнил. Тринадцатый век… однако! Далеко забрался и почти потерял себя. Подготовка битвы, само это сражение – Игорь здесь не был собой и не мог ни на что влиять. Воспрянувшее сознание князя язычника обрело почти полный контроль… и вот только сейчас ослабело.

Ослабело настолько, что аспирант Игорь Викторович Ранчис, наконец, смог вновь размышлять о себе и своем горе. О том, как выбраться отсюда, исправить всё. Нужно встретиться с Миндовгом, понять, каким образом он проклял весь род Даумантаса. При каких обстоятельствах? Зачем? Можно ли избежать проклятья? Если можно… так, наверное, именно ради этого Игорь и оказался здесь!

Еще надо искать дружбы со жрецом… со жрецами. Быть может, они помогут вернуться? Или что-нибудь посоветуют? Как бы так, словно бы невзначай, переговорить с криве? Лучше всего, в обстановке приватной, за кружкой медовухи или доброй забористой браги.

Словно сами собой, ноги несли кунигаса к священной роще. Там держали пленных рыцарей, туда же, на большую поляну, стаскивали хворост со всего леса, рубили сухостой на дрова. Дров требовалось много, крестоносцев следовало сжечь не просто так, а вместе с их конями, верхом! Так больше чести богам. Да и впечатление! Шутка ли – пятнадцать костров вспыхнут одновременно, пятнадцать всадников воспрянут в небо – к богам. Точнее – провалятся под землю, к жуткому Пикуолису-Велнясу, повелителю смерти и тьмы. Там вам и место. Гнусные крестоносные псы!

– Где ты его видел, Карл? – Сауле взяла мальчишку за руку. – Не иди так быстро. Не поспеваю.

– Ты же сама просила быстрей.

– Но не бегом же! Тем более еще солнце не село.

Девушка смахнула упавшую на лоб прядь. Жаркие лучи клонившегося к закату солнца жгли ее волосы золотисто-рыжим огнем, на тонких запястьях золотом сияли браслеты – подарок жемайтского князя. Платье тоже он подарил. Красивое, из тонкой светло-серой шерсти с затейливой вышивкой ярко-красными нитками по вороту, подолу и на рукавах. Красивое платье, очень. Еще и кожаный поясок с серебряными узорчатыми бляшками, и бусы из янтаря! Босиком дева тоже уже не ходила – башмачки из тонкой, выделанной замши не князь подарил, сама в трофеях нашла.

– Ты что уставился-то, Карл?

– Ты в этом платье такая красивая! – округлив светло-голубые глаза, признался подросток. – Всеми богами клянусь. Даже за руку тебя держать страшно. Я – простой парень, а ты… Ты, словно княжна или жрица.

– Я и была жрица, – Солнышко покусала губы. – Когда-то давно.

– Давно? – недоверчиво моргнув, расхохотался мальчишка. – Тебе лет-то сколько?

– Пятнадцать… а может, двадцать… Но, кажется – что все девятьсот. Идем, Карл… Слушай, все забываю спросить – как твое настоящее имя?

– Кестус, – парнишка хлопнул ресницами и грустно вздохнул. – Но я его почти забыл.

– Зря забыл! Кестус – очень красивое древнее имя. Не то что это дурацкое – Карл, – девчонка фыркнула и сверкнула глазами. – Так и буду впредь тебя звать – Кестус.

– Тебе, правда, нравится?

– Да…

Взявшись за руки, они пошли дальше, прямо через луг, по пояс в высокой траве. Пели вечерние песни жаворонки, стрекотали сверчки. Едва не задевая путников, стремительно проносились стрекозы.

– Ты точно его узнал? – не доходя до рощи, негромко спросила Сауле.

– Узнал, конечно же! Мой бывший хозяин. Славный рыцарь… знаешь, мне тоже его жаль.

– Одно дело – жалеть, другое…

– Все же лучше было бы попросить! Великий кунигас вряд ли отказал бы тебе… Без тебя ведь не было бы и победы.

– Ценят того, кто еще будет нужен, – философски заметила девушка. – А не того, кого уже использовали. Князь будет делать то, что скажут жрецы. Ну? Ты что, отказываешься мне помогать? Тогда обойдусь, не болтай только.

– Что ты, что ты! – округлив глаза, Кестус порывисто замахал руками. – Ты… ты можешь полностью рассчитывать на меня, клянусь.

– Тогда иди. Сначала высмотри все, а потом… потом я придумаю, что нужно делать.

– Хорошо.

Послушно кивнув, мальчишка побежал к лесу, Сауле же осталась ждать здесь, на лугу, невдалеке от опушки с кривой приметной сосною. Девушка улеглась в траву, раскинула руки, глядя, как в светло-бирюзовом небе медленно проплывают золотисто-розовые облака, обласканные светом закатного солнца. Где-то рядом, в кустах, запела иволга. В лесу гулко закуковала кукушка.

Сауле улыбнулась. Раньше, после гибели рода, она долго не знала, ради кого и ради чего жить. Теперь вот – ведала. Ради справедливости! Несправедливо, когда кованые башмаки захватчиков топтали родную землю, убивали и мучили людей, навязывая чуждую им веру. Несправедливо, когда одни люди владели другими. Несправедливо, когда зло утверждалось за счет добра, и носители зла благоденствовали. Несправедливо… Да много было в жизни несправедливого, девушке иногда казалось, что она вся такая, несправедливая – жизнь. Нужно было что-то с этим делать. Ради погибших страшной смертью родичей. Ради матери, ради отца, ради сестер и братьев. Ради всех, обиженных несправедливостью, людей.

– Сауле!

Солнышко вздрогнула и улыбнулась. Быстроногий Кестус вернулся быстро. Славный парнишка…

– Ну? Что ты узнал?

– Пленников никто не охраняет! – усевшись рядом, в траву, одним махом выпалил подросток.

Сауле удивилась:

– Как это – никто?

– Ну, то есть специально никто за ними не присматривает, – пояснил Карл-Кестус. – У жертвенников и так народу полно, да. Жрецы, воины. Все таскают хворост, солому, дрова. Вкапывают жертвенные столбы. Работы хватает.

– А рыцари?

– А рыцари совсем рядом, в орешнике. Связанные. С ними четверо – жгут костер и что-то варят.

– Ну вот! А ты говоришь, не присматривают.

– Они просто кашевары, Сауле! Оружия нет, одни ножи да топоры. Но, если что, на помощь позовут, конечно.

Девушка усмехнулась:

– Топоры с ножами, по-твоему, не оружие? В умелых-то руках… Ладно. Вот как сделаем… Слушай!

* * *

Довмонт подошел к жрецам в сопровождении верного Гинтарса. Парнишка хоть и побаивался всех криве-жрецов, нынче выглядел чрезвычайно довольным. Еще бы! Нынче он отличился в великой битве! Особых подвигов, конечно, не совершил, но и труса не праздновал, за что и был поощрен. Сам кунигас разрешил ему выбрать себе кольчугу и шлем. Из того, что осталось.

– Там куча всякого добра, – князь указал рукой в сторону орешника. – Увидишь. Там кашеварят, заодно и за добром присматривают. Скажешь, что от меня – они знают.

Гинтарс хлопнул ресницами:

– О, мой господин! Я так благодарен, так…

– Ну, хватит любезничать. Иди, да побыстрее там. И помни – только шлем и кольчуга. Впрочем, мечей и кинжалов ты там уже не найдешь.

Напутствовав слугу, кунигас подошел к жрецам. Те аккуратно вкапывали в землю бревна, что-то приколачивали, привязывали, иногда при этом ругаясь, словно бы и не жрецы, а самые обычные люди. За ходом работ внимательно следил Видимонд, криве кривейте. Желтый балахон жреца был заметен издали.

– Криве Видимонт, хочу спросить тебя кое о чем, – подойдя, негромко произнес Даумантас.

Жрец тут же повернулся:

– Спрашивай, князь! На то мы и жрецы, чтобы давать ответы. Вернее, через нас отвечают сами боги.

– Боюсь, дело мое слишком запутанное и непростое, – понизив голос, посетовал князь. – Если бы ты, криве, соблаговолил побеседовать со мной после жертвоприношения. В шатре или у реки. Где тебе будет угодно.

– Что ж, так и сделаем, князь. Не сегодня, так завтра.

Кивнув, Видимонд простился с князем до вечера и поспешно зашагал к дальнему краю опушки. Судя по рассерженным крикам и гомону, там явно что-то не ладилось.

Довмонт же в задумчивости отправился в свой шатер. Он уже дошел до середины луга, как вдруг услыхал позади крик.

– Кунигас! Княже! Там… Там…

Нальшанского господина, истошно крича, догонял верный слуга Гинтарс.

– Там это…

Князь улыбнулся:

– Что, все оружие уже разобрали? Ничего не досталось тебе?

– Нет, нет, мой господин. Дело не в этом. Просто люди пропали. Все.

Юноша замолчал и виновато хлопнул ресницами, будто это именно его злой волею все и пропали.

– Я чую – каша подгорела, ага. Вода-то в котле выкипела, вся!

– Так, погоди, – помотал головой Довмонт. – Кто пропал? Почему пропал? При чем тут каша?

– Так я и говорю! – подросток округлил глаза. – Нет никого у костра. А там, между прочим, добро – целая куча! И еще эти, пленные. Невдалеке, у орешника.

– Так ты себе выбрал что-нибудь? – поинтересовался князь.

– Выбрал. Там пока и оставил. Что-то нехорошее произошло, я чувствую! Каша подгорела, никого нету. А жрецы далеко, на том краю. Да и все…

Гинтарс махнул рукою, указывая, где именно «все». Получалось – да, неблизко.

– Эдак и пленников всех уведут! А ну, пойдем.

– Я кликну воинов! – юноша с готовностью бросился в сторону лагеря.

– Стой! – приказал князь. – Сами сперва поглядим. Что там за каша.

И в самом деле, когда нальшанский кунигас со слугою подошли к костру, пламя уже почти не виднелось, одни лишь угли краснели. И просо в котле пригорело – чувствовалось за десятки шагов. Если б ветер дул в сторону опушки, то многие бы почуяли, а так…

Довмонт вдруг прислушался. Показалось… Да нет, не показалось! Рядом, в кустах, кто-то стонал. Князь вытащил меч и сделал несколько напряженных шагов, чувствуя за собой любопытное сопение слуги.

– Вон он, в можжевельнике! – выглянув из-за княжеского плеча Гинтарс. – Кажется, связанный.

Ясное дело, связанный. Еще и оглушенный. Дубинкой… нет, вот этой вот, брошенной рядом, палкой.

Бедолагу быстро развязали, привели к костру. Вернее, он сам пришел, хоть и пошатываясь.

– Говори, – кратко приказал князь.

Кашевар кивнул – понял. Молодой, низкорослый, с круглой, посаженной на широкие квадратные плечи, головою, он выглядел типичной деревенщиной, жителем непроходимых лесов. Однако дураком вовсе не был, рассказал все толково и быстро.

– Сидели мы, кашу варили. Ну, на всех. Я за хворостом отошел, вернулся, у костра какой-то парень.

– Что за парень?

– Да обычный такой. Лет, может, тринадцати или чуть помоложе. Лицо узкое, вот, как у него, – кашевар – звали его Кашга – указал на Гинтарса. – Вообще, похож. Голова лохматая… Глаза? Да не присматривался я к его глазам, больно надо! А одет обычно, как все. Штаны, рубаха и кожаная такая телогреечка.

Парень вдруг улыбнулся и, глотнув из лежавшей рядом, у костра, баклажки, продолжил:

– Так вот этот парень болтал больно много, смеялся. О бабах речь зашла. Вот он и брякнул, мол, в Утиной заводи такие девки купаются – ой-ой-ой! Прямо сейчас, мол, там.

– Наши и загорелись – сбегать, посмотреть. Утиная-то заводь через лес – рядом. Жребий бросили – кому-то ведь и кашу варить надо. Я невезучий, – кашевар скривился. – Выпало мне – с кашей. Склонился я над костром – хворосту подбросить… А что-то по башке… Бах!

– Палкой ударили?

– Швырнули! Я же лесной житель, близко бы никого со спины не подпустил. Услыхал бы. Учуял. Метко бросают, твари!

– А товарищи твои, стало быть, еще не подошли?

– Сами видите… О! – парень прислушался и резко повернул голову к лесу. – Слышите, голоса? Верно, возвращаются. Баб им не хватало, ага.

Вернувшиеся выглядели не то чтобы разочарованными, но… как-то не вполне довольными, что ли. Девки в Утиной заводи были. Вернее – одна, зато красивая – не оторвать глаз. Купалась, потом на отмели мыться начала, все свои прелести показывая бесстыдно. Кашевары уж поближе подобраться решили – мало ли кому повезет? Да только вот девка взяла да нырнула. Уплыла на тот берег – ищи, догоняй, ага.

– А парнишка тот молодой куда делся? – уточнил князь.

– Дак это… – один из кашеваров почесал заросшую голову. – По пути сгинул куда-то. Довел до заводи, потом – ап, и нет его. Да мы и не искали.

– Понятно, другим делом заняты были. Куда интереснее!

– Дак, а что такого-то? Ничего же не пропало! И пленники, вон, на месте. Разве что каша пригорела, ага.

– Ого! – передразнил кунигас. – Насчет добра и пленных – это мы сейчас глянем.

Добро оказалось на месте. Рваные кольчуги, шлемы, обломки копий… С попавших в плен рыцарей сразу сняли доспехи – большая ценность, чего разбрасываться? Не считая поддоспешников-гамбизонов, пленникам оставили лишь плащи и накидки на доспехи. Белые, с черными тевтонскими крестами, среди которых попадались и вышитые красным мечи со звездами – знак ордена меченосцев, остатки коего слились с тевтонским не так давно, после поражения крестоносцев под Шауляем.

– Сколько рыцарей должно предстать пред богами? – подойдя к пленникам, спросил князь.

– Пятнадцать, – кто-то из кашеваров едва скрыл ухмылку. Ишь ты, кунигас – не доверяет!

– Пятнадцать, – Довмонт спокойно покивал. – А сколько здесь?

– Так все же целы!

– Пересчитайте…

Пересчитали. Пленников оказалось четырнадцать. Один сбежал – по всему, именно так и выходило.

Вот тут кошевары забеспокоились, и не только они – кто-то из горе-сторожей побежал к жрецам.

– Вот здесь он лежал, – волнуясь, показывал круглоголовой Кашга. – Вот под этой вербой. Раненый… вон, и кровь. Связан надежно. Незнамо, как и развязался. Не сам, клянусь!

– Понятно, что не сам, – князь присмотрелся к смятой траве. – И ушел не сам – тащили.

Оглянувшись, нальшанский правитель пристально взглянул на еще одного кашевара, из тех, кто только что вернулся с Утиной заводи:

– Так что за девка-то вас отвлекала? Какая из себя? Может, приметы какие были? – Довмонт усмехнулся. – Ну, там, кривая на левый глаз или хромая.

– Не кривая и не хромая, – затряс головой горе-сторож. – Стройная, тощая даже. И на русалку похожа. Да, волосы такие… как болотная руда.

– Рыжие, что ли? – князь сразу насторожился.

– Не огненно-рыжие, а такие, темные… ржавые. Ну, говорю же, князь – как руда.

Кунигас пригладил волосы:

– С чего ты ее русалкой обозвал? Она что, с хвостом, что ли?

– Не с хвостом, но… Кожа на спине такая, как чешуя…

– Чешуя?! А может, шрамы?

– О! Точно, князь. Шрамы! По всей спине. Видать, стегали когда-то девку.

Довмонт и Гинтарс обнаружили Солнышко на берегу реки, на деревянных мостках – пристани, возле которой покачивались четыре утлые лодки. Было место и для пятой, на колышке ветер развевал обрезанные веревки. Девчонка сидела не одна, в компании какого-то малолетки. Видать, того самого, про которого рассказывали кашевары. Услыхав шаги, девчонка – а следом и парень – настороженно обернулись.

– Здравствуй, Сауле, – улыбнулся князь. – Ну, и куда вы дели рыцаря? Отправили вниз по реке на лодке? Да, верно, так и было. Спрошу еще лишь одно – зачем?

– Он защитил меня, – девушка с вызовом зыркнула глазами, большими и блестяще-серыми, как речной жемчуг. – Защитил от своих же. Я просто вернула долг. Поступила по справедливости. Ты можешь за это отдать меня жрецам.

– А меня никому отдавать не надо! – вскочив на ноги, всклокоченный мальчишка живо пустился бежать, только пятки засверкали. Далеко, однако, не убежал – был пойман отрядом воинов во главе с самим Тройнатом.

– Это кто еще? – удивился жемайтский князь. Велев связать мальчишку, перевел взгляд на кунигаса и Солнышко, заулыбался. – Я так и знал, что догоню тебя, Даумантас. Сауле тоже тебе помогает ловить беглеца?

– На пару слов, брат. Вон, хоть к той рябине.

– Это верба.

– Ну, значит, к вербе…

Заинтригованный Тройнат спешился, подошел.

– Не все ли равно жрецам, сколько рыцарей принести в жертву? – тихо спросил кунигас. – Пятнадцать или четырнадцать? По-моему, одним меньше, одним больше.

– Это Солнышко помогла бежать немцу? – сразу же догадался властелин Жмуди.

Довмонт кивнул:

– Она. Сказала, что вернула долг. Эта девчонка ведь нам нужна?

– Нужна, – покивав, великий князь растянул тонкие губы в улыбке. – Что же до беглеца… Жрецам будет все равно. И богам… Пошли к деве.

Оба подошли к мосткам – Сауле все так и сидела, опустив голову и неотрывно глядя в воду. Равнодушная ко всему.

– Эй, Солнышко! Хочу поручить тебе очень непростое и опасное дело. Если страшно, ты можешь отказаться. Я пойму.

– Что за дело? – девчонка дернулась, обернулась. В серых глазищах ее вспыхнула радость.

– Ты ведь заешь многих куршских жрецов? Они ведь еще прячутся по лесам, так?

Сауле усмехнулась:

– Знаю. И они знают меня.

– Так вот, милая. Надо бы, чтобы курши восстали! Громили бы орденские обозы, жгли усадьбы и замки. И уже очень скоро. Ты поняла?

* * *

В полночь взметнулись к небу костры. Четырнадцать рыцарей закричали, корчась от невыносимой боли. Если хорошенько нагреть, человеческий жир вспыхивает быстро, и столь же быстро горит. Лошадей пожалели, не жгли живьем. По знаку криве младшие жрецы проворно перерезали животным горла. Кони повисли на постромках, привязанные к вкопанным в землю бревнам. Запахло жареным мясом, бушующее ярко-желтое пламя, жадно пожирая человеческую и конскую плоть, поднялось высоко-высоко в черное ночное небо. К отцу-месяцу и его дочкам – звездам: Аустре, Аушрине, Вакарине…

Глава 4

Литва

Он жил здесь уже год! В тринадцатом веке! Человек из двадцать первого. Сам, сам себе злой Буратино, ведь если бы не начал ездить, интересоваться, искать, то и не оказался бы в теле первобытного кунигаса из Нальшаная-Нальшан. Не оказался бы. Но ведь нужно было спасти сестру! Хотя бы – младшую… Хотя бы попытаться… Игорь и пытался, но вот… Потерял Ольгу, любимую… и встретил здесь новую любовь, собственную жену – Бируте. Копия Оленьки. Точь-в-точь. Даже привычки одинаковы.

Игорь все же не расслаблялся, беседовал со жрецами, с колдуньями. Ведь если можно сюда, то, наверное, получится и обратно? Только бы знать – как? Пока непонятно было, но молодой человек не опускал руки, искал.

Еще Игорь много размышлял о себе. Кто он вообще такой – заблудившийся во времени странник или юный литовский князь? Аспирант Игорь Ранчис или Даумантас, кунигас Нальшан и Утены? Скорее, больше, все-таки – аспирант. Да, он знал и умел все, что знал и умел Даумантас, но думал и старался поступать по-своему, насколько было возможно, иногда полностью теряя контроль, словно бы проваливаясь в небытие. Шизофрения – кажется, так это называется в психиатрии. Или какое-то пограничное состояние, девиация…

Что бы это ни было, но оно не кончалось! Правда, господину Ранчису все больше и больше нравилось считать себя князем! Вполне искренне. Тем более – Оленька… то есть Бируте. Правда, юная княгиня почему-то еще не беременела и очень сильно об этом переживала, приносила жертвы богам. Да могла ли она вообще понести от Странника? Бог весть, вернее – боги.

Игорь заметил – если на дворе какой-то языческий праздник, прославление богов, богатые жертвы, то он почти что и не Игорь, а в большей степени – Даумантас. То же самое, если битва, охота – там, где азарт. В такие моменты Странник до такой степени не принадлежал себе, что словно бы проваливался в какой-то жуткий туман. Правда, все воспринимал, но сделать ничего не мог, полностью теряя волю. Это было страшно: первобытный литовский князь творил иногда такие мерзости…

Убить детей, чтоб не выросли мстители. Выжечь все поля, чтоб обречь врагов на голод. Принести в жертву Перкунасу саму красивую пленницу. С точки зрения язычника – обычное и вполне достойное дело. Игорь же… Даже и не знал, что делать? Каяться? Молиться богам? Или… богу? Иисусу Христу, стать христианином, как был? Да, крещен в детстве, даже крестик имелся, но… Невоцерквленный Игорь был человек вполне себе светский, все его православие ограничивалось лишь крашением на Пасху яиц, поездкой на кладбище в Троицу да редкими визитами в ближайший к дому храм. Опять же – на Троицу и – редко – на Пасху. Не Всенощную стоять – что вы! – просто зайти да поставить свечки. Даже молитв Игорь толком не знал, тем более не соблюдал посты и не смог бы прочесть наизусть Символ веры. Впрочем, этим он ничем не отличался от большинства россиян, почему-то считающих себя православными. На основании чего, собственно? Яички на Пасху красим? А ну-ка – Великий пост? Даже Символ веры – слабо.

Православие… А что, если и впрямь, поменять веру? Литовскому-то кунигасу? Хм. Не поймут! Точно, не поймут, да еще и объявят предателем. Однако Миндовга ведь… Хотя нет, объявили – и многие. Однако и сам великий литовский князь совсем недавно отрекся от католической веры и вновь перешел в язычество, провозгласив очередной поход против ордена. Да, собственно, война эта никогда и не прекращалась. Крестоносцы жаждали новых земель, и главной их целью была Жемайтия. Тем более король Миндовг уже ее вроде бы как подарил великому магистру. Однако после битве при Дурбе это уже нельзя было бы утверждать столь однозначно. Сами жемайты справедливо полагали себя свободными и независимыми. Так же считал и их князь Тройнат. Так же думал и Миндовг.

Довмонт хорошо знал, что именно Миндовг думал. Да, да – знал! Великий князь и король литовский уже этой зимой навестил «любимого своего племянника». Они долго беседовали – о тевтонцах, о поляках, о полоцком князе Товтивиле (который непонятно, друг или враг). Зашел разговор и о Тройнате. Высокий гость непринужденно намекнул, что жмудскому властителю доверять не следует. То есть об этом он сказал почти прямо, а намекнул на то, что кунигас Наримонт еще не забыл об Утене и мечтает вернуться.

Со стороны короля это была завуалированная угроза. Мол, живи и помни! Ежели что не так, ежели вдруг задумаешь поддержать Тройната в какой-нибудь нехорошей авантюре, то вот тебе, пожалуйста – Наримонт! Он Утену не забыл, и в Утене его не забыли.

Ох, князья, князья… пауки в банке! Что в Литве, что на Руси, что в орденских землях. Везде одинаковы! Немцы, кстати, тоже друг с другом частенько воевали. Архиепископы Рижский и Дерптский тевтонского магистра не переносили на дух! Архиепископы – это лишь одно название. На самом деле – князья. Верховные правители своих городов и прилегающих к ним земель. Еще были даны, построившие в землях северных эстов свою крепость – Далин – Таллин. У данов тоже с тевтонцами по-разному складывалось. Когда и союзничали, когда и грызлись.

Кстати, Миндовг Игорю о-очень не понравился. Весь из себя осанистый, брюхатый, с косматой бородищей во всю грудь и тяжелым взглядом, литовский король вел себя откровенно хамовато, показывая, кто он, а кто какой-то там утенский князишка. По-хозяйски себя вел, не говорил – указывал, и Даумантас должен был почтительно все слушать. Потом дань забрал – за покровительство, как с вассальных земель.

Однако вовсе не это сильно покоробило Игоря, а совсем-совсем другое. Миндовг на Бируте, что называется, положил глаз. Называл «красотулей», откровенно пялился, даже как-то, якобы невзначай, ущипнул за бок. Подмигнул, ухмыльнулся похотливо, да что-то на ухо зашептал. От королевских слов юная княгинюшка вспыхнула, покраснела до корней волос, а потом, ночью, мужу все рассказала.

«У меня ты бы лучше жила, – так сказал Миндовг, а еще сказал: – Женой моей будешь – захоти только». Вот ведь гад! Это при живом-то муже. Еще и посмеивался, и, уезжая, велел Довмонту, ежели вдруг кто из князей к нему в гости заглянет, так докладывать обо всех разговорах. В стукачи вербовал! Неприятное чувство осталось у кунигаса после визита великого князя. Липкое какое-то, мерзкое. Словно бы в помои с головой окунули.

– В замке все спокойно, князь, – подойдя к Даумантасу, доложил верный Любарт. Он только что вернулся из разведки. Посланные нальшанским правителем воины в течение двух суток, схоронившись в лесу, вели пристальное наблюдение за подступами к орденскому замку, недавно выстроенному на самой границе ливонских и жемайтских земель.

Да, Довмонт со своей верной дружиною опять «теребил» немцев, это было его обязательство перед Миндовгом… и перед Тройнатом, кстати, тоже. В отношениях к ордену и Миндовг, и Тройнат были едины.

– Хорошо, что спокойно, – тряхнув головой, князь прогнал терзавшие его мысли. – Сколько там воинов, удалось выяснить?

– Девять рыцарей. В их числе – каштелян и комтур. И около трех десятков кнехтов – всякий сброд, – сняв шапку, Любарт пригладил растрепанные волосы цвета воронова крыла и продолжил: – Это мы знаем со слов местного крестьянина. Он частенько возит в замок оброк.

– Крестьянина?! – вздрогнул Довмонт. – Он же разболтает о вас всем!

Воин хмуро усмехнулся:

– Не разболтает. Не сможет. Мертвые – не говорят.

– Его будут искать… Надеюсь, вы надежно спрятали тело? – это говорил не Игорь – Довмонт. Князь сидел на старом пне, возле устроенного специально для него шалаша, на небольшой полянке близ невероятной красоты озера – маленького, лесного.

– Бросили в трясину. Лошадь с телегой забрали себе.

– Хорошо, – снова кивнул кунигас. – И где же самые зажиточные усадьбы?

Любарт хищно прищурился:

– Как и всегда – недалеко от замка. Мы возьмем там хорошую добычу, мой князь!

– Дело не в добыче, – хмурясь, напомнил Довмонт. – Впрочем, и она не помешает. Ты сказал – недалеко от замка. Насколько недалеко?

– Усадьбы переселенцев – таких две – совсем рядом. Их видно с башен. Еще есть четыре деревни ливов. Тоже не бедные. И меньше риска.

– Немцы! Только немцы! – князь поднялся на ноги. – Говоришь, две усадьбы?

– Да, мой вождь! Две. По разным сторонам от замка.

– По разным сторонам? Это плохо. Но в то же время и хорошо.

Ранним утром литовцы уже окружали усадьбы, подобравшись к ним еще до рассвета, едва только начинало брезжить. Молодой кунигас разделил дружину на три отряда. Два – по дюжине воинов в каждом – отправились к усадьбам, каждый со своей стороны. Еще один – полдюжины – князь оставил в засаде, прикрывать. Им командовал Альгирдас. Что касаемо усадеб, то один отряд возглавил сам князь, второй же поручил Любарту, выбрав самых ловких воинов и самых быстрых коней. Любарт и отправился к дальней усадьбе, остальным воинам лишь оставалось ждать.

Тяжелые трофейные панцири и пластинчатые доспехи в набег не брали. Как и глухие шлемы, и длинные копья. Лишь короткие рогатины, метательные сулицы, легкие кольчуги, доходившие лишь до середины бедер. Открытые шлемы, круглые и конические. Князь тоже выбрал такой – с золоченым полузабралом и кольчужной сеткою-бармицей. Литовские воины вовсе не собирались устраивать турнир.

В те времена еще не было лат, покрывавших все тело рыцаря сплошным закаленным железом. Были все те же кольчуги, только длинные, или доспехи из нашитых на матерчатую основу железных пластинок. Кольчуги нередко усилялись стальными пластинами и нагрудниками, плюс сверху накидка или распашной плащ. Такой доспех не очень-то пробьешь стрелой, пущенной из легкого лука. Да и сулица вряд ли его возьмет. Как и шлем в виде ведра или кадки! Сплошной, без забрала, лишь с прорезями для глаз, такой надевался поверх кольчужного капюшона лишь перед самой битвой, иначе рыцарю нечем было бы дышать.

– Используйте шестоперы, дубинки, секиры, – напомнил воинам князь. – Главное, стянуть или выбить рыцаря из седла.

Литовцы скрывались в густых зарослях рябины и вербы, дальше уже начиналось засеянное овсом поле. На краю поля махала крыльями мельница, за ней располагались сараи для молотьбы и хранения зерна – овины, пилевни, рига. Дальше уже виднелся добротный хозяйский дом. Фахтверковой постройки, тщательно выбеленный, в два этажа, словно перенесенный из самой что ни на есть Германии. Откуда-нибудь из Баварского королевства или из Бранденбурга. Там же виднелись и сад с огородом, и убогие хижины арендаторов-ливов. Усадьбу окружала невысокая ограда из аккуратно сложенных камней. Не от врагов, и даже не от хищников, скорее, для скота, чтоб случайно не потравил посевы. Да и зачем строить крепость, когда она уже есть? Совсем рядом, в паре перестрелов от усадьбы угрюмо маячил замок.

Сложенная из кирпичей и камней, схваченных светло-серым раствором, крепость имела внушительный и вполне неприступный вид, возвышаясь над всей округой. Все, как полагается – холм, ров, подъемный мостик, два флага на главной башне. Один – с изображением черного креста на белом фоне – тевтонский, второй – на белом поле два красных меча со звездой – старинный герб меченосцев, ныне – отделения Тевтонского ордена в Ливонии.

Утренняя заря уже залила полнеба, запели утренние птицы, а за холмами, за дальним лесом, показался сверкающий краешек солнца. В замке звякнул колокол. Пару раз, безо всякой тревожности, созывая братьев к молитве. На дворе усадьбы показались люди. Нечесаные оборванцы – арендаторы или крепостные – собрались у барского дома и терпеливо ожидали хозяина. Тот не заставил себя ждать, появился на широком крыльце – пузатый, с бритым лицом и недобрым взором. Сразу начал на кого-то орать, потом махнул рукой дюжим парням-слугам. Те выхватили из толпы слуг какого-то парнишку, сорвали куртку с рубахой, бросили на козлы да принялись старательно охаживать плетьми. Бедолага задергался, закричал…

Били недолго. Закончив экзекуцию, слуги прогнали парня пинками и тут же разложили на козлах следующего. Тоже такого же доходягу. Снова взметнулись плети… Опять пинки. Следующий!

Палачи работали, как на конвейере, что не вызывало никакого видимого протеста. Привыкли! Похоже, у бауэра так было заведено – наказывать по утрам за вчерашние грешки. Стимулировать быдло к работе. Потому и били не в полную силу – чтоб людишки не валялись, не бездельничали, чтоб могли работать. Толстяк-хозяин вел свое дело расчетливо.

Покончив с экзекуцией, все дружно принялись кланяться и молиться, крестясь на маячивший не так уж и далеко замок. Даже цепные псы, взметнувшиеся было с лаем, на время притихли.

– Собаки, – откидывая упавшую на глаза челку, прошептал Гинтарс. – Как бы нас не…

– Не почуют, – Довмонт ухмыльнулся и поправил на голове подшлемник. – Ветер от нас. Следите за дымом!

– Кунигас? – встрепенувшись, Гинтарс показал взглядом на росшую невдалеке липу, высокую, с золотистой густой кроною и толстыми раскидистыми ветвями.

– Лезь! – разрешил князь. – Но помни. Если сорвешься – падай без звука.

Кто-то хмыкнул – воины оценили шутку. Парнишка тоже улыбнулся и, поднявшись, исчез за кустами.

Через пару минут где-то наверху закричала сойка.

– Приготовились! – приказал Довмонт.

Спрыгнув с липы, Гинтарс подскочил с докладом:

– Там черный дым. За замком! Я видел.

– Очень хорошо! – князь потер руки. – Еще немного выждем – и выступаем.

Кто-то из молодежи не понял:

– А чего ждать, вождь? Сразу налетим и…

– Пусть немцы отправят отряд на помощь горящей усадьбе, – терпеливо пояснил Довмонт. – Кнехтов, а то – и рыцарей.

– А они отправят?

– Отправят! Должны же они земли свои защищать?

Снова все затихли и принялись ждать. Юный Гинтарс в нетерпении жевал соломинку. Кто-то кусал губы, кто-то сопел. Азарт близящейся схватки уже выбрасывал адреналин в кровь, так, что терпеть уже почти не осталось сил, и, если б не строгий приказ кунигаса… Скорей бы! Скорей.

Между тем на усадьбе закончили молиться. Крестьяне разбредались по работам. Кто-то, закинув на плечи грабли и косы, направился к лугу, кто-то ошалело забегал по двору. Из конюшни вывели лошадей, запрягали в телеги.

– Сейчас они разбредутся и…

– Вперед! – надевая шлем, негромко вымолвил князь.

– Вперед, – пронеслось по «цепочке».

Звякнули кольчуги. Взметнулись воины в седла. Всхрапнули кони.

Вперед!

Утреннее солнце отражалось в сверкающих шлемах, плясало золотистыми отблесками на щитах. Ветер развевал зеленые плащи литовцев, холодил покрасневшие от нервного напряжения щеки. Небольшой отряд нальшанского князя, рассыпавшись цепью, мчался прямо по засеянному полю. Это ведь было чужое поле. Более того – вражеское! Чего и жалеть? Да что там поле – и людишек не жалко. Враги ведь. Враги! Не только рыцари, но и те, кто им служит.

Вперед, и никаких сомнений. Вперед!

Первыми под мечи литовцев попались воинские слуги бауэра. Те самые дюжие молодцы, только уже не с плетьми, а с рогатинами. Без мечей, меч – оружие дорогое, рыцарское. Зато – широкие ножи, палицы, вернее – окованные железом дубинки. Одна такая полетела прямо в князя, но тот вовремя прикрылся щитом. Щиты в набег взяли «татарские», круглые – не такие тяжелые, как треугольные, вытянутые в длину, те, что обычно использовали как в Литве, так и в ордене, и много еще где.

Бухнула по умбону дубинка. Увесистая, едва руку не отбила! На всем скаку Довмонт раскрутил от плеча шестопер, метнул, угодив вражине в голову, прикрытую слабеньким шлемом – круглой, с широкими полями, каской, какие носили кнехты. Сорванный мощным ударом шлем покатился по жнивью, весело сверкая на солнышке. Парняга пошатнулся в седле, и скакавший рядом с князем Гинтарс швырнул в него сулицу. Зря! Не вырос еще, сил-то маловато. Хотя – попал, угодил врагу в грудь, прикрытую кожаным панцирем. Конечно, не пробил, но заставил противника пошатнуться, и подскочивший Довмонт тут же взял парнягу на меч. Удар наискось, по шее, так, что отделившаяся от тела голова скатилась с плеч, словно кочан капусты! Покатилась, подпрыгивая и очумело вращая глазами. Наверное, ругалась – еще ведь какие-то мгновения жила. Обезглавленное тело врага, фонтанируя кровью, выгнулось в стременах, обезумевший конь понес его к лесу.

– Бей! Бей! – радостно кричали литовцы. – Слава Перкунасу!

Никакой схватки, по сути, не было. Так, избиение. С воинскими слугами бауэра справились быстро. Кого догнали – перебили, кто успел – разбежался. На усадьбе затрубил рог, это было не то чтобы поздно, но бесполезно. Из замка уже выслали воинов на помощь той, дальней, усадьбе, где хозяйничал Любарт. Коему было строго-настрого указано налететь саранчой, все пожечь и тотчас, не дожидаясь крестоносцев, скрыться. Любарт дураком не был, а значит – исполнил все в точности. Правда, в замке могли отправить резервные силы. Как раз на этот случай и сидел в засаде белокурый Альгирдас-Ольгерд.

Все разграбить, пожечь, потравить посевы – и немедленно скрыться. Такая вот была нынче тактика. Чтоб горела под ногами тевтонцев захваченная ими земля! Терзать усадьбы, не вступая в открытое столкновение с гарнизонами многочисленных орденских замков. Чтоб немцам стало не до Жемайтии, не до Литвы. Чтоб ходили да оглядывались, с опаскою.

Из барского дома раздался истошный женский визг. Воины князя за косы вытащили на крыльцо полуголую девку. Совсем еще юная, светленькая, та верещала, вырывалась и пыталась хоть кого-нибудь ударить.

– Не увлекайтесь, – с усмешкой предупредил князь. – Что с хозяином?

– Насажен на копье! – кто-то из воинов засмеялся. – С хозяйкой и дочками… Их пока не убили. Да и эту… Мы уступим ее тебе, мой кунигас! Смотри, какая красотка!

Девчонка и впрямь выглядела вполне симпатично. Светлоокая блондиночка с тонкой талией и упругой грудью. Личико приятное, но испуганное, точнее – искаженное смесью ярости и страха, но в общем и целом – вполне даже ничего. Таких девок только на хлеб намазывать да кушать с хрустом и смаком! Впрочем, можно и без хлеба.

Язычник нынче взял верх! Довмонт ухмыльнулся:

– А что ж?

Спрыгнув с коня, князь взял девчонку за подбородок:

– Коль хочешь жить, так будешь ласковой, дура!

Насчет «жить» он, конечно же, пошутил. Богам ведь тоже нужно что-то дать. За успех в набеге! Такую красотку – в самый раз. Диевасу и Перкунасу. Хотя нет – на двоих богов одной мало…

Кто-то вдруг бросился на кунигаса, едва не сшиб с ног! Довмонт краем глаза увидел опасность, уклонился, выхватил меч…

Литовцы тотчас же схватили какого-то растрепанного молодого парня в рубище, вырвали из рук оглоблю.

– Ты кто таков? – недобро прищурился князь.

– Простой слуга, раб, – парень зло сверкнул очами.

– Раб, говоришь? Так почему защищаешь хозяев? Мало они тебя пороли?

Державшие парня воины при этих словах рассмеялись.

– Я думаю, ты ненавидишь хозяев, так?

– Да, ненавижу. Всех убил бы. Кроме нее.

Плененный раб дернулся. Юное лицо его пылало злобой, падала на глаза белобрысая челка. Этот всклокоченный парнишка вдруг показался знакомым… не Даумантасу, нет – Игорю! Где же он его видел? Где?

Каунас! Точно в Каунасе. Маленькая, выходящая к Неману улочка, дом с палисадником, молоко. Белобрысый мальчишка в зеленых шортах. Арунас. Да, так его и звали – Арунас. Он еще про тетку узнать помог… или не помог… но все равно – славный парнишка.

– Как твое имя, лив?

– Айринас. И я не лив, а жемайтис.

– Жмудин, значит? – князь перешел с ломаного немецкого на литовский.

– Пусть так – жмудин. Не убивайте ее, молю всеми богами! – неожиданно взмолился парнишка. – Что хотите для вас сделаю… Хотите – в замок тайными тропами проведу?

Довмонт искоса посмотрел на девчонку, уже растерявшую весь свой пыл. Скривилась, бедолажка, вот-вот заплачет.

– Будешь нам должен, – буркнул Даума… нет – Игорь, все-таки – Игорь. – Отпустите ее.

– Но, князь…

– Эй, как там тебя? Айринас… забирай, раз уж так просишь. А вы что стоите? – князь оглянулся на воинов. – Сожгите здесь всё.

Через полчаса вся нальшанская дружина гнала коней по лесной дороге. Торопились, немцы вполне могли опомниться, броситься в погоню, догнать. И тогда – бой и смерть. Без вариантов. Конечно, язычники-литовцы не очень-то ценили жизнь, но вот сейчас задачи умереть не стояло. Ежели все дружины перебьют, кто тогда будет нападать на орденские земли?

Позади поднимались в небо черные дымовые столбы. Горела усадьба, горели поля. В бауэрском доме поджаривались живьем хозяева. Те, кого не убили сразу. Кого подарили богам. Правда, их могла освободить девчонка. Та, которую пощадил князь… и тем проявил непростительную для язычника слабость. Воины не поняли. Значит, надо было пояснить.

– Мы сюда еще вернемся, – глянув на Любарта, промолвил князь.

Сказал не громко, но и не тихо. Так, чтоб слышали многие.

– В замке у нас теперь будет свой человек. Преданный и ненавидящий немцев.

Любарт тряхнул темными локонами:

– Тот парень, который… которому ты… Жемайтис?

– Он.

– Ты очень мудр, князь! – воин покачал головой. – Я б так не смог. Не справился бы с собою. А ты вот – смог. Наверное, потому ты и кунигас, Даумантас.

* * *

Бируте встречала князя на воротной башне Утены. Волнуясь, накручивала на палец локон. Высматривала супруга, накинув на плечи легкий белый плащ. В голубом приталенном платье, что так нравилось Даумантасу… вернее – Игорю. Рядом с нею блистала шлемами воротная стража, дозорные. Один из воинов – Зонис-охотник – считался очень зорким. Он здесь, на башне, всегда службу нес. Вот и сейчас всматривался вдаль, в бескрайние голубые леса, в сверкающий изгиб реки, в узкую ленту дороги.

Однако княжна увидела первой. Ее синие глазки тоже умели смотреть. Вот за лесом поднялась вдруг желтая пыль. Едва заметным облачком, едва различить. Но Бируте увидела, а уж потом заметил и Зонис. С чего бы это пыли самой подняться? Да, бывает и ветер в том виноват, но вот безветрие нынче. Значит…

– Едут, – убежденно промолвила княжна. – Едут.

С ближней заставы послушался звук рога. Трубили радостно, подавали сигнал – свои.

– Едут!

Распахнулись ворота. С башни уже видно было, как на повертке показались из-за леса всадники в зеленых плащах. Дружина.

Хлынула на дорогу толпа. Возликовала. Жены, дети, друзья. Все те, кто ждали. Ждали и надеялись увидеть живыми любимых и родных. Да, живыми – хорошо бы так. Однако если кто и погиб – что ж, на все воля богов. В бою не страшна погибель. Гораздо хуже попасть в плен.

Едут…

Дружина уже была совсем рядом. Впереди, на гнедом жеребце, ехал сам князь, кунигас Даумантас. Сверкала на солнце кольчуга, добрый меч покоился в алых ножнах, богато украшенных золотом. На круп коня ниспадал ярко-зеленый плащ. Шлем кунигас отдал слуге – Гинтарсу – так, с непокрытой головою и спешился. Возблагодарив богов, обнял подбежавшую жену, поцеловал в губы…

– Ах, как я по тебе скучал!

– Я тоже скучала, милый.

Особых трофеев нынче не привезли, некогда было грабить, да и тяжело потом оторваться от возможной погони. С награбленным-то добром! Так, кое-что. Что в переметные сумы поместилось. Немножко золота, немножко серебра. Посуда, браслеты, серьги. Еще четки из янтаря. Из них можно сделать бусы.

– Красивые! – приложив четки к груди, искренне восхитилась Бируте. – Спасибо, милый. Знаешь, я хочу тебе что-то сказать…

Она и впрячь хотела сообщить мужу что-то очень важное. Однако не успела, не смогла. Князь накрыл ее губы своими. Целуя, обнял, прижал к себе, чувствуя через тонкую ткань платья зовущее тепло кожи. Провел по спине жены ладонью, погладил…

– А ну-ка, повернись, милая…

Развязал нетерпеливо завязки, обнажил шею… лопатки… покрыл жаркими поцелуями нежные плечики, спинку, и вот уже поласкал грудь, чувствуя испепеляющий жар и томление. То же самое испытывала сейчас и княжна! Вбежав в опочивальню, она в нетерпении сбросила с себя платье… Тонкая льняная сорочка невесомо слетела на лавку.

– Милая моя…

Освобождаясь от одежды, кунигас, не отрываясь, смотрел на жену. Стройненькая, с пухлыми губками и упругой грудью. Утонченная синеглазая красавица с теплыми светло-русыми локонами и тонкой белой кожей. Истинное наслаждение – ласкать ее тело! Даже просто смотреть. Не отвести взгляд!

– Ну… что ты?

Томно вздохнув, Бируте улеглась на ложе. Князь погладил ее животик, бедра, поцеловал соски… И больше не смог уже сдерживаться, просто не осталось никаких сил. Навалился сверху, сжал, пылко целуя в губы и чувствуя дрожь… Миг наслаждения, блаженство… закатившиеся глаза, стоны… и синий, как омут, взор…

Вечером устроили пир. Сначала принесли жертвы богам, потом уселись за столы. Праздновали, поминали погибших – не все вернулись с живыми. Кто-то и привезли. Но то в радость – погибнуть в бою. Что же касаемо вдов и детишек – так им пропасть не дадут. Вдов обязательно возьмет замуж кто-то из родичей, пригреет, воспитает детей.

– Милый… я пораньше пойду лягу, ага? Что-то устала.

– Я тебя провожу… Постой…

Они вошли в горницу – захмелевший князь и его супруга. И впрямь – устала. Как-то бледновато выглядела.

– Ты не заболела ли, милая? И… что мне сказать-то хотела?

– Сказать? Ах да… Я ребенка жду, – светясь женским счастьем, тихо вымолвила Бируте.

Князь ахнул:

– Откуда знаешь? Что? Ах, ты же моя милая! Нет, в самом деле – ждешь?

Подхватив жену на руки, Довмонт закружил ее по горнице, нежно целуя в губы.

– Ах ты, милая моя… милая…

– Пусти! Закружишь.

– Да-да, милая… да-да…

Беременность юной княгини – это было важное известие, очень важное. Как для князя, так и для всего княжества. Еще б знать заранее, кого родит супруга? Мальчика или девочку? Как бы то ни было, а нужно был приносить богатые жертвы богам и богиням. Что князь и сделал, отдав жрецам всю свою часть добычи. Только лишь янтарное ожерелье (бывшие четки) оставил – очень уж оно Бируте нравилось.

– Бледненькая ты у меня, – все сетовал князь. – Надо бы позагорать немножко.

Честно сказать, Игорь не знал, можно ли беременным загорать, но, глядя на бледность супруги, решил – что немножечко солнца не помешает. Тем более Литва – не юг, не Турция, не Крым и не Сочи.

Дни стояли хорошие, солнечные, но не жаркие. Плыли по небу большие сахарно-белые облака, напоминавшие комические фигуры, на лугах рвалось всеми красками радуги бурноцветье цветов. Пурпурно-розовые – клевер и кипрей – иван-чай. Солнечно-желтые – одуванчики, купавницы, ромашки. Лютики еще. Синие, фиолетовые, голубые – колокольчики, васильки, фиалки. Еще рвалась к небу медвяная таволга, цеплялась за ноги пастушья сумка.

На такую вот полянку и привел кунигас жену. Расстелил покрывало:

– Раздевайся, ложись.

Княжна игриво улыбнулась:

– Мы с тобой…

– Да, будем. Но – и так полежим, погреемся на солнышке. Позагораем.

– Позагораем? – изумилась Бируте. – Зачем же? Черные, как мужики-крестьяне, станем. Неужто тебе это нравится?

Игорь-Довмонт промолчал. Вообще-то ему загорелые девушки нравились. Особенно когда без купальников загорали. Вот как сейчас – княжна… Оленька…

Бируте послушно разделась, даже застеснялась немножко, потупилась.

– Ложись, ложись, – князь ободряюще погладил ее по плечу. – Ложись, я тебе спинку поглажу.

– А и погладь, – девчонка растянулась на животе, подставив спинку и попку ласковому взорам солнца… и мужа.

– Ах ты, милая…

Сбросив одежду, Игорь уселся сверху. Погладил женушку по спине, по плечикам, поцеловал, обхватил ладонями талию. Прижался к спине юной княгинюшки грудью, чувствуя возбуждающее шелковистое тепло, обнял, лаская твердеющие соски… Бируте застонала, повернула голову…

– Не поворачивайся… Так и лежи… Чуть приподнимись только…

Верный Гинтарс искал своего господина везде. Прибыл гонец от великого князя Миндовга, недавно вновь обратившегося в древнюю веру отцов, наплевав на королевский титул. Подросток знал лишь, что князь и княжна отправились на прогулку, не взяв с собой слуг. Не хотели посторонних глаз? Ну, конечно же, не хотели! Деньки-то стояли добрые, почему б и не прогуляться в лесу?

Однако не было их ни на заливном лугу, ни на дороге, ни у полей, и у реки тоже не было. Отчаявшись, Гинтарс припомнил вдруг, что князь расспрашивал его о какой-нибудь красивой и укромной полянке с мягкой травой. Не туда ли подались? А ну-ка…

Привязав лошадь к старой березе, мальчишка нырнул в лес, в самую пущу. Побежал наперерез знакомой тропкой, и вскоре уже выскочил на полянку, полную трав и цветов и залитую солнцем. Выскочил и застыл. В десятке шагов от него поднималась из высокой травы голая девичья спина с рассыпавшими по плечам локонами. Поднималась… и опадала. Поднималась – и опадала, еще и изгибалась при этом. И слышались стоны?!

Гинтрас застыл и вдруг покраснел, чувствуя, как все естество его не выдерживает, охваченное невиданным доселе жаром, который невозможно было терпеть. Ну, никак невозможно!

А девушка все стонала, изгибалась… Девушка… Юная красавица-княжна! Как она… какая она все же… Ну, кто же такое выдержит, в самом-то деле – кто?

Парнишка закусил губу, поднял подол туники и, засопев, сунул руку в штаны…

Он закричал, только отбежав в лес. Словно бы искал своего князя, да вот никак не мог найти.

– Кунига-а-ас! Княже-е-е!

– Кто-то кричит! – напряглась Бируте. – Тебя ищет.

Крики приближались:

– Княже-е-е!

– Это Гинтарс, – поспешно одеваясь, княжна узнала слугу по голосу. – А ну-ка, милый, помоги застегнуть.

Довмонт откликнулся уже полностью одетый.

– Эй, кто там? Я здесь!

– Кунигас! – треща ветками, Гинтарс выбрался из кустов и, вздохнув, искоса взглянул на Бируте.

– Что орешь на весь лес? – нахмурился кунигас. – Дичь распугаешь!

Парнишка, поклонясь, приложил руку к сердцу:

– Явились королевские посланцы, мой вождь.

– От Миндовга? – удивленно переспросил Даумантас. – И что ему нужно?

– Не знаю, княже. Просто очень хотят тебя видеть. И княжну – тоже хотят.

В Новогрудке, столице объединяемой Миндовгом Литвы, умерла жена бывшего короля, а ныне великого князя, Юрате, в крещении – Марта. Великая княгиня была далеко не первой женой престарелого короля, и возрастом ненамного обгоняла Бируте, коей приходилась родной сестрой.

– Юрате! – узнав горестную весть, юная княжна бросилась мужу на грудь и зарыдала, бессильно вжав кулаки. – Юрате, милая… сестренка…

Бируте звала умершую королеву Литвы языческим именем, под каким знала в детстве.

– Как мне жалко… Юрате… Ой, у нее же остались дети! Бедные сироты…

Миндовг звал Бируте и Даумантаса к себе, в Кернаве. На похороны княжеская пара уже не успевала… но хоть почтить память умершей. Да юных племянников ободрить.

– Едем же, о супруг мой! Немедленно едем. Вели же седлать коней.

* * *

Столицу обустраивали. Расположенный на высоком холме прямо в середине города королевский замок представлял собой поистине неприступную крепость, которая все еще строилась, расширялась, росла и вширь и ввысь. Сейчас как раз надстраивали главную башню – гордость Миндовга.

Великий князь Литвы, вновь обретший свою древнюю веру, но потерявший королевский титул, встретил гостей в главном зале, увешанном трофейным оружием, шлемами и щитами.

Даумантаса он приветствовал холодным кивком, Бируте же удостоилась куда большего почтения. Ради нее великий князь даже соизволил встать с трона. Подошел, обнял, по-отечески поцеловал:

– Ах, милая. Юрате так хотела видеть тебя! Увы, не успела. Боги забрали ее к себе.

– Мы хотим навестить могилу сестры, князь.

– Навестите! Прямо сейчас и пойдем. А ну, давайте-ка…

Осанистый и пузатый, великий князь тряхнул косматой бородищей и окинул Довмонта тяжелым взглядом. С княжной же обращался ласково, пожалуй, даже слишком. Называл «красотулечкой» и «сердцем», что сильно не понравилось молодому нальшанскому кунигасу.

Вслед за хозяином гости спустились с высокого каменного крыльца. Слуги поспешно подвели лошадей.

– Юрате просила похоронить ее в склепе, – Миндовг, как и Бируте, предпочитал называть умершую жену ее языческим именем.

– Да, она так просила… – с помощью слуг престарелый и грузный князь едва умостился в седле. – Но я рассудил иначе! Высокий, покрытый дубравой холм – что может быть лучше? Там недалеко и святилище – есть, где славить богов. Вы ведь хотите принести жертву?

– Да-да, – закивала княгиня. – Конечно же хотим. Мы привезли с собой белых петухов и черного поросенка.

– Петухов? Поросенка? – Миндовг презрительно скривился и развел руками. – Ну, если вы считаете, что это достойно умершей, то… Я бы посоветовал вам купить молодую и красивую рабыню. Полоцкие торговые гости недавно привезли к нам светлооких псковских дев. Не так уж и дорого. Вот это была бы жертва!

– Помнится, княгиня была христианкой, – не выдержав, холодно усмехнулся Довмонт… Точнее – Игорь. Еще не хватало человеческие жертвы тут приносить! Да пошел этот толстопузый бородач к черту!

– Она ведь не отреклась от Христа, так?

Не отреклась. Эту информацию нальшанский кунигас получил еще в пути, от встречных купцов. Так ведь умершую и похоронили – под именем Марта. Может, это сам Миндовг ее и… того… За то, что посмела пойти против! Все может быть – время дикое.

– А раз так, то вряд и наши древние боги считают ее своей, – быстро договорил Даумантас. – Однако жертву им принести надо. Пусть не обижают заблудшую душу.

– Вот-вот!

– Мы сами разберемся с жертвой, – внезапно заявила Бируте с неожиданной твердостью в голосе. – Сделаем все, как надо, князь.

– Сами так сами, – покладисто согласился Миндовг.

– И еще… – юная княжна немного замялась. – Я бы хотела… хотела бы пойти на могилу сестры одна.

– Ну… ежели супруг отпустит, то… Не имею ничего против.

Властелин Литвы заливисто расхохотался и подогнал коня.

– Отпустишь? – с грустью спросила Бируте.

– Да.

Так и вышло. Княжна пошла на могилу одна, Миндовг и Довмонт дожидались ее в дубраве. Дюжие стражники в кольчугах и при мечах ошивались неподалеку. Бируте вернулась быстро, и уже все втроем пошли к жертвенникам – серым плоским камням, что располагались близ старого дуба. Если б на литовских землях когда-то стояли непобедимые римские легионы, то верное, этот дуб помнил бы и их. Впрочем, тогда вся история этих – и не только этих – мест пошла бы совсем по-другому.

Седой и сутулый старик криве вместе со своими помощниками уже дожидался визита высоких гостей. Первым делом принесли жертву Диевасу, отцу всех богов, потом Перкунасу и богиням – Земине, матери-земле, и Велионе, хранительницы душ мертвых. Богам достались белые петухи, богинями – черные поросята.

Взяв острый нож, старый жрец ловко отчекрыжил петухам головы, поросятам же всадил лезвие прямо в сердце, так, что не было почти никакого визга. Алые капли упали на жертвенники, и жрец, воздев окровавленные руки к небу, призвал милость богов.

– Дуй, ветер! Шумите, деревья!

Игорь-Довмонт вздрогнул: под эти возгласы принесли в жертву Ольгу! По-настоящему принесли – взрезали живот и вырвали печень.

Впрочем, все это вполне могло и привидеться. Ну, не может так быть в двадцать первом веке, чтоб людей так вот, запросто, резали… словно жертвенных поросят или петухов.

– Дуй, ветер!

– Шумите, деревья!

Слова криве подхватили и его молодые помощники-жрецы. Откуда-то взялись и вайдилутес – юные девственницы жрицы с распущенными волосами, в белых развевающихся одеждах. У каждой в руках была крынка с молоком. Молоко наливали в глиняные блюдца, поставленные у самых корней могучего дуба. Налили… завели хороводы и песни.

– Дуй, ветер!

– Шумите, деревья!

– Выползайте, священные ужи!

Словно бы услышав жриц, из-под корней дуба и в самом деле выползли два залтиса – ужа. Выползли и сразу же поползли к блюдцам. Знали – куда.

* * *

Шел пятый день тризны. Правда, уже не для всех, а лишь для близких родичей, для гостей. В трапезной уже накрыли столы.

– Иди, Даумантас, – спешившись, бросил Миндовг. Поводья его коня вмиг подхватили слуги. – Ты же, милая княгиня, пойдешь со мной. Я возглашу тебе волю мой погибшей жены и твоей старшей сестрицы. Также ты увидишь детей. Племянников. Славные мальчуганы. Юрате так не хотела, чтоб их воспитывал чужой человек. Ну, идем же, Бируте!

Все это очень не понравилось Довмонту. С чего бы это отпускать юную да еще и беременную супругу с этим бородатым чертом, не внушающим никакого доверия?

– Я пойду, – оглянувшись на мужа, княжна упрямо набычилась. Игорь знал этот синий взгляд исподлобья. Когда так сверкали глаза, значит, выступать против нечего было и пытаться. Упрямые, что тут сказать! Что Бируте, что Оленька. Уж что вобьют в голову – ничем не выбьешь.

– Не беспокойся, – Миндовг покровительственно похлопал гостя по плечу. – Я просто не хочу зря пугать детей. Они ведь тебя не очень-то знают.

Не хочет пугать детей, надо же! Игорь скривился – на себя б сначала посмотрел, черт бородатый!

– К тому же Юрате и впрямь хотела что-то передать своей юной сестричке, – между тем продолжал великий князь. – Понимаю, что ты все равно узнаешь, но… Пусть она выслушает это одна. Такова уж воля умершей.

– Что ж, – глянув на Бируте, Довмонт повел плечом. – Пусть так и будет. Я здесь подожду, во дворике.

– Как знаешь.

Дворик… Уж скорее – дворище. Широкие и массивные ворота, много хозяйственных построек, каменных – на века. Высоченные башни, по всему двору – штабеля кирпичей и досок, ошкуренные бревна, груды приготовленных для строительства камней.

Бируте все это хорошо видела сверху. С верхней площадки главной башни, куда ее привел бывший король.

– Смотри, красиво как! – горделиво похвастал Миндовг. – Это мой замок, это мой город. Здесь все – мое. Правда, уже совсем скоро я выстрою еще одну столицу – в Менске. Как думаешь, там тоже такая крепость понадобится?

– Не знаю… Скажи же, что хотела передать сестра? – юная княжна подошла к самому краю площадки, еще не огороженной прочной кирпичной кладкой. Глянула вниз – дух захватило! Помахала мужу рукой, но тот не увидел, не запрокинул голову.

– Да, о просьбе супруги, – старый князь нахально взял Бируте за руку и заглянул в глаза. – Юрате, моя бедная Юрате, умирая, просила, чтобы ее детей воспитывал родной человек. Ты – милая Бируте!

– Ты хочешь отдать мне на воспитание своих детей? – изумленно переспросила девушка.

– Я хочу, чтобы ты стала моей женой, – резко перебил Миндовг. – И ты ею станешь.

Юная княгиня отпрянула, синие очи ее вспыхнули ужасом и гневом:

– Но я же…

– Есть древний обычай, – старый князь осклабился, показав желтые, еще вполне крепкие зубы. – Если умирает княгиня, то вдовец вправе взять в жены ее младшую сестру. Вот и я возьму – тебя. А твоему мужу мы сосватаем новую жену, чтоб без обиды. Пусть выбирает, какую хочет.

– Нет! – Бируте сжала кулаки. – Нет! Я сказала.

– А я сказал – да! – князь схватил деву за руки и кого-то позвал. – Видишь, здесь и жрецы. Я исполню свой супружеский долг прямо сейчас. А потом они нас поженят! Ну, не противься же, нет. Поверь, я богат и могущественен. Очень…

Чмокнули старческие губы. Никого не стесняясь, Миндовг полез с поцелуями. Да и кого было стесняться-то? Жрецов?

Бируте ударила его коленом в пах, отскочила…

– Иди, иди сюда, курочка… – крякнув от боли, князь быстро совладал с собой и, издеваясь, поманил княжну пальцем. Потом обернулся к жрецам: – А ну, подержите-ка ее… Сейчас, сейчас мы с нею поладим.

Миндовг резко выбросил вперед правую руку, намереваясь схватить Бируте. Та непроизвольно отпрянула, попятилась… И, внезапно потеряв равновесие, полетела вниз, нелепо взмахнув руками. Прямо с высоты башни! На мощенный камнями двор. Упала прямо перед мужем – вдребезги, в кровь…

Довмонт поначалу ничего не понял, но потом…

– Она сама, сама же! – бежал по лестнице старый князь. – Ну, все же видели. Я же не виноват. Это просто так вышло.

Кунигаса во дворе не было. Разбившийся почти что в лепешку труп был, а Довмонта – нет.

– Он делся куда-то, – начальник стражи растерянно разводил руки. – Я подбежал – тут ведь такое, а он… и… Исчез куда-то!

– Поймать! – Миндовг закатил стражнику звонкую пощечину. – Если же не сыщете, то… Усилить охрану! Жрецы… Живо позвать жрецов! Пусть ищут новую жену нальшанскому кунигасу. Ну и заодно мне.

* * *

Языческая душа первобытного литовского кунигаса среагировала быстро. Игорь, наверное, долго стоял бы столбом перед трупом супруги… вернее, перед тем, что от нее осталось при падении… Даумантас же так не поступил. Он четко знал – здесь опасность. Возможно, это сам Миндовг убил Бируте и сейчас прикажет убить своего гостя. Погибшей, увы, не помочь. Надо было спасаться, уносить ноги, для того чтобы отомстить. Обязательно отомстить, и так страшно, как… как, кунигас еще не придумал. Придумается, ничего… И месть будет страшной! Лишь бы сейчас уйти, не попасться бы…

От Новогрудка до Утены неблизок путь. Однако же многолюден, удобен. Нынче лето, многие крестьяне везли на рынки сено, ягоды, мед. Медленно тащились телеги. Пылили по дорогам купеческие возы, запряженные невозмутимыми медлительными волами. Обгоняя их, проносились всадники на быстрых конях. Из Новогрудка в небольшой городок Лиду, центр Дайновского княжества. Из Лиды – обратно в Новогрудок.

Новогрудок, или «Новый городок», давно обустраивался Миндовгом, Лида же еще только строилась, и тамошний правитель стремился ладить с великим князем Литовским, хоть и считался еще почти что самостоятельным властелином.

Опасаясь вполне возможной погони, Даумантас пристал к скоморошьей ватаге из Полоцка. Просто попросился, сказал, что умеет петь и играть на бубне. Даже исполнил а капелла песенку группы «ДДТ» про осень. Один куплет, больше не помнил, но старостам скоморошьим понравилось. Взяли в ватагу, так вот дальше и шли, по пути выступая на ярмарках.

Скоморохи направлялись в Кернаве, а уж там было рукой подать и до Утены. Правда, продвигались не торопясь, делали длинные дневки, а на крупных торжищах, бывало, задерживались и на пару-тройку дней. Вот как в Лиде.

Лидскую крепость окружал высокий частокол с массивными угловыми башнями и перекинутым через широкий ров мостиком самого чахлого вида – чтоб, в случае чего, можно было быстро разобрать. Вокруг крепости во множестве располагались дома, домищи и домики самого разнообразного вида, от полуземлянок с двускатной крышей в накат до двухэтажных изб, срубленных на высокой подклети. Вдоль домов тянулись заборы и плетни, за которыми виднелись сады с огородами. Капуста, огурцы, репа, зеленый, вышедший в самый рост, лучок, рядом – яблони, груши и сливы.

Стоило все это недорого, вполне можно было купить… или не покупать – со скоморохами частенько расплачивались натурой. Теми же огурцами, луком. С мясом пока что было не очень – ждали осени. Тогда, ближе к зиме, только и начинали забой скота, чтоб на холоде дольше хранилось. До осени перебивались дичью да рыбой, в изобилии водившейся в здешних речушках.

Покинув Лиду, скоморохи все так же неспешно добрались до Кернаве, откуда до Утены было уже рукой подать.

Всю дорогу князь думал о трагической смерти супруги и корил себя за то, кроме воинов стражи, не взял с собой тех, кому мог бы полностью доверять – Любарта, Альгирдаса, да хоть того же Гинтарса. Не взял… Седой воевода Сирвидас, Любарт с Альгирдасом нужны были в Утене – присматривать за местным людом, Гинтарс же приболел, поранив на рыбалке ногу. Впрочем, и без того людей с княжеской парой хватало, не голодранцы же! Да и верные друзья вряд ли бы помогли в этой ситуации, Миндовг не взял бы их с собой, точно так же, как и Довмонта. Так что не помогли бы…

Что же такое произошло в Новогрудском замке? Почему Бируте оказалась на башне? Миндовг велел ее сбросить вниз? Зачем? Правда – зачем это ему надо? На пустом месте нажить себе врага, мстителя… Не похоже это на великого князя. Он, конечно, тот еще тип, однако же не дурак. Нет, не дурак… Тогда почему же так случилось? Впрочем, что гадать? Рано или поздно Миндовг ответит за эту смерть, и ответит так, что содрогнутся боги!

Князь пришел в Утену пешком и выглядел, как оборванец. Растрепанные волосы, всклокоченная борода, угрюмый взгляд… Не сразу и признали! Стражи поначалу смеялись… правда, недолго. Верный Гинтарс углядел князя с крыльца, быстренько спустился, хромая:

– Кунигас! Ты? О, боги…

Потом подбежали и Любарт с Альгирдасом, и все прочие. Радовались, но как-то не слишком, с грустью… и даже выразили соболезнование в связи со смертью жены.

Знали уже?! От кого? Откуда?

– Великий князь Миндовг прислал доверенных людей, – провожая вернувшегося кунигаса в покои, пояснил Любарт. – Они уже второй день здесь. Тебя дожидаются. Сказали, что ты чуть задержался… Да! С ним девчонка какая-то. Красивая!

– Посланцы Миндовга? – проигнорировав про девчонку, князь поиграл желваками. – Давай их ко мне. Посмотрим, что скажут.

Довмонт даже не смыл дорожную пыль, лишь сменил кафтанец да накинул на плечи расшитый золотом плащ. Пригладив волосы перед висевшим на стене серебряным зеркалом, уселся в высокое резное кресло:

– Пусть войдут.

Посланцы – двое знатных воинов, один – пожилой, другой – помоложе – войдя, поклонились.

– Наш повелитель прислал нас объяснить тебе все и выразить самые искренние соболезнования. Поверь, то, что произошло – лишь злая случайность. Молодая княгиня сорвалась… и князь корит в этом себя. Не углядел – да.

Сорвалась… Эти люди говорили о смерти Бируте так, словно бы это была не княжна, не человек вообще, а так, какая-нибудь собачонка. Что ж, язычники-литовцы никогда не ценили жизнь. Игорь – да, горевал, а вот Даумантас испытывал сейчас совершенно иные чувства. Жажда мести тлела в его сердце, пока еще тлела… чтобы очень скоро превратиться в огонь!

– Не сомневайся, князь, твою супругу похоронили достойно. Принесли богатые жертвы, в могилу же опустили много золота, двух коней и трех девушек. На том свете у княгини будут достойные служанки.

Довмонт пропустил все мимо ушей. Думал. Велеть убить посланцев и тем самым объявить Миндовгу открытую войну? Нет! И не только потому, что слишком уж не равны силы. Как обрадуется литовской заварушке орден! Рыцари обязательно нападут. Немцы, датчане, шведы. Не-ет, рассориться с Миндовгом вусмерть означает лишь подставить своих людей и земли. Надо быть хитрее. В сердце пусть тлеет месть, на виду же… внешне все будет совсем по-другому.

– Ты зря ушел, кунигас, – пригладив бороду, продолжал посланник. – Но великий князь понимает твое горе и чувства, что охватили тебя в тот день. Понимает, сочувствует и просит не держать зла. Поверь, он не хотел гибели княгини. Даже не думал об этом, в чем готов поклясться перед всеми богами. Тебе же князь прислал невесту. Пусть будет у тебя новая жена из самого достойного рода. Ее зовут Рамуне. Рамуне из Лиды. Да-да, она младшая дочь тамошнего князя. Велишь позвать?

– Нет, – поспешно открестился Довмонт. – Я сам провожу княжну в покои. Пусть она будет моей гостьей… Но я вовсе не обязательно на ней женюсь.

– Наше дело предложить, князь, – посланец развел руками. – А ты волен делать что хочешь. Не хочешь жениться – не женись, но окажи деве почет и свое благоволение.

– В этом не сомневайтесь, – махнув рукой, Даумантас поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция закончена.

Послы прекрасно все поняли и переглянулись. В глазах у обоих мелькнуло торжество. Ну, еще бы! Дело свое посланцы великого князя справили нынче нехудо.

Рамуне по-литовски означало – ромашка. Лидская княжна приехала, конечно же, не одна, а с двумя служанками, смешливыми и пухленькими хохотушками, сразу же вызвавшими определенные надежды у слуг и стражи. Невысокая, худенькая, скорее даже – миниатюрная, Рамуне выглядела лет на тринадцать-четырнадцать. Наверное, именно столько ей и было. Совсем еще ребенок! Пухлые губки, блестящие карие глаза, соломенно-желтые косы. Симпатичная. Красивая даже.

Нальшанского князя она явно боялась! Даже не оперлась на его руку, поднимаясь по крутой лестнице в гостевые покои. Довмонт не настаивал – пускай ведет себя, как хочет. Он вовсе не собирался с ней жить, тем более – брать в жены. Мала еще! Тем более в сердце еще долго будет другая… другие… Бируте… и Ольга!

– Исполняйте все ее желания, – строго-настрого наказал кунигас слугам. – Узнайте, что она любит, делайте все, чтобы ей было хорошо.

Так и делали, даже пекли любимые юной княжной лепешки с медом. Правда, Рамуне даже не улыбалась, а все сидела взаперти в отведенных ей покоях, грустила и плакала. Ну, тут уж Довмонт ничего поделать не мог, но старался пристально наблюдать за гостьей, время от времени навещая ее. Правда, после этих визитов девчонка плакала еще, хотя князь был предельно корректен и ласков, стараясь не обидеть княжну ни единым словом. Похоже, Рамуне его не только боялась, но и ненавидела. Интересно, за что? Друзья шутили – мол, со всеми молодыми девками так, стерпится-слюбится.

Впрочем, уже очень скоро Довмонт почти совсем позабыл про свою невестушку-гостью. Несмотря на заключенный союз между Миндовгом и великим князем Владимирским Александром, на севере литовских земель вновь активизировались крестоносцы. Орден копил силы, зазывая к себе рыцарей из всех европейских стран, жестоко подавляя разрозненные выступления жемайтов, куршей и пруссов. Князь Тройнат прислал к Довмонту гонцов, настаивая на личной встрече. Кунигас и хотел бы навестить старого дружка, да боялся оставить Утену, где с недавних пор ходили упорные слухи о скором возвращении прежнего князя. Речь шла о Наримонте, давнем недруге Даумантаса. Кто-то ведь эти слухи распространял, и хорошо было бы выяснить – кто? Подумав, князь поручил это Гинтарсу. Шляющийся по городу любопытный подросток привлечет куда меньше внимания, нежели взрослый мужчина.

Вечерами Довмонт старался быть на людях, изгоняя из своей души поселившееся там горе. Звал в трапезную гостей, устраивал небольшую пирушку, днем же занимался делами: разбирал купеческие тяжбы и жалобы обывателей, лично контролировал воинские тренировки дружины.

Князь часто охотился, скакал на коне до седьмого пота, выматывался, так чтоб вечером, намахнув кружку браги, сразу же провалиться в сон. Крепкий и без всяких сновидений.

В один из июльских дней Даумантас вот так же, в изнеможении, поднялся в свои покои. Скинул кафтан и рубаху, облился до пояса водой, да уж хотел было позвать слуг – прибраться и разобрать постель, как вдруг…

Как вдруг услышал приглушенный девичий смех! Смеялись совсем рядом, за стеной – там, где гостила невестушка. Усмехнувшись, князь надел праздничную рубаху, расчесал волосы гребнем…

Немного постояв перед дверью, послушал смех. Постучал.

– Пришел пожелать тебе доброй ночи, княжна.

Вот уж поистине – зря приперся!

Счастливая улыбка мгновенно сползла с лица Рамуне, едва только кунигас появился на пороге. Карие глаза девушки вспыхнули недобрым огнем, милое личико исказилось гримасой страха и злобы.

– Ну… приятных снов, – поставив на стол прихваченный с собой кувшинчик с вином, князь повернулся…

– Благодарствую, – неожиданно вымолвила «невеста». – Можно мне… можно мне завтра опять поехать кататься на лодке? Ну, как вот сегодня…

– Конечно же можно! – Довмонт искренне обрадовался. Ну, хоть что-то удалось расшевелить в этой девчонке. – Я скажу стражам…

– Не надо много стражей, нет! – поспешно возразила княжна. – Здесь, в Утене, такие добрые и приветливые люди.

При этих словах кунигас едва не закашлялся. Добрые и приветливые? Ага… что-то не замечал!

– Как скажешь, – улыбнувшись, Игорь хотел было сказать юной гостье, что вовсе не собирается на ней жениться, но…

Это было бы оскорблением! Не только самой Рамуне, но и всего ее рода, всего Дайновского княжества, всей лидской земли! Ладно… со временем как-нибудь… не сейчас.

Князь вошел к себе… и едва не сбил с ног Гинтарса! Тот как раз выскочил из-под ложа…

– Что ты там потерял, парень? – нахмурился Довмонт.

– Мне сказали служанки… они застилали постель и нашли… вот! – часто моргая, парнишка показал на ладони маленькую засушенную ящерицу!

Игорь хмыкнул:

– И что? Ну, плохо убирают. Значит, надобно наказать слуг.

– Это не простая ящерка, мой вождь, – сглотнув слюну, Гинтарс качнул головою, блестящие светло-голубые глаза его округлились от самого неподдельного ужаса, словно бы подросток держал на ладони не мертвую ящерицу, а живую ядовитую змею, извивающуюся, раскрывающую пасть и вот-вот норовящую ужалить!

– Это не ящерка, князь. Это наговор, – тихо промолвил парнишка. – Наложенное кем-то заклятье. Думаю – на твою смерть. Видишь, ящерицу проткнули иголкой, а вот это пятнышко – кровь.

– Наговор…

К словам слуги кунигас отнесся довольно серьезно. Все-таки в Утене у него имелось немало врагов, мечтавших о возвращении Наримонта. Кроме того, еще не стоило сбрасывать со счетов нальшанского жреца Будивида. Старый интриган вполне мог спеться с утенскими предателями. Вполне. Заклятье тоже он мог наложить – все же жрец, к подобным делам привычный. Подослал кого-то, и… Но как мог посторонний пробраться в опочивальню князя?! Да никак. Значит, кто-то из своих… Гинтарс? Нет, вряд ли, парнишка искренне предан, да и ящерицу он же и показал. Тогда кто? Скорее всего, кто-то из челяди. Сговорился с Будивидом, и… или, наоборот, жрец прислал кого-то сам, обиженный на то, что кунигас оставил его в Нальшанах. Ну да – здесь еще этого старого черта и не хватало!

– Как тебе княжна? – искоса глянув на слугу, неожиданно поинтересовался Довмонт.

– Рамуне? – парнишка смущенно моргнул. – Ну, она же княжна, а я…

– Интересно, что же ее так развеселило? – выглянув в окно, задумчиво протянул кунигас. – Грустила-грустила, слезы лила, а тут вдруг – смеется! С чего?

– Может, на лодке кататься понравилось?

Может, и так. Может…

Выпроводив Гинтарса, князь велел позвать к себе Любарта, коему доверял практически полностью. Доверял и Гинтарсу, и Альгирдасу, однако верный слуга был еще слишком юн для особенно важных дел, на Альгирдаса же кунигас возложил охрану и сопровождение своей юной гостьи.

Недавно назначенный сотником, Любарт, поклонившись, уселся на лавку, внимательно слушая своего господина. Выслушав же – высказался:

– Думаю, это Будивид, больше некому, – нахмурился Любарт, всегда недолюбливавший жреца. – Мстит за то, что мы не взяли его в Утену. Говорит, могли бы и взять… Но в Утене ведь и свой великий криве есть, верно! Нет, ты, Даумантас, правильно и сделал, что не взял. Не зря говорят – два медведя в одной берлоге не уживутся. Жрец это все! Будивидас! Он! Я так думаю, хорошо бы отправить в Нальшанай верных людей, князь. Разобрались бы с криве, пока не поздно.

– Отправляй, – согласно кивнул Довмонт. – Только пусть не торопятся. Не делают ничего без моего приказа…

– И вот еще что, княже, – молодой человек хмыкнул и сверкнул темными цыганистыми глазами. Он еще больше, чем прежде, стал походить на испанца или итальянца. От природы смуглый, с длинными темными локонами и иссиня-черной щетиной, Любарт тем не менее никогда не суетился, а все делал расчетливо, медленно, с умом. Зато и ценил его князь куда больше Альгирдаса.

– Я вот так думаю, мой кунигас, надо челядь расспрашивать. Ну, не может же так быть, чтобы кто-то совсем незаметно в твою спальню пробрался! Он что же, в окно влез, что ли?

Князь покусал губу:

– Я же говорю, это не чужой. Из своих кто-то!

– Тем более, – спокойно отозвался сотник. – Так не бывает, чтоб что-то произошло в самой полнейшей тайне. Кто-нибудь что-нибудь да видел, знал.

– Хорошо, – махнул рукой князь. – Делай, как знаешь, дружище.

Дело сдвинулось уже к вечеру. За ужином Любарт жестом отозвал кунигаса в сторону и шепотом доложил:

– Ростислава. Служанка княжны.

– Служанка?

Оказывается, юную и смешливую Ростиславу мельком увидел в княжеской горнице Нелюд-челядин. Он как раз приносил туда кувшин с душистым медвяным квасом…

– И что делала служанка? – напрягся Довмонт.

Любартас тряхнул волосами:

– А ничего не делала. Нелюд сказал – просто сидела на лавке, его дожидалась.

– Дожидалась? Зачем?

– Сказала – за квасом пришла. Княжне, мол, пить захотелось. Очень уж ей медвяной квас понравился, ага.

Квас понравился, надо же… Что ж, неужели – Рамуне? Эта худенькая девочка-подросток, ромашка с соломенными косами. Рамуне… Впрочем, почему бы и нет? Мотивы ее пока непонятны, но они есть, обязательно есть. По какой-то неизвестной причине младшей дочке затерянного в лесах князька почему-то не хочется стать женой доблестного нальшанского кунигаса. Хотя сватает-то ее – сам Миндовг, с которым шутки плохи. Отец, лидский князь, наверняка ошалел от радости. А вот дочка его – что-то не очень. Кстати, вчера она чему-то бурно радовалась… Чему? На лодочке, говоришь, каталась…

* * *

Не слишком-то широка речка Утенайка, однако же и не очень узка. Не ручей все же. Не глубока, но и вброд не перейдешь, даже в середине июля. Потому как лес. Чаща кругом. Вытекают из болот, из пущи, ручьи, питают речку. Холодная водица, впрочем, на песчаном плесе нагревается, купаться можно.

Вот и сейчас там купались. Шум, гам, плеск! Детишки сбежались – тут луга, сенокосы рядом, вот, к вечеру ближе, родители и отпустили ребят. А те – и рады! Плещутся, кричат, верещат.

Чуть дальше, если пройти по плесу – заросли ивы да вербы, краснотал, смородина, густой камыш с рогозом. Там, за кусточками, обычно девчонки купались… а если еще чуток пройти, в самые-то заросли…

Туда князь и шел. Осторожно, стараясь не шуметь, не трещать ветками да сучками. Старался купальщиц не испугать, а то ведь те запросто могли физиономию расцарапать, не посмотрев, что князь. Князь, не князь, за девами купающимися подсматривать нечего! Вот и шел Даумантас, таился. Знал четко – куда.

Куда подальше, за краснотал, за ольху, за вербы. Там место – укромнее некуда. Обычно на лодочках приставали, но можно и по бережку пройти. Именно там и купалась юная Рамуне-ромашка, именно оттуда возвращалась потом веселая.

Совсем узенькой стала тропа. Звонкие голоса купальщиц далеко позади остались. Князь остановился, прислушался. Впереди, в ольховнике, пичужка защебетала, запела. Жаворонок, верно. Или, скорее, иволга – она как раз такую густую тень любит. Может, и малиновка – бог их там разберет, этих птиц, или, точнее говоря – боги. В таких вот укромных местах, говорят, и живет речной дух Упинис. Игривый дух, иногда и жестокий даже. Запросто может, кого захочет, в реку, на глубину утащить! Потому по весне еще и в самом начале лета, приносят Упинису жертвы. Девушки венок плетут, в реку бросают. Речной дух и куриной кровью не брезгует, а иногда – и человечьей. Вот тогда и тонут купальщики да рыбаки. Сердится Упинис, переворачивает лодки, держи ухо востро.

Вот щебетание оборвалось. Резко, вдруг, словно бы кто-то спугнул. Кунигас сделал пару шагов, затаился… и услыхал голоса. Один – нежный, девичий, второй – юношеский, ломкий.

– Ты все сделала, как я сказал, Рамуне?

– Да-да, милый! Верная служанка моя подложила ящерку. Никто и не заметил!

Девчонка злорадно засмеялась и тут же осеклась:

– Только вот – поможет ли?

– Здесь три наговора! И семь кровинок. Поможет! Обязательно поможет. Ты же знаешь, мой дед – криве, жрец.

Ах, вон оно что! Вон что вы, юные пионеры, задумали. Князя своего сгубить? Нынче спокойно было, так что действовал Игорь, а не Довмонт. Иначе бы, верно, все обернулось кровью.

– Он обязательно умрет! Зачахнет. Даже не сомневайся, любимая!

Недобро щурясь, Довмонт выбрался из кустов:

– Добрый день! Лабас ритас!

Влюбленные опешили. Вот уж поистине – не ждали. Рамуне хлопнула пышными ресницами и побледнела. Ее юный воздыхатель, парнишка лет пятнадцати с миловидным лицом и длинными каштановыми волосами, вдруг выхватил из-за пояса нож и бросился прямо на князя.

Довмонт ударил его слева в челюсть. Добротный вышел «крюк», любой бы боксер оценил, хоть кунигас не особенно-то и старался. Экое дело – справиться с сопляком!

От удара мальчишка отлетел к самой реке, плюхнулся головой в воду. Княжна тут же подбежала к нему, обняла и, обернувшись, с ненавистью глянула на князя. Карие глаза девчонки вдруг полыхнули такой лютой ненавистью и злобой, что Игорю на миг стало не по себе.

Парнишка между тем пришел в себя, застонал, приподнялся…

– Сядьте! – приказал кунигас. – Вот здесь вот, на песке, рядом. Можете даже ножки вытянуть.

– Мы умрем вместе! – с вызовом бросила юная лидская княжна.

Довмонт-Игорь озлился:

– Никто не умрет! А ну, притихни, Ромашка. Кому сказал! Значит, слушать сюда, сопленосые. Чтоб ты знала, дева, мое сердце занято. И жениться на тебя я вовсе не собираюсь. Усекли? Я вас спрашиваю, засранцы? Эй, тебя как зовут?

– А-альгис, – ответила за приятеля девушка.

– А-альгис! – усмехаясь, передразнил князь. – Он что, глухонемой, что ли?

– Н-нет.

Довмонт погрозил испуганным подросткам кулаком и неожиданно улыбнулся. Сел рядом на песок, подмигнул обоим:

– Ну, вот что, тинейджеры, слушай сюда! Сделаете, как я скажу – все будут довольны.

Они расстались друзьями. Вернее, даже и не расстались. Внук и сын великих жрецов Альгис получил милостивое разрешение сопроводить юную княжну в замок Утены и даже остаться при ней в качестве земляка и доброго гостя самого кунигаса.

Мальчишка, правда, долго не верил, что все обошлось. Лишь на следующий день, когда никто не ворвался в горницу, не схватил его, не убил, не бросил в темницу, не велел пытать… вот тогда поверил. Дождался, когда Рамуне выйдет в людскую, поклонился и, взяв ее узенькую ладонь в свою руку, прошептал:

– Я же говорил – древние боги помогут! Видишь, они образумили даже буйного нальшанского князя!

* * *

Утром приехали люди Тройната. Жмудский князь передал с ними послание, в котором просил Довмонта незамедлительно собрать людей и напасть на Штеллин, орденский замок, выстроенный совсем недавно в верхнем течении Даугавы реки. Укрепления замка еще не совсем достроены, нападения там не ждут, в любом случае рассчитывая на гарнизон соседнего замка Святого Эгберта Саксонского, где и орденских братьев хватало, и кнехтов, и разных прочих рыцарей. Так вот, крепость Святого Эгберта Тройнат как раз и обещал взять в глубокую осаду, с помощью своих войск и отрядов местных восставших крестьян-ливов. В таком разе Штеллин представлялся легкой добычей… и Тройнат очень не хотел, чтобы она досталось ливам.

Все эти земли располагались совсем недалеко от Утены, орденские замки нависали над княжеством Довмонта, исходя постоянной угрозой. Избавиться, наконец, от них – это было бы здорово! Предложение жмудского князя пришлось как нельзя более кстати. Кунигас и не скрывал радости, приказав воинам готовиться к походу. Только предупредил военный совет, чтоб не болтали о цели набега, иначе немцы могли подготовиться.

Военный совет. Сам князь, Альгирдас, Любарт, еще трое сотников из Утены, ну и, конечно, старый воевода Сирвид – куда же в таком деле без него-то? Все согласились с князем – молчать о цели пути. Придет время – воины ее сами узнают. Не так тут и далеко.

После совета князь навестил «невестушку» и ее дружка Альгиса. Подростки уже не зыркали, словно волки, а улыбались, правда, о полном доверии речи еще не шло, но первый ледок был сломан. Пообщались неплохо – Довмонт до самой ночи травил смешные байки, так что молодежь покатывалась со смеху.

Пока князь развлекался в компании своих юных гостей, неприметный человечек в сером плаще и круглой кожаной шапке покинул замок верхом на скромной пегой лошадке. Никакого внимания стражи он не привлек – один из княжеских слуг, каких множество. Он служил и Наримонту, и до него, и вот теперь – Даумантасу. Получал за службу кров и еду, иногда перепадало и кое-что большее, но так, изредка, скромненько. Хотелось куда большего, хотелось, чего уж тут! Человек же не виноват в том, что родился не князем, а простолюдином, слугой. Что же, слуги не люди и должны вечно пресмыкаться в самой суровой бедности и грязи? Ведь всемогущие боги могут помочь и простолюдинам. Если захотят. Если хорошо попросить. Не помог великий Дьявас? Поможет Перкунас. И он не хочет? Ну, тогда Велняс-Пикуолис, могущественный бог магии и подземного мира. Правда, Пикуолис потребует особых жертв… человеческих. Но и на это все можно пойти, иначе так и проживешь всю жизнь червем, покорно исполняя указания других.

Слуга умилостивил владыку подземного царства. Просто украл ребенка, мальчика лет шести. Тоже из слуг, на реке – никто особо и не хватился, посчитали, что утонул. Мать – приземистая, похожая на кадку, крестьянка, старуха лет тридцати – погоревала немножно, да пошла следующего рожать. К младенцам и маленьким детям родители не привязывались – уж больно часто те умирали, прямо дохли, как мухи.

А мальчик тот не просто так помер, а был торжественно обезглавлен под сенью старого священного дуба! Повезло голытьбе – не успел в рост войти, как сразу к Пикуолису в гости! Вот уж поистине достойная, добрая смерть.

Человек в сером плаще спокойно миновал городскую стражу и выехал из города. Свернул на Нальшанский тракт, где погнал лошадку во весь опор. Здесь, в лесах, некого было таиться.

* * *

Мальчишку звали Болеслав, Славко. Великий нальшанский жрец Будивид купил его по случаю недели две назад у полоцких торговцев. Купил незадорого, отдал лишь две серебряные монетки. Тоненькие, размером с ноготь. Да и кто дал бы больше за десятилетнего доходягу? Кожа да кости, а на лице, под копной спутанных сивых волос сверкали одни глаза, ярко-голубые, как небо. Одни глаза, да, щек на лице мальчишки, казалось, не было вовсе, как и задорного курносого носа.

Поначалу Славко нового своего хозяина очень боялся. Еще бы – он ведь даже с виду страшенный и уж явно ничуть не добрее внутри! Черная борода, кустистые брови, горбатый, словно клюв хищной птицы, нос, а взгляд такой, что казалось, прожигал насквозь. Одет тоже странно – длинная туника до самых пят, дорогой, с золотыми бляшками, пояс, посох с навершием из рогатого черепа, а на шее – бусы из мертвых птичьих голов. Страх один, прости, господи! Да и что сказать, хозяин-то оказался язычником. Мало того – волхвом Будивидом!

Однако же ничего плохого с новым слугой ни сам волхв, ни его помощники не делали. Не били, не ругали даже. Наоборот, кормили. Не очень, правда, сытно, но изголодавшийся мальчик и простой просяной похлебке был рад. Пусть не вкусно и не очень-то сытно – зато каждый день! Не жизнь, а малина, просто праздник. Это ведь очень здорово, когда сыт.

Работой тяжелой Славку не нагружали. Так, по мелочи – сбегай, принеси, подай. Еще юный раб должен был прибираться по дому, подметать двор и ходить на торжище вместе с худущей и страшной служанкой Грабой, которую на усадьбе Будивида боялись все, исключая самого хозяина. Граба Славку невзлюбила, впрочем, она не жаловала никого. Подгоняла мальчишку пинками, щипала, шипела злобно, словно змея, и нагружала тяжелую корзину доверху всякой снедью. Славко потом эту корзину тащил, надрываясь. Служанка ругалась, обзывала бездельником да стегала прутом, словно какого-нибудь теленка. Но это только раз в неделю и было. В остальном же – очень даже хорошо, сытно!

Ночевал Славко обычно в хозяйской избе, прямо в горнице, под лавкой – на лавке ему, грязнуле, не разрешалось. Впритык к горнице, за циновкой, располагалась опочивальня жреца, так что служка всегда был под рукой: мало ли кого срочно позвать, принести. Доложить, опять же. Вот как сейчас…

Едва только расстелил Славко под лавкой старую собачью шкуру, как услыхал во дворе голоса. Потом кто-то закричал, застучали по крыльцу шаги:

– Отвори-кось! Скажи хозяину – пожаловал вестник из Утены.

Вестник… Важный, верно, гость. Если б не важный был – привратник бы хозяина будить не осмелился.

Вскочил Славко на ноги – да к опочивальне:

– Господине, там…

– Слышал. Давай отворяй!

Привратник на крыльце светил факелом, гость в горницу вошел. Лица служка не углядел – темновато, заметил только, что одет-то гость небогато: рубаха холщовая. Телогрея да серенький сиротский плащик. На голове же – шапка кожаная, круглая.

Будивид, однако же, гостю обрадовался:

– А! Заходи, заходи! Давно жду вестей… Говори же! Ну! Мальчишка? Ах, слуга… Так он плохо по-нашему понимает… да и не расскажет ничего.

Не так уж и плохо Славко понимал литовскую речь! Почитай, рядом, в Полоцке, вырос, а там литовцев полно. Вот и здесь кое-что из беседы расслышал. Специально, сноровку, не вслушивался, а так… чисто из любопытства пригрел у порога уши.

– Штеллин? Это где такой? Ага, ага… Неужто на этот раз помогут нам боги? Ну, и сами подсуетимся, ага. Вот что, друг. На рассвете скачи обратно, передашь на словах…

Дальше Славко не слышал – жрец на шепот перешел. Да и вообще – весь разговор закончился.

Привратник проводил гостя в людскую, и вроде как успокоились все до утра, до рассвета. А, как зорька забрезжила, как петухи запели, позвал Будивид слугу. Велел будить Вилкаса с Локисом – здоровенных парняг, волхвов молодших, да и самому собираться.

– Мало ли, пригодишься где…

Да уж, конечно же, как не сгодиться расторопному слуге? На то ведь его и купил хозяин.

Утро выдалось славное – светлое, теплое, радостное! В бледно-голубом небе вытянулись прозрачные серебристые облака, подсвеченные снизу солнцем, сверкающий край которого едва только показался за дальним лесом. В густой траве искрилась под ногами роса, порхали разноцветные бабочки, на ветках деревьев весело щебетали птицы. В такое утро хотелось и самому радоваться. Побежать, заорать, да, на бегу скинув одежку, сигануть с разбега в реку!

Правда, нельзя сейчас в реку, не до того. Хозяйское дело важнее. Выехали с усадьбы на четырех конях. Сам волхв, двое его помощников и этот, вчерашний. Славко бежал рядом, поднимая босыми ногами серую дорожную пыль. Долго ли, коротко ли, а парнишка отставать начал, тогда один из парняг, Вилкас, схватил его за шиворот, приподнял да усадил пред собой, на конскую холку. Теперь поехали куда быстрей, поскакали так, что только ветки перед глазами мелькали.

Ехали недолго. Свернув с широкой, накатанной возами дороги, углубились по узенькой тропинке в лес, а там и вообще привязали лошадей на полянке. Дальше пошли пешком, все больше в гору, пока не забрались на холм, оказавшись у старого дуба. Огромный был дуб, высоченный, а уж толстущий – десятеро вряд ли обхватят! Возле дуба, рядком лежали серые плоские камни, а перед ними были вкопаны деревянные резные столбы… Идолы! Поганые языческие божки! Капище…

Испугавшись, Славко хотел было украдкой перекреститься, но не успел – дюжие слуги волхва внезапно схватили его за руки, сорвали рубаху и поставили на колени прямо на один из камней. Перед глазами охолонувшего от ужаса мальчишки кривилась в злобной ухмылке деревянная рожа страшного языческого божка.

– Господи Иисусе…

Славко дернулся, да не тут-то было! Здоровущие парняги-волхвы ухватили его за плечи и держали крепко. Будивид же недобро прищурился…

– Дуй, ветер! Шумите, деревья!

Произнеся пару слов, волхв посмотрел в небо… В правой руке его вдруг что-то сверкнуло, ужалило Славко в грудь… И все. Расплылась, зашаталась, исчезла мерзкая харя божка. Померкло солнце.

– Готов, – вытащив нож из груди жертвы, Будивид вытер окровавленное лезвие об траву. – Надеюсь, Пикуолис будет доволен и поможет нам в нашем многотрудном деле.

– Теперь уж точно – поможет, – поглядев на мертвое тело, кивнул человек в сером плаще. Вчерашний гонец. Вестник. – А то ж!

Молодые кривисы, помощники жреца, сноровисто отрезали принесенному в жертву ребенку голову и вопросительно уставились на Будивида. Алая кровь падала с их рук в траву, застывая дымящейся дрожащей росою. Росою богов, росою войны, росою предательства.

– Тело оставьте волкам, а голову повесьте на ветку, – отдав распоряжения, криве посмотрел на гонца. – А тебе пора, друг. Скачи, и да пошлют нам великие боги удачу.

Глава 5

Ливонские земли – Литва

Рыцари не стали отсиживаться. Боевой отряд количеством около сотни всадников вылетел из ворот замка, едва только литовцы подожгли стога на расположенном неподалеку лугу. Пылала солома, черный дым поднялся в небо, рядом с рекой валялись два трупа. Крестьяне. Арендаторы ордена. Те, кто не успел убежать.

Заклубилась по дороге серовато-желтая пыль. Свернув к лугу, крестоносцы понеслись на литовских воинов, коих, если хорошенько глянуть, насчитывалось раза в четыре меньше. Всего-то одно «копье» под командованием молодого боярина Альгирдаса. Верхом на белом коне, в кольчужном доспехе – хауберке, в круглом сверкающем шлеме с золоченым наносником, белокурый боярин поднял трофейный арбалет, захваченный во время знаменитой битвы у озера Дурбе. Половина воинов тоже имели арбалеты. Остальные – луки.

Развевались за плечами рыцарей белые плащи с черными крестами. Сверкали на солнце глухие шлемы, грозно покачивались копья. Хрипели под всадниками злые сытые кони, покрытые белыми полотнищами с изображением крестов. Стальная армада неслась, не зная удержу. Еще немного – и проклятым язычникам не поздоровится! Недолго уже. Скоро. Совсем чуть-чуть.

Злая арбалетная стрела, просвистев в воздухе, пробила латы насквозь. Рыцарь покачнулся, повалился на полном скаку на бок. Треугольный щит его, белый, с красным ливонским мечом, полетел в траву. Тут же упал и другой рыцарь… Скачущий рядом конь вдруг грохнулся на колени, всадник кувырком вылетел из седла, отбрасывая в сторону бесполезное копье. Пешим куда удобнее биться мечом. Впрочем, не понадобился и меч – ударившись шлемом оземь, крестоносец застыл в траве ничком, в самой нелепой позе. Как видно, сломал себе шею. Ни шлем не помог, ни доспехи.

Арбалеты оказались нынче на высоте! Лучники же, увы… Их стрелы не причиняли вражеским воинам почти никакого вреда. Разве что легко вооруженным кнехтам, да и тем как попадешь.

На следующий выстрел уже не оставалось времени, а в рукопашную схватку князь приказал не вступать.

– Уходим! – закинув арбалет за спину, хрипло приказал Альгирдас.

Гулко запел рог. Литовцы повернули коней и что есть силы помчались к лесу. Дорожка была неровной, кривой, да почти в все – в гору. Рыцари быстро отстали, впрочем, не так, чтоб уж вообще не догнать. Но тем не менее…

– Может, подождем этих собак? – оглянувшись на своего командира, хохотнул рыжебородый воин в легкой кольчуге с короткими рукавами и кожаном шлеме-каске. – Еще затеряются, заплутают. Ищи их потом!

– Это их лес, Буниодис. Вперед!

– Эх, жаль, не нашлось нынче работы моей славной дубинке! – рыжебородый вздохнул и с хитрецой посмотрел на боярина. – Одно хорошо, недолго еще нам убегать.

– Да уж, – скупо улыбнулся Альгирдас. – Уже недолго осталось.

Пришпорив коней, литовцы – или литвины, как их называли в те времена – понеслись дальше. По лесной дорожке, через узкий ручей, мимо старой разрушенной мельницы. Миновав мельницу, резко повернули к реке. Спускаясь с холма, дорожка вилась вдоль дубравы, меж зарослей рябины и вербы, пробегала мимо золотистых лип, тянувших свои высокие кроны к прячущемуся за облаками солнцу.

Крестоносцы разгадали маневр! Срезали, догнали, ударив литвинов слева всей своей мощью! Тут уж ничего не оставалось больше делать, только сражаться. Сражаться и достойно погибнуть… Хотя нет. Погибнуть должны были не все! Кто же тогда заманит врагов в засаду? Ведь князь ждет. Правда, вот немцев почему-то оказалось куда больше, недели предполагали. Знать, плохо разведали. Или что-то изменилось, пошло не так, и многие рыцари вернулись в замок.

Как бы то ни было, а умереть в бою – очень даже неплохо для литвина! Славная, добрая смерть, такую бы всем. Однако…

– Ты! Ты… и ты! – разворачивая коней к бою, Альгирдас указал острием меча на троих парней. – Скроетесь вон там, в рябине. В схватку не вступать. Потом заманите рыцарей… когда они нас…

– Но…

– Никаких возражений! Делать, как я сказал. И да помогут вам боги!

– Лучше пусть боги помогут тебе.

Первая тройка рыцарей все-таки решилась на копейный удар. Правда, на узкой дорожке разбега коням не хватило, так что атака вышла вялой. Лишь один литвин захрипел, захаркал кровью. Тяжелое рыцарское копье пронзило его насквозь, вместе с кольчугой. Не помог и щит.

– Да поможет нам Перкунас! – уклонившись от удара, Альгирдас выхватил меч и, привстав в стременах, со всей яростью обрушил удар на рыцаря в глухом шлеме с позолоченным крестом.

Литвин целил в шею, однако враг уклонился, и удар пришелся по наплечной пластинке, тоже позолоченной, с хищным черным орлом, изображенным довольно искусно. Такая пластинка называлась айлетт и применялась для усиления защитных свойств кольчужного хауберка. Она и сгладила удар.

Отбросив ненужное копье, крестоносец выхватил меч. Захрипели, взвились на дыбы кони. Скрестились клинки. Звон. Искры. Удары… Альгирдас не давал врагу передышки, с остервенением наносил удары один за другим, словно молотобоец в кузнице. Враг столь же яростно отбивался, кони обоих всадников лягались, фыркали и пытались друг друга укусить.

Подставив щит под вражеский меч, боярин привстал в седле, ударил… клинки вновь скрестились, только на этот раз без всякого звона. Просто что-то противно хрустнуло, сломалось. И обломок литовского меча упал в дорожную пыль.

Немец уже торжествовал, однако Альгирдас проворно схватил болтавшийся у седла шестопер, саданул со всех сил по шлему… Золоченое украшение – крест – разлетелось на куски, вражина пошатнулся… Однако же белокурый нальшанский боярин вдруг осел и, выпустив из рук шестопер и щит, вывалился из седла в росшие у дороги густые заросли малины. Кто-то из кнехтов поразил его стрелой в левый глаз!

Завидев гибель боярина, литовцы еще больше ожесточились. Они бились, как голодные псы, не жалея себя совершенно. Будь рыцарей меньше, им пришлось бы, а так… Литовцев просто перекололи копьями. Одного за другим. Быстро и методично. Без всякой жалости, но и без особой злости. Тевтонцы просто делали свою работу, кровавую работу войны… и делали ее на совесть, не давая пощады никому.

Скоро все было кончено. Дорога и прилегающие к ней кусты покраснели от крови. В схватке погибло семь рыцарей и дюжина кнехтов, кроме того, получили ранение пять коней. Проклятые язычники!

Победно затрубила труба. Кто-то из рыцарей вдруг указал на заросли рябины, за которыми виднелись враги. Те бросились в бегство! Трое или четверо… нет, все-таки трое. Понеслись, спасая свои шкуры и подгоняя коней.

– Догнать! – сняв шлем, распорядился высокий худощавый рыцарь с бритым лицом и шрамом над верхней губой. Скорее всего, это был сам комтур.

За беглецами он послал дюжину. Трех рыцарей и кнехтов. Двое кнехтов вернулись уже очень скоро.

– За лесом – войско язычников, мой господин. На первый взгляд – с полсотни копий. Вооружены плохо. Братья-рыцари ждут указаний, герр комтур.

– Хорошо, – комтур поиграл желваками. – Говоришь, язычников всего полсотни?

– Примерно так, господин. Рыцарей средь них мало, больше – простолюдинов. Но все на конях, с рогатинами и дубинками.

– С дубинками, – хмыкнул тевтонец. – Вот уж поистине, богомерзкие идолы отняли у литовцев разум! За мной, братья! Мы разнесем все это поганое воинство в клочья. И да поможет нам Иисус и святая Мария.

* * *

Известие о гибели Альгирдаса и почти всех его воинов сильно расстроило Довмонта. Не так, ах, не так все пошло, как задумывалось. Видно, плохо просили богов! Немцев оказалось куда больше того, о чем, ссылаясь на своих людей, докладывал старый воевода Сирвид. Что ж, на войне бывает по-всякому. Бывает – везет, а бывает, что и нет. Альгирдасу не повезло. Жаль. Однако тризна будет славной! Боги останутся довольны… как и души погибших.

– После битвы отыщем и заберем тела, – усаживаясь в седло, предупредил князь. – Постараетесь взять в плен хотя бы несколько рыцарей. Рыцарей, а не кнехтов.

Внимательно слушавшие своего кунигаса воины заулыбались. Все прекрасно понимали – зачем пленные рыцари. Что ж, боги будут обрадованы! И даруют победу, непременно даруют, несмотря на численное превосходство врага. Впрочем, это враги так думают – что их больше. Пусть так и считают, ага.

– К бою! – приказал князь, и, подозвав гонца, шустрого молодого воина с копной белобрысых волос, склонился в седле: – Скачи к воеводе, Вилмантас. Передай, чтоб выступали срочно и никакого сигнала не ждали. Немцев слишком уж много. Все понял?

– Сделаю, мой кунигас.

– Да помогут тебе боги, – напутствовав гонца, Довмонт подозвал еще одного парня. Худенького, с цыпками на руках. Приятеля Гинтарса. Как вот только его звать-то? Впрочем, сейчас это не важно.

– Скачи следом за Вилмантасом. На повороте бросишь коня, пойдешь дальше лесом. Если с гонцом что-то случится, ты передашь мой приказ. Вот тебе перстень!

Кунигас снял со среднего пальца массивное серебряное кольцо с плоским камнем. Родовое. Фамильное.

– Ступай и не медли. Крестоносцы вот-вот будут здесь.

Парнишка понятливо кивнул и исчез, растворился в рябиновых зарослях. Почти сразу же тревожно запел рог. Дозорные доносили о вражеском войске.

– Рассредоточиться! – приказал князь. – Главное, выдержать первый натиск, втянуть рыцарей в бой. Биться отважно, но и на рожон не лезть.

Литовцы выстроились на излучине, прямо возле реки. Широкая полоска песка, камни – не очень-то удобно для тяжелой рыцарской конницы. Вообще, для конницы – неудобно. Сражаться придется пешком. Биться на мечах, схватиться врукопашную, а уж в этом литовские воины превосходили врагов. Пусть не рыцарей, но кнехтов – точно.

В облаках тускло сверкало солнце. Слева от войска Довмонта блестела широкая река, отмель. Справа – шелестел листвой густой смешанный лес. Осины, бук, сосны. Изредка – липы, березы. Много орешника, рябины, вербы. На коне не пробраться, удар с фланга не нанести. Разве что пешком, но на тот случай кунигас выставил воинов.

С реки подул ветер, зашуршал камышами и рогозом. Поверх кольчужного доспеха князя был накинут плащ. Красивый, ярко-синий, расшитый золотыми звездами. Подарок старого Сирвида. Воевода сказал, что этот плащ приносит удачу. Его специально заговорили кривисы – жрецы. Окропили жертвенной кровью, омыли в утренней росе. Что же – пусть будет. Не забыть бы чем-нибудь отдариться в ответ. Что любит воевода? Мечи, кольчуги? Так он сам может добыть все это в бою. Нужно что-то другое… Земля? Какой-нибудь заливной луг или пастбище… Впрочем, луг – это слишком уж жирно будет.

Ветер принес с моря дождевую тучку. Прыснул дождь, теплый и радостный, над дальним лесом вспыхнула разноцветная радуга, а в зарослях, справа от реки, вдруг загалдели птицы. Резко вспорхнув, они закружили над зарослями, протяжно и обиженно крича, словно бы жалуясь на кого-то. Кто-то спугнул… Кто-то? Ясно было, кто.

Задрожала земля, послышался лязг доспехов, из-за рябин с вербами донеслось лошадиное ржание… а вот и запела труба. Резко, приказом – вперед!

Рыцарское войско появилось весьма эффектно. Наметом вылетели к реке всадники в белых с крестами плащах и глухих горшковидных шлемах, называемых в немецких землях – топфхелм. Такой шлем надевался поверх кольчужного капюшона, под который, в свою очередь, надевался подшлемник из войлока, для смягчения ударов по голове. Тяжело в топфхелме, неудобно. Плохо дышится и обзор почти никакой. Зато надежно!

Снова запела труба, в ответ затрубил могучий литовский рог! Воины Довмонта стояли в пешем строю, воткнув щиты в мокрый серовато-желтый песок. Выставили вперед рогатины. Спрятали улыбки в бороды. Ждали. На правом фланге – где посуше – выстроилась конная дружина князя.

Случилось то, что и должно было случиться. Знаменитой копейной атаки «кабаньей головой» не получилось. Вообще никакой не получилось – копыта тяжелых рыцарских коней моментально увязли в песке. У пары-тройки лошадей даже подломились ноги, и вылетевшие из седла всадники покатились по песку, нелепо размахивая руками. Остальные быстро сориентировались и тут же спешились, сменив копья на мечи, секиры и шестоперы. Слуги поспешно отводили коней к зарослям, тут же напролом бросились и оставшиеся рыцари во главе с комтуром – атакуя вражескую дружину. Что ж, сообразили быстро.

Крестоносные всадники достигли литовцев быстрее, нежели спешившиеся воины и кнехты. Выносливые и сильные кони просто сминали заросли, кусты и колючие ветки расступались с жалобным треском и даже, казалось – со страхом. Действительно, закованные в железо всадники с крестами и перьями производили весьма устрашающее впечатление.

Впрочем, и здесь лихой атаки не вышло – просто не набрали скорость. Копейный удар вышел вялый, хотя кое-кто из литовцев все же вылетел из седла. Князь же, поставив щит, обрушил на голову подскочившего враг свой тяжелый меч… тут же скрестившийся с клинком рыцаря.

Завязалась сеча. Со всех сторон были слышны звон мечей, проклятия, крики и стоны раненых. Ржали кони, и кровь лилась рекой, щедро орошая песок, траву и камни.

Отразив удар, напавший на князя крестоносец взвил коня на дыбы, столкнув гнедого жеребца соперника в заросли. Конь захрипел, упал, завалился на бок, так что всадник едва успел вытащить из стремян ноги. Упав в заросли, кунигас зацепился плащом за колючие ветки. Красивым таким плащиком, синим с золотыми звездами – как флаг Евросоюза. Подарок воеводы. Жаль, что остался в кустах, но… тут уж не до плаща! Святой брат, похоже, уже торжествовал победу. Ну, еще бы! Пешему против конного – без шансов. Рыцарь жестом прогнал бросившихся к нему на подмогу кнехтов… на тех тут же напали легковооруженные воины кунигаса. Кто-то из них, спасая своего князя, подскочил и к рыцарю… Тот просто растоптал их, не прибегая к мечу! Рыцарский воинский конь знал свое дело. Казалось, это был не конь, а сам дьявол! Он хрипел, злобно сверкая глазами, мотал закрытой железной пластиной башкою, кусался и бил копытами, не давая подойти никому. Поистине, сей боевой конь стоил заплаченных за него денег, в нынешний ценах примерно равных какому-нибудь там «Бентли».

Довмонт мгновенно оценил грозившую ему опасность. Не столько меч, сколько – копыта. Надо было что-то делать… как-то выбить всадника из седла… или сладить с конем… Вот, точно! С конем!

Быстро нагнувшись, князь схватил притороченную к седлу палицу и, раскрутив ее на раз-два, швырнул прямо вражескому коню в голову! Рыцарь-то думал, что палица предназначалась ему – заранее закрылся щитом, приготовился… Ан, нет! Не угадал.

Тяжелый тупой удар, крушащий черепа и ломающий кости, пришелся по голове лошади. Не помогла и железная пластинка, лишь слегка ослабив удар. Злосчастный конь присел, ошарашенно вращая башкой и на какое-то время теряя всякую ориентировку. Завис, как компьютер, никак не реагируя на шпоры и команды хозяина!

С мечом в руках, князь в два прыжка оказался сбоку и чуть сзади от рыцаря, Ударил с ходу, куда смог достать. В те времена, в эпоху кольчужных доспехов, мечами больше рубили, кололи редко. Но Довмонт уколол! Целил врагу в бедро – куда уж смог достать. С налета, быстро, всей силой… Ударил и сразу же отскочил, уклоняясь от вражеского клинка.

Рыцарская кольчуга оказалась проткнутой, показалась кровь. Рассвирепевший рыцарь, не в силах дождаться реакции от своего заторможенного коня, выпрыгнул из седла. Словно крылья огромной птицы, взметнулся за его плечами белый плащ с красными ливонскими мечами. Его носили многие рыцари в Ливонии. В память о своем бывшем ордене, не так давно разбитом Миндовгом под Сауле-Шауляем.

Не обращая внимания на ранение, рыцарь быстро скинул тяжелый топфхелм, под которым оказался еще один шлем – обычная железная каска поверх кольчужного капюшона. В пешей схватке тяжелая бочка на голове – плохое подспорье. Топфхелм только в таранном ударе хорош. А когда пешим, да на мечах – тут смотреть надобно в оба!

Однако и тяжелый шлем рыцарь не выбросил: привязанный тонким и прочным ремешком, он тащился за своим хозяином, как собачка. Воина можно было понять – вооружение стоило дорого. Виданное ли дело – разбрасываться шлемами? Бой – боем, а шлем шлемом. Тем более тут какие-то там язычники… Н-на-а-а-а!

Худое, ничуть не искаженное яростью лицо. Холодный взгляд. Лишь чуть подрагивают губы, над верхней – белесый шрам.

Крестоносец нанес удар первым, но князь успел подставить под него щит, и свою очередь атаковал, нанеся сразу несколько ударов, что пришлись вражине и в щит, и в грудь, и в плечо, защищенное железной пластиной. Конечно, Довмонт хотел бы поразить противника в лицо! Теперь уж это можно было сделать. Однако же и крестоносец помнил об этом, парируя своим клинком все удары.

Его расшитая крестами накидка – сюрко – быстро превратилась в рубище, коим, верно, не прельстился бы и самый последний нищий. Рыцарская накидка сейчас, скорее, напоминала просто ленточки, никак не связанные между собой.

Дождь кончился так же внезапно, как начался. Выглянуло солнышко, от земли поднялся пар. Сразу стало жарко, знойно даже, и это ощутили все. Пот застилал глаза воинам, особенно доставалось рыцарям в длинных двойных кольчугах, в кольчужных штанах-чулках.

Крестоносец моргнул и тряхнул головою, а потом сделал едва уловимое движение – словно бы хотел утереть выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони. Лишь только движение, намек – ведь мешал меч.

Кожаная перчатка! – сразу заметил Довмонт. Рыцари, да и многие литовцы, не очень-то жаловали латные кольчужные рукавицы, предпочитая им перчатки из толстой кожи.

Князь заметил…

Выпад! Мгновенно!

Именно по руке, по пальцам, Довмонт и нанес удар. Хитрый, снизу, винтом, обходя широкую крестовину.

Крестоносец выронил меч! Наверное, просто нечем было больше держать – не отрубленными же пальцами. Впрочем, очень может быть – просто сильный ушиб. Как бы то ни было, сверкнув на солнце, клинок упал в траву. Однако же рыцарь среагировал тотчас же! Сорвал с себя накидку (вернее, то, что от нее осталось), швырнул в лицо кунигасу… Сразу же вслед за накидкой полетел и щит!

Довмонт не успел среагировать. Просто не заметил. Не хватило какой-то пары секунд… секунды…

Резко погасло солнце, и на землю опустилась ночь. Вернее, это был вечер. Величественные дубы, темно-синее вечернее небо. Речитатив жрецов…

– Дуй, ветер!

– Шумите, деревья!

– Радуйся, лес!

…и страшный крик истерзанной, привязанной к жертвенному столбу Ольги.

– Не-е-е-е-ет!

* * *

Между тем рыцари уже окружили литовское войско. Лишь малая часть язычников осталась в живых и еще способна была сопротивляться. Однако сим славным воинам уже оставалось недолго. Крестоносцев ведь было намного больше, уставших воинов сменяли уже отдохнувшие, литовцев же могла сменить только смерть… или воля богов! Возмездие в лице явившегося с большой дружиной славного воеводы Сирвида. Именно для этого и заманили крестоносцев к реке. Нарочно выставились малыми силами, зная, что вот-вот явится Сирвид, ударит с тыла, и тогда от рыцарского воинства не останется ничего!

– Ну, где же он, где же? – из последних сил орудуя секирой, оглядывался Любарт.

Что же случилось с воеводой? Где же его славные воины, где?

Удар… Удар… Ударом за ударом.

Нальшанские воины бились, как львы, но рыцари и кнехты одолевали. Их было больше. Князь на такое не рассчитывал, однако… где же теперь князь?

В поисках своего повелителя верный Гинтарс уже облазил все заросли, насколько это было возможно, однако – тщетно. Да и что сказать – далеко не все удалось осмотреть, повсюду были немцы, и тела погибших валялись везде. Пару раз мальчишка чуть было не попался кнехтам, но вовремя уходил, прятался. Найти князя, найти! Живого… или мертвого.

Запел рог, жалобно и грустно. Так и не дождавшись подмоги, Любарт велел трубить отступление. Для тех, кто мог бы спастись. Не для себя. Не для бояр, славных литовских витязей. Для простых воинов. Пусть уходят. Лес рядом, река…

– Убейте их всех! – взбираясь на подведенного коня, в бешенстве заорал комтур. Небольшой шрам над его верхней губою от ярости стал совершенно белым, левое бедро, кисть руки его были в крови, плаща и щита и вовсе не было.

Все же тевтонец успел подобрать меч – отбивался левой рукою от внезапно набросившихся на него воинов. Едва отбился, хорошо еще – вовремя появились кнехты. А тот литовский воин… славный и, судя по доспехам и шлему, не из простых… Убит ли? Наверное, убит – бросок вышел славным! Когда-то под Иерусалимом именно таким броском – щитом! – комтур (тогда еще простой рыцарь) убил сарацинского рыцаря Акбара бен Ахмадиа. Так же вот, как и этого литовца… Точно – убил? Впрочем, бог с ним. Не до него.

– Пленных не брать, я сказал! Просто столкните этих языческих собак в реку. Да, и соберите наших раненых! Кто-нибудь займется этим, в конце концов?

Вскоре все было кончено. Радостно и горделиво запела боевая труба! Немцы просто оттеснили в реку последних литовских воинов и, насмехаясь, смотрели, как те тонули, словно щенки. Впрочем, кому-то повезло и выплыть. Вовсе не за тем, чтобы спасти свою жизнь. Чтоб отомстить!

* * *

Войско славного воеводы Сирвида спокойно стояло себе километрах в трех от реки, дожидаясь установленного князем срока. Только что прошел теплый летний дождик, в чисто вымытом небе проглянуло солнышко, а где-то за рекой выгнулась цветным коромыслом радуга. Казалось, она была близко-близко, вытяни руку – достанешь.

Воины переминались с ноги на ногу и нервно шутили – ждали. Облаченные в чешуйчатые доспехи бояре, простые ратники в кожаных панцирях и коротких кольчужках доброй новгородской работы. Такие кольчуги ценились везде, ведь качественно и не очень дорого вовсе не то же самое, что дешево и сердито. Кто-то из лесных жителей и вообще обходился волчьей или медвежьей шкурой. Еще – увесистая дубинка, еще – короткое толстое копье – рогатина да широкий охотничий нож. Что еще нужно, чтобы громить тевтонцев?

Стояли воины. Разговаривали вполголоса, поглядывали в небо. Надоело уже ждать – а деваться некуда! Приказ кунигаса нарушать негоже.

Вдруг где-то за лесом, у реки запела боевая труба! Сразу же за ней послышался тревожный звук рога.

– Слыхал, батюшка-воевода? – молодой чернобородый боярин в щегольском плаще, накинутом поверх длинной двойной кольчуги, осмелился нарушить размышления Сирвида.

Воевода сидел на старом пне чуть в отдалении от воинов. Лишь его верный слуга в сером неприметном плащике был рядом, как и всегда.

– Слыхал, не глухой, – воевода спокойно пригладил свои вислые седые усы и, подняв голову, с прищуром взглянул на радугу. – Видать, заманили-таки немца в ловушку. Слава великим богам!

– Но ведь… там, может, и уже помощь наша нужна! – не унимался боярин. Молод был еще, горяч, в бой всей душой рвался.

Старый воин презрительно скривился и сплюнул:

– Ты на солнце-то посмотри, Айдас! Князь-то когда нам велел выступать? В полдень. А сейчас? Солнце-то едва от леса оторвалось. Не-ет, рано еще. Спугнем вражин – князь нас за это не похвалит.

Чернобородый молодец потупил взор: прав, прав был воевода, чего ж. Нетерпение больше детям да девкам к лицу, нежели молодому воину, тем более – не простому, а боярину, в дальних зарасайских лесах – почти что князю. Отошел Айдас-боярин, к людям своим зашагал. И правда! Время-то еще не настало.

– Батюшка-воевода, гонец от князя! – плосколицый Мантас, старший дозорной стражи, сообщил воеводе о гонце тайно, как и договаривались. – Я велел задержать, как ты и приказывал.

– Хорошо, идем, – Сирвид кивнул и, прихватив с собой слугу в сером плаще, зашагал следом за преданным ему воином. Мантас, как и сам воевода, тоже уже был немолод и не стоек в бою. Однако вполне годился для разного рода деликатных дел… таких, как сейчас.

Белобрысый юноша в легкой суконной куртке, какие обычно носили в лесу, переминался с ноги на ногу невдалеке от троих стражей.

– А, Вилмантас, – узнав, старый воин улыбнулся – несмотря на годы, память его подводила редко.

– Князь велел передать…

– Молчи! Молчи, парень, – сурово прикрикнул воевода. – Княжьи слова не для всех ушей сказаны. Иди вот, за мной. Расскажешь.

Вилмантас согласно закивал и следом за старым Сирвидом направился в росший неподалеку ельник. За ними отправился и служка в сером плаще. Так и надо было. Он же всегда при воеводе состоял.

– Ну, что сказал князь? – Сирвид резко повернулся, и гонец невольно отпрянул. В темно-зеленой мгле посреди сумрачных елей старый воин сильно напоминал Пикуолиса, зловещего повелителя подземного мира.

– Князь сказал – беда! – наконец, выдал Вилмантас. – Рыцарей очень много. Торопись, воевода! Скорее веди войско на подмогу.

– Что ж, скорей так скорей… – воевода развел руками и вдруг быстро спросил: – Что это у тебя на плече, на левом?

– Где?

Гонец повернул голову… Выскочивший из-за елки слуга ударил бедолагу ножом в шею! Ловко все проделал, парнишка не успел и вскрикнуть.

– Умеешь! – уходя, скупо похвалил Сирвид. – Тело лапником забросай. И нож от крови не забудь вытереть.

– Не забуду, – ощерился слуга вослед уходящему воеводе. – Как можно забыть?

Вернувшись к войску, старый воин уселся все на тот же пень, никому ничего не сказав.

Второй гонец появился, не слишком-то отстав от первого. Худющий, одни глаза, а на руках – цыпки. Его тоже придержал верный Мантас. И снова служка в сером плаще ловко и умело сделал свое черное дело. Убил так же, ножом в шею, чтоб не закричал. Оттащил к муравейнику да принялся деловито забрасывать тело лапником… Радовался! Уж больно нынче благоволили боги. Воевода-то ушел, а перстня на пальце мальчишки не заметил! Хороший такой перстень, богатый – серебряный, с плоским коричневатым камнем. Кажется, подобный сам князь носил… Ну, кто б ни носил, а нынче колечко сие хозяина сменило. Богатая, добрая вещь! Такую и продать можно… и подарить не стыдно, да.

Ровно в полдень, когда солнце засверкало над вершиной приметной сосны, воевода скомандовал выступление. Вот уж тут обрадовались все! Застоялись уже, заждались. Шли-ехали весело, с шутками, с прибаутками… особенно те, кто подальше от строгого воеводы.

Миновали лес, свернули, где надо, проехали мимо высоких лип, пробрались зарослями, вышли к реке… и замерли!

Весь берег был завален полураздетыми трупами. Рыцари забрали своих, а с литовцев кнехты сняли доспехи. Ну и одежду – у кого побогаче, да.

Старый воевода Сирвид опоздал, и что было с князем – неизвестно. То ли погиб Довмонт, то ли, что гораздо позорней и хуже, угодил в полон.

Так и вернулось войско в Утену, в нальшанскую землю. Рыцарей нагнать не смогли и князя своего потеряли. Полный бы вышел позор, коли б – тут как тут! – новый князь в Утене не объявился. Вернее, старый – Наримонт. Снова взял всех под свою руку, и с этим согласились все – и бывший король Миндовг, и Тройнат Жмудский. А что делать прикажете, коли Довмонта-князя нету! Сгинул, пропал князь – не похоронить, как положено, и достойной тризны не справить.

* * *

Парень был чем-то похож на д’Артаньяна. Вернее, на молодого Боярского в роли бесстрашного гасконца. Длинные черные патлы, небольшие щегольские усики и наглые зеленовато-карие глаза.

Приходя в себя, Игорь-Довмонт заморгал, пытаясь осмотреться.

– Ого! Да вы, кажется, пришли в себя, клянусь Святой Девой! – воскликнул «д’Артаньян» почему-то по-немецки. – Ишь, как вы шарите повсюду глазами! Судя по вашему плащу, вы доблестно сражались, мон шер ами.

Ну, точно – д’Артаньян! Даже вставляет в немецкую гавкающую речь изящные французские фразы.

– Весьма сожалею, что не познакомился с вами раньше, – сверкая глазами, продолжал болтать незнакомец. – Быть может, мы бы тогда сражались плечом к плечу. Ваши оставили вас нам, для лечения. Вы ведь с Эзеля, так?

– С Эзеля? – удивленно переспросил князь. Все же у него хватило ума говорить сейчас так же, как и его собеседник – по-немецки, вернее, на том диалекте немецкого языка, на котором разговаривало большинство рыцарей-тевтонцев. Впрочем, сейчас больше говорил этот, так похожий на мушкетера, парень. Прямо болтал без умолку, мешая немецкие слова с французскими.

– Я хотел сказать, вы из тех рыцарей, коих великий магистр Георг фон Айхштэтт прислал после завоевания Эзеля нам на помощь. Судя по перстням, вы – человек светский. Как, впрочем, я… Да-да, я лично следил, чтоб никто из этих бродяг-кнехтов не позарился на ваши кольца… Знаете, тут нужен глаз да глаз, и наш комтур, славный христовый рыцарь Гуго фон Штауфен, меня в этом поддерживает.

Фон Штауфен… Память историка Игоря Ранчиса услужливо подсказала: Штауфены – один из самых знатных германских родов. Этот Гуго, скорее всего – пресловутый третий сын… или – четвертый, или пятый… В общем, тот, кто при дележке наследства не получил ничего… кроме, может быть, кота в сапогах.

– Однако ваш щит утерян, и мы даже не знаем, кто вы? На вашей одежде никаких гербов нет… Ой! – не в меру болтливый «мушкетер» внезапно хлопнул в ладоши. – Прошу меня извинить, сир. Я совсем забыл представиться! Позвольте же… Шевалье Анри де Сен-Клер, рыцарь из Нормандии. Из той ее части, что примыкает к славному городу Кану! А славен он тем, что именно там жил когда-то знаменитый Гийом ле Конкеран, покоритель Англии и прямой потомок великого норманна Роллона.

Игорь прикрыл глаза… Гийом ле Конкеран… Что-то знакомое. Покоритель Англии… Господи – да это же Вильгельм Завоеватель!

– Я много слышал о славном герцоге Вильгельме, – с улыбкой промолвил князь. – Сам же я… из… из… из Англии.

– Из Англии?! – нормандец азартно шлепнул себя ладонями по коленкам. – Так вы говорите по-французски. Все английские рыцари говорят…

Ну, вот – приплыли! Честно говоря, с французским языком отношения у Игоря всегда были сложными. Когда-то пытался учить, да некогда стало. Помнил только, что в конце слов никогда ничего не читается, а также еще одно французское числительное запало в память. Почему-то – «девяносто шесть», произносимое буквально, как «четыре раза по двадцать, десять и шесть».

Черт! Надо было сказаться испанцем. Еще лучше – португальцем, каким-нибудь славным Бартоломеу Диашем! Что же, однако, делать-то? Как-то надо бы обставляться…

– Я… с севера, с севера я… там языков не знают…

– А! Так вы шотландец?

– Да… там жил… на самой-самой границе. Не англичанин и не шотландец… так…

– Это как мы, нормандцы! Не совсем французы и давно уже не норманны, – охотно поддержал шевалье. – Знаете, а вы провалялись здесь уже целых три дня! Ой… – парнишка снова сконфузился. – Совсем забыл узнать ваше славное имя!

– Меня зовут… Джером Клапка Дже… – Игорь пробормотал первое, пришедшее в голову, имя – знаменитого английского новеллиста-рассказчика.

– Жером? Жером из Клапхерна?

– Пускай будет – Жером, – махнув рукой, князь через силу улыбнулся. – Можете звать меня просто – Джей.

– Тогда я для вас – Анри. Рад, очень рад знакомству.

Довмонт (или, как его теперь звали, Жером, Джей) провалялся в лазарете замка Штеллин еще три дня. За ним ухаживали монашки, сестры из ближней обители, впрочем, легкое сотрясение мозга прошло само собой, а на синяк и здоровенную шишку на лбу князь не обращал никакого внимания. Гораздо нужнее сейчас было не выдать себя ничем, выжить и сбежать при первом же удобном случае. Таковой случай обещал представиться быстро: рыцари в орденских землях без дела не сидели, тем более все земли куршей были охвачены восстанием, а до них от Штелина не столь уж и далеко.

Кроме князя, в лазарете находилось еще трое рыцарей, из которых один – тяжелораненый – вскорости умер, двое же других быстро поправлялись и часто беседовали с «Жеромом» на всякие интересные темы. Большей частью речь шла о женщинах, и частенько – о павших, на этот счет рыцари могли балаболить часами. Хотя оба являлись Христовыми братьями и несли соответствующий обет. Говорить о женщинах – это был истинный грех, как и игра в кости, чем тоже активно злоупотребляли выздоравливающие. Втянули в это нехитрую забаву и Довмонта. Проиграв одно золотое кольцо, «Жером» покачал головой и сказал: «Хватит!» Это его волеизъявление вызвало у собратьев по лазарету приступ поистине гомерического хохота, поддержанного и светским шевалье Анри де Сен-Клером.

– Как бы только об этой нашей игре не узнал комтур, – запоздало предупредил один из рыцарей, некто брат Альбрехт из Гугенхайма. Если по-немецки – фон Гугенхайм. Его напарник, молодой брат Вольфрам, горячась, заявил, что предателей среди столь достойнейших и славных господ просто быть не может! Потому что не может быть никогда.

В ответ фон Гугенхайм наставительно поднял вверх большой палец:

– Бойся не рыцарей, брат Вольфрам. Бойся слуг. И всегда помни – стены тоже имеют уши.

На исходе третьего дня лазарет посетил сам комтур, Гуго фон Штауфен. Из тех самых Штауфенов, которые… Ну, об этом все знают. Худощавый, высокий, с бритым лицом и аккуратно подстриженными волосами, сей господин производил впечатление человека волевого и весьма неглупого. Приветливо кивнул рыцарям, он расспросил о самочувствия каждого из братьев, после чего присел в изголовье ложа, на котором лежал – вернее, уже сидел – князь. Довмонт-Игорь-Жером даже попытался встать, но комтур осадил его легким жестом:

– Сидите, сидите, брат. Я слышал, вы неплохо говорите по-немецки. Вам лучше?

Кунигас приложил рук к сердцу и растекся хвалебной тирадой, не забыв вознести хвалу святой Марии Тевтонской и лично руководству ландмейстерства Тевтонского ордена в Ливонии.

– Благодарите лучше Господа, нежели нас, – улыбнулся брат Гуго. Несмотря на белесый шрам над губой, улыбка его оказалась вовсе не зловещей, а скорее приятной. Умное, вполне себе интеллигентное лицо, зоркий взгляд светлых, глубоко посаженных глаз.

Вот взгляда-то Довмонт и опасался! Рыцарь вполне мог его узнать. Врага, с которым не так и давно бился не на жизнь, а на смерть! Сам-то князь ведь узнал своего соперника, правда, в основном – по приметному шраму.

– Знаете, любезнейший Жером, я где-то уже вас видел…

Кунигас вздрогнул. Вот оно, началось!

– Скорее всего, в Мариенбурге, вы ведь там бывали?

– Да, конечно, бывал.

– Ну, вот! Мы вполне могли встречаться, еще не зная друг друга. Постойте-ка… мне кажется, я даже запомнил ваш герб. Постойте-ка… – кусая нижнюю губу, комтур задумчиво опустил веки. – Ну да! Крест святого Георга! Червленый, на серебряном поле. Как у всех англичан, отправившихся в далекий поход во славу Христову.

– Да-да, – закивал князь. – Как у всех англичан.

– Ну, вот я вспомнил, – брат Гуго улыбнулся совсем по-дружески и тут же спросил, играет ли «уважаемый Жером» в шахматы?

– Играю, господин…

– Просто – брат Гуго. Тогда жду вас вечером после трапезы. Сыграем. Заодно расскажете мне про Эзель.

Про Эзель! Ага…

Про Эзель – Сааремаа – хитрый князь выспросил своего нового дружка – Анри де Сен-Клера. Оказывается, магистр Георг фон Айхштэтт отправил орденское войско на помощь братьям в Курляндию, вместе с небольшими силами и вспомогательными отрядами ливов, латышей и эстов двинулся в поход на остров Эзель, где местные жители выступили против крестоносцев. В конце зимы магистр по льду прошёл через пролив, отделявший остров от материка, и в битве под замком Кармелем полностью разгромил мятежников, принудив их к мирному договору, по которому Эзель полностью признал власть ордена.

Все это шевалье рассказывал весело и с такими подробностями, от которых просто захватывало дух! К примеру, рассказал, как шесть рыцарей запросто разогнали шесть сотен местных, потом долго говорил о каком-то видении – то ли о единороге, то ли еще о ком, а в конце своего захватывающего повествования поведал о страшной колдунье, явившейся на Эзель из жемайтских или куршских земель. Колдунья эта вызвала страшную бурю, неурожай и наваждение, рыцари ее поймали и хотели отправить на костер, но злодейка улетела прямо с костра на метле!

– Откуда же у нее метла-то взялась? – изумился «Джей». – Ведь на костре же.

– Ну, может, прибирались там, на площади, перед тем как жечь колдунью, – ничтоже сумняшеся ответствовал Анри. – Подметали. Вот и забыли метелку. А колдунья ее углядела и – хвать! Только ее и видели. Говорят, куда-то к нам полетела.

Довмонт только головой покачал, особенно после того, как выяснилось, что сам-то шевалье де Сен-Клер на Эзеле-острове никогда в жизни не был. Зато много чего слышал от несомненно заслуживающих доверия лиц! С их слов теперь и рассказывал.

Вечером, как и договаривались, «Жером» зашел в келью комтура, довольно обширную, но без всяких излишеств, из украшений – лишь распятие на стене между узкими окнами. Скудную меблировку покоев составляли лишь стол, два деревянных кресла, обликом напоминавшие букву «Х», длинная лавка вдоль глухой стены да изрядных размеров сундук. Судя по всему, на этом сундуке брат Гуго и спал.

Никакого разряда по шахматам Игорь-Довмонт не имел, хотя играть любил, особенно в детстве. Первую партию «Жером» проиграл вчистую, а вот вторую почти что выиграл, вызвав благосклонную улыбку партнера.

В ходе игры, конечно, разговаривали. Комтур с большим любопытством расспрашивал не только о походе магистра на Эзель, но и о жизни в Англии. Об Англии «славный рыцарь Жером» рассказывал довольно расплывчато, лишь в самых общих чертах поведав о йоменах, вилланах и всех прелестях феодально-барщинного хозяйства. Князь все боялся – а вдруг собеседник спросит его об английском короле? К стыду своему, Игорь-Довмонт на сей простой вопрос вряд ли бы ответил, поскольку кто там сейчас правил Англией, откровенно говоря – не помнил.

Зато про Эзель много чего рассказал. Со слов Анри, конечно. Просто убрал слишком уж явные россказни, зато про колдунью вспомнил.

– Она сбежала, я слышал, – усмехнувшись, фон Штауфен сделал ход королевской пешкой. – Кто-то даже говорит, будто улетела на метле. Но я в такие бредни не верю.

– Что же, по-вашему, ведьмы не могут летать на метле? – Джей задумчиво взялся за коня.

Комтур хмыкнул:

– Ведьмы – могут. Только она, та девчонка, не ведьма…

– Не ведьма?

– Не только ведьма, я хотел сказать, – быстро поправился крестоносный брат. – Но еще и гораздо хуже – лазутчица!

– Лазутчица?!

– Понимаете, друг мой, я давно уже слышу рассказы о некой рыжеволосой деве, что появляется в разных местах Куронии и Жемайтии… Съем вашу пешку, ага! – фон Штауфен убрал с доски фигуру и продолжил: – И там, где она – там мятеж! Там кровь и смерть, там возрождение самых поганых и гнусных обрядов. Говорят, что родители этой рыжей девы – мерзкие языческие волхвы! Слава Господу, их уже нет в живых.

Князь опустил глаза… Рыжая! Не та ли это медноволосая дева… Сауле, Солнышко! Ну да, там где она – там мятежи, восстания. Там громят немцев. Именно затем и отправил ее жмудский князь Тройнат. Сауле…

– Как много я бы дал, – между тем продолжал комтур, – чтобы схватить ее. О, в подвале пыточной башни она многое бы рассказала! Запела бы, как канарейка, не сомневайтесь, мой друг. Брат Хельмут – есть у нас тут такой – большой мастер развязывать языки.

Брат Хельмут – так звали штеллинского палача, весьма искусного в своем деле. Об этом Довмонт знал, правда, лично еще не был знаком с сим достойнейшим персонажем. Правда, видал пару раз. Ничего особенного – обычный монах в серой, подпоясанной простой веревкой сутане. Плотненький, краснощекий, нос картошкой. Даже, кажется, слишком уж суетлив.

Девчонка же – точно Сауле! Она!

– Вы будете ходить, друг мой?

– А что, уже мой ход?

– Ваш, ваш. Что-то вы не о том думаете, славный Жером!

На следующий день князь уже достаточно оправился для того, чтоб всерьез задуматься о побеге. Собственно, и не о побеге даже. Никто его тут не охранял и свободу не ограничивал. В самом деле – не пленник же! Так что оставалось просто выйти из замка… даже лучше – выехать на коне, взяв на конюшне добрую разъездную лошадь. Выбраться из замка да поехать себе на юг, в родные края. По пути, правда, могли напасть, одинокий путник – легкая добыча. Выскочат, навалятся толпой – и мечом взмахнуть не успеешь. Даже можно и не наваливаться, просто подстеречь в удобном месте да послать из-за кустов стрелу.

При всем при этом приходилось рисковать – деваться некуда, не в замке же этом сидеть? Правда, к путешествию нужно было хорошо подготовиться. Взять лошадь из замка – так разволнуются уже к вечеру, возможно, вышлют отряд на поиски пропавшего рыцаря. Значит, что же – пешком? Однако далековато.

Впрочем, на пальцах князя сверкали три перстня – один золотой и два серебряных. Их, верно, можно было бы выгодно продать… или сразу обменять на доброго коня и провизию.

Размышления Довмонта прервал ворвавшийся в лазарет Анри.

– Радуйся, друг! – с порога завопил шевалье. – Завтра выступаем в поход! Жемайты вновь выступили против ордена. Вчера на перевозе убили трех рыцарей и двух торговцев. Завтра! Мы выступаем уже завтра! Накажем проклятых язычников, разрушим их капища… Повоюем во славу Христа!

– Постой-ка, – кунигас живенько поднялся с ложа. – Уже завтра, говоришь?

– Да! – закивал нормандец. – Завтра! А сегодня у перевоза будет торг. Ярмарка, понимаешь? Торговцы уже разбивают шатры. У тебя остался лишь меч да кольчуга, дружище Жером! Идем. Купишь себе копье, щит и шлем. И даже, может быть, доброго коня. Двух твоих перстней, думаю, на это все хватит. Ой! – Анри вдруг смутился. – Прости, если вдруг обидел тебя, друг. Может быть, перстни тебе очень дороги. Тогда, конечно…

– Пошли, – вскочив на ноги, рассмеялся князь. – Что-нибудь да купим.

Близ замка, сразу за рвом, торговцы уже устраивали ряды, ставили шатры, сколачивали прилавки. На реке причаливали к пристани большие добротные лодки. Не лодки, а целые корабли! Чего там только не было! Шелковые и парчовые ткани, дорогая посуда, вино, роскошно вышитые плащи, перья для шлемов – все то, что прямо запрещал братьям-рыцарям строгий устав ордена. Однако же устав касался только рыцарей-монахов, что же касаемо ливонских вассалов, гостей и наемников, то тем ничто не мешало предаться роскоши. Разве что отсутствие серебра в кошеле.

Последнее как раз относилось к Анри, и «достойнейший английский рыцарь Джером из Клапхерна», пожалев своего приятеля, первым делом продал один из перстней первому попавшемуся меняле из славного города Риги.

Когда в притороченной к поясу суме звонко зазвенели монеты, князь хлопнул Анри по плечу и весело улыбнулся:

– Ну, что? Неплохо бы промочить горло, мой юный друг?

– Чего-чего промочить?

– Говорю, где здесь можно выпить?

Нормандец озадаченно покрутил головою:

– Думаю, во-он там, у леса. Видишь – шатер? С чего бы его так далеко ставить?

– Действительно – с чего?

– А с того, что правила ордена очень уж строгие, – со знанием дела продолжал шевалье. – Братьям-рыцарям нельзя употреблять хмельное, стремиться к роскоши и все такое прочее. Вот комтур и приказал поставить корчму где-нибудь подальше, не на глазах. Чтоб вольнонаемные братья, бескорыстные защитники Христовой веры… ну, такие, как мы с тобой, могли бы позволить себе немного расслабиться.

Расслабились нормально. Усевшись под тенистым пологом шатра, друзья и сами не заметили, как охоботили полбадьи вкусного рижского пива и попросили еще. Князь-то еще ничего – что слону дробина, а вот нормандца понесло. Поначалу он все хохотал да травил всякие пошлые байки, а потом как-то резко осунулся и замолк.

– Ты чего? – заглянув другу в глаза, участливо осведомился Игорь. – Плохо тебе, да? Так иди, поблюй. Кусты – вон, рядом.

– Угу… – шевалье тяжко вздохнул, глянул исподлобья. – Знаешь, Жером, ты хороший человек! Я рад, что мы друзья, да. И… и хочу тебе рассказать кое-что.

– Ну? – согласно кивнув, кунигас подвинулся ближе. – Хочешь, так расскажи, пожалуйста.

– Помнишь, ты вчера говорил мне про рыжую ведьму? – Анри зачем-то оглянулся по сторонам и понизил голос до шепота. Напрасно! Все, кто сидел в шатре, были заняты болтовней и поглощением пива, не обращая никакого внимания на соседей.

– Про рыжую? Ах, да, брат Гуго мне про нее говорил.

– Завтра мы можем ее поймать, – так же шепотом продолжал рыцарь. – За тем и едем.

– Вот как?

– Да, про рыжую в замке все говорят… Но ты знаешь, я бы очень не хотел, что ее поймали!

Князь хмыкнул:

– Так любишь ведьм?

– Нет. Просто… она меня как-то спасла от ужасной и мерзкой смерти. Эта рыжая девушка… если эта ведьма и есть та, о которой я думаю. Понимаешь, я не хочу оставаться неблагодарным, мой друг! Даже – по отношению к язычникам… к язычнице.

Так-та-ак… – подумал князь. Так вот кому Сауле и Кестус помогли сбежать! Спасли от жадных лап жрецов… от ужасной и мерзкой смерти.

* * *

Язычники укрылись за холмом, в лесах и болотах. Трясина считалась непроходимой, но комтур Гуго фон Штауфен нашел проводников. Местных, за хорошие деньги. Если хорошо поискать, предатели найдутся везде.

Коней и лишнее вооружение оставили на опушке леса под надежной охраной. По болотной гати рыцари и кнехты продвигались пешком, вслед друг другу. Первым шел проводник – высокой парень с красивым лицом и роскошными золотыми кудрями. Жмудин, нареченный в крещении Отто. Своих прежних богов он презирал, лесных жителей – тоже, и мечтал открыть тележную мастерскую где-нибудь в Риге или Дерпте. На это нужны были деньги, часть которых Отто уже заработал, служа ордену в Штеллине, и часть обещал комтур. Божий рыцарь Гуго фон Штауфен, наверное, был единственным человеком, кому вообще доверял проводник. Впрочем, в этом он вовсе не был одинок, комтуру верили все – и сей славный рыцарь этого вполне заслуживал.

Комтур шагал следом за проводником, а уже за ними – все остальное крестоносное воинство: рыцари и кнехты. В числе других чавкали по болотной жиже и «Жером» с Анри де Сен-Клером. Князь приоделся, купив на ярмарке роскошную накидку-сюрко – ярко-зеленую, с вышивкой. На ней еще нужно было вышить герб нового владельца, но с этим пока не успели. Еще был куплен конь – сильный, но достаточно спокойный вороной жеребец по имени Гонда – ныне оставленный вместе с остальными лошадьми на опушке. Утерянный в битве меч князя подобрал с поля боя все тот же Анри, правда, Довмонт сие оружие не узнал… но и не отказался, покупать новый было бы слишком дорого. Хороший надежный клинок, мощное перекрестье-гарда, круглое навершие с выбитым на нем крестом – и больше никаких украшений. На светлом, заостренном на конце лезвии, длиной чуть больше метра, проступали едва заметные латинские буквы – имя мастера или девиз прежнего владельца, бог весть.

Вместо пробитой местами кольчужки князь, по совету своего нового дружка нормандца, справил роскошный кольчужно-бригантинный доспех, обеспечивающий куда более сильную защиту, чем просто кольчуга. Бригантиной именовался доспех из металлических пластин, наклёпанных на суконной или стеганой льняной основе. К ней прикреплялись кольчужные рукава, ну а защита ног надевалась отдельно. Далеко не у всех крестоносцев имелись такие доспехи. Многие носили длинные двойные хауберки, а некоторые просто надевали поверх кольчуги нагрудники или жилетки – те же самые бригантины.

Рыцарский щит к описываемому времени, в связи с улучшением защитных качеств доспехов и появлением полностью закрытых шлемов, существенно уменьшается в размера. Клиновидной формы, без умбона, он напоминал обрезанный сверху каплевидный рондаш. Теперь ведь рыцарям больше не было нужды прятать лица за щитами – дело спасал глухой бочкообразный топфхелм.

Щита, называемого нормандцем – тарже, кунигас так и не купил, нужно было заказывать, а времени не оставалось. Пришлось с разрешения комтура позаимствовать в замковом арсенале и щит с черным крестом на белом фоне, и длинное ясеневое копье, годное для таранного удара. Шлем у князя оставался свой – округлый, с полумаской и бармицей, однако Довмонт все же предпочел обменять его на топфхелм, опасаясь, что славный комтур запросто сможет опознать по шлему своего недавнего врага. Ведь это же с ним, с братом Гуго фон Штауфеном, князь скрестил меч в недавней битве!

Чавкала под ногами болотная жижа, сверху, сквозь тоненькие серовато-желтые облака жарило солнце. Кругом расстилался весьма тоскливый пейзаж: зыбкая трясина, покрытая бурой и зеленой ряской, кочки, чахлые деревца. Кое-где посреди болота виднелись острова, поросшие высокими соснами и елью. Когда сложенная из жердей и мелких бревен гать приводила путников к такому острову, все бурно радовались, и комтур объявлял привал. Можно было присесть, растянуться в траве, восстанавливая силы. Так и делали, только было запрещено шуметь. Петь песни, орать… даже разговаривать – и то разрешалось только вполголоса.

Сам брат Гуго тоже так делал, когда расспрашивал Отто о дальнейшем пути. Князь все хорошо слышал, невидимый из-за ствола толстой кривой сосны, в который, присев, упирался спиною. Щегольское сюрко «Жерома» наверняка испачкалось липкой янтарной смолой, однако заботиться об одежде – это было бы не по чести. Пускай простолюдины за свою одежку переживают, всякие там лавочники. И что с того, что гербовая накидка так дорого стоит? Специально за тем и куплена – разодрать в первой же схватке! Вот это по-рыцарски.

Анри де Сен-Клер, улегшись рядом в траву, задремал, как и многие крестоносцы, уставшие от долгого перехода. Князь тоже подремывал… да вполуха слушал.

– Я так полагаю, у конца гати должны быть дозорные. Так, Отто? – приглушенный, с хрипотцой, голос комтура был вполне узнаваем.

– Может быть, и так, господин. А может быть, и нет, – на полтона выше отозвался проводник. – Здесь ведь обычная деревня. Ее не охраняют – болотные тропинки ведомы только избранным. Я – ведаю, я ведь охотник… был.

– И все же я бы на их месте выставил хоть кого-нибудь, – упрямо молвил фон Штауфен.

Отто согласился:

– Да, если там войско мятежников, то могли. Если там есть воеводы. Если же одни старейшины – они и не подумают ничего подобного делать. Просто в головы не придет.

– Получается раз на раз, – тихо промолвил брат Гуго. – Думаю, они поставят кого-то из деревенских… из молодых. Отто! Нам надобно их заметить!

– Заметим, – предатель звонко причмокнул губами. – Я сам проберусь – травинка не шевельнется.

Так все и вышло. Часам к пяти пополудни грозное крестоносное воинство миновало гать, никем не замеченное. Правда, пришлось немного подождать на узком небольшом островке, густо поросшем черноталом и вербой. Ждали совсем недолго, уже очень скоро с гати донесся громкий крик выпи. Два раза. Пауза. Затем еще – раз. Условный сигнал.

– Вперед! – обернувшись, комтур махнул рукою.

Звякнули кольчуги. Чавкнула под ногами бурая болотная жижа. Снова трясина, снова зыбкая гать… правда, на этот раз переход закончился быстро. Еще издали был заметен росший впереди высокий могучий лес, тянувшийся без конца и без края. Вот это уж точно – не остров. Матерая, враждебная немцам земля!

В густой траве, слева от трясины, лежал мертвый мальчик с перерезанным горлом. Белобрысый, смуглый от загара, босой. Как видно, это и был дозорный. Плохо укрылся… или просто Отто – охотник. Быстро нашел.

Равнодушно миновав тело, рыцари расположились на ночлег на первой же полянке близ небольшого студеного ручейка.

– Теперь надо быть очень тихо, – негромко предупредил предатель. – Деревня недалеко.

– Мы выступим утром, – фон Штауфен почесал шрам над верхней губой. – Сразу же на рассвете и начнем. Жемайты могут послать гонца за подмогой…

Однако войска князя Тройдена далеко… а Миндовг – еще дальше.

Комтур уже не спрашивал – говорил сам с собой, рассуждал… а потом вновь спросил, резко повысив голос:

– Откуда может прийти помощь?

– Из соседних деревень, – эхом откликнулся проводник. – Не так много, но…

Мгновенно проанализировав и оценив возможную ситуацию, командир крестоносного воинства решил оставить у гати засаду. Двух рыцарей и дюжину кнехтов. Рыцари тянули жребий – не очень-то кому хотелось сидеть в комариной глуши, когда их боевые товарищи будут предавать огню и мечу мятежную деревню. Битва это всегда радость, а также – возможная добыча. В жмудской деревне, конечно же, небольшая, но все-таки. Мед, хлеб, быть может, и брага – после славной сечи даже строгий штеллинский комтур позволял немного расслабиться орденским братьям. Насладиться плодами победы можно было и им, не только светским рыцарям, типа шевалье де Сен-Клера. Пиво, брага… и, конечно, женщины! Сладкие жмудские девки – почему бы и нет? Правда, это шло вразрез с уставом ордена и со строгими правилами крестоносной морали, но… Все же – военный поход! Да и природа брала свое, несмотря на посты и молитвы.

Не повезло Жерому. Жребий пал на него и на еще одного рыцаря из светских, молчаливого увальня откуда-то из Швабии.

– Ничего, братья! – подбодрил комтур. – Мы обязательно вышлем вам смену. Однако же не смыкайте глаз.

Ночь прошла спокойно и тихо. Лишь надоедливо зудели комары, да со стороны болота исходили какие-то странные звуки. Что-то булькало, пыхтело, стонало. Тем не менее подавляющее большинство рыцарей и кнехтов не обращали на все это никакого внимания. Спали. Дрыхли, как младенцы, кто в шатрах, кто в шалаше, а кто и на голой земле, набросав веток и мха да подстелив под себя плащ.

Правда, некие братья невдалеке от шалаша «Жерома» яростно отбивались от комаров сорванными с березы ветками, да еще кто-то рядом храпел так, что, казалось, пригибались даже деревья.

Не спалось и «Жерому», сиречь – Игорю. Он даже не мог себе представить, что было бы, если б не счастливый случай со жребием. Злая языческая воля, вне всяких сомнений, взяла бы в его сознании вверх, вырвалась бы наружу, обратив разящий меч против своих недавних соратников. Так и было бы… Но пока верх удавалось одерживать аспиранту… Игорю… Даумантасу, Довмонту. Кстати, именно Довмонт участвовал в заговоре против Миндовга! То есть еще будет участвовать. Может, отсюда и проклятье? Да, очень может быть, очень…

Всех подробностей заговора Игорь, увы, не знал – не успел поискать информацию. Помнил только, что такой заговор был, и даже Миндовг там погиб… кажется. Заговор! Так, может быть, если не участвовать в нем, если не трогать Миндовга – то не будет и проклятья? И тогда в далеком будущем останутся в живых сестры, Лаума и Лайма, будет жить Ольга и – а чем черт не шутит? – родная мать? Странное выходит будущее… Игорь такого не знал.

Утром все поднялись на удивление быстро и слаженно. Впрочем, чему удивляться? К походной жизни были привычны все. Не поднимая лишнего шума, крестоносцы сразу же выступили в путь, исчезли ведомые предателем Отто по узким лесным тропкам. Князь же и его новый сотоварищ, швабский увалень Клаус фон Бухгольц, прихватив собой полдюжины кнехтов, принялись деятельно организовывать укрытие, так, чтоб со стороны болота, с гати, у леса не было видно никого. Никого… и ничего подозрительного.

Убиенного мальчишку еще вчера бросили в трясину – чтоб не гнил да не привлекал лесную живность, охочую до сладкого протухшего мясца. Клаус, похоже, был из тех, кто знал крестьянский труд – самолично вырубал в лесу осинки, ломал лапник, сооружая нечто вроде замаскированного убежища – шалаша.

Выпал удобный случай уйти. Сейчас или чуть погодя, ближе к ночи. Уйти… Ага! И шагать по трясине, не зная броду? Или по лесу – не зная троп. Это же не парк, это непролазная чаща, к тому же – абсолютно незнакомая, чужая! Величественные дубы, грабы, сосны. Огромные – с три стога кронами – липы. Густейший подлесок, мхи. Даже днем сумрачно и как-то гибло, так, что разговаривать хочется лишь благоговейным шепотом. Вот уж поистине – его величество Лес! Не зная дорог, не выберешься, так и пропадешь, сгинешь.

Если бежать, то… Нет, не сейчас. Сейчас разве что жизнь самоубийством покончить. Для язычника в том позора нет, наоборот – уважение. Только кто же тогда дела будет делать? Кто?

Дозорные расположились чуть выше шалаша, невдалеке, под сенью величественных грабов и лип. Густой подлесок давал врагам мало надежды раньше времени обнаружить засаду. Еще следовало помнить, что жители разоряемой деревни вполне могли спасаться бегством на болоте, кинуться именно в эту сторону, к гати. Так что нужно было быть готовым действовать на обе стороны.

С делами управились быстро, еще даже солнце как следует не взошло, лишь первые лучи его позолотили вершины деревьев. Сразу же защебетали птицы, откуда ни возьмись, появились разноцветные бабочки и синие стремительные стрекозы.

– Хорошо – дождя нет, – негромко вымолвил кто-то.

Клаус согласно кивнул:

– Хорошо.

Мокрые от росы, все с нетерпением ждали солнышка, когда оно, наконец, покажется в небе, одарив светом и теплом. Да уж, скорей бы…

– Чу! – один из кнехтов, тощий, с усыпанным веснушками лицом, вдруг насторожился и ткнул пальцем в лес, в ту сторону, куда ушли крестоносцы.

– Слышите?

Игорь прислушался… и почти сразу уловил доносившиеся из-за леса крики. Похоже, битва уже началась… вернее, не битва, а избиение, жемайты ведь никакого нападения не ждали. Впрочем, может быть, они всегда ждали нападения. В любой день и час, в любую секунду…

– Началось, – хмыкнув, Бухгольц строго взглянул на кнехтов. – Будьте готовы, парни.

Он как в воду глядел! Не прошло и пары минут, как из зарослей на тропу выскочило сразу шестеро! Трое дюжих парней и три девушки с распущенными по плечам волосами. Вернее, три женщины, не так-то они были и молоды – «Жером» разглядел это, как только беглецы оказались рядом.

Странная компашка! Из оружия только ножи, зато у всех шестерых, да у одного из парней – рогатина с длинным листовидным острием и толстым древком. Одеты в какие-то балахоны, на шеях – ожерелья из мелких птичьих или змеиных – черепов… Жрецы! Языческие жрецы… и жрицы. Криве и вайдилутес.

– Стоять! – поднимаясь, громко выкрикнул Бухгольц.

Выкрикнул… и тут же словил нож в горло! Его метнула одна из жриц, настоящая фурия с крючковатым носом и подведенными углем бровями. Метнула, не останавливаясь, и даже не оборачиваясь на бегу – просто на крик.

Славный швабский рыцарь схватился за горло и захрипел, оседая на землю. Кто-то из кнехтов подхватил его… нож полетел и в кнехта! Парень вовремя среагировал, подставив умирающего рыцаря, заслонился им, как щитом. Зато двое других – не успели…

– Арбалеты! – приказал «Жером». – Живо!

Всего два самострела и было. Две короткие стальные стрелы нашли свои жертвы – двух молодых криве – жрецов. Литовские весталки вайдилутес пронеслись мимо, к болоту…

– Догнать! – закричал Игорь и, выхватив меч, бросился на подскочившего к нему врага – здоровенного парнягу с рогатиной.

Наверное, спасло то, что Даумантас, похоже, не очень-то жаловал жрецов. Мало того что не жаловал, но и откровенно ненавидел.

Отбив первый удар клинком, князь резко уклонился от следующего. Рогатина против меча… бедный меч!

Жрец вновь совершил выпад, желая поразить противника в грудь. Наверное, бригантина бы выдержала… а может, и нет, кто ее знает? Довмонт не стал рисковать, подставляя под вражеское копье грудь. Отпрыгнул в сторону, спешно подобрав брошенный в траве щит. Ну вот! Так-то лучше будет.

От полученного могучего удара щит разлетелся на куски! Буквально вдребезги, Игорь даже не знал, что так бывает.

И снова – рогатина против меча. Озлобленный, похожий на быка, парняга – языческий жрец. Двое кнехтов по приказу «рыцаря» бросились в погоню за вайдилутес, две убито, еще двое оставались здесь… Впрочем, уже не оставались. Стонали, валяясь в кустах, – кто-то достал их стрелами. Весталка! Та самая жрица – старая крючконосая фурия – притаилась с луком за высокой сосной и ждала, ведьма поганая, выжидала!

Князь чуть отступил влево, потом закружил, стараясь все время держать жреца меж собою и фурией. Хотя пока в этом особой нужды не было, весталка вряд ли бы стала стрелять в сражающихся, рискуя поразить своего.

А вот нет! Все-таки послала стрелу… едва не зацепив здоровяка-жреца за щеку. В это момент князь и нанес удар… укол – длинным выпадом, упав на правое колено… Достал! Достал-таки… Поразил противника в живот.

Выронив копье, молодой криве схватился за рану руками, стараясь затолкнуть обратно выползающие кроваво-сизые кишки… И получил меж лопатками стрелу! От своей же.

Да, наверное, жрица была права, избавляя бедолагу от страшных мук. Как бы то ни было, а «Жером» поспешно укрылся за первой попавшейся елкой. Туда и угодила стрела, задрожала, злобно и даже с каким-то привкусом самого извращенного эротизма. Словно бы испытывала оргазм.

Далековато сосенка, не добежишь. Опушка леса, вполне открытое место.

Арбалет! Даже целых два. Где-то они здесь, в траве… должны бы валяться. Вжавшись в траву, князь пополз по-пластунски… уж как мог, в доспехах… Его маневр заметили. Стрела пропела над головой.

Быстрей! Быстрее. Вот где-то здесь были кнехты… вот они – мертвые тела. А вот и арбалет! И колчан… Подхватить все. Теперь – в заросли, лежа тетиву не натянешь.

Снова ползком, в доспехах, прижимаясь к матушке земле, пригибая голову… Черт! Надо было надеть топфхелм… ага, тогда бы вообще ничего не увидел!

Стрела вонзилась в землю прямо перед «рыцарем». Так… Пока эта дура натянет тетиву… Рывком! Бегом! Живо! Как можно быстрее… и еще быстрее.

Князь вскочил на ноги и понесся к лесу, петляя, словно заяц. Бригантина, кольчужные рукава и штаны движению мешали мало… зато арбалет и колчан со стальными стрелами-болтами – очень.

Одна стрела… другая… третья…

Две отскочили от доспехов, третья пролетела мимо. Вот и заросли! Наконец… Натянув зубчатой кремальерой тетиву, князь наложил стрелу и осторожно прицелился, дожидаясь, когда фурия высунется из-за сосны. Ага! Вот высунулась, поводила натянутым луком, поискала глазами цель…

Не торопясь, плавненько, Игорь потянул спусковой крючок… Хладнокровно, как в тире. Не так тут было и далеко.

Стрела не прошелестела в воздухе и не просвистела – вжикнула! Момент, полсекунды… и жрица повалилась в траву, выпустив из руки лук! Туда и дорога.

Подобравшись к сосне, князь осторожно выглянул… Не такая уж и старуха, лет тридцать пять. Впрочем, по здешним меркам, конечно же, старуха. Моложавое, вполне еще миловидное лицо несколько портил лишь крючковатый – как клюв у совы – нос да узкие глаза-щели. Странно, но в них не было ненависти, скорее – недоумение, удивление даже. Да, жрица еще была жива, хотя, судя по выступившей на тунике крови, стрела угодила ей прямо в сердце.

Увидев князя, весталка протянула к нему руку и что-то прошептала. Игорь наклонился, услышав странное:

– Ты не здесь… не здесь. Ты – чужой. Тебя здесь нет.

Сказала – и умерла, устремив застывшие глаза в небо.

Проверив валявшихся в траве кнехтов, из которых, увы, не выжил никто, «Жером» со всей поспешностью зашагал к трясине. Побежавшие в ту сторону кнехты, слава Господу, оказались живы и даже не ранены. Что же касается жриц, священных девственниц вайдилутес, то одна из них валялась прямо на гати, насквозь пронзенная сулицей, другая же…

Другую кнехты уже успели раздеть и, отпуская смачные шуточки, сноровисто привязывали к дереву, явно намереваясь предаться похоти. Жрица кричала и пыталась вырваться, пока один из кнехтов не смазал ей по зубам. Молодое белое тело девчонки дернулось, выгнулось… и осело, проехав спиной по сосне.

– Это что у вас тут такое? – пойдя ближе, язвительно осведомился «достойнеший рыцарь из Клапхерна».

– Это? Это мы привязали колдунью… Пытать!

– И что же вы хотите у нее узнать, интересно? Похоже, эта ведьма уже не сможет ничего рассказать.

– Разговорим, господин! – кнехт довольно усмехнулся и пригладил усы. – Не извольте даже и сомневаться. Мы, к чести сказать, большие мастера развязывать языки. Ничуть не хуже Хельмута. Сейчас сами увидите… Сейчас мы ее… Эй, Макс, что стоишь? Помогай.

Второй кнехт, худее и явно попроворнее первого, засуетился, подхватил упавшее тело под мышки, да не удержался, полапал молодую упругую грудь, усмехнулся:

– А она ничего! Смачная.

– Господин Жером, вы первый в своем праве! – обернувшись, галантно предложил второй. В предвкушении сладкого плода усы его шевелились, словно у таракана.

– Ага, сейчас. Только доспехи сниму.

Игорь не знал, что и делать. Отказаться – неправильно поймут, а насиловать эту грязную бесчувственную девку сейчас что-то не очень хотелось.

– Думаю, сначала мы соберем оружие, – нашел выход князь. – Подготовим погибших к погребению, а уж потом… А ну-ка, живо! Да освободите ей путы – не видите, задохнется сейчас!

Девчонка уселась под деревом, согнулась, поджав к подбородку расцарапанные колени, сверкнула глазищами и застыла, не двигаясь и ничего не говоря. Нагая, мокрая, с растекающимся по скуле синяком. Князь даже не спрашивал, кто она и откуда. И так было ясно.

Хотя, если она жрица…

– Ты знаешь, кто я? – «Жером» наклонился к пленнице и заглянул ей в глаза.

Девчонка не среагировала, так и сидела, словно нахохлившаяся сова. Ждала, когда убьют. Или сначала изнасилуют, а потом уж убьют, так оно вернее.

– Ты? – верно, юная жрица углядела в серых глазах князя что-то такое, что заставило ее подать голос. – Ты спрашиваешь – кто? Я отвечу. Никто. Ниоткуда.

– Откуда ты…

– Смотри! – сверкнув глазищами, неожиданно выкрикнула дева, указывая кивком куда-то на болото. Князь непроизвольно оглянулся…

В ту же секунду девчонка резко выпрямилась! Словно сжатая пружина, словно свернувшаяся в кольца змея! Прыгнула, сбив рыцаря с ног, и тут же выхватила у него из-за пояса кинжал… Который тут же и вонзила… себе же в живот, чуть пониже пупка!

– Аустра… Аустра, я иду к тебе… я…

Страшная боль отразилась в глазах девушки, отразилась и тут же исчезла, уступив место непоколебимому спокойствию смерти. Она так и рассталась с жизнью – достойно, с улыбкой на устах и именем богини в сердце. Ушла гордой и неопозоренной. Чистой. Как и должна была уйти жрица.

К месту самоубийства запоздало прибежали кнехты, а за ними Игорь увидел рыцарей, довольных и гордых.

– Мы пришли вас сменить, эй! Ого… да тут и у вас весело.

Князь покачал головой:

– Да уж не скучно.

* * *

Когда «достойнеший рыцарь Джером из Клапхерна» добрался до жмудской деревни, там уже все было кончено. Селение оказалось большим – с полтора десятка домов, наполовину вросших в землю. Кругом выгоны, плетни, а на холме, в центре – небольшая, окруженная частоколом крепость. Выстроенная, как видно, недавно, она никак не хотела гореть, хотя крестоносцы упорно поджигали ее сразу в нескольких местах, подкладывая и хворост, и сено. Пламя то занималось, то вдруг гасло, и кнехты, ругаясь, вновь чиркали кресалом по железной пластине огнива.

Повсюду валялись трупы убитых, даже тяжелораненых еще не успели убрать. Орденские братья с дубинками в руках внимательно осматривали всех. Своих оттаскивали в сторону, чужих – добивали дубинками прямо на месте. Ловко у них получалось: бум! – и только мозги по сторонам. Что и сказать – умельцы!

Раненные легко, те, кто мог идти сам, толпились у крайней избы, за плетнем – там было устроено что-то вроде полевого госпиталя-лазарета. Именно туда и направился «Жером», предварительно доложившись в «штабной избе» комтуру. Искал приятеля. Анри де Сен-Клера. Того что-то нигде видно не было, и князь уже начинал тревожиться… хотя, казалось, какое ему дело до ушлого нормандца? А вот, поди же ты, сдружились…

– Нормандца? Нормандца не видали? Нет…

Не было славного рыцаря Анри ни среди раненых, ни среди мертвых. Последнее как-то обнадеживало, хотя…

– Не видели Анри? Ну, темненький такой, молодой. Не, не кнехт. Рыцарь. Золотые львы на гербе.

– Золотые львы, говоришь? Слушай, случайно не этого парня я видел у озера? Тут озеро рядом, он там и сидел. Ну, точно – со львами. А вот лица я не видел. Он ко мне спиною сидел. Но точно – рыцарь. Правда, не орденский брат.

Озеро…

– А где, говоришь?

– Да вон, вдоль гумна по тропке.

Знать, местные выращивали пшеницу или рожь. Раз имелись у них и гумна, и овины, и риги. Места для обмолота, сараи для хранения снопов и зерна, срубы… Не совсем дикие. Даже очень… Тьфу!

Проходя мимо вкопанного на окраине деревни идола, Игорь наткнулся взглядом на три детские головы, аккуратно положенные рядом. Головы без тел, отрубленные или отрезанные. Жертвы! Собственных детишек не пожалели язычники. И, как оказалось, зря.

Анри де Сен-Клер и впрямь сидел на берегу дивной красоты озера, примостившись на плоском сером камне. Рыбу не ловил, не пускал по воде «блины»-камешки, просто так сидел – в задумчивости. Увидев князя, обрадовался, вскочил:

– Ах, Жером, как же я рад тебя видеть! Право слово, рад. Ну, рассказывай, как вы там, на болоте?

– Сначала ты расскажи. У вас-то тут, я смотрю, все куда веселее. Кстати, я тоже очень рад! – Игорь хлопнул приятеля по плечу, и тот, неожиданно побледнев, скривился от боли.

– Ты ранен? – хлопнул глазами князь.

Нормандец растянул тонкие губы в улыбке:

– Не сказать, чтоб ранен… Так, угостился по плечу дубиной. Просто соскользнула по шлему, и вот… Синячище – да-а, но, кажется, ничего не сломано.

– Кажется? Отведу-ка я тебя лучше в лазарет. Вот прямо сейчас. Пошли!

– Пошли… – рыцарь пожал плечами… вернее, только попытался пожать и вновь скривился. Видать, удар шевалье схлопотал изрядный!

– Ничего-ничего, – утешил «Жером». – Ты еще молодой, если и перелом – так срастется. Только потуже забинтовать надо, да.

– Знаешь, друг, – отойдя от озера, нормандец замедлил шаг. – Помнишь, я как-то рассказывал тебе о своем чудесном спасении. О рыжей девушке и моем слуге, которые…

– О девушке – помню, о слуге – нет, – быстро оглянувшись по сторонам, настороженно протянул «славный английский рыцарь».

– Слугу убили, я видел его труп, – Сен-Клер понизил голос и с сожалением покачал головой. – Жаль! Девушка же попала в плен. Та самая, медноволосая, со шрамом над левой бровью. Я ее как-то спас от плетей…

– Ты не рассказывал!

– Забыл. Да, было дело. А потом она меня спасла, помогла бежать… Знаешь, думаю, она очень скоро попадет в руки брата Хельмута. И будет умирать… жутко и долго.

– Понимаю, – сухо покивал князь. – Рыжая со шрамом, говоришь? Знаешь, похоже, и я ей обязан.

– И ты?!

– Да… Потом как-нибудь расскажу, сейчас же…

Приятели уже никуда не шли, остановились меж орешником и кленовой рощицей, там и вели беседу.

– Жаль будет, если она погибнет так страшно, – Игорь задумчиво покачал головой.

– Вот-вот! Жаль.

– С другой стороны – она языческая жрица, враг Господа нашего и наш враг.

– И это правда…

– Как добрые католики, мы не можем ее освободить…

Анри сверкнул глазами:

– Да, да! Конечно, не можем. В этом-то вся и штука.

– Не можем освободить… но можем убить! – жестко закончил князь.

– Убить?

– Да! Убить быстро, и тем избавить ее от невыносимых мук. Стрела, нож… об этом надо думать, и поскорей. Кстати, убивать буду я.

– Ты? – шевалье де Сен-Клер искренне удивился. – Но… но почему, друг? Ведь я же…

– Я обязан ей не менее, чем ты, славный Анри, – тихо промолвил Игорь, отламывая кленовую ветку – отгонять надоедливых комаров. – Тем более потом я сразу исчезну. Никто никогда меня не найдет.

– Исчезнешь? Как это?

– Уеду домой, в Англию. Давно уже собирался, да вот задержался чуток.

– Я бы тоже уехал, – Сен-Клер неожиданно улыбнулся и запрокинув голову, посмотрел в небо. – Только вот поднакоплю побольше деньжат. Меня ведь дома никто не ждет.

– А меня – ждут, – Игорь опустил глаза и махнул веткой. – Поэтому я – убью. И сразу уеду.

– Ты сильно рискуешь!

– Знаю. Но ты же поможешь мне, так?

– Помогу. Клянусь всеми святыми!

– Тогда слушай, что делать…

* * *

Славный комтур Штеллина, крестоносный брат Гуго фон Штауфен лично подсчитывал добычу, коей оказалось не так уж и мало. Кроме пленных – рабов, – еще и бочонки топленого сала, мед, воск, орехи, сушеные лесные фрукты и ягоды – и все это в изрядном количестве! Весьма неплохой прибыток к запасам замка. Вот только как это все вывезти? По болотной-то гати.

– Часть понесем сами, часть – пленные, – вслух рассуждал Штауфен. – Что не унесем, то сожжем, уничтожим.

– Господин комтур…

– В первую очередь – сало, орехи…

– Господин комтур!

– Чего тебе? – командир крестоносцев недовольно обернулся на зов. Сей достойнейший рыцарь очень не любил, когда его отвлекали. Тем более от такого важного дела!

– Я думаю, нам пригодится одежда этих язычников, святейший брат, – поклонился нормандский рыцарь Сен-Клер.

Фон Штауфен удивленно приподнял брови:

– Одежда? Зачем?

– Льняные женские рубахи можно разрезать на бинты и перевязывать раны. Брат Хельмут как-то говорил, что так можно. Правда, не все рубахи подходят. Кстати, неплохо бы его позвать…

– Ну… позови, ладно… И не отвлекай пока, ладно?

Штеллинский палач брат Хельмут приспособил под пыточную старую ригу на самой окраине деревни. Обычный, чуть покосившийся от времени сарай с круглой печью и высоким глинобитным полом предназначался для молотьбы и сушки снопов. Сейчас же, в июле, молотить и сушить пока было нечего, и ригу, судя по четырем скамейкам, использовала молодежь для своих посиделок. В хорошую погоду местные парни и девушки, верно, собирались у озера, а вот в дождь как раз здесь. Если слишком сыро, можно было и печку разжечь: в углу валялись растопка и хворост.

Все это сейчас сильно пригодилось палачу. И печь, и растопка, и хворост. Он даже послал кнехтов принести еще дров, имеющихся могло не хватить. В огне, а точнее сказать, на углях, брат Хельмут собирался раскалять пыточные инструменты, в первую очередь – длинные каленые иглы. Нужно было срочно проверить всех пленных девок – не ведьмы ли? Раздеть да поискать родинки, в родинку раскаленную иглу и воткнуть. Заорет ежели девка – знать, не худая, будет молча терпеть – ведьма. Таких срочно утопить в озере, дабы колдовством своим славному крестоносному воинству не навредили.

Кроме того, в плен к орденским братьям попали и настоящие, истинные ведьмы, не требующие особой проверки. Вина их был ясна и так – в мужской одежке сражались, многих кнехтов да рыцарей убили. Теперь нужно было лишь запытать этих мерзких тварей до смерти. Чтоб заклятые язычницы умирали в муках! Чтоб кричали. Чтоб отреклись, хотя бы под пыткою, от своих богомерзких идолищ!

Таких ведьм попалось три штуки. Все грязные, в мужских портках да рубахах – тьфу! Еще кольчуги на них были, да кольчугу кнехты стащили. Заодно хотели и остальную одежку стащить да потешиться, однако брат Хельмут все эти чаяния решительно пресек – некогда. Для потехи, чай, и другие девки есть, а эти – ведьмы! Их пытать надобно.

Все три сидели, связанные, в дальнем уголке за печкою – глазищами зыркали. Одна только привалилась спиной к стене, голову свесила. Осознала, верно, что ей грозит, испугалась. Оно и правильно, страх – он иногда великие дела делает.

Поглядел брат Хельмут на ведьм, ласково так поглядел, почти что любовно. Помощникам-кнехтам рукой махнул, давай, мол, тащи первую.

– Ну, хоть вон ту. Задумчивую.

Бросились кнехты… и тут же отпрянули.

– Брате святый! А она мертвая.

– И впрямь померла, что ли?

– Ну!

– Жаль. К диаволу душа ее нечистая угодила. Прямиком в лапы. Ладно, давай следующую.

Взяли девку. Притащили да, одежку сорвав, вздернули на дыбу – к самой крыше сарайчика загодя веревочные петли подвесили. Вот и ведьму на них подвесили, руки вывернули назад, потянули…

Выгнулась ведьмочка, округлив от боли глаза, закричала страшно – оно и правда, захрустели сутавчики-то, ага.

– Опустите пока… Ну, милая? Отрекаешься ли ты от божков своих нечистых?

– Перкунас вас всех убьет! – неожиданно заорала дева. – Всех! Всех! Всех! Покарай их, великий Диевас, затащи в свое царство, Пикуолис… Вей, ветер! Шумите, деревья!

– Упорная, – сложив руки на животе, спокойно резюмировал брат Хельмут. – А постегайте-ка ее, братья, кнутом.

Чуть вздернули дыбу. На цыпочках ведьмочка встала. И по белому телу – кнутом. Раз… Два… Четыре… Рубцы кровавые расползлись по спине, по бедрам и ягодицам, вспухли…

Пять… восемь…

Извивалась девчонка, слезами горючими исходила, кричала…

– Хватит пока… Ну, девица? Отрекаешься ли?

Ничего не сказала ведьма. Повесила голову, словно в мир иной отошла.

– На скамейку ее, – распорядился палач. – Да привяжите покрепче… Пила моя где?

Пила у святейшего братца была не простая – деревянная. Не деревья пилить – тела людские. Страшная, пыточная, пила!

Уселся Хельмут ведьмочке на ноги, провел рукой по животу – никаких чувств не испытывая. Ему больше мальчики юные нравились, но, надо отдать должное, с этим своим грехом брат Хельмут боролся – молитвы еженощно читал, постом частым себя умиротворяя. Или вот – пытал кого-нибудь. Помогало.

Встали два кнехта от лавки по обе стороны, за пилу ухватились:

– Начинать?

– Начинайте уже!

Рванула кожу пила! Яростно, словно акула – до крови!

Закричала дева жутко… и вторая, в углу, голос подала тоже:

– Отрекается она! Отрекается! И я с ней отрекаюсь.

Улыбнулся палач. Обернулся, погрозил пальцем:

– Ишь ты какая! Подожди, сейчас и твой черед придет.

– Отрекаемся мы!

– А поздно уже!

Повернулся брат Хельмут к помощникам, глянул строго.

– Ну? Чего ждете, лентяи?

Рвала пила кожу. Дробила кости. Хлынули из разорванного живота кишки, кровью запахло, дерьмом. Только не кричала уже дева, не дергалась. Умерла от боли. Бог прибрал. Или – боги.

– Преставилась ведьмушка. Аминь! Давайте другую.

Глава 6

Литва

Услыхав резко оборвавшийся крик, князь прибавил шагу. Неужели опоздал? Неужели все его хлопоты оказались напрасными, и Сауле уже ничем не помочь? Игорь-Довмонт оглянулся:

– Быстрей, Анри! Быстрей.

Приятели и так уже почти бежали, вот уже рядом совсем старая рига… и подозрительно-гнетущая тишина… и голоса. Глухие, недобрые… а вот – смех. Тоже какой-то злой, приглушенный.

Прячась за углом, кунигас хлопнул шевалье по плечу:

– Вон шанс – удачи!

Придав лицу выражение самой непреклонной важности, рыцарь де Сен-Клер распахнул дощатую дверь:

– Брат Хельмут? Наш славный комтур срочно требует вас к себе.

– Комтур? Меня? Да-да. Конечно… Эй, парни! Вытащите пока падаль да закопайте где-нибудь.

Следом за нормандцем в дверях показалась плотная фигура монаха в простой серой рясе, скромно подпоясанной обычной веревкой. Несколько одутловатое краснощекое лицо, нос картошкой – ничего демонического в облике штеллинского палача не было, разве что только голос, какой-то омерзительно тонковатый, почти как у скопца.

– Интересно, что нужно от меня славному брату Гуго?

– Хочет совета по поводу ведьм… или колдовства, – отмахнулся Сен-Клер. – Да он вам сам скажет.

Не успели монах с рыцарем свернуть за покосившуюся ограду, как из риги показались дюжие молодцы, тащившие окровавленный куль… вернее – завернутое в рогожку тело. Омерзительно пахнуло чем-то тухлым, кровь капала с рогожки наземь темно-красными крупными каплями. Мертвая белая рука – тоненькая, почти как куриная лапка – свесилась с рогожки, цепляясь за чертополох и колючие смородиновые кусты, усыпанные крупными, уже почти спелыми, ягодами.

– Тяжелая, змея! – едва не споткнувшись, сплюнул один из парней. – Не смотри, что худая. Хорошо Вайсу – сиди себе в риге, охраняй. А мы тут – эту… неужто закапывать будем?

– Ведьмы все тяжелые, – философски заметил его напарник. – А закапывать… Да ну ее к дьяволу! Отнесем к реке да бросим в воду… Ты половчей-то перехвати.

– Угу.

Прядь длинных грязных волос покойницы выпросталась наружу, цепляясь за кусты. Грязные, давно не мытые локоны… светло-русые, кажется… но точно не рыжие.

Значит, там, в пыточной, еще кто-то есть… И не забыть про охранника, Вайса.

Князь не успел снять доспехи. Кольчуга и бригантина из железных пластин, хотя и весили килограммов пятнадцать, однако движений почти не стесняли, правда, глухо позвякивали при каждом шаге.

Показавшееся из-за облаков солнце уже начинало всерьез припекать, и Довмонту, конечно же, хотелось сбросить доспехи… Однако не тот был нынче случай. Князь, наоборот, надел на правую руку кольчужную рукавицу (кожаные в Штеллине были в дефиците, а вот латные братья-рыцари не очень-то жаловали).

– Кто здесь? – услыхав шаги, из риги выглянул дюжий детина с плечами борца и угрюмым квадратным лицом.

– Вайс? – сжимая кулак, «Жером» приветственно улыбнулся.

– Вайс, да. А вы, осмелюсь спросить…

Короткий удар в подбородок. Закованной в латную рукавицу рукой. Быстро и действенно, ничуть не хуже кастета.

Отпихнув безвольное тело в кусты, Игорь поспешно вошел в ригу и, не дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, выкрикнул по-литовски:

– Есть здесь кто? Эй, Солнышко!

– Ты… Ты литвин? – негромко спросили из-за печки.

– Уходим! – быстро промолвил князь. – Живо.

– Но… у меня связаны руки…

Довмонт улыбнулся:

– Хорошо, что не ноги. Ступай вперед, будто пленница… Да! Тут еще кто есть?

– Я одна… И я узнала тебя, кунигас! Даумантас…

Слава богам, это и в самом деле была Сауле, милое медноволосое Солнышко, дочь великих жрецов куршей, посвятившая всю свою жизнь борьбе за свободу. Сквозь разорванное платье проглядывало худое и грязное тело, покрытое ссадинами и синяками. Лицо тоже было грязным, как и волосы, и даже старый шрам над левой бровью. А вот глаза – густо-серые, цвета пасмурного осеннего неба, очи – сияли уверенностью и силой.

– Ты знаешь здешние места? – на ходу спросил князь.

– Конечно! – девчонка повела плечом, обернулась, окинув кунигаса лукавым взглядом…

– Нас будут искать уже очень скоро, – бросая по сторонам быстрые настороженные взгляды, строго предупредил Даумантас. – Как только вернутся кнехты. Далеко здесь река?

– Да не очень.

– Вот и времени у нас столько же. Как отсюда выбраться? Только по гати? Так же, как пришли рыцари?

– Есть еще одна, – Сауле, подумав, кивнула. – Старая. Правда, я ее не очень знаю.

– Придется рискнуть.

Прошло меньше минуты с тех пор, как Игорь-Довмонт своим добрым ударом отправил в глубокий нокаут одного из помощников палача. Беглецы уже успели свернуть к лесу, а еще через пару минут уже продирались через густые заросли ивы, что росли вдоль реки.

Стягивающие руки Солнышка ременные путы князь ловко рассек ножом. Одним ударом, и даже не поранил кожу. Что и говорить – опыт.

– Я вижу, ты знаешь здесь все тропы, дева.

– Только те, что возле деревни. И гать, – девушка вдруг замедлила шаг и обернулась. – Послушай, князь, как ты…

– Потом расскажу, – натянуто улыбнулся Даумантас. – Немного потерпи, ладно?

Сауле ничего не ответила, просто повернулась и пошла себе дальше, ступая обутыми в плетенные из кожаных ремешков лапти ногами по едва заметной тропе. Вокруг уже корявился лес, обычная литовская чаща, с толстыми – в три обхвата – дубами, с тянущимися к небу липами, угрюмыми елями, соснами, с густыми зарослями орешника, можжевельника и осины.

– Хорошо, у них нет собак, – вслух промолвил Довмонт, отводя руками колючие ветви малинника с завязями и еще зелеными ягодами.

Солнышко обернулась:

– Нет. И эту тропу крестоносцы не знают.

– Но ведь про гать-то узнали, – резонно заметил князь.

– Там предатель провел. Не из этой деревни. Про вторую гать он не знал. И про тропу эту – не знает.

– Раз не знал… что же вы все не ушли, не скрылись?

– Внезапно всё. Слишком. Никто не знал, не верил. И дозорный у гати не предупредил. Псы, правда, залаяли – но поздно. Ах, кунигас! Видно, боги совсем отвернулись от нас. Наши добрые старые боги.

– Боги… – не выдержав, Игорь-Довмонт хмыкнул. – Просто дозорных надо выставлять настоящих… а не какого-то там пастушка.

Девчонка вздохнула:

– Что уж теперь… Ничего, скоро боги будут довольны! Уже очень скоро, да.

Странная улыбка скользнула на губах девушки. Мечтательная и вместе с тем жесткая и зловещая.

Они продирались сквозь заросли часа три, а то и больше, и лишь ближе к вечеру выбрались на более-менее заметную тропу, довольно широкую и твердую. Правда, частенько приходилось пробираться через студеные ручьи. Где-то – прыжком, а где-то и вброд или по скользким серым камням, покрытым зеленовато-голубым мхом и водорослями. Там же, у одного из таких ручейков, устроили короткий привал, перевели дух да напились чистой прохладной водицы.

От кольчужных штанов и бригантины Довмонт избавился еще в лагере, кольчугу же сбросил у первого или второго ручья – как ни было жалко. Впрочем, верные боевые друзья – добрый рыцарский меч и кинжал в кожаных ножнах по-прежнему оставались с князем.

Вокруг, в кустах и на деревьях, заливисто перекрикивались птицы. Неутомимыми барабанщиками долбили древесные стволы дятлы, а где-то в отдалении гулко куковала кукушка. Яркие солнечные лучи, преломляясь в ручье, окрашивали воду сверкающими брильянтами. Прямо у берега, меж камней, шныряла серебристая форелька.

Князь вдруг почувствовал приступ голода.

– Может, поохотимся? Или половим рыбы? Жаль, огниво и соль я оставил в переметной суме… Не подумал, да. А до коня-то теперь не добраться.

– Мы поедим, но не здесь, – поднимаясь, успокоила Солнышко. – Идем, нам следует поторопиться. До наступления темноты мы должны миновать гать.

Князь развел руками:

– Как скажешь. Веди, милая Сауле.

Несомненно, Игорь чувствовал какое-то влечение к этой красивой и загадочной девушке с длинными медно-рыжими волосами. Даже сейчас – грязная, избитая, в рубище – она казалась богиней, древней богиней непроходимых жмудских пущ, какой-нибудь Земиной или Мильдой.

При всем при этом молодой человек по-прежнему любил Ольгу… мертвую Ольгу… или, может, все же – живую? Нынче же здесь олицетворением Оленьки была в его жизни Бируте, славная юная супруга, княгинюшка, по которой кунигас, честно сказать, очень сильно скучал.

Деревья расступились неожиданно. Вот только что вставала перед глазами казавшаяся непроходимой чаща, и вдруг, как-то резко – все сменилось чахлой болотной ширью с далеким, видневшимся в голубоватой дымке лесом. Честно говоря, ничего похожего на гать Довмонт не заметил, однако Сауле держалась весьма уверенно и спокойно. Правда, предупредила:

– Надо вырубить слеги.

Ага… значит, все-таки – сомневалась.

Как бы то ни было, а Солнышко вошла в трясину первой. Гать – чахлые, полусгнившие от времени жерди – колыхалась где-то под ряской. Ступив на нее, князь едва не упал, успев опереться на слегу.

– Ступай след в след, кунигас, – обернулась дева. – Но и слегой тоже пробуй. Сам видишь – тут зыбко всё.

Да уж, зыбко – и это еще мягко сказано. Чавкающая под ногами жижа не вселяла абсолютно никакой уверенности, под ногами все плыло и шаталось, и Довмонт даже не был уверен – в случае чего, сможет ли юная и самоуверенная проводница вывести их обоих обратно? Сам-то он уж точно один не дошел бы. Шагу бы не сделал ни взад ни вперед, пропал бы, сгинул, провалился в трясину.

Почти так и вышло! Колыхнулась под ногами гать, пропала… треснула, уткнувшись в кочку, слега. Потеряв опору, молодой человек нелепо взмахнул руками и со всей дури ухнул в болотную грязь! Словно живое существо, трясина злорадно забулькала, заурчала, чьи-то невидимые руки схватили князя за одежду, за руки, за ноги, за волосы, и, жадно чавкая, потащили на дно.

Упав на спину, Игорь быстро перевернулся, стараясь расставить пошире руки ноги, подгребал под себя ряску, но…

– Держи!

Сауле плюхнулась рядом, протянула слегу:

– Хватайся, кунигас. Я потащу!

С изумительной ловкостью девчонка развернулась в трясине, выбираясь обратно на гать. Выбралась, потащила слегу с неожиданной силой… Князь тоже старался, как мог, работал ногами, руками, единственное, что его сейчас тревожило – это как бы не утащить за собой свою медноволосую спасительницу жрицу.

– Тихо, тихо, не надо так бурно, – спокойно советовала Солнышко. – Аушрине, помоги нам. И вы, духи болот, не мешайте. Мы же не немцы, нет. Мы – свои. Мы отблагодарим вас, правда-правда.

То ли духи услышали, то ли князь и девчонка оказались удачливыми и проворными, однако трясина постепенно поддавалась, понемногу отпуская ноги Довмонта, так, что вскоре осталось лишь сделать рывок и…

Оп-па!

Вот и гать, закачалась под ногами. Зыбка, но все же опора. О, великие боги, неужели выбрался?

– Богов будем благодарить потом, кунигас, – жрица опасливо кивнула на небо. – Скоро стемнеет. Мы должны идти. Как можно быстрее, иначе…

Иначе – ясное было, что. Утонули бы в болотине, сгинули. Могла бы и не предупреждать.

Игорь неожиданно усмехнулся – больно уж странную парочку представляли собой беглецы, если взглянуть со стороны, отстраненно. Оба грязные, мокрые, в волосах – болотная тина и ряска. Только что пиявок нет да лягушек.

Путники торопились, шли напористо, быстро. Да, правду сказать, и полегче стало идти, посуше как-то. Старая гать приподнялась, показалась… Князь непроизвольно вздрогнул – прямо под его ногами белели человеческие кости! Так и есть, настил-то оказался сложенным вовсе не из жердей, а из косточек! Вот – бедренные кости, вот – таз, а вот – раздавленная грудная клетка. Это же сколько людишек здесь уложили?

– Давно, лет двести назад, здесь было большое и почитаемое святилище – алкас, – оглядываясь, пояснила Солнышко. – Тогда и выстроили гать. А прямо посередине болота насыпали холм – пильнякальнис. Вон!

Девушка показала рукой, и, действительно, впереди, за чахлыми болотными кустиками, Игорь увидел какое-то возвышение, пологий холм, густо поросший березняком и рябиной. Пильнякальнисы… Так называли в Литве тайные крепости, где, в случае опасности, спасались и сами воины, и их семьи. Нынче вот, правда, не сумели спастись, просто-напросто не успели. Игорь, кстати, давно заметил, что все язычники куда больше надеялись на авось (на милость богов!), нежели, скажем, христиане и даже вполне себе светские русские люди. Раз жители деревни регулярно приносили богам богатые жертвы, то зачем вообще дозоры? Если что, боги ведь предупредят, обязательно! Ну, разве что так, чуть-чуть о себе побеспокоиться…

С этой мыслью неожиданно согласилась и Сауле:

– Да, так. Но боги не всегда помогают. То есть мы не всегда можем их понять. Вот как на том болоте. Вроде болотных духов умилостивили, а рыцари все же прошли. Я так думаю, это потому, что предатель – ну, тот, кто их вел – ранее был криве. Такое ведь тоже бывает, когда даже жрецы отрекаются от старых богов, наплевав на всю свою дальнейшую жизнь. Наши грозные божества мстят! И мстят страшно. Впрочем, кунигас, ты это не хуже меня знаешь.

Пильнякальнис выглядел довольно заброшенным местом. Как-то не очень похоже было, чтоб им часто пользовались, что и понятно – селение-то и само по себе располагалось в достаточно глухом и малодоступном медвежьем углу. Кругом леса да болота – чего еще-то выдумывать? Жаль, тайну гати не сохранили, так что с того? Как говорится, и на старуху бывает проруха.

От самой трясины, от костяной гати, начиналась узенькая тропинка, уводящая меж рябиновых зарослей куда-то на вершину холма. Начало тропы помечалось двумя человеческими черепами – по обе ее стороны. Судя по размерам, черепа были детские.

– Ну вот. Теперь совсем немного осталось, – на осунувшемся от усталости девичьем личике вспыхнула счастливая улыбка. Появилась на миг и тут же пропала. Ясно же, что этот вот насыпанный в болоте холм – пильнякальнис – лишь временное убежище, и что надо будет идти дальше, вполне возможно, уже раздельно: князю – в Утену, а Сауле…

– Послушай-ка, Солнышко! А ты куда…

Идущая впереди девчонка неожиданно замерла, застыла! Спина ее напряженно вытянулась, руки согнулись в локтях, словно бы юная жрица собралась кого-то ударить… или от кого-то бежать.

Подскочив ближе, Довмонт заглянул Сауле через плечо и тут же вытащил меч. На краю тропинки, в кустах, лицом вниз лежало мертвое тело. Судя по одежде – женское. Головной убор слетел – или его сорвал убийца, – и седые космы убитой запутались в кустах, словно в частом гребне. На голове запеклась кровь – видно, женщину ударили дубиной.

Подозрительно оглянувшись вокруг, Солнышко склонилась над трупом. Дотронулась до головы убитой руками… повернула… Князь непроизвольно вздрогнул: покойницу вряд ли можно было назвать красавицей. На редкость неприятное темное морщинистое лицо, крючковатый нос, острый подбородок. Настоящая ведьма! И Сауле ее, похоже, узнала… встрепенулась, отпрянула!

– Кто это? – тихо спросил Довмонт. – Вижу, ты ее знала.

Девушка отрывисто кивнула:

– Да. Это старая Эгле, кормилица.

– Что за кормилица? Кого кормила?

– Сейчас не время вопросам, кунигас! Кто-то шел за ней. Кто-то убил. И, может быть, сейчас следит за нами и…

– Да… – переборов брезгливость, князь наклонился и протянул руку… – Труп-то еще теплый, ага.

– …и я даже догадываюсь, кто это!

Сауле едва закончила мысль, как вдруг из-за кустов, слева, вылетело что-то стремительное! Опытный воин, князь среагировал мгновенно – столкнул девчонку с тропы, к трясине, сам же присел, пропуская над головой увесистую рогатину… вслед за которой на тропку выскочил и тот, кто ее метнул. Здоровенный парняга с черной растрепанной бородой и кудрями был одет в одни лишь порты и рубаху из плохо выделанного льна – сермяги. На ногах – лапти, в руках – большой, на длинной рукояти, топор – секира. Светлые глаза сверкали яростью, уста изрыгали проклятья.

– Ага, явились, мерзкие твари! Тут вы и найдете свою смерть.

Закругленное лезвие секиры рассекло воздух прямо над правым ухом Довмонта. Не поразив цель с первого раза, парняга перехватил рукоять поудобнее и сразу же ударил еще, так, что едва не снес кунигасу добрую половину черепа.

Князь резко отпрыгнул в сторону и, в свою очередь, нанес быстрый удар… Враг тут же подставил под меч рукоятку, ничуть не сомневаясь, перерубит ли ее лезвие. Не перерубило. Однако оставило заметный рубец. Еще пара таких и…

Отскочив назад, детина с гнусным хохотом принялся крутить секиру над головой, выбирая момент для сокрушительного удара. Рукоять – древко – была, наверное, раза в два длиннее княжеского клинка, это давало напавшему немного шансов, кои он, без всякого сомнения, решил использовать.

Использовал бы… Кабы кунигас это ему позволил! Однако нет – Довмонт вовсе не собирался дожидаться удара. Это вот устрашающе-глуповатое вращение секирой ясно показывало, что парняга – вовсе никакой не дружинник, а простой ополченец, открывший врагу свою ничем не защищенную грудь. Только нужно было выманить его с верхнего склона, не стоять самому под горой, зайти сверху.

Для того чтобы сменить позицию, Довмонту понадобилось два обманных движения, три прыжка и пара секунд. И вот уже все, теперь он – сверху. Теперь…

Бросить тело вниз. Упасть на правое колено. Вытянуть руку… Меч – как продолжение руки… Укол в живот! Есть! Вот он… Резко пахнуло навозом. Из распоротой брюшины потекла кровь, полезли сизые осклизлые кишки. Парняга, однако же, не унимался! Кривясь от боли, он пыталсмя засунуть себе кишки обратно левой рукой, правой же нанес несколько ударов… пока секира не выпала… Пока сам парняга не упал на колени – и князь милосердно рассек ему шею. Чтоб не слишком уж долго мучился, да.

– Это Азуолас, деревенский дровосек, – возникнув за спиной кунигаса, тихо промолвила Сауле. – Отец…

Она вдруг замолкла, впрочем, князя мало сейчас интересовало, кто именно этот бородатый черт. У него вполне могли остаться сообщники.

– Быстро в кусты, Солнышко. Осмотримся, здесь могут быть враги…

– Никаких врагов здесь нет, кунигас! – неожиданно рассмеялась девушка. – Один был враг – его ты только что убил. Только Азуолас настолько безголовый и бешеный, что ничуть не боится обидеть богов. Только он один. Других таких дураков нет.

Наверное, девчонка знала, что говорила, но все же князь оставался настороже, обращая внимание на любой подозрительный шум, любое шевеление. Как бы то ни было, а никто больше не нападал… правда, неведомые враги могли и затаиться до поры до времени.

Больше не реагируя на трупы, Солнышко снова зашагала вперед, поднимаясь по тропинке все выше и выше. Слева и справа громоздились какие-то деревянные строения, обнесенные покосившимся от времени частоколом. Как видно, это и была древняя языческая крепость. Многие постройки ныне обрушились, некоторые вросли в землю так, что с первого взгляда невозможно было определить, что же там все-таки находилось. Наверное, какие-нибудь склады или жилые помещения.

– Подожди меня здесь, кунигас, – резко свернув к давно упавшим воротам, попросила Сауле. – Можешь осмотреть все, если тебе интересно. Только жди.

Смелая девчонка! То есть, скорее – дурная. Вела себя так, будто и впрямь все возможные опасности взяли вдруг да исчезли. Пройдя мимо упавшей башни, Солнышко свернула к небольшому сараю, выглядевшему поновее других. Судя по всему, его выстроили не так уж и давно для каких-то неведомых надобностей. Может быть, там даже держали особо важных пленников. Ну да!

Обернувшись, девушка помахала князю рукой, после чего отодвинула засов и, распахнув дверь, вошла… Довмонт резко насторожился, в любую секунду готовый к нападению и заранее просчитывая возможные варианты отхода. Таких пока выходило два. Бежать вниз по тропе к гати или спрятаться в зарослях пильнякальниса. Именно в зарослях, а не в заброшенной крепости, не так-то и много в ней было по-настоящему укромных мест.

Чу! Из сарая вдруг донеслись приглушенные голоса и… смех! Да-да – самый настоящий хохот, девичий, тоненький… Интере-есно, что это за пленница такая смешливая? Или…

Это оказался пленник! Темноволосый и светлоглазый мальчик лет семи в длинной белой рубашонке, босой. Он вышел первым и, заметив князя, учтиво поклонился. Игорь-Довмонт хмыкнул: ишь ты, вежливый какой! Опять же, интересно, за что тебя сюда засунули?

Следом за пареньком появилась и Сауле – вся в белом! Действительно – белое длинное платье, подпоясанное широким белым поясом, плащ из выбеленного льна. Отливающие медью волосы были тщательно расчесаны и перевязаны белой ленточкой, расшитой затейливыми узорами.

– Это – Мажюлис, – показав на мальчика, серьезно промолвила девушка. – Подарок богам.

Князь вскинул брови:

– Подарок?

– Ну да. Он сам знает об этом, – Сауле погладила ребенка по голове и негромко спросила: – Ты же хочешь в гости к богам, Мажюлис? Увидеть свою матушку, братьев и сестер.

– Конечно, хочу, вайдилутес! – искренне улыбнулся мальчишка.

– Я не вайдилутес, – все так же серьезно ответила Солнышко. – Просто жрица. Я все исполню. Идем, малыш. Боги ждут нас.

Взяв мальчика за руку, Сауле повела его вверх по тропе к росшему на вершине пильнякальниса дубу. Осанистый, но еще не слишком древний, он терялся среди других деревьев – сосен, грабов, лип. По-видимому, дуб этот когда-то посадили специально. Дуб… любимое дерево богов. А Сауле – жрица. Этот же мальчик…

– Останься здесь, кунигас, – проходя мимо, холодно приказала Солнышко. На этот раз именно приказала, а не попросила, хоть Довмонт был князь, а она… А она – жрица! Готовящаяся исполнять свой долг!

Первобытно-темная языческая душа кунигаса подчинилась приказу жрицы безоговорочно. Все так же холодно кивнув, Сауле пропустила ребенка вперед и, чуть задержавшись, протянула руку:

– Дай твой кинжал.

Все так же покорно кунигас отстегнул от пояса ножны…

Солнце уже давно скрылось за деревьями, оранжево-золотистым закатом растекаясь по дальнему краю неба. Стояла звенящая тишина, даже птицы не пели, лишь где-то далеко, на болоте, пару раз вскрикнула выпь.

Взявшись за руки, Солнышко и мальчик поднимались к старому дубу. Юная жрица и юная жертва – подарок богам. Вот оба исчезли за деревьями… Немного погодя послышался смех… какая-то песня… и крик! Резкий, тут же и оборвавшийся.

Игоря всего передернуло – ну как же так? Вы люди или… Однако же языческая душа Даумантаса была вполне довольна и полна гордости. В том числе и за мальчика, жертву. Быть подарком богам – это же такая честь!

Когда Сауле спустилась к частоколу, уже начинало темнеть. Сбросив окровавленный плащ, жрица вытерла кинжал о подол платья и неожиданно улыбнулась:

– Жреческую одежду придется оставить здесь. Тут нынче и заночуем. Жаль, нельзя жечь костер – могут заметить.

– Так ведь не холодно… А кинжал, пожалуйста, пусть у тебя будет! – поспешно добавил Игорь. – Подарочек… от меня. Не все ведь богам.

– Не все, – Солнышко покусала губу. – Знаешь, этот Мажюлис… Как он радовался! Даже попросил не завязывать ему глаза… и лишь нечаянно вскрикнул.

– Надеюсь, он не мучился, – передернул плечами князь.

Девушка отмахнулась от комаров только что сорванной веткой:

– Конечно, не мучился. Я же жрица. Знаю, как… и умею.

– Не сомневаюсь. Ну, что, пойдем спать?

– Сначала поедим. В сарае осталось немного молока и сыра. И еще – вяленый окорок. Правда, совсем чуть-чуть.

– Ты ешь.

Игорь-Довмонт так и не смог заставить себя проглотить хоть кусочек. Молоко, правда, выпил – что-то пересохло в горле.

– Сейчас давай спать, кунигас, – Сауле указал на брошенную в углу солому. – Утром же надо будет избавиться от убитых.

– Похоронить?

– Похороним лишь подарок богам, – тихо пояснила дева. – Остальных просто сбросим в трясину.

Князь вдруг улыбнулся и тряхнул головой:

– Все в концы – в воду, ага! Точнее говоря – в болото.

Они уснули вместе, в одном углу. Сразу же, как только легли, так и провалились в темную, без всяких сновидений, яму тяжелого сна. Так чаще всего и бывает либо с большой усталости, либо от нервных потрясений, либо от того и другого вместе. Спали, дрыхнули без задних ног, а наутро обоих ждал прекрасный денек, брильянтовые капли росы и чистое, умытое внезапным ночным дождем солнышко.

Первым делом сбросили в болото трупы. Старуху и чернобородого парня, Азуоласа. Деревенского дровосека… и дурачка – по словам Солнышка.

– Интересно, почему он на нас напал? – вытерев руки травою, Игорь-Довмонт задумчиво смотрел, как смыкается над мертвыми телами зеленая болотная ряска.

– Ты еще не понял? – насмешливо обернулась жрица. – Мажюлис, подарок богам – это его сын.

– Сын? Вот как… Теперь понятно.

Вообще-то, язычники не должны были бы протестовать, когда их детей приносят в жертву. Наоборот, радоваться должны бы! А этот вот сельский дровосек почему-то не радовался. И впрямь дурачок, права Сауле.

Так считал Даумантас, дикий литовский кунигас, язычник… Но Игорь думал иначе. Он даже зауважал этого Азуоласа, пожалел даже. Что же касается Сауле – на ее руках была кровь невинного ребенка, быть может, даже не одного… ну да – она же жрица! Язычница, служительница жуткого культа. Вместе с тем эта девушка искренне боролась за свободу своего народа и не жалела ради этого даже собственной жизни, в любой момент готовая умереть самой лютой смертью под пытками орденских палачей. Впрочем, что для язычника жизнь или пытки? Так, пыль. Благоволение богов куда как важнее.

Покончив с трупами, беглецы поднялись к дубу. Мертвый мальчик лежал на плоском сером камне – жертвеннике. Светлые, широко распахнутые глаза его были устремлены в небо, на губах застыла улыбка. Похоже, и впрямь он умер, не мучаясь. Юная жрица хорошо знала свое дело.

– Закопаем его здесь, под дубом, – погладив мертвеца по голове, попросила-приказала Сауле.

Князь хмыкнул:

– Закопать? Руками?

– Там, в кустах, есть лопаты. Специально для таких случаев.

Дело справили быстро. Выкопали неглубокую яму, забросали труп землею и дерном.

– Прощай, Мажюлис, – негромко молвила жрица. – Удачи тебе в мире богов. Не забывай нас. Помогай, если сможешь. И мы будем помнить тебя.

– Ты и в самом деле их помнишь? – Довмонт не удержался, спросил. – Всех, кого ты… всех своих жертв.

– Они не мои, – сверкнула глазами дева. – Они все – подарки богам. Это добрая и славная смерть, кунигас.

– Знаю.

Сауле неожиданно улыбнулась:

– Здесь есть одно местечко с чистой водою. Идем, я покажу.

В самом деле, смыть с себя грязь было бы сейчас очень даже неплохо, да и выстирать испачканную в болотной тине одежду тоже бы не мешало. Заодно – отвлечься от разных дум.

У дальнего подножия пильнякальниса оказалось нечто вроде большой лужи с чистой водою, этакий небольшой болотный заливчик с бьющим где-то на дне ключом. Подойдя ближе, Солнышко, ничуть не стесняясь, сбросила с себя одежду и, покусав губу, решительно ступила в воду… резко присела, выскочила, подняв тучу брызг и, обняв себе за плечи, лукаво взглянула на князя:

– Ну, что же ты, кунигас?

Довмонт тоже не стеснялся. Разделся, разбежался… У-у-у-ух! Ух, и студено же! Ух! Пару раз окунувшись, князь вроде бы как привык к холоду, но все равно больше пяти минут не выдержал, выскочил… Право слово, совсем другой человек! Отдохнувший, посвежевший, радостный… и без всяких там «кровавых мальчиков в глазах».

Сауле быстро постирала одежду, и свою, и княжескую, да принялась развешивать на ветвях росшей неподалеку корявой сосны – сушиться. Восхитительно красивая нагая лесная нимфа с медным водопадом волос и белою тонкою кожей!

Князь подошел сзади, обнял, погладил грудь. Девушка не сопротивлялась, наоборот, повернулась, накрыла губы князя своими пухлыми и теплыми губками. Поцелуй, терпкий и долгий, тут же вызвал желание, так что не надо было никаких предварительных ласк. Беглецы предались любви сразу же, здесь же – юная жрица лишь нагнулась, обхватив руками янтарно-смолистый ствол… выгнулась… застонала…

Потом они уселись в траву – обсыхать и греться на солнышке.

– Куда нам теперь? – обняв деву за талию, тихо спросил Довмонт.

– Мне – в орденские земли, тебе – домой, – Солнышко улыбнулась. – Ну, знаешь же.

– Знаю, – согласно кивнул князь. – И все же… ты могла бы пойти со мной.

Жрица дернулась:

– Нет! У меня своя дорога… и своя судьба.

– Откуда ты знаешь?

– Вижу… А ну-ка, посмотри мне в глаза!

Князь чуть повернулся, положив левую руку девчонке на талию, всмотрелся. Исхудавшее лицо его отразилось в больших жемчужно-серых глазах… и Сауле вдруг отпрянула!

– Ты не один, кунигас!

Довмонт резко обернулся…

– Нет, здесь никого нет. Кто-то есть в тебе… Кто – я не вижу, – дева прищурилась, будто бы желая разгадать тайну кунигаса до конца… и вдруг улыбнулась. – Он не враг тебе, нет. Скорей – друг. Но – чужой, чуждый… родившийся далеко отсюда.

– Да кто же он?

– Ты сам знаешь.

Да уж, юную жрицу нельзя было обмануть. И впрямь Игорь все прекрасно знал. Впрочем, нет, не все…

– А… этот чужой… он может вернуться обратно?

Сауле всмотрелась еще пристальнее, так, что взгляд ее, казалось, ввинчивался в мозг! На лбу девушки, прямо над шрамом, выступили крупные капли пота, слезы показались в уголках глаза… И вдруг взор жрицы погас!

– Не знаю… не вижу… – со вздохом призналась девушка. – Скажу больше – даже наши боги не в силах помочь. Можно и не просить – уж это я вижу.

– Жаль, – Игорь искренне огорчился и попытался встать… однако Сауле резко ухватила его за шею, с жаром припав губами к губам.

Князь медленно провел ладонью по спине девушки, чувствуя волнующую теплоту кожи, с нежностью ощупывая каждую косточку позвоночника, каждую ямочку… Рука его скользнула к пупку, затем – к лону, мягкому, шелковистому, пылающему пожаром! Оторвавшись от губ юной красавицы, молодой человек принялся покрывать поцелуями ее восхитительно упругую грудь, по очереди поласкал сосочки кончиком языка, накрыл поцелуями, не забывая о пышущем жаром лоне… Девушка откинула голову, застонала… Еще только миг – и оба тела слились в томлении плотской любви, вожделенно наслаждаясь друг другом, как рыбы наслаждаются чистой водою, а птицы – бескрайним летним небом.

Они простились на перекрестке лесных дорог. Остался позади пильнякальнис и болотная гать… и все, что там происходило.

– Прощай, кунигас, – улыбнулась Сауле. – Надеюсь, ты разберешься с собою.

Довмонт взял девушку за руку и поцеловал в губы:

– Прощай. И да хранят тебя боги.

– И тебя. Желаю тебе удачи, князь!

Помахав рукой, юная жрица зашагала на север, князь же, дождавшись, когда стройная фигурка девушки скроется за деревьями, повернул на юг. У него еще оставалось дюжина серебряных монет. Столько же он дал и Сауле, как дева ни протестовала. Поделил все накопления поровну.

Князь добирался домой больше недели. Заглядывал по пути в городки, ночевал на постоялых дворах, а потом прибился к полоцким купцам – с ними и добрался до Утены. Простился, расплатился за всё…

– Ты много даешь, путник! – возразил рыжебородый Игнатий, торговый гость. – Оставь себе хоть немного монет. Пригодятся!

Довмонт улыбнулся:

– Мне – нет. Я же здешний князь, забыли?

– Всё шутишь. Ну, ладно, удачи тебе.

– И вам удачи.

Был ярмарочный день. Не вызвав никаких подозрений, князь вошел в город вместе с празднично одетой толпой селян, жителей дальних хуторов и глухих лесных деревень. Ярмарка – это для них было нечто! Разговоров потом хватало как минимум лет на пять. На кунигаса селяне немножко дивились:

– У тебя меч, парень. Ты воин?

– Хочу наняться к местному князю.

– Хорошее дело, ага.

Ярмарка уже шумела, переливалась шелковыми тканями, сверкала драгоценной посудой, пахла медом и пряными травами. Меж торговыми рядами, в числе всех прочих, прохаживались люди из замка. Довмонт встал чуть в стороне, прислонился к забору. Нужно было выбрать тех, кому он мог бы доверять.

Вот! Вот двое воинов из стражи. Нет! Он их слишком мало знал. А вот кто-то из дружины… мелькнул и пропал… Жаль! Надо бы догнать, но… Ладно. Подождем дальше. Рано или поздно все равно кто-то появится, ярмарка же!

Обладавший острым умом Игоря князь вовсе не собирался явиться перед бесстыжие очи подлого узурпатора Наримонта и вызвать его на бой. Вернее, собирался, но не сейчас. Как-то не очень верилось в благородство язычника. Сначала нужно было все разузнать, прояснить ситуацию, а уже только потом – действовать. Пока же не торопиться. Дождаться верных людей. Хорошо бы – Любарта или Бутигейдиса, Альгирдаса… кого-нибудь… Опа!

Ну, наконец-то! Мелькнула среди покупателей знакомая рожица, не зря ждал. Худенькая фигурка, голубые глаза, русые волосы копной. Гинтарс! Верный боевой слуга.

Судя по одежке, правление нового князя не принесло парню удачи. Сбитая обувь, истрепанная рубаха, и в кошеле на поясе, похоже, не очень-то и звенит. Вон как к лепешкам приценивается. Самые дешевые берет.

Подойдя ближе, князь взял парнишку за локоть:

– Не покажешь, где тут вас постоялый двор?

– Ну… сейчас… Ой!

Юноша обернулся и ахнул. Глаза его округлились, брови взметнулись ко лбу.

– О, великие боги…

– Тихо! – Довмонт крепко сжал парню локоть. – Идем.

– Это… это ты, мой кунигас? – справившись с удивлением, на ходу спросил подросток.

– Я, Гинтарс, я. Ты где сейчас?

– У полоцких плотников. Прибился в артель. Хорошо еще – взяли.

– Та-ак… Ладно, идем-ка к реке.

Там и поговорили обо всем, никуда не спеша. Князь купил на ярмарке жареную рыбу и краюху ржаного хлеба, оба поели с жадностью, напились из реки, ну, а потом уж и пошла беседа. Вернее, говорил Гинтарс, Игорь-Довмонт же лишь задавал вопросы и внимательно слушал, задумчиво кивая головой.

Невеселая вышла история. Как поведал слуга, воевода Сирвид, вернувшись домой с остатками войска, привез грустную весть о гибели князя. Хотя никто и не видел мертвого тела, однако стали считать, что Даумантас все же погиб, а не угодил в плен, ибо в таком случае рыцари давно бы уже раструбили об этом на всех углах.

– Что ж, логично, – согласился князь. – Что еще плохого?

– Да ничего особенно хорошего, мой кунигас, – мальчишка вздохнул и разлохматил руками свою и без того лохматую шевелюру.

– Ладно, разберемся, – успокоил князь. – Говори далее. Что с моей дружиной? В княжестве как?

Часть дружины Довмонта во главе с воеводой Сирвидом осталась служить новому князю, однако многие предпочли уехать в Нальшаны, в том числе Бутигейдис и Любарт.

– А как же Альгирдас? – не поверил кунигас. – Он что, остался?

– Славный Альгирдас погиб. В той же битве, что и ты… ой!

– Погиб… Жаль! Ах, как же жалко. Говори про княжество!

В княжестве тоже все стало нехорошо. Те, кто впрямую поддержал нового князя, благоденствовали, все же остальные, мягко говоря, чувствовали себя как-то не очень. Жадный Наримонт резко поднял размеры налогов и дани, увеличил и пошлины с купцов. Многие торговцы и ремесленники разорились, некоторые – бежали в Полоцк, Новогрудок и Менск.

– Надеюсь, не все еще убежали, – недобро прищурился князь. – Вот что… У тебя знакомцы в Утене есть? Ну, такие же, как ты, ребята.

– Ну, есть.

– Пробегись с ними по ярмарке. К жертвенникам вместе со всеми сходите. И ты, и они – говорите, мол, князь истинный жив и скоро вернется. Отменит все неправедные подати, пошлины снизит с купцов. Потом в Нальшаны отправишься, сыщешь там Любарта…

* * *

Князь Наримонт – надменный, с непреклонно важным лицом и совсем несолидной реденькой бородой – не ел, а вкушал пищу, тщательно пережевывая каждый кусочек. В круг ближайших соратников кунигаса нынче был включен и старый воевода Сирвид, без помощи которого новый князь вряд ли бы вновь утвердился в Утене и Нальшанах. Пришлось заплатить, и щедро, а вот теперь настала пора воеводе отрабатывать плату. Еще третьего дня прислал гонца славный Тройнат-князь, сюзерен Наримонта. Не попросил, а скорее потребовал воинов, намереваясь отправить их к морю, в земли восставших куршей. Чтоб помогали, чтоб тревожили рыцарей. Вот как раз Сирвид и пригодится, вместе с прежней дружиной неудачника Даумантаса, вернее, с тем, что от нее осталось.

Кроме верных слуг и воинов, нынче никто не скрашивал обед, даже собственная супруга Наримонта что-то приболела. Князь сидел смурной – ждал посланцев Миндовга. Какую весть они принесут? Именно от Миндовга зависело, сохранит ли Наримонт владения в Утене и Нальшанах. Ему ведь даны была земли в Жемайтии, зачем еще Утена? Не слишком ли станет силен Наримонт? Да и так ли уж он верен?

Махнув рукой слуге, князь потянулся к серебряной чаше… и тут вдруг у ворот замка громко затрубил рог! Все встрепенулись, навострили уши. За неплотно прикрытой дверью трапезной послышались чьи-то торопливые шаги. Скрипнула дверь.

– Разреши доложить, княже!

Дюжий десятник в короткой русской кольчуге поклонился князю едва ли не в пояс.

Наримонт милостиво кивнул:

– Докладывай. Что там такое?

– Явился человек, называющий себя Даумантасом, кунигасом Нальшан… и Утены! – выдохнул воин.

Князь уронил чашу на стол:

– Что-о? Кем, кем он себя именует?

– Даумантасом, кунигасом…

– Но Даумантас погиб! Это все знают.

При этих словах Наримонт недобро покосился на старого воеводу, и тот заерзал – дело как-то складывалось нехорошо.

– Вне всяких сомнений, это наглый самозванец, мой князь! – встав с лавки, Сирвид пригладил усы.

– Ой ли? – кто-то из княжеской свиты не преминул побольней «укусить» бывшего врага. – Ты, уважаемый Сирвидас, своими глазами видел труп бывшего князя?

– Нет, но…

– Вот видишь! Нет.

– Хватит спорить! – Наримонт нервно хватил кулаком по столу. – Сейчас спустимся и увидим сами. Воины пусть будут готовыми схватить наглеца. Схватить и повесить на воротной башне! Хотя нет. Лучше посадить на кол, дольше будет умирать.

– Славно придумал, княже! А-то повадятся тут…

Схватить нахала сразу же не удалось. Он ведь явился не один, а, оказывается, с воинами. Пусть немного, но все-таки. В длинных кольчугах, в глухих немецких шлемах и темных плащах, воины смотрелись весьма зловеще. У каждого было копье, был меч, была палица и секира!

Позади воинов во множестве стояли простолюдины. Местные. Из тех, кого Наримонт всегда презирал. Тоже, между прочим, не с пустыми руками явились – с рогатинами, с дубинками, а кто и лук да стрелы принес.

Впереди всех, у самых ворот, верхом на белом коне сидел видный молодой мужчина с непокрытой головою, одетый в короткую рыцарскую куртку-котту и зеленый нальшанский плащ. Светлые локоны, небольшие усы, бородка… Наримонт признал сразу – он! Это и впрямь оказался Даумантас… каким-то образом не погиб, чтоб его… Впрочем, мало ли похожих людей?

– Кто ты такой и что тебе надобно? – выехав на подъемный мостик, узурпатор придержал коня.

– Ты что же, не узнал меня? – наглец хмыкнул и повысил голос: – Я – Довмонт, князь и властелин Нальшаная и Утены!

– Кунигас Даумантас погиб от рыцарских мечей, – холодно возразил Наримонт. – Это все знают и многие видели. Ведь так?

Князь обернулся к свите.

– Так! Так! – немедленно поддержали воины. – В клетку наглеца! В темницу его.

– Схватить самозванца! – махнув рукой, вальяжно приказал Наримонт.

Его воины поспешно бросились исполнять указанное… Однако не тут-то было! Не только явившиеся с самозванцем воины, но и простолюдины вступились тотчас же, окружив наглеца плотным строем. Выставили вперед рогатины и копья – попробуй, возьми!

Мало того! Когда, почувствовав неладное, Наримонт поворотил коня, намереваясь укрыться в замке – ворота уже невозможно стало затворить! Простолюдины пробрались и сюда, взяв все под свой контроль. Мерзкие, гадкие простолюдины! Правильно их немцы называют – чернь.

Между тем тот, кто называл себя Даумантасом, повернул коня к толпе:

– Славные люди Утены! Я, ваш князь Довмонт, явился занять престол вновь. При этом торжественно подтверждаю все прежние, дарованные вам, вольности и обещаю даровать новые! Торговые пошлины будут снижены на треть. Налоги и дань с лесных хуторов – в половину!

– Слава князю Довмонту! – громовым раскатом прокатилось в толпе. – Довмонту-князю слава!

– Брат мой Наримонт пока будет под домашним арестом, – чуть тише продолжал воскресший из мертвых князь. – До тех пор, пока нас не рассудят великие князья Тройнат и Миндовг.

Вот на это Наримонт согласился вполне. Да-да – пусть они рассудят!

– Надо бежать, княже, – между тем обернулся к нему верный слуга. – Повсюду предательство, заговор… мятеж!

– Я никуда не уйду! – узурпатор гордо вскинул голову. – Пусть будет так, как сказал мой брат Даумантас. Пусть нас рассудят.

Со всем возможным почетом нальшанские воины под командованием молодого боярина Любарта препроводили Наримонта в угловую башню, где и заперли в гостевых покоях. Впрочем, знатный узник мог и выходить, когда хотел – Довмонт велел не препятствовать.

Здесь все напоминало о погибшей супруге. Вот резная прялка – княгинюшка иногда пряла, вот пряслица с начатой вышивкой, а вот… Боги, боги, ну за что? За что же вы отняли любимую супругу? Бируте, Бируте… Ольга… Впрочем, Оленька не была супругой… но стала бы, обязательно стала бы!

Там, в рыцарском замке, Довмонт почти не вспоминал дорогую сердцу покойницу – некогда было, и не тем была забита голова. Потом побег, борьба за возвращение Утены, и вот только теперь, когда все более-менее успокоилось, на князя нахлынула самая жуткая тоска, какую еще называют смертной.

Честно сказать, Игорь и не думал, что так сильно привязался к Бируте, а вот поди же ты! И не только потому, что юная литовская княжна так сильно напоминала Оленьку. В Бируте и саму по себе просто нельзя было не влюбиться! Что и произошло с Даумантасом-Игорем. Увы, вновь обретенное счастье длилось недолго! Миндовг, проклятый Миндовг! Ничего, он еще заплатит за все, заплатит так, что мало не покажется никому. Надо же, прислал взамен убитой Бируте ту девочку, Рамуне. Издевался, видно… впрочем, среди язычников подобные замены практиковались, вполне.

Ах, Бируте… Сев на лавку, кунигас взял в руки прялку… и, скрипнув зубами, резко швырнул ее в угол!

– Пр-роклятый Миндовг!

– Князь! Друг мой Даумантас… – заглянувший в двери Любарт вошел без спроса и уселся на лавку. – Я знаю, тебе сейчас тяжело. Но… время лечит. Рано или поздно мы кого-то теряем. Отца с матерью, жену, детей… Так было, так есть. И так будет всегда, что бы мы ни делали. Боги сильнее нас! Даля, богиня судьбы, прядет свои нити так, как захочет, никого ни о чем не спрашивая. Я вот думаю… Ты счастливо ушел от крестоносцев, вернулся, чтобы править ради всех нас… Ведь так?

– Так, – согласно кивнул кунигас. – Ради вас, друзья мои, я и вернулся. Ради горожан, ради селян, ради всех людей… Я должен для них что-то сделать!

– Тогда делай! – тряхнув темной шевелюрой, Любарт хлопнул себя ладонями по коленкам. – Делай, и так, чтобы некогда было грустить! Чтоб не оставалось на это времени. Да, мне тоже безумно жаль Бируте, но… Но жизнь продолжается, князь! Надо жить, пока ради княжества и всех нас, а потом… Встретишь еще не одну красивую и добрую деву, жену. Она родит тебе здоровых и красивых детей…

– Бируте… – опустив голову, прошептал Довмонт. – Она бы тоже родила… если б успела.

– Так она понесла? – друг детства удивленно вскинул брови. – Не знал. Ты ведь так и не похвастался.

Кунигас отмахнулся:

– Что уж теперь об этом… пустое.

– Вот именно! О жизни надо думать, вождь. И – немного – о мести, – боярин поиграл желваками и недобро прищурился. – Если Миндовг виновен в смерти своей супруги… Ему не поздоровится, хоть он и великий князь!

– Вот уж поистине славные слова, друг мой! – Довмонт неожиданно рассмеялся и хлопнул приятеля по плечу. – Месть! Да, она будет… Хоть Бируте местью и не вернешь, но все же… ее душе, наверное, будет приятно.

– Думаю, в таком деле сами боги на твоей стороне, княже! – сверкнув глазами, подзадорил Любарт. – И я бы еще поискал предателей.

– Каких предателей?

– Сдается мне, наше поражение и твой плен – это не просто так.

Сказать по правде, Довмонт и сам думал так же, просто заниматься поисками пока не было ни времени, ни возможности. Теперь же – и то, и другое есть. Однако имеется и то, что нужно сделать в первую очередь – решить вопрос с Наримонтом. За него наверняка вступится Миндовг… проклятый убийца! Да и друг детства Тройнат не останется в стороне – это ведь он пожаловал Наримонту кусочек Жемайтии. Знатного пленника никак нельзя было убивать, да и вообще, следовало относиться к нему уважительно. Что ж, это можно. В конце концов, Наримонт же не убивал Бируте! Всего лишь отнял трон… Хотя теперь и оправдывался – мол, в отсутствие хозяина и все такое. Так ведь и верно – так оно все и вышло.

Что же касается той несчастливой битвы… Немцы оказались хитрее. А еще – удачливее: перехватили гонцов. Сирвид клялся, что не получал от князя никаких известий – и Довмонт не имел оснований ему не доверять.

– А не устроить ли нам пир по случаю моего возвращения? – искоса глянув на Любарта, усмехнулся князь. – Позовем бояр, всех наших…

– Славно! – боярин совсем по-детски хлопнул в ладоши. – Пир – это славно, мой вождь. Но сначала нужно поблагодарить богов за твое счастливое избавление… И напомнить им о княгине. Пусть там получше относятся к ней!

Так и сделали. Уже с утра Довмонт велел слугам готовиться к пиршеству. Сам же, в сопровождении Любарта, Гинтарса и верной дружины отправился в Нальшаны, нанести визит в священную рощу, умилостивить старых богов.

Доскакали быстро, да что тут было и ехать-то – рядом всё. Тем более и путь сухой, и солнышко светит – красота. По обеим сторонам дороги тянулись ухоженные поля, зеленые заливные луга с пасущимися коровами, рощицы. Сладко пахло клевером, и налетевший ветер принес приятную прохладу.

Уже совсем скоро показались за лесом деревянные башни Нальшанского замка, повеяло родиной. Кунигас, вспоминая, крутил головой. Вот здесь, на этой опушке они с приятелями в детстве играли в литовцев и рыцарей. Крестоносцами, естественно, никто не хотел быть, приходилось кидать жребий. Все без дураков, по-честному – иногда и сам юный кунигас играл роль магистра!

С легкой улыбкой на устах Довмонт придержал коня и обернулся к ехавшему чуть позади Любарту:

– Ты помнишь?

– Помню, князь! Как ты был магистром и свалился в яму!

– Не сам свалился, а ты же меня и толкнул!

– Не я – Альгирдас. И что же ему оставалось делать, ведь он же был литовцем, а ты – рыцарем.

– Добрые были времена!

– Да уж!

Князь не отправил вперед гонцов, явился внезапно, что вовсе не помешало местному нальшанскому воеводе вполне достойно встретить правителя. Доложили дозорные – понятно. Узнали кунигаса и дружину еще издалека.

Уже были настежь отворены ворота, уже ждали с непокрытыми головами и сам воевода, и воины, и простой, жадный до любопытства, люд. Даже старый интриган, жрец Будивид, не замедлил явиться! Стоял рядом с воеводой, поглаживая черную бородищу, в праздничной желтой тунике до самых пят. В правой руке – посох с навершием из черепа козла, на шее – ожерелье из мертвых птичьих голов. Все, как всегда, ничуть не изменился жрец за последнее время – все то же морщинистое лицо с горбатым, словно клюв хищной птицы, носом, все тот же хитрый, с недобрым прищуром, взгляд. Да и что такого могло сделаться с его лицом? Разве что кто-нибудь за что-нибудь по скуле бы съездил или своротил бы нос… Так нет же, не своротили, хоть, верно, и было за что: криве Будивид отличался скверным характером и патологической жадностью до женского пола, в том числе и до чужих жен.

– Слава князю! – завидев всадников, воевода помахал рукой.

– Слава князю! – в момент подхватили воины и простолюдины. – Слава!

Даже интриган жрец – и тот улыбнулся. Соскучился, что ли? Хм…

– Да пошлют вам боги удачу, – спешившись, князь обнялся с воеводой… и с криве.

Будивид, кстати, выглядел на редкость добронравным:

– Рад, рад, княже! Ты все же решился навестить нас. Навестить священную рощу… все деревья там помнят Бируте, да. Это ты славно решил.

Не тратя времени даром, высокие гости сразу направились к жертвеннику, в дубраву, на высокий холм. Княжьи слуги – отроки – везли с собой подношения богам: цветные шелковые ленточки, колокольчики, белых и черных петухов.

Петухов тут же и зарезали под старым дубом, привязали ленточки, повесили колокольчики на ветви росших рядом кустов.

– О Дьявас! Дьявас Праамжюс! Прими нашу жертву, великий повелитель мира и людских судеб!

Воткнув посох в землю, криве Будивид торжественно воздел руки к небу.

Сначала славили Дьяваса – отца всех богов, потом – его грозного сына Перкунаса, повелителя молний. Богинь – Аушру, Лайму, Габию…

Паре петухов Довмонт отрубил головы самолично, бросив к жертвеннику окровавленные, еще трепещущие тушки. Обезглавленные птицы еще какое-то время бегали, орошая траву красной жертвенной кровью.

Потом жрец отдал какое-то распоряжение своим помощникам, подошел к каждому боярину, шепнул что-то, кивая на князя. Все поняли. Разошлись, покинули рощу. Остались лишь Довмонт и жрец. Для главного дела.

– Идем, князь, – дождавшись, когда все ушли, позвал Будивид. Повернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал в дубовую рощу по узенькой, еле заметной тропе, терявшейся в густом и влажном подлеске. Здесь было довольно мрачно – темновато и сумрачно, так, что казалось, в дубраве и впрямь обитали боги. Могучие дубы ловили вершинами облака, под сенью деревьев росли кусты ракитника и дрока, стелилась по земле трава. Тут и там тропинку пересекали кабаньи следы, а совсем недалеко от ног князя, шипя, уползла куда-то под корни длинная толстая змея с блестящей черной кожей. А, может, то был священный уж – залтис.

– Сюда, – на развилке жрец обернулся, указывая дальнейший путь.

Минут через двадцать тропинка привела путников к огороженной невысоким частоколом хижине, наполовину вросшей в землю. Хижину окружал плетень, но ворота оказались распахнутыми настежь… впрочем, тут же появился плечистый длиннорукий парень с вытянутым землистым лицом – жрец или помощник жреца.

Рядом с хижиной располагался невысокий сарай, дверь которого оказалась запертой снаружи на засов. В сарай, однако же, не пошли, едва войдя во двор, Будивид обернулся:

– Обожди, князь. Покажу тебе кое-что…

Сказав так, жрец прислонил посох к плетню и исчез в хижине, по-хозяйски распахнув дверь. Отсутствовал он недолго – почти сразу же и вышел, держа в руках… большую тряпичную куклу с соломенными волосами!

– Вот, – на морщинистом лице криве вдруг заиграла улыбка, весьма странная улыбка, какая-то не совсем обычная для жреца, слишком уж мечтательная и добрая…

– Любимая игрушка Бируте. Да-да, в детстве она очень любила играть в роще… Ее родной дом не так далеко отсюда… да ты сам знаешь, князь.

– Бируте играла здесь? – Довмонт удивленно повел плечом. – Вот уж никогда б не подумал.

– Играла, играла, – подтвердил Будивид. – И кукла эта – ее. Вот что, князь… давай-ка мы вспомним Бируте… и выпьем за нее и за богов и богинь.

Жрец неожиданно щелкнул пальцами, подзывая слугу. На зов тотчас явился дюжий молодец с глиняной крынкой в руках. В крынке плескалась какая-то розоватая жидкость, похожая на ягодную бражку… по крайней мере, на цвет и на запах.

– Пей, князь!

Было не очень похоже на то, что Будивид вдруг собрался отравить своего правителя. Слишком уж много свидетелей… было. Не такой уж жрец и дурак, чтоб этого не понимать.

– Если хочешь, я выпью первым.

– Нет!

Довмонт сделал глоток…

Что ж… на вкус – тоже брага. Ягодная. И забористая – не отнять. Служка живенько принес деревянные кружки, и князь с криве уселись запросто прямо в траву, что росла у хижины. Уселись и снова выпили… Служка налил еще…

Князь неожиданно быстро захмелел, так, что весь мир, все вокруг вдруг показалось ему радостным и приятным. Сияющее в чистом светло-синем небе солнышко, зеленая травка, березки, дубки… А цветы? Сколько здесь цветов, как же Довмонт их раньше-то не видел, не замечал? Вот василек – лучистый и синий-синий… как очи у милой Бируте, ныне такой далекой, недостижимой. Вот ромашки – белые с желтым, вот лесная фиалка, вот иван-чай, а вот – клевер. Розовый, сладкий, такой, как поцелуи Бируте… Бируте…

Позади вдруг послышались чьи-то легкие шаги. Князь резко обернулся:

– Бируте!

Юная княгиня возвратилась, шла прямо к нему! Тонкая хрупкая фигурка в простом льняном платье. Милое, такое родное лицо, светло-русые локоны и синий-синий взор!

– Милая!

Кунигас бросился к супруге, восставшей из темных глубин небытия, хотел обнять… и вдруг замер. Это была вовсе не Бируте! Похожа – да, но лишь только похожа, не более. К тому же – заметно моложе, совсем еще девочка.

– Это небесная сестрица Бируте, – Будивид подошел, встал рядом и, вытянув рук, погладил девушку по волосам. – Она передаст куклу хозяйке… Ты передашь, милая? Готова ли?

– Готова, дядюшка Будивид. Я так долго ждала этого дня!

– Идем, дитя… – жрец оглянулся на князя. – Иди и ты, кунигас.

Втроем они пришли к жертвеннику – плоскому серому камню под сенью старого дуба. Помощники криве – молодые парни-жрецы – достали свирели и бубны, заиграли, запели. Полилась примитивная – в три ноты – мелодия, в коей главными были слова.

– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Прими нашу жертву, Дьявас, отец богов! И ты, Перкунас, прими! И ты, Аушра, дева утренней зари. И ты, Жемине – мать сыра земля!

Жрецы уже не пели – причитали, вздыхали, плакали, поминая при этом Бируте, называя ее «невестой велей».

– С нами нет невесты, с нами нет невесты, – нелепо пританцовывая, внес свое слово жрец Будивид. – С нами гостья, с нами гостья!

– Гостья велей, гостья велей! – подхватили молодые жрецы, запрыгали, забегали вокруг юной девы, замахали руками:

– Гостья! Гостья! Гостья!

– Не собрались мы ныне на могильном холме, – потрясая посохом и зловеще щурясь, продолжал причитать криве. – Не проводили Бируте… Другие проводили, честь по чести, как надо. У нас же к ней – гостья! Гостья велей!

– Гостья! Гостья велей! Гостья! – заорали парни.

Навязчивая мелодия то исчезала, то появлялась вновь, накладываясь на ускоряющийся ритм, отбиваемый ладонями и ударами бубнов. Солировал, как водится, главный жрец:

– Ее мы пошлем, ее мы пошлем! Посадят гостью на скамью велей!

– На скамью велей! На скамью велей!

– Посадят гостью на скамью!

– Гостью! Гостью!

Все быстрее кружились жрецы. Словно исполинские бабочки, порхали вокруг юной гостьи, невесты велей, синеглазой девчонки без имени. Впрочем, а зачем ей имя? Она и так – невеста. Все знали, что это значит. И жрецы, и сама гостья… и князь. Аспирант Игорь Ранчис почти полностью растворился в темной душе язычника-кунигаса, жителя девственных литовских пущ. Он мог только смотреть, наблюдать… и ничего не мог сделать. Может быть, так подействовал напиток, поднесенный коварным Будивидом, а, может – колдовство, магические заклинания, те, что орали сейчас жрецы. Как бы то ни было, а Игорь, к ужасу своему, понимал, что сейчас произойдет… и чувствовал, что молодой князь Даумантас никак не противится этому, наоборот – испытывает бурную радость!

– Гостья велей! Гостья велей! Приветствуй богов!

Подняв руки над головой, девушка посмотрела в небо. Улыбнулась, словно бы увидела так кого-то, кто манил ее, ждал.

Под звон бубнов и протяжные крики один из молодых жрецов ловко стащил с гостьи платье. Другой жрец поспешно надел ей на голову сплетенный из васильков венок. Готовились, значит… сплели…

– Иди, гостья, иди… Иди!

Все стихло вдруг. Лишь запоздало дернулся, звякнул бубен. В наступившей тишине, нарушаемой лишь пением птиц, юная нагая дева спокойно улеглась на жертвенный камень. Словно птица, собирающаяся взлететь, развела в сторону руки, закрыла глаза. Легкая улыбка кривила уста ее, да тревожно вздымалась грудь.

Наклонившись, Будивил положил ей на живот куклу и обернулся к Довмонту:

– Проводи гостью, князь. Пусть она передаст твой поклон незабвенной Бируте!

– Пусть передаст…

– Делай!

Подойдя к распластанной на жертвеннике деве, князь опустился на левое колено, вытащил из-за пояса кинжал и, призвав Жемину-землю, вонзил сверкающий клинок под левую грудь «юной невесты велей». Вонзил умело и быстро, как и положено воину, так что жертва не мучилась, умерла сразу. Лишь слегка вскрикнула – и всё.

Хлынувшая кровь залила камень, и Даумантас вытер кинжал о траву. Потом поднялся на ноги, спокойно и деловито, с сознанием честно исполненного доброго дела. С точки зрения язычника это и было добро.

– Мы сделали славное дело, князь, – Будивид довольно потер руки. – И можем продолжить пир уже с полным правом. Я вижу – ты достойный сын своего отца! И никогда не предашь наших богов… как некоторые.

Наверное, под словом «некоторые» криве имел в виду Миндовга. Впрочем, тот, поиграв в католичество, все-таки вернулся к своей старой вере.

На продолжившемся после принесения сакральной жертвы пиру молодой кунигас был не особенно весел. Да, он оказал мертвой супруге последние почести – какие уж мог. Да, сделал ей приятное – послал на тот свет куклу, любимую игрушку детства. Однако же от этого всего милая Бируте не стала ближе, не стала живой, не сидела сейчас рядом, не улыбалась, не пила сладкое ягодное вино. Бируте…

* * *

Оставшийся в Утенском замке старый воевода Сирвид тоже не очень-то радовался. Да и чему было? Вновь вернулся тот, о ком уже забыли, кого похоронили хотя бы в мыслях. Вернулся, и что теперь? Отправиться на покой… или же начать все заново? В конце концов, ни Миндовг, ни Тройнат еще не решили, кому владеть Утеной! Возможно, Довмонту вновь останутся лишь Нальшаны… а возможно, и нет. Что гадать – о том знают только боги. Да великие князья.

Еще одна мысль тревожила воеводу – о собственном предательстве. Нет, это не проснувшаяся совесть поедом ела душу, совершенно наоборот! Тревожно было от другого – все ли сладили тогда верно? Снеслись с крестоносцами… ну, это вряд ли кто узнает, а вот гонцы… гонцы от князя… Если вдруг кто дознается, что Сирвид велел их убить и не бросился сломя голову на зов князя?

Покряхтев, князь поднялся с лавки и велел кликнуть слугу. Особо доверенного в самых скользких делах порученца, всей своей жизнью целиком обязанного воеводе. Он откликался на имя Яан, или Янис, и вроде как признавал веру в литовских богов… однако долгое время был прислужником крестоносцев, мало того – их шпионом, и знал о том только старый Сирвид.

– Звали, мой господин? – войдя, Янис низенько поклонился, придержав рукой серенький плащ. С неприметным лицом, невысокий, но сильный и жилистый, малый себе на уме и далеко не дурак.

– С теми воинами из дозора… – слегка прищурив глаза, воевода начал прямо, без предисловий, – ты все сделал, как надо?

– Обижаете, господин! – качнув головой, слуга зловеще улыбнулся и погладил висевший на поясе нож. – Все исполнено в точности. Они не заговорят никогда.

– Хорошо… – Сирвид задумчиво скривился и, встав с лавки, подошел к очагу. – Интересно, кто явится первым – Миндовг или Тройнат?

Воевода спросил вовсе не слугу – сам себя и сам себе же ответил:

– Кто б ни явился, а нужно обернуть все к собственной выгоде. Будь наготове, Янис!

* * *

Тройнат-князь с дружиной и свитою явился в Утену уже на следующий день после того, как кунигас принес в жертву богам юную «невесту велей». У Миндовга же оказались какие-то неотложные дела в Новогрудке, так что он и вообще не собирался ехать в какую-то забытую богами Утену! Наримонт был вассалом Тройната, так же, как и Довмонт, и следовало поскорей рассудить их спор. Впрочем, тут и рассуждать-то было нечего, жмудский владетель решил все еще раньше, отдав Довмонту Утену, а Наримонту – часть жемайтских уделов. Все это Тройнат подтвердил сразу же по приезду, после чего сразу же отправился в Нальшаны – поклониться старым богам.

Как хлебосольный хозяин, Даумантас было собрался сопроводить своего покровителя и старого друга, однако же Тройнат ответил отказом:

– Нет, дружище. Пойми, мне бы хотелось прокатиться одному… Пойми, если я возьму с собой тебя – обидится Наримонт, если его – затаишь обиду ты. Брать же вас вместе мне что-то не очень хочется. Вы ведь, увы, не друзья. Вот думаю, как бы на пиру не подрались!

– Не подеремся, – угрюмо заверил Довмонт. – Но и друзьями мы, верно, не станем. Никогда.

– Как знать, как знать. Да! Если желаешь, отправь со мной славного Сирвида-воеводу.

Тройнат ухмыльнулся, потеребил бороду, да, вскочив на коня, выехал с частью свиты в Нальшаны, обещав вернуться к вечеру. Кроме верных воинов, с владетелем Жмуди отправились и средней руки купцы, приставшие к дружине князя еще в жемайтских лесах. Понимая всю выгодность торговли, Тройнат их привечал, имея с каждого свой процент, пусть небольшой, но ведь и торговцев набралось почти с дюжину. Добраться под охраной княжеской дружины до Утены и Нальшан – а там и до Пскова недалеко, и до Новгорода.

Высоких в гостей в Нальшанах встречали по первому разряду, Довмонт все же ухитрился послать вперед гонца с важной вестью. Великий князь Жемайтский довольно кивал, принимая подарки, а потом, вместе с воеводой Сирвидом и частью дружины, отправился в священную рощу, где принес жертву богам, а затем уединился с воеводою и жрецом Будивидом на старом полузаброшенном жертвеннике.

Испросив разрешения хозяина, ушлый слуга Янис-Яан запахнул поплотней свой серенький плащ да зашагал к реке, к перевозу, где как раз начиналась ярмарка. Проезжие гости-купцы раскладывали свои товары, приобретенные в Риге и Мемеле мелким оптом. Различного рода хозяйственные ножи, подковы, замки, украшения из янтаря, серебряные зеркала, добротное немецкое сукно разных расцветок, даже стеклянная посуда и тонкое оконное стекло – вещь изысканная и в здешних лесах доселе невиданная. Вокруг «стекольщиков» сразу же столпился народ – дивились.

– Это, глянь-ко – видно все! И ветер не дует.

– А почем? Сколько-сколько? Ого! Однако и бычьим пузырем обойдемся.

Торговый приказчик, высокий парень с красивым лицом и соломенно-золотистыми волосами, почти скрытыми под зеленой суконной шапкой, согнав с лица презрительную ухмылку, пристально наблюдал за покупателями:

– Эй-эй-эй! В руки-то не бери, уронишь! Положи, говорю! Разобьешь – вовек не расплатишься.

– Дак что же оно – бьется, что ли?

– Бьется, бьется! Сказал же – не трогай.

Пошаталась толпа у «стекольщика», поглазела, да и разошлась по другим торговцам. Правда и есть – ну и к чему это дурацкое «стекло», коли оно от любого щелчка бьется? Другое дело – сукно! Сторговаться бы подешевле, набрать хотя бы обрезков. Из обрезков-то можно и плащик пошить, и шапку, да еще и богам на жертвы останется. Хорошее сукно – крепкое, крашеное. Коричневато-желтое, зеленое, синее.

Мало людишек у приказчика, что стеклами торговал, осталось. Один, два… да и те не покупали – любопытничали. Вот еще третий подошел, шапку на глаза надвинув. Постучал по стеколышку ногтем – наглый!

– Э, парень!

Хмыкнул наглец, поправил на плече плащик серенький, вскинул глаза:

– Ну, здравствуй, Отто!

– Тьфу ты!

Приказчик тут же принялся затравленно озираться, скукожился весь, словно бы хотел стать меньше ростом. Тонкие губы его раздраженно кривились, в серых глазах явственно мелькнул страх.

А нахал стоял себе, ухмылялся:

– Что, не узнал?

– Узнал, узнал, – замахал руками торговец… предатель, жмудин, нареченный в крещении Отто и презиравший своих прежних богов. Он любил только деньги – золото, серебро… точно так же, как слуга воеводы Янис. Эти подлые людишки нашли друг друга давно, еще с той поры, когда шатались по рыцарским замкам да мызам, нанимаясь то кнехтами, то слугами, то палачами.

– Думаю, ты не просто так пришел, Яан. Отойдем-ка…

Переглянувшись, старые знакомцы поднялись к старой березе, что росла на берегу реки, прямо на склоне. Лучше места для тайных бесед просто не было – рядом луг, простор, никто незаметно не подберется, не подслушает.

Речь зашла о деньгах. Ну, конечно, о чем же еще-то? Что еще могло волновать сих славных господ с такой силою, что у Яниса от вожделения дрожали руки? Отто же скривился, всем своим видом давая понять, что ничего его особо-то не интересует… Старался не продешевить!

– Хотя что я тебе говорю? – сплюнул в траву Янис. – Ты же едешь в Плескау, а там это трудновато будет сбыть.

– Можно и там, – Отто хмыкнул и задумчиво почмокал губами, словно прикидывал в уме что-то очень важное. – Но ты прав – там больше возни. Искать нужных людей – это долго. Что ж… придется мне вернуться назад, в Ригу! Ради нашей с тобой прибыли, дружище Яан.

– Нет уж! – Янис, как видно, знал своего дружка как облупленного, а потому возразил довольно-таки резко. – Денежки – сразу.

– Но ведь все надо еще продать! А вдруг не довезу? Погоды-то нынче стоят – жаркие. Товар-то хоть свежий?

– Свежайший. Только вчера все и сладилось… Мой знакомец держит тушку в леднике. Так что… сам все и возьмешь. Все, что тебе надобно.

– Не мне, но людям, дружище. Славным, очень неплохим людям. Страждущим от всякого рода болезней, людям. Один я им и помогаю… почти.

– Так пошли уже…

– Подожди. На телеге проедем?

– Проедем чуть. Но там дальше узкая лесная тропа. Да не сомневайся, поможем! Донесем!

– Я и не сомневаюсь, – холодно прищурился Отто. – Вот только прикидываю, во что мне обойдется ваша помощь, ага.

Не прошло и десяти минут, как два прощелыги уже ехали по тенистой лесной дорожке на скрипучей телеге, запряженной смирной пегой лошадкой. Лошадь косила глазом и все время фыркала, в телеге же громыхали два дубовых бочонка, какие обычно используют для засолки мяса или рыбы.

– Ну вот, – глянув на обступившие дорожку деревья, Янис потеребил плащ. – Приехали, слезай. Вон по той тропке теперь.

Привязав лошадь к старой рябине, Отто деловито прихватил подмышки оба бочонка и осведомился, далеко ли идти?

– Да рядом тут, – его спутник сорвал с рябины веточку – отмахиваться от комаров. – Но все время в гору. Зато потом – под гору, ага.

Златокудрый жмудин все же был крепким парнем. Сопел, но бочонки тащил, что и понятно – своя ноша не тянет. Уже совсем скоро узенькая тропа вывела приятелей к серому покосившемуся плетню, за которым виднелись хижина и сарай.

Велев своему дружку ждать, Янис подошел к плетню и негромко позвал:

– Эй, Вашко! Это я.

На зов из хижины выглянул длиннорукий малый с вытянутым землистым лицом и в странной одежде – длинном белом балахоне, испачканном подозрительными бурыми пятнами.

– Кого еще тут носит? – неприветливо щурясь, парняга поднял топор, валявшийся рядом с хижиной… и вдруг удивленно хмыкнул:

– Янис? Ты… ты зачем здесь? Здесь не место чужим, я же предупреждал!

– Извини, друг, – поправив серенький плащ, Яан развел руками. – Просто дело не терпит отлагательств.

– А, вон ты о чем, – Вашко быстро обшарил глазами заросли. – Там, на тропе… покупатель?

– Он. Мой давний знакомец, не сомневайся.

– Расчет сразу! – хмуро предупредил длиннорукий.

– Он знает.

– Тогда идем.

Невдалеке, на тенистом склоне холма, располагалась большая квадратная яма, скрытая сверху досками и соломой – ледник. Вокруг густо росли крапива и чертополох, а чуть ниже – малина. Заросли были те еще, не продерешься!

Откинув доски, длиннорукий кивнул на хиленькую приставную лестницу, ведущую в темноту, и буркнул:

– Что встали-то? Лезем.

На правах хозяина он полез первым. Следом в ледник подался и Янис, а уж затем – поставив бочонки рядом – и Отто.

– Поможете вытащить, – предупредил Вашко. – Тут темно, не увидим, что резать. Да и ледник.

– Так что тащить-то?

– Ну… вот.

На старых кусках льда, покрытых соломою и крапивой, лежало обнаженное девичье тело, бледное, как сама смерть.

– Красивая, – цинично хмыкнул Янис.

Отто же потер руки и подогнал:

– Ну, так давайте же поскорей.

– Невеста велей, – поднимая труп, зачем-то пояснил Вашко. – Держите… я сейчас веревочку привяжу.

Тело так и вытащили – на веревке. Разложили прямо на досках… Отто даже вздохнул: действительно, красивая девка. Что ж, так даже приятнее…

– Все, можно уже?

– Да.

Не говоря больше ни слова, златокудрый предатель жмудин вытащил из-за пояса мясницкий разделочный нож. Примерился… воткнул, сделал надрез умело и быстро… Крови почти не была – свернулась, стекла уже.

Первым делом Отто вырезал печень. Тут же и положил аккуратно в бочонок кровавый кусок мяса. Присыпал крапивою…

– Это для господина Диркса, бургомистра. Печень покойников хорошо помогает от подагры. А матка покойницы – от бесплодия… это для одной богатой вдовушки, купчихи… Сейчас вырежем…

Жмудин снова взялся за нож… и вдруг удивленно вскрикнул:

– Она девственница? Вот славно-то, вот так славно! Девственная плева хороша от лихорадки. Особенно если ее как следует высушить и смешать с пометом серых крыс или с толченой мумией. Ах, красота какая… ах…

Сбросив с себя почти всю одежду, чтоб не запачкаться, предатель резал девичий труп спокойно и тщательно, словно разделывал говядину и свинину. Да и как могло быть по-другому, коли речь шла о деньгах, о больших деньгах! В качестве лекарства все части трупов очень высоко ценились, частенько бывали случаи, когда покойников с виселиц крали почти сразу же после повешения, так, что даже приходилось выставлять стражу.

– А вот и сердце! Сердце я продам одному эскулапу из Ревеля. Засолю, и продам… Эй, чтоб меня… Забыл прихватить кувшин для жира.

– Так жир-то твердый, – слуга славного воеводы Сирвида Яан следил за всем процессом с большим интересом и без тени брезгливости. Его тоже интересовали сейчас только денежки… впрочем, как и всех остальных участников сего кровавого действа.

– Это сейчас он твердый, да и то не особенно, – резонно заметил жмудин. – А нагреется? Солнышко припечет? Вытечет весь – прямые мне убытки.

– Там внизу, есть старая крынка, – вспомнил Вашко. – Достать?

– Доставай, доставай…

– Угу.

Младший жрец Пикуолиса Вашко давненько уже приторговывал трупами жертв, точнее сказать – их частями, весьма популярными в качестве средства избавления от болезней по всей Европе. Вообще-то, жертвы полагалось сжигать, но… Люди хотели лечиться, но не знали, как… Вернее – очень даже знали. Части мертвеца – самое оно то!

– Та-ак… – окинув истерзанное тело задумчивым взглядом художника, Отто быстренько отрезал покойнице пальцы и уши – прекрасное средство от сглаза и от колик в боку.

– Ой, и у меня частенько в боку колет! – вспомнил вдруг слуга. – Вот тут, слева… особенно на погоду – осенью и весной. Эй, Вашко, ты мне пару пальчиков не продашь?

– Так они мои уже! – рассердился жмудин.

Янис, однако же, не уступал:

– Как это вои? Ты же их еще не купил! Верно, Вашко?

Жрец уже выбрался из ледника, притащив большую глиняную крынку для жира, и, почуяв выгоду, тут же поддержал своего дружка:

– Нет, еще не купил. Так что я могу продать, да.

Дело шло к доброй драке, вполне возможно, закончившейся бы тем, что жир срезали бы с нового трупа, и, скорее всего, этим трупом стал бы златокудрый предатель Отто! Однако же тот был весьма неглуп и, адекватно оценив ситуацию, смог наступить на горло собственной алчной песне.

– Ладно, договорились. Пока не купил – продавай.

– Тогда я и немного жирку возьму, – вконец обнаглел Янис. – Для своего господина.

– А чем платить-то будешь? – Вашко неожиданно заволновался. – У тебя что, деньги завелись?

– Деньги, может, покуда и не завелись… Но кое-что имеется!

Пошарив за пазухой, ушлый слуга вытащил небольшой сверток и, развернув грязную тряпицу, явил на свет божий дивной красоты перстень! Серебряный, с плоским коричневатым камнем. Тот самый, что не так уж и давно снял с убитого мальчишки-гонца. Перстень, конечно, стоил не так уж и мало… но жир и пальцы покойника можно было продать намного дороже!

При виде перстня глаза жреца вспыхнули алчностью:

– Беру колечко! Беру! Забирай пальцы…

– Э, только не все! – с тревогой обернулся окровавленный Отто.

Янис с усмешкою успокоил:

– Не все не все. Только с одной руки – с левой. И – толику жира… Вашко, друг, у тебя еще одна крынка найдется?

– Крынка? Крынки нет, но… Однако туесок плетеный сыщется.

– Тащи сюда туесок!

Жмудин снова вздохнул, перехватил нож поудобнее, обернулся:

– Чем болтать попусту, помогли бы перевернуть…

– Дак поможем, ага.

Перевернули. Аккуратно содрав кожу, Отто срезал жир с ягодиц, а потом – труп снова перевернули – с живота и бедер…

– Голову тоже возьму… Засушу – продам алхимикам.

– Бери, бери, не жалко. Денежку только готовь, да.

Всего час кровавой работы, и с мертвым телом невесты велей все было кончено. Остался лишь позвоночник, кое-какие кости да требуха. Получив от покупателя деньги, Вашко сложил все это в мешок да выбросил тут же недалеко в омут, рыбам на корм. Сам же уселся рядом, на бережку и долго любовался перстнем. Красивое колечко, чего уж… и жрец знал, кому его подарить.

* * *

Пока троица негодяев потрошила труп, жмудский властелин Тройнат, Сирвид-воевода и Будивид-жрец, уединившись на старом капище, вели важные беседы, совсем не предназначенные для чужих ушей, особенно – для ушей князя Довмонта.

– Миндовг нам мешает, он лишний… Совсем лишний, вы понимаете? – Тройнат-князь прищурил левый глаз, отчего стал похож на вырезанного из дерева чертика, в чем-то добродушного и смешливо-лукавого, но с маленькими глазками. Налитыми самой лютейшей злобой.

На пути Тройната к власти над всею Литвой стоял Миндовг, бывший король, властелин. Да, когда-то они были союзниками, нынче же два медведя в одной берлоге не уживались.

– Миндовг не только отступник, – пригладив бороду, негромко промолвил жрец. – Он отнял у нальшанского князя жену. Любимую жену, между прочим.

– Ты о Даумантасе? – жмудский властелин встрепенулся. – О, я хорошо знаю этого славного парня! Он никогда не простит Миндовгу смерти своей любимой супруги… Он будет мстить!

– И это нам на руку, – согласно закивал Будивид. Морщинистое лицо его выражало крайнюю степень довольства…

Как и лицо старого воеводы! Эти двое не зря опасались Даумантаса, молодой кунигас мог стать для них очень опасен. Вдруг да зачнет розыск, дознается до предателей? Даумантаса следовало убрать… и теперь уже не ради обещаний Наримонта, а ради самих себя. Ради собственной спокойной и счастливой жизни.

Все трое какое-то время молчали, обдумывая каждый свое, а может, и общее. Воевода Сирвид, погладив свои вислые усы, первым нарушил молчание:

– Думаю, можно поручить кое-что Даумантасу… Он ведь не оставит свою месть.

– Да-да, – тут же поддакнул криве. – Месть – угодное богам дело.

Тройнат скептически скривился:

– Однако ж Миндовг уже загладил свою вину, прислав Даумантасу новую невесту. Другое дело, что наш кунигас почему-то отослал ее прочь…

– Значит, все еще любит свою Бируте! – хмыкнул жрец. – Нам следует поспешить. Пока желание мести не остыло. Кстати, у меня есть очень хорошее зелье. Оно туманит разум… и требует крови!

– Что еще за зелье? Впрочем, давай, – князь махнул рукой и внезапно потер руки. – Что касается Даумантаса… Я сам поговорю с ним уже в самое ближайшее время!

Глава 7

Литва

Длиннорукий Вашко не всегда был жрецом, не с самого детства, как некоторые. Кто-то его за это презирал, а кто-то завидовал. Тот, кто попадал в жрецы еще ребенком, часто давал обет безбрачия, полностью посвящая свою жизнь службе великим богам и богиням. В большинстве своем такими были девушки – вайдилутес, невесты богов. Однако имелись и юноши… правда, Вашко к таким не относился и знал, что никогда не станет главным жрецом, так и просидит всю жизнь в помощниках.

Другой бы расстраивался каждый день, молил бы богов в надежде изменить собственную злую судьбу, да только не длиннорукий! Еще в детстве он вместе с матерью угодил в плен к тевтонцам, и теми был продан датчанам. Там, в датском Ревеле, Вашко провел три года, и даже был крещен именем Петр. Однако лет в тринадцать от хозяев своих сбежал, попавшись на мелкой краже. Шатался по Ревелю, по лесам, связался с шайкой – там и познакомился с Яаном-Янисом, да потом и в шайке надоело, особенно когда стали прижимать рыцари. Улучив момент, скрылся Вашко в лесу, в самой чаще, да подался в родные земли, в Нальшаны. Там родичи жили, да и великий жрец Будивид был не чужой человек, пригрел сиротинушку, взял слугою… а потом вот Вашко и до младшего жреца дорос. Старался! Однако, старую веру приняв, от новой не отрекся, не сказал даже про свое крещение. Просто – в шайке еще – выкинул нательный крестик в грязную лужу. Потом у Иисуса прощения попросил – на всякий случай. Покаялся – мол, такая уж нужда была. Когда же стал жрецом, тоже нового бога не забывал. Вырезал из коряги крест, спрятал в надежном месте да время о времени творил требы – обмазывал куриной кровью, один раз даже принес в жертву зайца. Зачем нового бога обижать? Пусть вместе со старыми живут мирно и Вашко во всем помогают.

Правду сказать, на самом-то деле давно уже только один бог поселился в темной душе длиннорукого. Только один… зато какой! Ему, этому богу, на самом деле, молились все – и рыцари, и купцы, и многие язычники-литовцы. Бог этот звался алчность! Или – золотой телец, как говаривал один ревельский священник, коего как раз Вашко-то и обокрал в числе многих. Служить золотому тельцу поначалу было страшно, но выгодно! Тут как раз кстати пришлось знакомство с Янисом – тот вдруг объявился у самого воеводы в слугах! Старые знакомцы встретились как-то случайно уже поздней осенью, на Велинес – грустном празднике мертвых. Встретились, признали друг друга… ну и пошли дела. Когда-то выгонные, когда-то – не очень, но кое-что Вашко всегда перепадало. Кое-что… Нынче же выпала большая удача с той мертвой девкой! Вот уж поистине, благоволение богов, не забыть бы всех их умаслить. Смазливый жмудин Отто серебришком расплатился с лихвой! Да еще от Яниса – перстень. Не такое уж и дорогое колечко, не так уж много в нем серебра, да и камешек так себе… Однако же – красиво! Сразу видно – вещь стоящая, как раз для подарка.

Вот уже год спелся молодой жрец с одной ушлой вдовушкой, что держала постоялый двор на нальшанском посаде. Впрочем, постоялый двор это громко сказано – конюшня, амбар для товаров, корчма да постоялая изба – людская. Однако и это какой-никакой доход приносило, да и, кроме всего прочего, вдовушка держала четырех дойных коров да одного нетеля. Это не считая коз. При таком стаде, само собой, имелся и покос, бывший общинный, но давно уже вдовушкой прихваченный… с благоволения Будивида-жреца.

Звали вдовушку Милдисе, в честь богини Милды, и особой-то красотой она не отличалась, зато выделялась статью и имела такую могучую грудь, коей позавидовала бы корова. Все при всем! А что лицо рябое… так с лица-то воду не пить. Всем вдовушка взяла, только вот характер… Даже по меркам Вашко – очень уж жадная!

Впрочем, к визитам молодого жреца Милдисе относилась весьма благосклонно, в хозяйстве мужские руки отнюдь не лишние. Однако же дело могло зайти и о женитьбе… коли бы возможный жених был бы не голь-шмоль, а человек зажиточный, солидный. Хотя бы что-то имел.

Вашко теперь имел серебришка изрядно! Да еще перстень. Под вечер как-то зашел, вытащил, поигрался колечком… На, мол, хозяйка Милдисе, дарю.

– Хо! – вдовушка искренне удивилась и обрадовалась. – Это что – мне, что ли?

– Тебе, тебе, – жрец не удержался, хлопнул возлюбленную пониже спины. – Дарю! А еще у меня серебришко есть… Коли сарай поправить надо или там амбар. Или прикупить кой-чего…

– Ах, Вашко! Какой ты у меня нынче красивый!

* * *

Верный воинский слуга Гинтарс нынче не узнавал своего князя. После смерти Бируте и после собственного чудесного возвращения кунигаса словно подменили. Если раньше Даумантас терпеть не мог старого жреца Будивида, то нынче почти постоянно с ним встречается да частенько наезжает в Нальшаны, в старую священную рощу. Все творит требу богиням, поминает погибшую жену. Видно, сильно любил, и, может, до сих пор любит, хотя и нет Бируте уже.

Юноша посмотрел на княжеские покои, располагавшиеся в высокой деревянной башне Утенского замка, и неожиданно для себя вздохнул. Интересно, будет ли у него вот такая любовь, как у князя? Наверное, да. В отличие от многих прочих, Гинтарс был сиротою, и кунигас всегда покровительствовал ему. Правда, даже и Даумантас вряд ли мог бы заставить боярина Довьята выдать за безродного слугу свою младшую дочь Аушрайте. Хотя, если подумать… Не так уж и богат Довьят-боярин, за двух старших дочерей он уже дал приданое, а вот осталось ли что для третьей дочки? Осталось, конечно же, но не так уж и много. Правда, не только в приданом дело; наверняка сам-то боярин хочет породниться с каким-нибудь богатым и уважаемым родом. Только вот – захочет ли богатый и уважаемый род породниться с Довьятом? Что у него есть-то? Старый бревенчатый дом, усадьба, кусок землицы да с десяток пахарей-рабов? Ну, по сравнению с другими и это много.

Не зря, ох, не зря думал юноша о боярине Довьяте. Сказать по чести, юная Аушрайте нравилась Гинтарсу уже больше года, с прошлолетнего праздника Расос. Именно тогда подросток впервые увидел Аушрайте. В красивом вышитом платье, с косами цвета льна и блестящими карими глазами, девушка тогда показалась парню настоящей красавицей. Да что там показалась – она такой и была!

С той летней поры сердце влюбленного не знало покоя! Юноша специально искал встречи, подстерегая предмет своих воздыханий на ярмарке, на празднике, на прославленьи богов в священной роще, на реке, на покосе – везде! И – о чудо! – девушка, наконец, обратила на него внимание. Улыбнулась даже! Или… просто посмеялась над голенастым подростком, неловким и худым. Нет, нет, не посмеялась, Гинтарс не так уж и мал, и совсем не тот, что раньше – вытянулся, раздался в плечах – пусть чуть-чуть, но раздался же, возмужал! Пушок над верхней губою полез – уже можно бриться. Или отпустить бороду и усы… Отпустил бы, да жаль, не росло ничего пока как следует.

Все время, каждую свободную минуточку, Гинтарс думал о встрече. Мечтал, фантазировал. Вот бы подгадать так, чтоб все произошло на покосе. Он, Гинтарс, проезжал бы мимо на лихом коне, а тут… а там – крики, вопли! Выползла из кустов ядовитая змея, бросилась на Аушрайте – вот-вот укусит. Все – в панике, а Гинтарс – тут как тут! Хватает змеищу рукою, ломает шею… И спасенная красавица пылко целует его в губы. А там… там и до свадьбы недалеко.

Вздохнул Гинтарс. Вряд ли получится со змеею. Никак уж так не подгадать… а даже и подгадаешь, гадину все равно раньше убьют. Хватанут косою или серпом. Это же не священный уж, не жалко.

А вот если на реке? Отправится Аушрайте купаться да начнет тонуть… Тут и Гинтарс… Нет! А вдруг не начнет тонуть, да еще и увидит, как он за ней подсматривает. Потом позору не оберешься!

И так выходило – не очень, и этак – нехорошо. Тогда как же? Как же внимание на себя обратить? Как-как… Да на ближайшем же празднике, в честь лауку двасиос – полевых духов! Девчонки как раз собираются, плетут цветы, потом поют все, водят хороводы. Парни же дарят подарки тем девчонкам, которые нравятся. Вот бы и подарить! Только не венок, а что-нибудь такое, действительно стоящее, к примеру – янтарные бусы. К празднику как раз понаедут купцы… Вот только на что купить?

– Эй, ты оглох, что ли, парень?

Гинтарс дернулся, обернулся – перед ним стоял сам кунигас. Как всегда в последнее время – хмурый, в длинной тунике с вышивкой, в красных сафьяновых сапогах, с непокрытой головою.

– Ох, господине… задумался.

– Задумался? – Довмонт неожиданно рассмеялся. – Интересно, о чем?

– О… о любви, господине… – признавшись, юноша поник головою.

– О любви? Впрочем, тебе пора уже. И что, есть кто на примете?

– Да есть… – сверкнув светло-голубыми глазами, парень собрался с духом и выпалил: – Могу я спросить, князь?

– Спрашивай.

– Имею ли я право на долю добычи? Или, как слуге, мне ничего не…

– Имеешь! – резко оборвал кунигас. – Только зачем тебе доля? А-а-а… понял, понял. Не иначе подарок хочешь купить? Что ж, догадаться не трудно, коль такие речи завел. О деве не спрашиваю, но… что надумал преподнести, если не тайна?

– Бусы, мой господин.

– Бусы? Хорошо. Подойди вечерком, немного серебришка получишь. Сейчас же бери на конюшне коня да скачи в Нальшаны. Передашь кое-что криве. Поскорее скачи – на обратном пути отдохнешь.

– Ох, княже… – услыхав о важном поручении, парнишка расхрабрился еще больше. – А можно мне… серебро-то не вечером, а сейчас. Хоть немножко. В Нальшанах, я слыхал, как раз нынче купцы.

– Ах ты ж… Ладно! – улыбнувшись, кунигас вытащил из висевшего на поясе кошеля горсть серебряных пфеннигов и щедрой рукой отсыпал их Гинтарсу в подставленные ладони.

Увы, юноша опоздал! Торговавшие в Нальшанах купцы уже день как уехали в Полоцк, оставив после себя пожухлую вытоптанную покупателями траву и обломки рядков-прилавков. Ветер уныло сносил мусор к реке: обрывки ленточек и кожи, рассохшиеся туески из-под ягод, записки на бересте.

Гинтарс возвращался домой несколько расстроенный, прикидывая, когда же торговцы вновь посетят Утену или Нальшаны? Успеют до праздника полевых духов или нет? Жаль, если нет, если не будет подарка…

Стоял уже полдень, и солнце пекло с невероятной силой, так, что истекавший потом юноша мечтал лишь об одном – напиться студеной колодезной воды вдоволь да, скинув одежду, с разбега нырнуть в речку.

– Ай, милый-дорогой, не хочешь ли чего холодненького испить?

Гинтарс придержал коня и повернул голову, увидев упиравшуюся руками о плетень женщину с необъятной грудью. Круглое рябое лицо ее напоминало сморщенное яблоко, посреди которого торчала толстая груша – нос. Обычная скандальная тетка-простолюдинка… Однако же… Яркий платок, янтарное ожерелье на толстой шее, белая, украшенная щедрой красно-зеленой вышивкой рубаха. Красные цветы, зеленые листики – между прочим, крашеные нитки немаленьких денег стоят. Не-ет, не из простых тетка… не совсем из простых, уж точно – на поле не жнет, стога не метает, владеет постоялым двором! Пусть небольшим, но все же.

– Заходи, заходи, – кабатчица широко улыбнулась. – У меня под навесом не жарко.

В дальнем углу двора, под устроенным из жердей и рогожки навесом, стоял длинный стол, вдоль которого лежали массивные ошкуренные бревна – скамейки. Вокруг росли кусты красной и черной смородины, рядом виднелись какие-то желтые и розовые цветы – смотрелось все весьма уютненько и красиво.

– Не жарко, говоришь…

– Садись, садись, славный воин. Я тебе живенько попить принесу… не задорого. Ягодный квасок у меня вкусен, прямо с ледника. И конька твоего напоим.

Уговорила! Еще бы. По такой-то жаре да ледяной квасок под тенистым навесом.

– Ладно, тетка. Тащи!

Подбежавший мальчишка-раб проворно подхватил поводья коня, Гинтарс же довольно уселся в тени, вытянув ноги. Кабатчица прибежала быстро да, колыхаясь всем своим необъятным телом, ловко поставила на стол большую деревянную кружку и глиняное блюдо с маленькими ржаными лепешками, политыми соусом из сметаны и шкварок.

– Заедки тебе. Кушай!

– Да пошлют боги тебе удачи…

Поблагодарив, Гинтарс вдруг замер, увидев на мизинце кабатчицы серебряное кольцо. Изящный перстень с плоским дымчато-коричневатым камнем, почему-то показавшийся юноше смутно знакомым, смотрелся на пухлой теткиной руке, как на корове – седло. Видно было, что перстенек и на мизинец-то налез еле-еле… А вот Аушрайте придется в самый раз! Как раз в цвет к глазам.

– Перстенек не продашь? – Гинтарс не привык откладывать дела в долгий ящик, спросил напрямик, сразу. – Я заплачу. Щедро.

– Щедро это как? – кабатчица тоже не очень-то ломалась, не прикидывалась, что перстень сей – единственная память о покойном папеньке.

Не говоря ни слова, юноша высыпал на стол пфенниги. Потом, посмотрев на хозяйку, добавил еще и честно предупредил:

– Больше нету.

– Хм…

Хозяйка задумалась – хотелось бы, конечно, еще, но и эта кучка серебра выглядела довольно внушительно. Перстень явно такого не стоил.

– Хорошо…

Жадность все же взяла свое. Кабатчица ловко сгребла деньги и с большим трудом, отдуваясь и исходя потом, стащила с мизинца кольцо.

– Забирай! А то оно мне жмет вообще-то.

Так вот и сладилось всё. Подарок был – загляденье! Аушрайте должен бы понравиться, должен…

* * *

– Что ты там все рассматриваешь? – подняв глаза, Довмонт глянул на вошедшего с кувшином браги парня. – Неужто подарок купил?

– Купил, господин, – поставив кувшин на стол, скромно признался Гинтарс. – Все ваше серебро истратил.

– Молодец, – кунигас потянулся и расслабленно зевнул. Голова заметно побаливала, как и всегда с утра в последнее время. Слишком уж много князь пил. Пил один и в компании – с воеводой и – частенько – с Будивидом-жрецом. Пил хмельной квас, медовуху и брагу, а если случалось доброе рейнское вино – то пил и вино тоже. Так было легче забыть Бируте… и ту девочку… невесту велей.

– Вот! – парнишка с явным удовольствием показал князю перстень…

Кружка упала на стол. Хорошо – уже пустая…

– А ну-ка, ну-ка… Ага! Оттуда у тебя этот перстенек, Гинтарс?

* * *

Довмонт не знал, что и думать. Массивный серебряный перстень с плоским камнем он отдал вестнику-мальчишке, тогда, во время той самой несчастливой битвы, отдал в качестве знака, чтоб воевода мог опознать гонца. Старый Сирвид же сказал, что никаких гонцов не было. Получается, что оба – Вилмантас и тот, с цыпками, кому отдано было кольцо – предатели? Да уж, выходит так, сказать нечего. Впрочем, парней могли убить те же рыцари крестоносцы… но как тогда перстень попал к ушлой вдовушке Милдисе?

Да по-всякому мог попасть, если честно. Рыцарь или сам вестник могли кольцо продать, потерять, проиграть в кости, а потом кто-то из купцов просто расплатился с вдовушкой за ночлег.

Хорошо, если так. А если все было совсем по-другому? Если гонцы все же добрались до воеводы, а тот… Нет! Не может быть такого, какой Сирвиду смысл предавать своего князя? Все так… и все же…

Даумантас, как и любой языческий князь, всегда отличался подозрительностью. Если существовала хоть малейшая возможность поверить в то, что среди его приближенных расцвели ядовитые цветы предательства, это нужно было проверить всеми возможными способами и невозможными – тоже. Не спеша, чтоб никто ничего не подозревал. Гинтарсу и поручить это дело! Парень предан, к тому же – недолюбливает воеводу и жреца Будивида. Хотя при чем тут жрец?

Оказалось – очень даже при чем! Правда, не сам криве, а его помощник, угрюмый длиннорукий парень по имени Вашко. Именно он подарил перстень хозяйке постоялого двора. Гинтарс выяснил это быстро, снова заглянув в корчму, разговорил Милдисе. Дебелая кабатчица вовсе и не скрывала имени своего настойчивого ухажера, наоборот: судя по всему, ей очень льстило, что ее любовник не какой-нибудь там простолюдин, а жрец! Пусть пока не главный, но ведь время идет, а Будивид-криве не вечный.

Впрочем, особенно-то погружаться с думы нынче было некогда. Жмудский властитель Тройнат все еще гостил в Утене, и Довмонт, как хлебосольный хозяин и друг, каждый день устраивал пиры и охоты.

Вечерами частенько сиживали втроем-вчетвером. Сам кунигас, Тройнат, жрец Будивид и – иногда – воевода. Довмонт много пил – все пытался забыть погибшую супругу… и нерожденного ею сына. Кунигас почему-то был уверен, что жена родила бы ему именно сына, а не дочь.

– Пей, дружище, пей! – высокий гость все подливал брагу. – Изгони из сердца своего грусть, наполни радостью душу!

– Не могу, – хватанув кружкой об стол, хмуро признался князь. – Пока не могу…

– Все правильно, – жрец Будивид, незаметно подмигнув Тройнату, пододвинул кунигасу кувшин с зельем.

– Вот, испей-ка это, вождь! Клянусь, грусть тебя хоть немного отпустит.

– А что это? – осоловело спросил Довмонт.

Тройнат расхохотался:

– Пей, брате! Пей и ни о чем больше не думай. Клянусь Перкунасом, нынче уж мы повеселимся от души…

Обернувшись к дверям, князь хлопнул в ладоши:

– А ну, музыканты! А ну-ка, танцовщицы!

Четверо парней в крашенных корой дуба туниках, поклонясь, вошли в горницу. Две пастушечьих флейты – лумзделис, козлиный рог – ожрагис, да трофейный воинский барабан, обтянутый тугой кожей.

– Играйте, ага! – хмыкнув, милостиво кивнул жмудин и, обернувшись к Довмонту, добавил: – Это мой подарок тебе, друже.

– Спасибо, брат мой!

Кунигас был, честно говоря, тронут, он уж никак не ожидал, что такой высокий гость вдруг проникнется столь искренним участием к его горю.

– Пей, княже! Пей! – заботливо подсуетился жрец.

Забил барабан, отрывисто и громко, затянули мелодию флейты, гулким эхом ухнул ожрагис – рог.

Под музыку впорхнули в горницу танцовщицы-девы, закружились, забили в бубны. Гибкие тела их, одетые в зеленые платья, извивались все быстрей и быстрей, босые ноги отбивали по полу дробь…

Ухал барабан…

– Пей, князь!

Выли флейты…

– Выпил? А теперь – смотри!

В хоровод танцовщиц выплыла новая дева. Стройная красавица с белою кожей и чувственной ямочкой пупка. Чресла и грудь ее прикрывали лишь повязки, искусно сплетенные из дубовых листьев, такой же венок зеленел на голове. Падали на плечи светлорусые локоны, а синие глаза красавицы вдруг глянули на кунигаса так, что у того зашлось сердце…

– Бируте!

– Пей, князя, пей!

Бируте! Это была она… воскресшая из мертвых, или, скорей, отпущенная богами на побывку, навестить любимого мужа, оставшегося в мире живых…

Бил барабан, тянули мелодию флейту, все быстрей и быстрей звенели бубны танцовщиц…

– Бируте! Милая моя… милая…

Довмонт и сам не заметил, как музыка стихла, и в горнице он остался один… вернее, вдвоем с белокожей красавицей… Бируте…

– Иди же сюда, любимая!

Упали на пол повязки из листьев, блеснули синью глаза… Князь подбежал, схватил деву в охапку… отнес в опочивальню, аккуратно уложив на ложе… сбросил одежды сам…

– Бируте!

Упругая грудь с томными твердеющими сосками. Стройные бедра, волнующая ямочка пупка… и теплые льющиеся локоны, словно светло-русый ручей.

Вскоре кунигас уже не помнил ничего… и юная красавица – тоже. Хотя не совсем…

– Убей! – шалея от любовных ласк, кричала дева. – Убей того… кто убил!

Довмонт провел в объятьях танцовщицы всю ночь, а утром дева исчезла. Князь просто заснул, а когда проснулся, девушки уже не было. То ли от выпитого, то ли от встречи с погибшей супругой кунигас не соображал почти ничего. Реальность и сон, явь и вымысел спутались в голове его настолько тесно, что было никак не разобраться, где что. Игорь, к ужасу своему, понимал, что уже никак не может влиять ни на что. Оставалось лишь только смотреть, все чаще и чаще проваливаясь в зыбкую хмарь забытья. Первобытное сознание язычника не давало Игорю вздохнуть, властно подчиняя себе все больше и больше.

Бируте…

Убей того, кто убил… Так она просила! Может быть, для того и пришла?

– Она просила убить? – переглянувшись со жрецом, уточнил Тройнат. – Так в этом же нет ничего странного, о верный друг мой. Ты должен отомстить за свою подло убитую супругу. И отомстить страшно!

– Я! Я отомщу!

– Ты знаешь имя убийцы? Ты готов, брат?

* * *

В пуще под Новогрудком в изобилии водилась всякого рода дичь. Стремительные косули и лани, быстроногие зайцы, бобры, барсуки, куницы и белки, кабаны и даже царь зверей – зубр! Здесь, невдалеке от прохладного журчащего ручья и лесного озера, стоял охоничий домик великого князя, возле которого с утра уже возились ловчие. Не очень много – Миндовг-князь не устраивал нынче большой охоты, просто выбрался в лес со своими малолетними детьми да немногочисленной свитой. Двое мальчиков восьми и двенадцати лет, радуясь предстоящему развлечению, кричали так, что слышно было на весь лес!

– Они здесь уже, – прислушавшись, Тройнат обернулся и кивнул Довмонту. – Пора, брат! Помни, сегодня великий день. Для тебя самого и для твоей Бируте.

– Я помню, – кунигас недобро прищурился, словно хотел спрятать на время злобный сатанинский огонь, неугасимо горевший в глазах его. – Я все время помню.

– Вот, выпей, – подойдя, жрец Будивид протянул молодому князю плетеную баклажку. – Это придаст тебе силы…

– Я и так не слабак!

– …и вызовет благословение богов.

– Ты идешь на великое дело, брат, – скривившись, напомнил жмудин. – Твоя месть – свята! Детей, наследников – обязательно тоже… Только так Бируте будет отомщена… наконец-то. Да, друг! Может быть, все же возьмешь с собой воинов?

Довмонт резко дернул шеей:

– Нет. Месть – мое дело. Только мое.

– Тогда не медли! – повысив голос, Тройнат приосанился в седле. – И знай. После смерти Миндовга ты получишь кое-что из его земель.

Ничего не ответив, кунигас прыгнул в седло и, не оглядываясь, погнал коня по лесной тропинке.

– Он сделает все, как надо, – хмыкнул властелин Жмуди. – А если не сделает… – щелчком пальцев Тройнат подозвал к себе воинов. – Ступайте следом. И если вдруг что-то пойдет не так… Вы поняли меня?

– Поняли, великий князь!

– Тогда – да помогут вам боги… Идите!

Воины поклонились, и, сверкнув кольчугами, исчезли в лесу. Здесь, на опушке, у озера, собралось целое воинство. Сурового облика парни в кожаных панцирях и трофейных немецких доспехах – жмудская дружина Тройната, и русские дружинники полоцкого князя Товтивила, соратника Тройната по заговору и мятежу. Еще был Будивид-криве со своими жрецами, из нальшанской же дружины не было никого, ни верного боярина Любарта, ни даже Гинтарса. Тройнат не слишком-то доверял нальшанским… он вообще мало кому доверял.

Полоцкий князь Товтивил – здоровенный малый с рыжеватой густой бородищей – частенько мешался в литовские дела, поскольку давно уже непонятно было, где кончались полоцкие дела и начинались литовские. Да и вообще Полоцком частенько владела Литва. Только вот Товтивил считал наоборот. Что ж, каждый прав в своем праве.

– Как только Миндовга не станет, мы войдем в Новогрудок, а потом и в Менск, – подъехав ближе, улыбнулся Тройнат. Золоченый шлем на его голове сверкал отраженным солнцем, синий рыцарский плащ стелился на круп коня.

Товтивил коротко кивнул:

– Я знаю. И мешкать нельзя. Сразу привести всех к присяге. Кто не захочет – убить. И не забудь, Тройнате, – князь нехорошо усмехнулся, словно бы угрожал, – Менск – мой!

– Твой, – радостно согласился Тройнат. – А вся Литва – моя. От Жмуди да Аукшайтии и новогрудских земель. – Ах, я наведу там порядок. И посчитаюсь с рыцарями!

– Ты обещал мне помочь против Пскова, – Товтивил поправил на плечах плащ, ярко-красное княжеское «корзно», и якобы в шутку погрозил пальцем. – Смотри, не забудь, друг. И если вдруг наперсник твой Довмонт замыслит прибрать к рукам Менск, то…

– Не замыслит! – сурово перебил жмудин. – Он получит достаточно земли. Вполне-вполне достаточно.

Корявые пальцы великого князя легли на рукоять меча. Где-то невдалеке, в пуще, послышался резкий звук охотничьего рога.

– Всё, – Тройнат поджал губы. – Началось. Теперь уже недолго ждать.

Рог услышал и Даумантас. Спешился, привязал коня к старой осине и быстро пошел туда, откуда слышались детские крики. В серых глазах его пылало адское пламя, душа нетерпеливо металась, словно бы хотела поскорее вырваться из тела и мстить, мстить, мстить…

На небольшой, залитой солнцем полянке близ весело журчащего ручья, одетый в охотничий костюм Миндовг учил своих чад стрелять из лука. Оба мальчика, светленькие, щупленькие, сероглазые, ничем не походили на отца; скорей, удались в мать, покойную княгиню Марту.

Старший мальчуган под руководством отца натягивал лук и стрелял в направлении росшего рядом дуба, младший же бегал за стрелами.

– Ой! Кажется, я попал! – выстрелив, радостно завопил старший. – Да-да, попал, точно. Я сбегаю, гляну? Мы наперегонки, ага?

– Бегите, бегите, – Миндовг расслабленно махнул рукой. Дети умчались…

Наступил удобный момент. Более чем удобный…

Вытащив меч, Довмонт вышел из-за кустов:

– Ну, здравствуй, Миндовг-губитель. Моя Бируте шлет тебе поклон.

– Т-ты? Я же послал тебе…

Бывший король Литвы удивлялся недолго – такие уж были времена. Сообразив, что к чему, тоже выхватил меч. Клинки скрестились со звоном…

Миндовг давно уже не сражался. Нет, не то чтоб забыл, как… Просто все мышцы действовали натужно, и размах и выпад уже не достигали той стремительной красоты, что нужно для хорошего доброго поединка.

Выпад… звон… отбив… Теперь с размаха… резко уйти влево… вправо… клинок – вверх… пусть противник думает, что именно оттуда последует удар… Ага! Резко – на левое колено… выпал… укол… Есть!

Хватаясь за живот, Миндовг выронил меч…

– Отец! – старший сын Миндовга бесстрашно бросился на кунигаса.

Маленький детский клинок, князь отбил его не заметив. И сразу же нанес ответный удар… Размахнулся, ударил с оттяжкою, разрубив левое плечо мальчика, от шеи до самого сердца… юные косточки поддались сразу, хлынула кровь.

– Беги! Беги-и-и… – Миндовг закричал младшему, стараясь засунуть обратно в живот выпавшие на траву кишки… Куда там!

Юный воин, сжав в руках короткую детскую рогатину, несся на врага с таким неистовством, с такой непоколебимой злостью, что просто наткнулся на клинок. Можно сказать, сам себя и насадил на острие меча. Просто налетел на клинок. Грудью.

Бируте!

Вытащив меч из легонького детского тельца, Даумантас подскочил к поверженному князю…

Видя гибель детей, тот выгнулся, харкая кровью, и, подняв вверх указательный палец, окинул врага безумным взором…

– Проклинаю тебя… Проклинаю! Пусть Пикуолис погубит всех твоих потомков… Всегда будет губить… Никто не заживется, никто… На крови заговорено, на крови заговорено… на крови детей моих… на детской крови, на…

– Умри, подлая собака! – гневно сверкнув глазами, кунигас взмахнул мечом, одним ударом срубив врагу голову. – Умри…

Язычник торжествовал! Его месть свершилась, а значит – на том свете Бируте несомненно станет веселей и намного-намного лучше, чем было. Даумантас упивался своим только что совершенным делом, гордясь им, как может гордиться лишь человек, искренне верящий в Перкунаса, Пикуолиса, Дьяваса и всех прочих богов и богинь, великих и малых.

Бируте отомщена! Это ли не радость? Подлый убийца повержен, понес заслуженное наказание… а то, что при этом погибли дети – бывает. Тем более Тройнат почему-то настоятельно рекомендовал не оставлять княжичей в живых.

Для Игоря все происходило словно в тумане. Сам момент убийства… убийств… он не помнил и пришел в себя лишь после того, что свершилось. И ужаснулся, воззрев на дела рук своих. Однако же ужас его ничуть не повлиял на язычника кунигаса. В душе Даумантаса стояла стойкая и спокойная радость, радость человека, уверенного в своей правоте и, наконец, совершившего давно ожидаемое благое дело.

* * *

– Так ты говоришь, Сирвид-воевода не очень-то спешил на помощь? – Довмонт хмуро, исподлобья, зыркнул на молодого воина, что, потупив глаза, скромно стоял у порога, не знаю, куда деть руки. Еще бы! Не каждый день сам князь вызывает для разговора!

Обычный был воин, из простых, даже не десятник. Рыжеватый, с куцей бородкой и круглым деревенским лицом, усыпанным редкими веснушками. Имя его кунигас тут же и позабыл – на что оно, имя какого-то простолюдина?

– Да, так, мой князь, – воин поклонился. – Не очень спешил. Сказал, что и не надо спешить никуда, чтоб вернее крестоносцы в засаду попались. Мол, так ты, господин, приказал.

– И что же, вы и рога, труб не слышали? – грозно насупился Даумантас.

– Слышали. Но воевода…

– Понятно. О гонцах что скажешь?

– О каких гонцах? – парень недоуменно моргнул, силясь добросовестно и со всем тщанием вникнуть в то, что нужно было от него князю. Никаких гонцов, воин, правда, не видел… о чем сейчас и сказал.

– Значит, не было, говоришь, никого? – уточнил кунигас, задумчиво барабаня пальцами по дубовой столешнице.

– Там, на дороге, воевода стражу велел выставить, – припоминая, воин смешно наморщил лоб, словно вот-вот собирался чихнуть или во весь рот зевнуть, или просто-напросто потянуться.

– Так-так-та-ак, – заинтересовался князь. – Значит, стража, я так полагаю, всех путников и перехватывала?

– Ну да. Так оно и есть, княже.

С теми, кого Сирвидас выставил в охранение во время той злополучной битвы, оказалось куда хуже, а точнее говоря – стражей вообще не оказалось в Утене. Ни в Утене, ни в Нальшанах. Как быстро выяснил Даумантас, воевода послал пару десятков воинов на зарасайские мельницы, охранять от лихих людей.

– Найти! – вызвав Любарта, жестко приказал кунигас. – Вызнать, кто держал стражу. Расспросить с пристрастием… а буде откажутся говорить – пытать.

– Все сделаю, княже, не беспокойся, – верный соратник поклонился, прижав руку к левой стороне груди. Молодой боярин совсем недавно получил от Довмонта существенные земельные пожалованья и теперь рад был выказать свою преданность.

Любарт вернулся к вечеру того же дня. Князь принял его сразу же, хотя уже собирался отходить ко сну в обществе юной наложницы-жемайтки. Язычество вполне дозволяло наложниц, а эту ласковую кареглазую девчонку подарил кунигасу сам Тройнат, нынче, после гибели Миндовга – великий властелин всех литовских – и части русских – земель.

– Входи, входи, друг! – прогнав полуодетую деву в опочивальню, Довмонт указал боярину на скамью. – Садись. Ешь, пей, угощайся с дороги. Ну и заодно – рассказывай. Вижу, вижу я, тебя есть, что сказать, друже.

– Есть, – сделав пару глотков из массивного серебряного кубка, Любарт пригладил свою темную шевелюру и во всех подробностях поведал о том, что ему рассказали стражи. Их и принуждать-то не было никакой нужды – службу свою они несли честно, каяться не в чем. Другое дело, что старый воевода что-то в последнее время разобиделся на своих верных слуг, сослал вот, на мельницу, в глушь.

Довмонт слушал боярина с непроницаемым лицом и холодным взором. Однако лишь одни боги ведали, что творилось сейчас в душе кунигаса. Старый воевода Сирвид – предатель! В это трудно было поверить, но… Судя по рассказу Любарта, дело обстояло именно так. Были, были гонцы! Не предали, никуда не делись, исполнили поручение со всем тщанием. Исполнили… и сгинули. Интересно, куда? Впрочем, ясно…

– Гонцов, мальчишек, стражники больше не видели, – пояснил верный соратник кунигаса. – И куда делись – не ведают. Говорят только, что гонцов увел с собой воевода. Одного, затем другого. Переговорить с глазу на глаз, дело-то тайное.

– Один увел?

– Нет, еще был слуга. Стражники видели. В сером плаще… как его… Янис, кажется.

– Янис, слуга… – повторив, князь скривил губы и с недобрым прищуром уставился в стену.

* * *

Янис давно уже решил бежать. Уйти от своего хозяина, слишком многие секреты которого он – на свою голову – знал. Податься для начала в Ригу – Отто обещал помочь. Купили бы на двоих небольшой кораблик – средства на то имелись. Наняли бы команду, да возили бы товары по Даугаве-реке, по фольваркам да рыцарским замкам. Даугава-река – спокойная, замков много, один Динабург чего стоит! Да и ливы – спокойный народ, не чета литовцам… А ежели не выйдет с корабликом, так можно и чем другим заняться. Надоело уже Янису в слугах! Да и опасно – либо кто из бояр да князей прибьет, либо сам воевода. Ну, а уж если воеводу возьмут – тут уж и верному слуге тем более не отвертеться. Тем более что в последнее время вертелось возле старого Сирвида немало любопытных людишек. Все выспрашивали, зыркали, примечали. Не нравилось это Янису, очень не нравилось. Пора уже было бежать…

Однако так просто сорваться с места казалось слуге преждевременным. Хотелось – с оказией, да еще что-нибудь с собой прихватить из воеводского добра – почему бы и нет? Жадность, жадность держала Яниса получше, чем толстая железная цепь! Он знал, конечно, где старый Сирвид хранит свое серебришко – в нескольких сундуках в своей собственной опочивальне. Попробуй, доберись!

Впрочем, Янис и не собирался пробовать. Вот еще – так рисковать, оно того не стоит! Куда лучше пробраться на конюшню – там и седла, и уздечки, и попоны-чепраки. Все серебром украшены, лентами шелковыми! Забрать все! Заодно и коня можно увести.

Долго выжидал Янис и, наконец, дождался. Остановились близ Утены рижские купцы, с ними-то слуга и сговорился – чтоб вместе, до самой Риги. Не за так, конечно… Купцы поутру отправлялись, вот Янис и подсуетился…

Еще не начинало светать, как слуга вошел в конюшню, пинком разбудив прикорнувшего на сене юного служку.

Мальчишка вскочил, оторопело таращась круглыми спросонья глазами. К русым спутанным волосам его прилипла солома, мятая посконная рубаха выглядела так, будто ее только что сняли с огородного пугала.

Вообще-то никому без хозяйского слова на конюшню хода не было. По уму, так надо было позвать управителя…

– Коня воеводского седлай! – не давая служке опомниться, приказал Янис. – Да пошевеливайся же! Живее! Эх, чтоб тебя… я сам! Беги, отворяй ворота…

– Но…

– Воевода-батюшка нынче раненько на охоты изволит! И ежели не пошевелитесь… Отведаете плетей! Так воротнику и передай. Ну, пошел, живо!

Старый Сирвид слыл человеком строгим, всех слуг своих держал в черном теле и любил, чтобы все его приказания исполнялись не просто в точности, а еще и быстро – бегом.

Бросился служка к воротам, привратника разбудил… заскрипел малый засовец, за ним натужно потянулся большой…

Набив дорогостоящей упряжью пару мешков, Янис закинул их на круп коня, запахнул серый свой плащ, усмехнулся: скоро, скоро ему не такие плащи носить! Шелковые! Ну, почти… Теперь главное, чтоб эти раньше времени тревогу не подняли.

– Пойдем к реке, коня почистим… больно уж грязен. Ужо довели!

Отвесив служке смачного подзатыльника, верный слуга воеводы погрозил кулаком воротнику и вывел коня со двора. Вскочил в седло… Растрепанный мальчишка побежал рядом…

Избавиться от него! Вот здесь вот, у реки… Затем сбрить усы, переодеться – и с купцами. Коня же…

– Далеко собрался, Янис? Как там наш славный воевода, поди, почивает еще?

Услыхав насмешливый голос, беглец резко обернулся…

Гинтарс! Воинский слуга князя! Видно, твареныш, следил… Ла-адно…

Нож Янис метнуть не успел. Руку перехватил выскочивший из кустов воин. Тут же появился и второй… да еще Гинтарс. Навалились, связали именем князя Довмонта. Юный служка только глазами хлопал, дивился – ну и дела-а-а!

– С нами пойдешь, – глянул на него Гинтарс. – Посидишь на княжьем дворе… какое-то время, да.

Слугу воеводы сразу же бросили в подвал, сорвали рубаху и взяли в кнуты, так что мало не показалось. Даумантас присутствовал на процедуре, сидя в старом резном кресле, и молча смотрел, как кричал и извивался от боли Янис, не такой уж и верный слуга воеводы и, похоже, убийца гонцов.

Впрочем, схваченный запирался недолго:

– Это не я! Не я! Это все он, Сирвидас, мой хозяин! Это все он приказал.

– Зачем? – негромко уточнил кунигас.

– Чтоб ты, господин… чтоб тебя… чтоб сгубить! Или чтоб к немцам, в плен.

– Так, – задумчиво покусав губу, Довмонт повелительным жестом остановил не в меру ретивого палача и пристально взглянул на предателя. – И ты повторишь все это при воеводе?

– Повторю! – истово задергался Янис. – Это же все он, он! Клянусь Перкунасом, я тут и ни при чем. Просто приказания хозяина своего выполнял и вот…

– Помолчи, – князь поморщился и щелкнул пальцами. – Любарт, Гинтарс. За воеводой, живо. Впрочем, стойте. Сам с вами пойду.

Охранявшие покои воеводы стражники отворили ворота сразу же, как только узнали князя. Правда, старого Сирвида в покоях уже не было. Слуги же показали, что хозяин их срочно отъехал в Нальшаны по какому-то очень важному делу. Вот прямо посреди ночи и отъехал, лишь пару отроков с собой прихватив.

– В Нальшаны, – Довмонт покривил губы. – Что ж… Седлайте коней!

В Нальшанах, куда кунигас и его люди прибыли уже на рассвете, предателя не оказалось! Мало того, исчезла и все его семья – жена и два сына. Воины воротной сторожи лишь разводили руками:

– Воевода приказал… сказал срочно… Да, поехал по новогрудскому шляху.

По новогрудскому шляху… Даумантас, конечно, выслал погоню, но особенно на ее успех не надеялся – у беглеца сто дорог. Старый Сирвид мог податься куда угодно. В орден, в Псков, к новгородскому князю Дмитрию. А вот в Новогрудок – нет! Вряд ли предатель смог бы чувствовать себя в безопасности у Тройната.

Зачем же тогда по шляху? Следы запутывал? Наверное, так.

Странный выбор пути опального воеводы нашел свое объяснение к вечеру, когда в Утенский замок явился вислобородый Жемойда, один из бояр великого князя Тройната. Явился растерянный, в крови – непонятно, своей или чужой.

– Беда, Даумантас! Великий князь убит!

– Что? – в первый момент кунигас еще не до конца осознал всего ужаса сей недоброй вести. – Как убит? Кем?

– Слуги Миндовга отомстили за своего господина, – облизав потрескавшиеся от ветра губы, пояснил вестник. – А направлял их – Войшелк! Войшелк, Войшелк – тут и думать нечего. С ним же и Гердень-князь, давний наш недруг.

Войшелк… Старший сын Миндовга. Единственный, оставшийся в живых. Жил себе спокойно, наособицу, во власть никуда не лез, даже, поговаривали, принял крещение и основал монастырь где-то на Волыни. И вот – на тебе! Решил отомстить за отца. Что же касаемо Герденя, тоже приходившегося Даумантасу родичем, то с ним было сложней. Вроде бы христианин, а вроде – язычник, мало того, покровитель самых черных жрецов, Гердень казался преданным Войшелку… и верно, в случае победы, хотел просить у него Нальшанский трон… или Утену!

– Половить рыбку в мутной воде решился Войшелк-князь, – хлебнув кваску, Жемойда устало вздохнул. – Уже и союзничков себе нашел. Признал власть князя Василька Романовича и князя Шварна Даниловича, и… Да много кого признал! У Василька со Шварном – силища. А за нас кто заступится, князь? Не у рыцарей же защиты искать?

– Не у рыцарей, – согласно кивнув, Довмонт вскинул брови. – И что ты предлагаешь?

– В Псков надо бежать – вот что! Псковичи Василька со Шварном ненавидят, да и новгородцев не жалуют, мечтают освободиться от их опеки. А потому – князь им нужен. Сильный, с дружиной, опытный воин. Такой как ты.

– Не дело князю от врагов бегать! – выслушав, надменно приосанился кунигас. – Стены Утены и Нальшан – крепки. Пусть явятся Войшелк с Герденем – посмотрим.

– Стены-то крепки, – Жемойда задумчиво пригладил седоватую, расчесанную надвое, бороду. – Да вот стойки ли люди? Наримонта, говорят, вспоминают многие до сих пор.

Наримонт, кстати, из заклятого врага нынче превратился в союзника, ибо почти всеми своими землями он был обязан Тройнату. А нынче Тройната нет, убили. Как поступит Войшелк? Наверняка отдаст жмудские земли своим верным сторонникам и вассалам. Кому же отдаст Нальшаны и Утену? Князю Василько? Шварну? Или все же Герденю? Ах, Тройнат, Тройнат, Тренята, товарищ детских игр. Забыл ты еще про одного наследника Миндовга, про Войшелка забыл. Надо было давно уже отправить на Волынь верных и на все способных людишек. Убить Войшелка. Убить по тем же причинам, по которым Даумантас без тени сомнения убил малолетних детей – чтобы не оставлять мстителей! Войшелка же упустили, оставили случайно в живых, и вот…

С точки зрения язычника, нальшанский кунигас рассуждал сейчас чрезвычайно логично. Однако от этой извращенной первобытной логики Игоря Ранчиса бросало в дрожь. Он же все видел, все слышал, все понимал… только сделать ничего не мог, полностью подчиняясь языческой душе Даумантаса.

– Значит, и воевода о заговоре знал, – кусая губы, тихо промолвил князь. – И бежал тотчас же, как только заподозрил опасность. Наверное, прознал о своем схваченном слуге.

Войско Войшелка, князя Шварна Даниловича и Герденя, захватив Нальшаны, явилось под стены Утены уже через пару дней после убийства Тройната. Теперь Войшелк стал великим князем, теперь именно он заново объединял Литву, и многие ему верили. Уставшие от вечных боярских разборок купцы, воины, крестьяне, да многие. Говорят, даже жрецы, хотя Войшелк все же был крещеный.

Крещеный, не крещеный, а действовал, как язычник – безжалостно, топя в крови все вокруг.

– Они казнили многих. Тех, кто попал в плен, – волнуясь, докладывал верный Любарт, только что вернувшийся из Нальшан. – Жрец Будивид встретил нового князя с древними почестями. Привел белого коня, возложил на голову Войшелку венок из дубовых листьев. Все было принято с благосклонностью, но, думаю, зря…

– Почему зря?

– Ходят слухи, что Войшелк отдает Нальшаны Шварну Даниловичу. А Шварн – русский православный князь! На что ему жрецы? Не собирается же он менять веру?

– Экая незадача для Будивида, – Довмонт зло усмехнулся и приказал готовиться к осаде. От Нальшан до Утены не так уж и далеко, глядишь, завтра с утра уже и явятся супостаты. Или даже сегодня к вечеру. – Хотя… Нальшаны Войшелк может и Герденю отдать. А уж с ним Будивид как-нибудь поладит.

Супостаты явились к вечеру – спешили. Сразу на штурм, очертя головы, не кинулись, действовали грамотно, умно. Обложили замок со всех сторон войсками, перекрыли лесные дорожки-пути, так что ни одна мышь не проскочит. А утром уже начали штурм!

Утена – это ведь одно название, что замок. Нет ни каменных стен, ни грозных башен – все приземистое, деревянное. Дубовые ворота, конечно, крепки, да частокол уже кое-где подгнил. Собирались менять, да вот не успели. С другой стороны – имелся и внушительный земляной вал, и ров, и деревянные башни… однако что-то маловато оказалось на стенах людей, что-то не очень рвались жители защищать своего князя. Так, а что его защищать-то? Ну да, княжил мудро, по справедливости… Так и Войшелк обещал то же самое! Мало того – все привилегии купцам да мастеровому люду, Довмонтом данные, Войшелк особой грамотой подтвердил. Списки с той грамоты стрелами за частокол забрасывали, в защитниках сомнение сея.

Что и сказать, враги вели себя умно: посады не жгли, поля старались не вытаптывать, всеми своими действиями показывали – не с местными они воюют, а с их беспутным князем, убийцей малолетних детишек!

Сомнительная слава победителя Миндовга нынче сотворила кунигасу дурную службу. Все кругом шептались – зверь! Знамо, не сами по себе шептали – с подачи. Твари неблагодарные! Он ли, князь, не все для них? А они? Ну, правильно – кто сильнее, тот и прав, какие тут обиды?

Так что, как уж тут ни крути, а защищала Утенский замок одна лишь княжеская дружина да верные вассалы – из тех, кто еще оставался, кто не рассчитывал на милость победителей, кому было что терять… или, наоборот, не было ничего… кроме чести. Таких набралось около сотни воинов. Плюс чады-домочадцы – всего около трехсот человек. У Войшелка же со Шварном и Герденем – как минимум пара тысяч.

– Не продержимся, – поднявшись на башню, скупо обронил Довмонт. – Тут и говорить нечего. И вовсе не потому, что мы трусы или не умеем сражаться. Их больше. Тупо задавят толпой, как бы мы ни бились.

– Так умрем с честью! – яростно заверил Любарт.

– Умрем! Умрем! Умрем! – стоявшие рядом дружинники, потрясая оружием, тут же поддержали боярина. Что ж, язычники жизнь не ценили. Ни свою, ни чужие. Не ценил и князь. Только вот планы у него нынче имелись другие.

– Мы можем погибнуть, да, – повернувшись, Довмонт обратился к рати: – И, скорее всего, так оно и будет. Но вместе с нами погибнут наши сыновья, наши дочери и жены… Я спрошу вас – а кто отомстит за них? Кто из вас потом возродится из мертвых? Что молчите? Никто. Значит, все наши останутся неотомщенными. Нехорошо!

– Да что там нехорошо – плохо! – выхватив меч, Любарт взмахнул им над головою. – Князь прав! Будем пробиваться, други. И заберем своих. Кого сможем.

Видя, как прямо на глазах меняется настроение дружины, кунигас поспешно спрятал улыбку:

– Да, многие из нас погибнут. Но кто-то и выживет, прорвется. И отомстит!

– Обязательно отомстит, князь!

– Тогда – к воротам! – спускаясь по шаткой лестнице, распорядился Довмонт. – Скажите своим… Готовьте панцири и копья.

Обреченная дружина выстроилась рыцарским образом – свиньею. Впереди – сам князь с наиболее опытными воинами во главе с Любартом. По краям строя – двойной ряд закованных в кольчужные доспехи всадников, в середине же пешие ополченцы и семьи – женщины, дети, слуги. Понятно, что на скорость с таким обозом рассчитывать было нечего, скорей – на умение, а уж этого у Довмонта было в избытке.

– Готовы? – оглянувшись, князь нахлобучил на голову трофейный рыцарский шлем топфхелм, незаменимый при копейной сшибке. Хороший был шлем, надежный, только вот не видно в нем ни черта. Зато – красивый, посеребренный, с золочеными вставками и затейливыми красно-белыми «рогами» из полотна и дерева, прикрепленными к верхушке. Украшения эти сшибались напрочь в первой же схватке, да было не жаль – дешевка. В таком же – подобном – топфхелме красовался и Любарт, и еще некоторые дружинники, готовые принять на себя первый удар. Остальные вооружились куда скромнее: кожаные панцири, короткие кольчужки, обычные круглые шлемы-каски. Не хватало и мечей, и копий, однако дубины имелись у многих, а у некоторых еще и секиры.

– Готовы, князь! – звякнув оружием, нестройным хором отозвались воины.

Довмонт махнул рукой… все напряглись, глядя, как отворяются ворота, как все шире и шире становится щель, за которой сверкнули на осеннем солнышке доспехи врагов.

Кунигас не стал тянуть время. Махнув рукой, поднял щит, поудобней перехватил длинное рыцарское копье, поданное верным Гинтарсом. Внутри строя загудели трубы – пошли, побежали, поскакали. Триста против двух тысяч. А из этих трех сотен две – полный балласт: женщины да дети.

Враги поначалу опешили от такой наглости, упустили время. Прогромыхав по деревянному мосточку, воинство Довмонта благополучно перебралось через ров и с ходу прорвало шеренги пехоты. Судя по вытянутым шлемам с красными флажочками-яловцами, это были воины князя Шварна Даниловича. Парни даже не успели сдвинуть щиты, как доспешные ратники нальшанского кунигаса пронизали их, словно горячий нож – масло. Опомнившись, дружинники кинулись на «бока» «свиньи», но и там их не ждала удача. Воины Довмонта не рвались в прямой бой, они шли, четко держа строй, надеясь лишь на помощь богов, на свое умение и отвагу.

Видя такое дело, Войшелк (или Шварн) поспешно бросил в бой конницу – опытных в боях всадников в серебристых кольчугах, в сверкающих шлемах с затейливыми забралами – личиной.

Две рати сшиблись. Не выдержав напора, с треском переломились копья. Да такие длинные, они использовались лишь для первого удара, а потом становились обузой… как и тяжелый «слепой» шлем.

Бросив копье, кунигас поспешно избавился от топфхелма, под которым оказался еще один шлем – обычная полукруглая каска с золоченым наносником, надетая поверх кольчужного капюшона. Уж здесь-то обзору ничего не мешало!

Вытащив меч, Довмонт ударил наотмашь первого же неосторожно приблизившегося к нему ратника. Удар оказался удачным – враг не успел поставить щит, и всей своей мощью клинок обрушился на кольчужное плечо. Жалобно звякнув, порвалась ржавенькая кольчужка, враг выронил меч и, дав шпоры коню, предпочел как можно быстрее ретироваться. Однако же на его месте тут же возникли другие. Мало того, часть вражеских всадников, атаковав с тыла, уже прорвали строй, уже ворвались, бесчинствуя, в среду ополченцев, женщин, детей.

Впрочем, лес был уже совсем рядом! Даумантас довольно покривил губы – значит, не зря. Значит, он все рассчитал верно: хоть кто-то спасется, уцелеет… и потом – отомстит.

– К лесу все, к лесу!

Услышав призыв князя, женщины и дети бросились к спасительной сени деревьев, в непролазную пущу, где было так легко заплутать… и так легко спрятаться от целого полчища врагов. Видя такое дело, всадники Герденя стремительно метнулись наперерез, вовсе не собираясь упускать источник своего возможного богатства. За женщин и детей можно было получить неплохой выкуп, да, на худой конец, просто продать их полоцким купцам или новгородцам, а лучше – напрямую татарам. Статные белокожие рабыни высоко ценились на Востоке.

А вот не будет вам ничего! Никого то есть.

Взмахнув мечом, Довмонт погнал коня на всадников, чувствуя за собой топот копыт дружины. Враги схлестнулись, уже давно потеряв строй. Теперь каждый был сам по себе и сам за себя, теперь все зависело от воинской выучки каждого конкретного воина. И еще – от благоволения богов, от удачи.

Воинские слуги Любарта быстро сковали боем охочих до легкой добычи воинов Герденя-князя. Легкой добычи не вышло. Получилось, как обычно – все потом да кровью. Лучше бы, конечно, чтоб кровью не своей, но тут уж как бог – или боги – на душу положит. Однако не все полагали именно так. Многие почему-то считали по-другому.

Довмонт заметил, как группа всадников в богатых плащах – наверняка из ближнего окружения князя, – повернув, понеслась прямо на бегущих людей. Особенно усердствовал один – плечистый, в вытянутом кверху шлеме с золоченой личиной в виде головы какого-то зверя – то ли льва, то ли леопарда. Не видя для себя никакой опасности, нахал беспечно вертел в руке короткое метательное копье-сулицу. Нагнав добычу, долго хлестал беглеца – а чаще беглянку – тупым концом копья, а потом – резко – разил острием в шею или меж лопатками, в спину. Развлекался. Особенно сейчас, преследуя юную светловолосую деву в сермяжном платье.

Высоко подобрав подол, беглянка изо всех сил бежала к лесу, уже наверняка понимая, что не успеет. Всадник в личине леопарда, не очень-то торопясь, ехал за ней, почти не подгоняя коня. Вот замахнулся, ударил древком сулицы по спине – хлестко, с оттяжкой, как батогом. Девчоночка жалобно вскрикнула, споткнулась, упала в грязь… и тут же поднялась, пытаясь укрыться в колючих малиновых зарослях.

Напрасно надеялась. Не вышло. Вражина, ничтоже сумняшеся, направил коня и туда. И снова ударил… И еще пару раз… Уже не по спине был, по голове – так что лицо несчастной окрасилось кровавыми полосами. Кстати сказать, девушка не просила пощады. Наоборот, выпрямилась, крикнула что-то дерзкое, такое, от чего враг пришел в неистовство и, перехватив сулицу, направил ее острие прямо девчонке в грудь… Еще немного и…

Довмонт подскочил вовремя. Взвив коня на дыбы, ударил с наскока мечом, выбил сулицу… И тут же узнал девчонку – свою собственную рабыню, наложницу, подарок Будивида-жреца.

Стоило ли из-за нее? Стоило. Собаку – и ту жалко, а тут человек все-таки. Хоть и рабыня, а все же…

Удар! Мечом прямо в личину… Враг успел подставить щит, заворотил коня. Ударил… на этот раз удар пришелся по щиту кунигаса. Небольшой треугольный щит, рыцарский. Только вместо креста – по лазоревому полю серебристые звезды.

Соперник оказался плечист, силен и в бою крепок. Рубал мечом – будь здоров, ничем не уступая Довмонту. По силе – не уступал, однако что касается ума и хитрости, то тут можно было поспорить. Кунигас быстро сообразил, что враг дерется шаблонно, по схеме. Удары сыпались напористо и быстро, но довольно предсказуемо: атака… удар… щит… снова атака… удар… щит… Впрочем, точно так же действовал и бывший нальшанский властитель. Ударит… подставит под удар врага щит… снова ударит… снова подставит… и так – до бесконечности, силы-то равны и доспехи почти одинаковы. Разве что – у кого меч первым сломается. Так ведь и мечи хороши, закаленные, попробуй такой сломай! Тут уж кто кого перетерпит… или спровоцирует на ошибку, совершив какой-нибудь хитрый финт.

Внимание! Вот враг вдруг резко отклонился влево… зачем? А затем, чтобы соперник подался туда же… и был бы тотчас атакован справа, уколом в бок! Ага, как же… надейся!

Довмонт, конечно же, на столь детскую подставу не повелся, а, отвлекая внимание, устремил меч вверх и вправо, словно намеревался вонзить острие клинка прямо в правый глаз львиной (или леопардовой) морды. Соперник инстинктивно дернул уздечку… и вот тут-то кунигас, поворотив своего скакуна, ударил врага в подбородок навершием щита! Хорошо так приложил, основательно, и кольчужная бармица не помогла – аж слышно было, как зубы клацнули.

Противник опешил, пошатнулся в седле… Ему на выручку со всех сторон уже летели всадники на быстрых конях… Сдаваться в полон или умирать в планы Даумантаса пока не входило. Князь среагировал быстро: дав шпоры коню, подскочил к рабыне:

– Прыгай!

Та не заставила себя долго упрашивать, запрыгнула сзади на круп коня, ухватилась за кунигаса… помчались…

Ринувшиеся было в погоню всадники резко поумерили пыл, наткнувшись на целый град вырвавшихся из лесу стрел. Рисковать, гоняясь за одиноким всадником, что-то никому из врагов не хотелось, а когда кто-то все же решился – было уже поздно. Махнув рукой своим, Довмонт заворотил коня на лесную тропку…

То ли просто повезло, то ли впрямь помогли боги, однако же многим удалось уйти. Пересчитав дружину, кунигас удовлетворенно кивнул, прикидывая, куда сейчас податься – в Жемайтию, в Полоцкие земли или во Псков? Нужно было убежище, хотя бы на время, и Псков, наверное, подошел бы лучше всего, ибо там никто не имел к нальшанскому князю никаких земельных претензий. Ну и о мужестве были наслышаны, Довмонт знал от купцов, а как же! К тому же исконно псковичи враждовали с великими литовскими князьями. А кто нынче был великий князь? Правильно, Войшелк. Князь же Шварн Данилович давно считался кровным врагом Пскова… как и Гердень.

– Враги моего врага – мои друзья, – вспомнил вдруг древнюю мудрость князь… или все-таки Игорь? – Что скажете о Пскове, друзья? Может быть, наймемся туда на службу?

Многие покивали одобрительно: Псков был совсем рядом, не такая уж и чужбина. Обрести защиту и новую родину… а потом завсегда можно и старую отбить.

Устроив совет с боярами и близкими воинами, Довмонт решил двинуться лесом в сторону Нальшан, а затем – к Зарасаю, а там через полоцкие земли пробираться к Пскову, оставив далеко к северу мощную орденскую крепость Динабург, что на реке Даугаве. Столкновение с мощным отрядом рыцарей в планы кунигаса отнюдь не входило, по крайней мере пока.

Отправились тотчас же, лишь перевязали раненых да оставили позади несколько засад – враги, наверное, уже кружили воронами по всему лесу, искали сбежавшего князя и его людей. Впрочем, очень может быть, что и не кружили: ну, сбежал князь – туда ему и дорога! Чай, у нас и свой князь на нальшанский престол сыщется – Гердень чем плох? Или Шварн Данилович? Вон, сидит на коне, весь из себя осанистый, видный, за подбородок держится, кривясь. На голове шлем серебром сверкает, а вот личину позолоченную – морду львиную – князюшка где-то в бою потерял, теперь уж ищи – не сыщешь.

– Надо отыскать Даумантаса, – подъехав, Войшелк придержал коня. Невысокого роста, с вытянутым лицом и темными, глубоко запавшими глазами аскета, новый властелин Литвы и впрямь напоминал монаха… коим не так давно и являлся. Пройдет меньше года, и Войшелк, оставив власть Шварну, вновь уйдет в монастырь, а немного погодя будет убит на пиру у волынского князя Василько Романовича неким Львом Даниловичем, очередным претендентом на литовский престол.

– А зачем нам это чертов беглец? – сняв шлем, князь Шварн Данилович пригладил окладистую бороду левой рукой. – Что, без него не обойдемся? Пусть себе бегает, кому он теперь нужен-то?

– Дауманатас – язычник, а язычники мстительны, – перекрестясь, напомнил Войшелк. – К тому же он убил моего отца и братьев.

– Этого нельзя простить! – тут же заявил Гердень. – Поймаем! Раз так хочешь – обязательно поймаем, мой князь. Поймаем и казним. Никуда он от нас не денется. Никуда.

* * *

Довмонт со своими людьми остановились на ночлег на краю большого болота, тянувшегося до самых полоцких земель. Выставив охранение, разложили небольшие костры – согреться, отдохнуть, приготовить пищу. Пока не стемнело, ловили в протекавшем невдалеке ручье рыбу да охотились на боровую дичь. Вот эти охотники-то и наткнулись на лесной дорожке на одинокого странника – седобородого монаха с посохом, в черном клобуке и длинной сермяжной рясе, подпоясанной пеньковой веревкой. Странник показался воинам подозрительным – вдруг да лазутчик? Хоть и говорит, что монах, паломник… да что же, прикажете всякому верить? Сразу убить… тоже как-то нехорошо. Пусть уж лучше князь рассудит, бояре.

– Я знаю, кто ты, – стоя перед кунигасом, монах смотрел прямо, без тени заискивания и страха. – И знаю, куда вы все идете.

Сидевший на старом пне Довмонт недобро покривил губы:

– Не слишком ли ты много знаешь для скромного путника? И очень интересно – откуда? От кого?

– Отсюда, – прислонив посох к росшей рядом рябине, путник с улыбкой постучал себя по голове. – Достаточно просто подумать. Вспомнить – кого это недавно выбили из Утены, из Нальшан? Конечно, тебя, Довмонт-княже.

– Ну… пусть так, – кунигас погладил рукоять меча и прищурился. – А мой путь откуда тебе известен? Тоже из головы?

– Тоже, – кивнул монах. Он по-прежнему смотрел на князя без всякой опаски, разговаривал словно бы с равным. Седая борода, длинные седые космы, перевязанные тонким кожаным ремешком, смуглое морщинистое лицо и светлые, чуть навыкате, глаза, сверлившие собеседника пристальным, но спокойным взглядом.

– Я много странствовал по Литве, Довмонт-князь, и много о тебе слышал.

– И что же ты слышал?

– Слышал, как ты разбил рыцарей у озера Дурбе, слышал, как ты воевал, как мудро правил… и как стал жертвой предательства, – глянув на князя, паломник неожиданно приосанился, светлые глаза его вспыхнули… и тут же погасли, словно бы странник собирался сказать что-то важное, но вот раздумал.

– Тебе и людям твоим нужно пристанище, – чуть помолчав, продолжил монах. – К рыцарям ты не пойдешь, к полоцким князьям, союзникам Войшелка – тоже. В Новогрудке – твои враги. Остается Псков… или Новгород. Но до Новгорода далеко, а Псков – рядом.

Даумантас расхохотался:

– Мудро мыслишь, старик. Позволь узнать твое имя?

– На Псковщине и на Литве, и много еще где, меня зовут брат Симеон. Симеон-странник, – паломник горделиво выпятил грудь и вдруг резко понизил голос: – Хочу просить тебя о помощи, Довмонт-князь.

– О помощи? Тебе нужна помощь?!

Кунигас удивленно вскинул брови и покачал головой.

– Не мне, – мягко возразил Симеон-странник. – Твои враги захватили псковских витязей из отряда Тройната. Их принесут в жертву сегодня ночью. В Нальшанах. В капище.

– И что мне за честь вырывать жертвы у наших богов?! – привстав, гневно спросил Довмонт.

Монах не повел и бровью:

– Не у богов, а у твоих врагов, князь! Это ведь они что-то просят. Явно невыгодное тебе. К тому же – если ты выручишь псковичей…

– Я понял тебя, старик, – кунигас обернулся к Любарту и другим боярам, стоявшим у него за спиной и внимательно слушавшим каждое слово. – Что скажете?

– Думаю, монах прав, – тряхнув темной шевелюрой, высказался за многих Любарт. Выглянув из-за плеча боярина, Гинтарс тоже хотел что-то сказать, да постеснялся В конце концов, не его спрашивали, а бояр да видных воинов. Сопленосым слова не давали… пока.

Против никто не высказался. Все понимали – этот странный старик прав. Если освободить псковичей, прийти во Псков не с пустыми руками… Да еще посчитаться с врагами, оставить их без жертв…

– Собирайте отряд, – решительно приказал князь. – Лучших воинов. Я сам отправлюсь во главе.

Бояре и воинские слуги тотчас же бросились исполнять приказанное, да и сам Довмонт поднялся с пня, подзывая Гинтарса – нужно было поскорей облачиться в доспехи.

Брат Симеон, однако же, не уходил, стоял рядом. Хотя куда ему было идти-то? Только ждать оставалось.

– Ты хочешь сказать что-то еще? – тем не менее кунигас обернулся. – Так молви… Тем более – ты ведь не просто так шлялся по лесу на ночь глядя, старик?! Меня искал? Признайся!

– Искал и нашел, – не стал упираться странник. – И ты сделаешь теперь, что должно.

– Ты был в этом уверен?

– Да.

– Но… я же верю в наших старых богов, а ты – христианин, православный, – кунигас усмехнулся. – Не страшно просить язычника?

Монах посмотрел ему прямо в глаза… и, казалось, заглянул в глубоко в душу. Что-то обожгло Даумантаса, что-то всколыхнулось в его заблудшей душе… впрочем, в не такой уж и заблудшей…

– Ты не совсем язычник, – не отрывая взгляда, тихо промолвил брат Симеон. – Скажу более – и не совсем князь… Я… я не понимаю – кто ты? Не могу разглядеть. Всех людей вижу, а тебя – нет. И это очень странно. Странно… Но ты поможешь, я верю. Я знаю.

– Хватит болтать. У нас мало времени.

Кивнув монаху, кунигас направился к своему шатру, разбитому на опушке леса.

Вскоре отряд был собран. Две дюжины всадников на быстрых конях. Витязи, не ведающие страха. Нетерпеливо перебирали копытами кони, воины, в ожидании схватки, азартно потирали руки.

– Я покажу дорогу, – метнулся монах.

Любарт и молодые бояре захохотали в ответ:

– Мы знаем там все пути-дорожки, старик.

– Тогда поторапливайтесь, – подъехав, Довмонт оборвал смех. – Мы должны быть в священной роще уже в полночь.

Подгоняя коней, воины ехали быстро, спешили. Кунигас, в легкой короткой кольчуге и в одном лишь подшлемнике, скакал впереди, не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки. Смеркалось. Дорога шла вдоль опушки, потом – по берегу неширокой реки. Подмораживало, в темнеющем небе висела луна и мерцающие золотом звезды. Желтые и красные клены, золотистые ивы, тронутая охрой ольха – все это казалось сейчас одинаковым, серебристо-синим.

Дышалось легко, радостно. Не только князю – всем. Будущее уже больше не казалось таким уж беспросветно-унылым. Да уж, если освободить псковичей… а заодно и насолить врагам! Поссорить их с могущественными богами.

Монах тоже напросился в поход. Ему дали коня по приказу князя… князя, в котором уже просыпался некто иной. И не просто просыпался, а уже мог действовать… хотя бы понемногу, чуть-чуть.

– Предлагаю свернуть к роще пораньше, еще у реки, – верный Любарт догнал кунигаса на повороте. – Вдруг этот старик попытается заманить нас в засаду?

– Согласен с тобой. Повернем.

Так и сделали, свернули, а у самой рощи – спешились, и так вот, пешими, поднимались на священный холм по тайным тропам, прекрасно ведомым если и не всем жителям Нальшан, то по крайней мере воинам точно.

Тяжелое вооружение с собой не брали. Мечи, кольчуги, кто-то и так в стеганом подкольчужнике. Даже щиты были сейчас лишними, лишь стесняли движения, мешались. Не битва великая предстояла – короткая ночная атака, рывок!

– Костры, князь! – почуяв дым, поднял вверх руку Любарт.

Через пару десятков шагов за деревьями показалось пламя. Разложенные по кругу костры окружали священный дуб, в землю рядом с ними были вкопаны колья, а лучше даже сказать – бревна, осанистые древесные стволы. К каждому бревну жрецы привязали пленников, конечно же без кольчуг, босых, в одних рубахах.

Кроме жрецов, у старого капища оказалось не так уже и много народу – парочка дородных бояр в длинных, подбитых мехом плащах и куньих шапках, да десятка полтора воинов, вооруженных короткими копьями и мечами.

– Вы – слева, вы – справа… Вы трое – здесь. Если кто вдруг побежит за подмогой. Да! Жриц не трогать!

– Мы знаем, князь.

Под звон бубнов и колокольчиков уже появились вайдилутес, девственницы-жрицы, весталки непроходимых литовских пущ. В белых полотняных одеждах, босиком, с голыми руками, эти священные девы совсем не боялись холода. Просто завели хоровод, запели:

– Вей, ветер! Шумите, деревья! Дьявас, Перкунас, Аушра – жертвы принимайте!

– Вей, ветер! – показавшись из-за дуба, подхватил криве Будивид… теперь уж наверняка криве кривейте – главный над всеми жрецами жрец. Ишь, как милостиво он кивает боярам Войшелка, как гнет спину… вот подошел со льстивой улыбкою, что-то сказал… Потом резко повернулся к пленникам… Сверкнул глазами… Орел! Тигр! Вот-вот растерзает.

– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Дьявас, Перкунас, Аушра!

Предатель! А Войшелк-то со Шварном Даниловичем – хороши! Православными себя называют, ага.

– Дуй, ветер-р-р!

Девушки-вайдилутес, остановив хоровод, упали на колени, воздев руки к священному дубу. В руке Будивида сверкнул жертвенный нож… Старый жрец подошел к первой своей жертве… вовсе не в к воину… к девушке… рыженькой, худой… Однако ж!

– Вперед! – приказал Довмонт и первым рванулся к жертвенникам.

Молодой криве с вытянутым, каким-то волчьим, лицом и несуразно длинными руками, увидев замахнувшегося мечом кунигаса, тут же сбежал в кусты, где и затаился, моля богов о милости. Рядом послышался звон и крики – воины Герденя скрестили мечи с дружинниками бывшего нальшанского князя.

Сам же Довмонт бежал, несся так быстро, как только мог… и понимал, что уже не успеет! Призывая милость богов, жрец уже замахнулся ножом, намереваясь ткнуть им в живот распятой на бревне деве…

Не успеть… нет… ну, никак. Ах, если бы сапоги-скороходы! Убьет старый жрец девку! Вот прямо сейчас, на глазах, убьет…

– Н-н-а-а-а!!!

Некогда было выхватывать кинжал. Довмонт швырнул в жреца меч. Прямо на бегу и швырнул, угодив тяжелой рукояткой в голову криве. Не убил, конечно же, но… Выронив жертвенный нож, Будивид тяжело повалился наземь.

Не тратя времени даром, кунигас подскочил к пленнице, подняв с земли меч. Ловко перерубил путы. Изможденная красавица с копной спутанных медных волос упала на руки князя. В густо-серых, как затянутое тучами небо, глазах ее вдруг вспыхнула радость:

– Ты все-таки пришел, Даумантас! Ты все-таки пришел…

– Сауле!

Глава 8

Литва – Псков

– Лабас ритас, добрый день, – лилась из колонок музыка. В такт ей приплясывала на кухне светловолосая девчонка, одетая в одну лишь клетчатую мужскую рубашку. Не просто плясала, что-то жарила, точнее – запекала в духовке, напевала, то и дело смахивая непокорную, падающую на лоб челку испачканной в ржаной муке рукой.

– Лабас ритас, – заглядывая на кухню, поздоровался Игорь. – Добрый день. Вернее, доброе утро. Ты что это ни свет ни заря поднялась? Проснулся – а тебя нет!

– Калитки пеку, – оглянувшись, улыбнулась девушка… Оля, Олик… Любимая…

Тонкая, аристократически хрупкая фигурка, чистое, слегка вытянутое личико с тонкими нежными чертами, струящиеся светло-русые локоны, ослепительно синий взор, легкий румянец на щечках… а когда улыбка – на щечках – милые ямочки! Почти такие же, как и на пояснице…

Подойдя ближе, молодой человек обнял возлюбленную, нежно целуя в шейку… потом опустился на колени, приподнял рубашку…

Оленька обернулась, прикрикнула нарочито грозно:

– Эй, ты что это делаешь-то?

– Ямочки твои хочу поцеловать… которые на спинке… ммм…

– Отстань!

– Ух, какие…

– Сказала же! Вот я тебя сейчас… мукой… На!

Осыпав Игоря мукою, Ольга глянула на него и расхохоталась:

– Ну, ты прям мельник!

– Мельник не мельник, а…

Быстро поднявшись на ноги, молодой человек погладил девчонке животик, поласкал грудь, теребя между пальцами нежные твердеющие сосочки… осторожно стащил рубашку, поцеловал меж лопатками спинку… снова погладил грудь.

Ольга затрепетала ресницами…

– Ну… Калитки же пригорят!

– А мы быстро! Ты только вот так… нагнись…

Быстро не получилось. Сначала влюбленные наслаждались друг другом на кухне, потом перешли в спальню, вернее, Игорь унес туда Оленьку на руках, а уж там стало не до калиток… Так что опомнились только тогда, когда из кухни явственно потянул паленым.

– Ой! Ой! Я же сказала – калитки горят!

Первая партия, конечно, сгорела почти что до угольков, и Оленька быстро приготовила вторую – закатала в конвертики из ржаного теста картофельное пюре, помаслила маслицем, сунула поднос Игорю в руки:

– В духовку поставь. Поедим и в ателье поедем. Платье заказывать! И еще надо бы список уточнить… дополнить…

– Какое платье? – молодой человек недоуменно вскинул брови. – Какой список еще?

– Здрасьте пожалуйста! – голенькая Оленька повернулась, со всей страстью уперев руки в бока. – До свадьбы, между прочим, месяц остался! Ты понимаешь, месяц! А у меня еще платье не готово. А список… Ты же сам хотел кого-то еще пригласить…

– А кого мы вообще пригласили-то? – Игорь и в самом деле не помнил, не соображал… Правда, кое-что все же вдруг вспомнил, сразу же изменившись в лице:

– А сестричку мою пригласили? Лауму?

– Конечно! – Оленька всплеснула руками. – Ну уж про родственников не забудем же!

– А… а с Лаумой все в порядке? – Игорь гнал от себя неприятные воспоминания – известие о трагической гибели сестры, горе в глазах приемной матери, нудный летний дождь на похоронах…

– С Лаумой? Да не всё…

Не всё!

– С парнем она своим поссорилась. Ну, с Димкой. Одна, сказала, придет.

– С Димкой… поссорились… – молодой человек почувствовал вдруг, как поднимается, растет откуда-то изнутри бурная, рвущаяся наружу радость. Такая, от которой хотелось петь! Значит, Лаума… Она жива, жива! И Оленька вон, жива… Замуж за него, Игоря, собирается. И в жертву ее не принесли, и, вообще, все, что было – просто страшный отвратительный сон. Ну, конечно же сон, а как же!

– Олик, у нас какое число сегодня?

– Суббота!

– А… а месяц какой?

– Месяц – сентябрь, год нынешний, и вообще – мы на планете Земля в галактике Млечный Путь! – пулеметом выдала девушка и, вновь подбоченясь, показала язык: – Так понятно? Вроде не так уж и пили вчера.

– Ой… – тихо обомлел Игорь. – Не так уж и пили… Да я от тебя почти каждый день пьяный, вот!

Значит – и правда сон!

– Лаума, кстати, нас в ателье встретит. Платье примерять будем!

Сон! Все эти «шумите, деревья», рыцари, литовцы, жрецы… точно – сон. Господи-и-и-и… Как хорошо-то! Славно как!

А вот Оленька – не сон! Вон, стоит у плиты, голенькая, манящая, аппетитная…

– А ну-ка иди-ка сюда… Хотя нет, сам возьму!

– Опять? Ой, ну что ты делаешь… опять же калитки сгорят!

Сгорят… и черт-то с ними!

Усадив девчонку на стол, Игорь погладил ее по плечам, по талии… покрыл поцелуями грудь, потом сполз губами по животику… ниже, ниже, ниже… раздвинул руками бедра…

Оленька выгнулась, застонала, закусила губу, задергалась, исходя томным любовным соком… Не в силах больше терпеть, Игорь выпрямился и, чувствуя, как душа его улетает куда-то высоко-высоко в небо, обхватил тонкий стан возлюбленной, окунулся в трепетный омут ее широко распахнутых глаз… синих-синих, как высокое весеннее небо…

…или нет – серых, как дождевые тучи! Серых – да!

Лежащая под князем девчонка дергалась и стонала, и даже едва не расцарапала любовнику спину и грудь. Не со зла, а от нестерпимо нахлынувшей страсти! Ах, как она стонала… как изгибалась, как подавалась навстречу всем своим горячим лоном. Стонала, кричала, шептала, закатывая глаза:

– Ах, князь, милый князь…

– Сауле… милое Солнышко… Солнышко…

Да, это была Солнышко. Не Ольга, нет. И не квартира в Питере – походный шатер в дремучих литовских лесах. Брошенная на землю кошма и горящий светильник – тепло… и хоть какой-то свет. Медные локоны, узкое красивое лицо, нежное, с шелковистой кожей, тело… Сауле!

– Я знала, что ты явишься, князь, – погладив Даумантаса по груди, шепотом призналась дева.

Кунигас ласково погладил Сауле по спине:

– Это ты рассказала о нас монаху?

– Брату Симеону? Да. Я просила его найти тебя. И позвать.

– Как ты попалась Герденю?

Солнышко повела плечиком:

– Просто гостила у Тройната. Вернулась из Жемайтии.

– За новым поручением?

– Скорей, за наградой. Но и за новым – да… Э-эй! С тобой все в порядке?

Кунигас вдруг побледнел. Понял, что не то и не так спрашивает. Совершенно не о том идет разговор…

– Сауле! Я только что видел сон…

– Знаю. Это был ты… и не ты…

– Можешь объяснить? – Довмонт сверкнул стальным взором. – Ты же раньше говорила, что нет!

– Теперь – могу, – тихонько засмеялась дева. – Я долго расспрашивала богов, молила. Ради тебя, между прочим. Да и так… просто хотелось разобраться самой.

– Ну, не томи! – Игорь едва не взорвался гневом. – Говори же! Моя сестра Лаума, моя… невеста… они…

– Они живы, – опустила ресницы жрица. – И будут жить.

– Но… как же проклятье Миндовга?

– Ты снимешь его. Уже снимаешь. Тем, что ты здесь… И ты – там. И они – там.

– То есть подожди… – Игорь тряхнул головою. – Ты хочешь сказать, что там, в этом сне – это на самом деле?

– Конечно, – девушка уселась на кошме, скрестив на груди руки. – Пока ты здесь, они будут жить… там… вместе с тобою… который тоже там. Ты искупляешь вину, понимаешь? Ты, который здесь.

– Так я не могу вернуться? Никогда?

– Только во сне. Пойми, ты там уже есть!

– А здесь… – кунигас вздохнул с небывалой доселе грустью. – Здешний я – кто?

– Твоя душа… и кусочек души князя.

Сауле изъяснялась довольно путанно, но суть, главное, Игорь для себя уяснил. И это его, мягко говоря, не порадовало. Оставаться здесь, в теле первобытного литовского князя, на всю оставшуюся жизнь, без малейшей возможности выбраться – это было больно! Утешало лишь одно – таким образом Игорь-Довмонт искупал вину, снимал с близких страшное проклятье Миндовга. Но никоим образом в будущей радости не участвовал, оставаясь в подлом и гнусном средневековье. Навсегда… Навсегда… Навсегда! Жуть…

– Ты все же встретишь ее, – одеваясь, неожиданно утешила Солнышко. – Свою прежнюю любовь, синеглазую деву.

Князь дернулся:

– Ольгу?!

– Не знаю, как уж ее там зовут, – но встретишь, я это вижу, чувствую. Встретишь, узнаешь… и она узнает тебя!

– Но как же…

– Всё, князь. Больше ничего не могу сказать. Больше ничего не вижу.

Засунув за пояс тонкий кинжал с узорчатой изящной рукоятью, юная жрица откинула полог шатра. Светало, и первые лучики солнца уже золотили высокие вершины сосен. Видневшееся невдалеке лесное озеро сияло холодной синью, в низинах серебрился иней. Князь простился с Сауле на развилке – жрица не захотела ехать в Псков, собираясь податься обратно в Жемайтию.

* * *

Псковский князь Святослав Ярославич, сын князя Ярослава Тверского (младшего брата Александра Невского) принял беглецов с честью и даже уговорил новгородцев не ходить походом на Псков, чтобы выгнать оттуда Довмонта, печально известного как убийца Миндовга, с коим у Новгорода были прекрасные отношения. Всеми этими милостями беглый нальшанский князь был осыпан вовсе не только потому, что выручил из беды воинов из знатных псковских семейств – хотя и это сыграло свою роль. Главное же – слава Довмонта как великого воина, его дружина – около сотни воинов-литвинов, хорошо вооруженных, опытных в ратных делах и совершенно не боящихся смерти. И еще одно, пришлый князь-литвин не был искушен в русских интригах и не в свои дела не лез.

Для жительства и кормления воины Довмонтовой дружины получили земли близ Пскова, на берегу реки Великой, сам же князь поселился в детинце, или, как говорили псковичи – в кроме, кремле, в отдельных палатах, точнее сказать – хоромах, состоявших из нескольких просторных бревенчатых изб, соединенных крытыми переходами, хозпостроек и обширного, огороженного солидной оградой двора. Хитрый Святослав Игоревич решил использовать Довмонта и его литвинов для борьбы не только с крестоносцами, но и с Новгородом, коему формально подчинялся Псков, унизительно именовавшийся новгородским младшим братом.

Брат Симеон, как оказалось, пользовался в Пскове большим уважением, а также имел влияние на архиепископа. Трое власть предержащих – князь Святослав, Симеон и архиепископ – придерживались твердого мнения о том, что язычникам властвовать во Пскове как-то невместно. Симеон-странник, на правах доброго знакомого, принялся навещать кунигаса и склонять его к крещению, с каждым днем с радостью замечая, что все его проповеди падают на благодатную почву, и уже очень скоро можно будет ожидать самых живительных всходов!

Еще бы! Игорь Ранчис очень хотел креститься, собираясь совсем вытравить языческую сущность Даумантаса и видя в том надежнейшего помощника в лице православия и брата Симеона конкретно. Так что дело сладилось быстро, уже в марте, на Масленицу, Довмонт принял крещение и был наречен именем Тимофей… которое потом использовал весьма редко, но христианином все ж таки стал.

Большая часть дружинников-литвинов тоже крестилась вслед за своим князем, впрочем, некоторые все же упорствовали в язычестве – Довмонт их не неволил, пусть живут, как хотят.

Потирая руки, князь Святослав Ярославич намеревался уже в самое ближайшее время использовать Тимофея-Довмонта против тевтонских рыцарей… или против литовцев, полочан – кто первый сунется! Ну, или напасть самим… так сказать – упредить. Однако в Великий пост никто воевать не хотел, ждали Пасхи; с Пасхой же пришла весна, и все дороги сделались непроезжими, так что волей-неволей приходилось ждать настоящего тепла.

В ожидании этого Довмонт был «брошен» на соблюдение порядка в самом Пскове, ибо обнаглевшие разбойники без всякого стыда терзали путников средь бела даже на главных городских улицах.

В курс дела пришлого князя вводил некий Степан-тиун, коего Игорь нарек про себя «полковником», ибо тиун отличался статью, носил небольшую бородку и усы, чем-то одновременно напоминая последнего русского царя Николая Второго и последнего императора Франции Наполеона Третьего. «Полковник» возглавлял городскую стражу и, надо отдать должное, дело свое знал.

– Летом они в лесах, за Великой, – усевшись на широкую скамью в княжьих хоромах, Степан увлеченно характеризовал «контингент». – Зимой, тако же, в лесах, а вот в распутицу в городе. Что лиходеям в лесах делать, когда дорог нет, да ни один обоз не проедет, ни един человечишко не пройдет?

– А что же порядок на улицах не навели? – прищурился Довмонт. – Неужто не схватить, не прищучить злодеев?

– Мелочь – можно, – Степан спокойно кивнул и пригладил бородку. – Однако же те, что крупнее – таятся. Ну, бог даст, выловим. Да! Главная-то в одной шайке – девка. Про то дознались, возьмем завтра. Ты только людишками помоги, княже. А то не ровен час…

Шайку брали, что называется, без шума и пыли. Еще загодя воины Довмонта заняли отведенные им места, окружив почти по периметру район, примыкавший к Михайловой улице, близ деревянной церкви Святого Михаила Архангела. Невдалеке, за яблоневыми садами, виднелась городская стена, тоже деревянная, потемневшая от времени и вся в прорехах.

Стену эту «полковник»-тиун как-то проигнорировал, как видно, рассчитывая, что лиходеи далеко не убегут. Тем более от воинов-литвинов – плечистых, умелых в бою и – по слухам – не знающих жалости.

Отправив Любарта с тиуном, князь спешился, бросив поводья Гинтарсу, и задумчиво сорвал с ветки темно-красное переспевшее яблоко. Куснул… сладко! Видать, прихватило первыми заморозками – оно и на пользу фрукту пошло.

Отпробовав, Довмонт-Тимофей милостиво кивнул слуге… да давно не слуге уже – другу, в крещении нареченному Иваном, да так к новому имени и не привыкшему. Впрочем, и сам-то кунигас не привык. В Литве его звали Даумантасом, а здесь – Довмонтом, Тимофеем лишь некоторые – в том числе и брат Симеон.

Гинтарс-Иван поправил на голове шапку, да, привязав обоих коней – своего и княжьего – тоже сорвал яблочко… Скривился:

– А это горьковатое что-то!

– И черт с ним, – осклабился князь. – Коней понадежней спрячь. И пошли-ка с тобой к стенке. Хоть и не княжеское дело, все же… поглядим, авось кто и выскочит.

И впрямь, а что еще делать-то? Нынешний октябрьский денек выдался теплым, солнечным и сухим, как нечасто бывает. Многие горожане покинули вои усадьбы да лавки, прогуливались по улицам, чинно раскланиваясь со знакомыми, заглядывали на торжище, приценивались, шутили, смеялись. В самом конце улицы устроили кулачные бои – зрители смотрели на бойцов с небывалым азартом, подбадривали, свистели, бились об заклад…

– Может, и мы глянем? – Гинтарс смущенно склонил голову набок.

– Может, и глянем… Погодь!

Со стороны приземистой корчмы – ее-то как раз и окружили – вдруг донесся залихватский свист. Перепрыгивая через ограду, из питейного заведения вразнобой побежали людишки, кто куда. Кто на Михайловскую, кто – подальше, к одноглавой церквушке Флора и Лавра, там теснились-мялись полуземлянки-избенки, было где спрятаться, облаву пересидеть. Большинство, как заметил князь, именно туда и бросилось… И вот только один…

Он выскочил из-за яблони и побежал прямо на князя. Ловкий такой парнишка в длинной посконной рубахе и немецкой – колпаком – шапке, натянутой почти на самые глаза. Узкие, почти что девичьи, сапоги зеленого сафьяна, на левом запястье сверкал золотой браслет.

Выскочив, юный лиходей побежал прямо к стене, к прорехам, видать, там можно было пробраться, уйти… Если б не князь с Гинтарсом!

– Эй, далеко собрался, паря?

В ответ тут же просвистел нож! Кунигаса спас только воинский опыт – пригнулся, бросился влево, выхватив меч…

– А ну, стой!

В три прыжка Довмонт догнал лиходея, тот резко обернулся, взмахнул кистеньком… Ловконько этак махнул, да и ведь и князь не лыком шит был! Уклонился, совершил ложный выпад, да резко ударил кулаком под грудь…

Злодей согнулся, выронив кистень, и хватал воздух, словно выброшенная на берег рыба…

– А ну, вяжи его, Гинтарс! Да, и шапку сними… поглядим, что за фрукт, что за яблочко?

Юноша послушно исполнил приказанное – ловко связал руки лиходеи кожаным ремешком, сорвал с головы шапку…

Каштановые локоны хлынули по плечам, зеленые глаза зыркнули звериным взором…

– О боги! Рогнеда! – узнав старую знакомую, воскликнул князь. – Так вот ты чем тут промышляешь! Ну, все равно – рад, что жива. Только вот на меня почто кинулась?

– Так это ты сам… Ой! Довмонт-князь, ты ли?! – Зеленые глаза округлились, осыпались искрами – вот-вот все вокруг подожгут!

– Ты что же, обо мне не слыхала? – улыбаясь, вкрадчиво осведомился Довмонт. – Я же тут теперь, во Пскове… у вас…

Разбойница облизала губы:

– Слыхала про какого-то литвина… Тимофея…

– Так это я и есть!

– Ну… развяжи тогда… Отпустишь?

– Отпущу… что уж с тобой делать? Развяжи, Гинтарс… – кунигас махнул рукой и хмыкнул. – Ишь ты – опять в мужском платье. Ладно, беги. Может, пригодишься еще.

– Уже пригодилась!

Освобожденная от пут девчонка, однако, вовсе не собиралась убегать, по крайней мере сию же секунду. Наоборот, огляделась вокруг, подошла ближе и, взяв кунигаса под руку, понизила голос:

– Послушай-ка, князь. Коль уж ты Тимофей… Тебя убить собралися! И уже очень и очень скоро.

* * *

Вот это была новость! Убить. Кто-то, выражаясь терминами двадцать первого века, «заказал» Довмонта банде Рогнеды! Хорошо хоть эта хитрая девчонка, обязанная кунигасу жизнью, все же предупредила о грозящей опасности, хотя имя заказчика не назвала. Уклонилась от прямого ответа, посоветовав поискать лиходея среди «могучих и мудрых мужей».

Вот и думай теперь, кто эти «мужи», «могучие и мудрые»? Первым в голову пришло вече! Псковское народное собрание было не таким голосистым и буйным, как в Новгороде, однако же влияние все же имело, и не такое уж маленькое. Вряд ли «вечникам» мог понравиться князь… да любой, ограничивавший их свободу. Псковский князь, кстати, имел куда большую власть, нежели новгородский, особенно в трудную годину, а легких в те времена почти что и не было. Да что там почти – вообще! То рыцари нападут, то литовцы, то «старший брат» Великий Новгород пасть откроет, прижмет. Многие псковичи откровенно тяготились своим приниженным по отношению к Новгороду положением и мечтали вырваться от его «братской опеки», получив полную самостоятельность во всех делах. Кстати, эти-то «вечные мужи» проявились первыми. Через ту же Рогнеду.

Юная разбойница явилась на двор князя в один из вечерних октябрьских деньков, точнее, раз уже стемнело – так и вообще ночью, хотя и было-то еще часов восемь вечера иди чуть больше. Новоявленные христиане – Довмонт, Любарт, Гинтарс и прочие – только что вернулись с вечерней службы в храме Святой Троицы и собирались ужинать.

Въехав во двор, князь легко спрыгнул с коня и, бросив поводья подбежавшим слугам, уже собрался подняться по высоким ступенькам крыльца… как вдруг услышал поднявшийся у ворот шум.

– Там дева какая-то, – доложил Любарт. – Говорит – тебя видеть хочет.

Вообще-то Довмонт не принимал по ночам никаких гостей – слишком уж это выглядело бы подозрительно – и верный нальшанский боярин об этом знал. Однако вот доложил… все же – дева!

– Так веди ее сюда. Поглядим, что за дева…

– Здравствуй, князь, – сверкнули из-под убруса зеленые очи. – В гости к тебе. Пустишь?

– Такую красавицу как не пустить? – узнав Рогнеду, улыбнулся Довмонт. – Входи, входи же. Ужинать с нами будешь?

– Я не голодна… И, уж извини, на ужин в другой раз напрошусь, – юная разбойница вела себя… не то чтобы нагло, но вовсе не так, как в те времена было принято вести себя молоденьким незамужним девушкам. Ну, так она и не была обычной девушкой – разбойница, атаманша, авантюристка… к тому же – буйной варяжской крови.

– С тобой хотят говорить некие люди, – оглянувшись, тихо промолвила дева.

– Что за люди? Когда?

– Увидишь. Узнаешь. Они хотят встретиться тайно. Завтра, в полдень, на том берегу реки у старой варяжской деревни. Приходи один… впрочем… Можешь взять того смазливого юношу…

– Гинтарса?

– Не знаю, уж как его зовут.

– Как я найду место?

– Спустишься к пристани… перевозчик окликнет тебя, покажет.

– Та-ак… – задумчиво протянул князь. – Так и не зайдешь?

Вновь сверкнула зелень очей:

– Нет. Пора мне. Да и тебя не хочу смущать.

Князь улыбнулся:

– Да не смутила бы!

– Не сейчас. Пока прощай, княже. И помни – завтра в полдень, на пристани. По левую руку, там, где сушат свои сети рыбаки.

* * *

Сети уже не сушили – кончался сезон, хоть и погодка баловала последним осенним теплом, солнышком. По всему берегу реки Великой, по обе стороны от пристани, горели багрянцем клены, шевелили желтыми прядями увядающие березки, царственно теряли листву стройные красавицы липы.

На пристани шла бойкая торговля – прямо с лодок продавали парное мясо, свежую рыбу и дичь. Лодки, большие плоскодонные ладьи-насады, и никаких крупных судов – верховские волоки были для них мелковаты. Зато насады покачивались на волнах в изрядном количестве. Деловитые грузчики, кряхтя и ругаясь, шастали по дощатым мосткам, таская на берег бочки с медом и воском, кипы мехов да суконные тюки – штуки.

– По левую руку… хм… – Довмонт погладил рукоять меча и оглянулся на Гинтарса. – Никого не видишь?

– Да нет…

Они походили по пристани, где было указано Рогнедой, еще минут десять, пока не услышали заливистый свист, раздавшийся с одной из только что причаливших к пристани лодок. Перевозчик – худой мальчишка в армячке и надвинутой на глаза шапке – помахал рукой:

– Сюда давайте, ага.

– Ты от Рогнеды?

Отрок в ответ ухмыльнулся… сверкнул глазищами изумрудными…

– Чёрт! – перебираясь в лодку, хмыкнул Довмонт. – Ты у нас едина во всех лицах, дева. Что, больше некому?

– А зачем лишние глаза? И лишние уши?

Пожав плечами, девчонка взмахнула веслами, ловко направляя челнок к противоположному берегу, густо поросшему ольхой и густой плакучею ивой, уже почти потерявшей листву.

– Ходко гребешь, – всматриваясь в заросли, скупо похвалил князь. – Умеешь.

– Я много чего умею, – скинув армяк, разбойница навалилась на весла, приналегла, и литовский беглец невольно залюбовался ею. Как двигались ее руки – тонкие, но мускулистые, крепкие, как ходили под рубахой лопатки, как…

Немного погодя челнок въехал носом в заросли камыша, осоки и рогоза. Довмонт с Гинтарсом выпрыгнули на берег и зашагали вслед за своей юной проводницей. По левую руку от узкой рыбачьей тропы, на холме, виднелись какие-то серые бревенчатые строения с крытыми дерном и серебристой дранкой крышами. Строения окружал частокол, не особенно и высокий.

Верно, это и была та самая варяжская деревня, о которой говорила разбойница, впрочем, путники туда не пошли, а свернули в орешник…

Там уже маячили четверо всадников в длинных цветных плащах и меховых шапках. Довмонт напрягся и положил руку на рукоять меча, Гинтарс же вытащил из-за пояса два ножа, в любую секунду готовый метнуть их по приказу своего господина.

– Это они, – обернувшись, успокоила Рогнеда. – Идите и ничего не опасайтесь.

– А ты?

– А я у челнока подожду. Не хочу чужие секреты слушать.

Довмонт одобрительно покивал. Это она верно сказала – в чужих тайнах ничего хорошего нет.

– Рады видеть тебя, князь, – когда Довмонт с Гинтарсом подошли к орешнику, все четверо всадников уже спешились и поклонились.

– И вам здравствовать.

Кунигас пристально оглядел незнакомцев. Да, судя по манерам и одежде – люди далеко не бедные, более того – облеченные властью.

– Я – Козьма Косорыл, боярин, во Пскове не последний, – осанистый бородач с пристальным взглядом, похоже, был тут за главного… или просто говорил от лица всех остальных.

– Это – други мои, боярин Митрофан Окуньев… Митря Лобзев, тиун и боярский сын, да Окинфей Акулов – заморский торговый гость. Все мы на вече псковском не последний голос имеем!

Представляясь, все мужчины по очереди поклонились вновь.

– Есть у нас к тебе одно дело, князь. – Надо отдать должное, представители псковского боярства и купечества не тянули кота за хвост, изложили свои хотения сразу, коротко и вполне ясно. Сильно тяготила их опека Великого Новгорода, пригородом коего и считался Псков. Бояре хотели куда большей самостоятельности, чтоб Новгород в их дела не лез! А для этого был нужен сильный «свой» князь, не связанный с интересами новгородского боярства и софийского дома. Вообще, ни с чьими интересами не связанный… и нуждающийся в поддержке. Довмонт в таком разе был бы идеальной кандидатурой. Правда, тут нужно было осторожничать.

– Сколь слыхивал, и Святослав Ярославич, князь, новгородцев не жалует…

– Не жалует, да лебезит. Слово поперек боится сказать! Этак нас совсем подожмут новгородцы. Нет, княже! Коль ты с нами – мы вече тотчас соберем… и тогда…

Козьма Косорыл неожиданно замолк и, глянув на князя, заговорил уже куда проще, без всяких призывов и пафоса:

– Пойми, князь, как двум медведям в одной берлоге не ужиться, так и в одном городе – двум князьям. Святослав тебя позвал, потому как немцев опасается и литовцев, полочан. Новгород против них просить – это что-то дать надо, посадник да архиепископ всегда себе на уме, хоть немцы и их враги тоже. А чтоб вольности наши прижать, новородцы не погнушаются и литовцев натравить, и с рыцарями стакнуться. Любят чужими руками жар загребать, любят. Святослав же наш – ни рыба ни мясо. И вашим, и нашим – так. Отца своего Ярослава Тверского поддержкою только и жив.

Довмонт… вернее сказать – Игорь, понятливо покивал. Местные господа депутаты хотели обособления, это ясно. Только вот в каких пределах?

– Вы что от Новгорода-то хотите? Только четко все, поконкретней, ага.

– Чтоб в наши дела не лез!

– Ну, это общие слова. Я же сказал – четко!

– Чтоб посадника своего не присылал, чтоб мы выбирали! Чтоб законы свои… иначе зачем вече у нас?

– Торговые договоры самим заключать. И с Ригой. И с Ревелем, и с Юрьевым-Дерптом. И с орденскими землями – тоже.

– Ну, про договоры это ты уж слишком, Окинфей. Не надо медведя дразнить… хотя бы на посадника согласились, ага.

– Я вас услышал, – Игорь заложил руки за спину и негромко спросил: – Теперь, любезные господа, уточним циничней – что я и мои люди с этого будем иметь?

– Власть, князь! – тут же отозвался Косорыл. – И нашу поддержку. В этом мы тебе поклянемся… Клянемся, а, други?

– Клянемся! Именем Христовым и животворящею Троицей – аминь!

Довмонт согласился почти не раздумывая. А что было делать? Сразу же рассориться с самими влиятельными местными людьми, уповая на поддержку Святослава? У которого и власти-то было – чуть-чуть. Хотя вот новгородцев смог уболтать… так это не он, а отец его, Ярослав. Новгород, впрочем, покуда особо дразнить не надо. Тихой сапой все… силу для начала набрать.

Тепло простившись с «депутатами» веча, князь и его верный слуга спустились обратно к реке, к зарослям. Странно, но Рогнеды нигде видно не было, по крайней мере в пределах видимости.

– Наверное, в челноке дрыхнет, – вслух предположил Гинтарс. – Солнышко-то, эвон, печет!

Ну, печет это, конечно, смело сказано… Всего-то градусов десять-двенадцать, с «плюсом», разумеется. Хотя на солнце-то и все пятнадцать будет. Но не позагораешь, ага.

– Может, кликнуть ее, княже? В этих зарослях сами мы челнок не отыщем.

Довмонт пожал плечами:

– Ну, покричи.

Набрав в грудь побольше воздуха, Гинтарс открыл было рот… но закричать не успел – резким ударом князь повалил парня наземь, прижал… пропуская просвистевшие над головами стрелы!

– А теперь быстро ползем… в камыши, в рогоз…

Доползти им не дали. Из ольховых зарослей выскочили враз семеро молодцов, осанистых, косая сажень в плечах. Вооружены были дубинками, кистеньками, секирами… парочка даже с мечами. Довмонт досадливо выругался, обозвав Рогнеду нелестным словом. Пожалуй, ясно было, откуда взялись пареньки. Разве что совсем тупой не догадается.

Семеро против двоих. Нет, лучше так – семеро лиходеев, привыкших по большей части иметь дело с почти беззащитными людьми – и двое опытнейших, готовых ко всему, воинов-литвинов, закаленных в многочисленных схватках.

Что делать, князь сообразил быстро, мигнул Гинтарсу, в словах сейчас и нужды не было. Парень все понял правильно, выхватил ножи… Вскочив на ноги, литвины бросились в разные стороны… Гинтарс на бегу изловчился, метнул ножи один за другим… Одному лиходею угодил в горло – фонтаном хлынула кровь, – другого ранил в правый бок…

Довмонт тоже времени не терял, угостив одного из «дубинщиков» кинжалом – швырнул, да угодил злодею в правый глаз! Супостат и не вякнул ничего – быстренько упал да умер. Или – сначала умер, а уж потом упал, как-то так, наверное.

Как бы то ни было, а из семерых нападавших осталось четверо. Двое на одного – тут уж можно было повоевать, чего уж!

Цивильные люди сошлись в скоротечной схватке. Ни кольчуг, ни щитов, ни шлемов. Только мечи, секиры, кистеньки, а у кого-то – дубинка.

Нет щита – и не подставишь под вражеский меч, тут уж либо уклоняйся, либо отбивай клинки – вот и звон пошел на весь берег! На Довмонта навалились сразу двое мечников – толкались, друг другу мешали, пока, наконец, не рассредоточились – один зашел со спины… Да князь был не лыком шит! Вертелся волчком, отбивал, нападал сам, не подставляясь под удар, не давая врагам опомниться.

Вот ударил… отскочил, повернулся, отбивая натиск… И снова ударил, чувствуя, как готовит очередную атаку торчащий за спиной враг… Споткнулся… упал… чувствуя, как просвистел над головою занесенный позади меч… и тут же – выпад – ударил! Ткнул лиходея в грудь… Меч пошел неожиданно тяжело, видать, у врага под кафтанцем была поддета кольчуга. Так и есть – послышался знакомый скрежет, и Довмонт надавил на клинок, разрывая кольца и выпуская врагу кишки! Между тем второй супостат тут же налетел, словно Змей Горыныч… Но не успел ударить, осел, словив горлом стрелу!

Кто-то помог? Или случайно? Целили в князя, но вот… Некогда было рассуждать, думать. Довмонт бросился на помощь Гинтарсу, которого тоже взяли в оборот двое – один дубинщик, второй – с секирой на длинном и тонком древке, каким удобно наносить удар из-за своих рядов.

Подскочив, князь перебил древко секиры мечом… Дубинщика же достал неизвестный лучник… Опять этот лучник!..

Лучница!

Оставшиеся в живых враги, видя, что их затея не удалась, со всех ног бросились к реке… И тут им навстречу выскочила из ольховых зарослей Рогнеда с натянутым луком в руках! Каштановые локоны ее трепал ветер, в изумрудных очах яростно сверкало отраженное солнце. Юная разбойница ловко слала стрелы одну за другой… пока не убила всех! Никто из злодеев не спасся, все лежали мертвые.

– Зря ты так, – сплюнув, Довмонт покачал головой. – Надо было оставить в живых хоть кого-нибудь. Допросили бы!

– Ну прости, – девчонка опустила лук и тыльной стороной ладони утерла с верхней губы кровь. – Едва к челну подошла, как они на меня набросились, связали. Думали, спокойненько буду в лодке лежать, их дожидаться… Дождались теперь, твари!

И столько было в этих словах гнева, столько ничуть не наигранной ненависти, что князь лишь махнул рукой:

– Не на ту напали. Кстати, я на тебя думал. Что ты все это устроила.

– Я бы точно так же подумала, – красавица пригладила локоны, вернее – попыталась. Ветер не давал, трепал, разбрасывал по плечам каштаново-солнечным покрывалом.

– Они, видно, за нами давно следили, – собрав вражеское оружие, подал голос Гинтарс.

– Скорей, за боярами, – Рогнеда усмехнулась и одарила князя таким лукаво-дерзким взглядом, что у того захолонуло сердце. – Так ты пригласишь меня отужинать, пресветлый князь?

– Хоть сейчас… Сегодня!

Вообще-то не следовало так уж доверять этой разбойнице… но Довмонт все же поверил… хотя не совсем. О засаде и трупах он сразу же по возвращении поведал Степану, «полковнику», человеку, острому умом и весьма успешному в порученном ему деле.

Дева явилась в княжеские хоромы уже ближе к вечеру. Начинало смеркаться, выкатилась на небо серебряная луна, засверкали звезды. Сначала – тускло, потом все ярче и ярче.

Верный Гинтарс, встретив зеленоглазую красавицу у самых ворот, провел ее дальней галереей. В горнице уж был накрыт стол: пироги, кисель, дичь, разные вкусные заедки из далеких стран. И, конечно же, хмельной квас, медовуха… дорогое фряжское вино плескалось в серебряных кубках.

– А можно ухи? – испив вина, скромненько улыбнулась гостья. – А то я такая голодная! Прямо страх какая.

– Кушай, кушай, зая, – подсев поближе, Довмонт погладил Рогнеду по плечу, дождался, когда та похлебает ушицы и, прижав к себе, крепко поцеловал в губы.

Девушка не сопротивлялась. Наоборот, подалась, приникла к крепкой мужской груди и целовалась, целовалась, целовалась! Так истово, так настойчиво и сильно, словно хотела выпить князя до дна, словно это вот серебряный кубок.

Оба не хотели ждать, оба стремились слиться в едином порыве вот уже прямо сейчас, оставив на потом долгие и сладкие ласки…

– Ты поднимись, милая…

Довмонт задрал деве подол, лаская бедра, потом наклонил… чувствуя, как задергалось под ним податливое женское тело, такое молодое, упругое, гибкое… Красавица закричала, ничуть не стесняясь, а князь зарычал, довольно, дико и глухо, словно дорвавшийся до добычи зверь.

Потом оба расслабленно уселись за стол. Словно ничего и не произошло. Просто князь подтянул штаны, Рогнеда же одернула платье, точнее – варяжский плисовый сарафан, одетый на длинную шерстяную тунику. Зеленая ткань сарафана очень шла к ее глазам, таким невообразимо красивым, загадочным, манящим…

– Еще ухи будешь?

– Угу… Что-то снова проголодалась, да!

Князь не стал звать слуг, налил из котелка сам… Отпил квасу…

– А еще заедки тут сладкие.

– Я вижу. Но сначала лучше вина.

Выпили. Поболтали. Поцеловались. Но на этот раз действовали куда как медленнее: с чувством, с толком, с расстановкой. Князь осторожно расстегнул фибулы, снял сарафан… затем стянул через голову девы тунику, обнажив стройное белое тело, сильное, с упругой налитой грудью… Налившиеся любовным соком соски уже торчали, призывно и дерзко. Быстро сбросив одежду, князь накрыл их губами, поласкал языком, чувствуя в ответ неистовый трепет… И вот уже оба отдались на волю чувств, и тела их, и души слились, и лишь стоны доносились из горницы… а потом – всю ночь напролет – из княжьей опочивальни.

Рогнеда ушла рано утром, едва забрезжил рассвет. Накинув на голову капюшон, завернулась в плащ, исчезнув в промозглом утреннем тумане. Четверо мужчин в длинных, с глухими капюшонами, плащах, оглянувшись по сторонам, поспешно зашагали следом за девой, стараясь не потерять красотку из виду.

Немного погодя – да почти сразу же! – неприметный парнишка, по виду – мастеровой – шмыгнув носом, сдвинул шапку на затылок и задумчиво поковырял в носу. Потом повел плечом и шустренько припустил следом за четверыми… и девой.

* * *

– Это язычники, князь! – повинуясь радушному жесту, тиун уселся на лавку и продолжил доклад, стараясь донести до князя каждую свою мысль, пусть даже и не совсем понятную поначалу.

– Язычники? Не новгородцы?

– У всех убитых нет нательных крестов, у новгородцев они обязательно были бы. Мало того, раненые, я бы сказал, убили сами себя! Закололись ножами, верно, опасаясь пыток. Может быть, князь, это твои противники литвины подослали убийц?

– Может быть и так, – спокойно согласился Довмонт и, хлебнув теплого сбитня, спросил: – А что ты скажешь о девчонке? Той самой, за которой я попросил тебя последить.

– Пока ничего, – поскребя бороду, «полковник» развел руками. – Времени-то еще прошло – чуть. Я приставил к ней смышленого отрока, одного из лучших.

– И что же твой лучший разузнал? – язвительно осведомился князь. – Говоришь, по пятам за ней ходит?

Тиун прижал руку к сердцу:

– Так оно и есть! Вот и вчера проводил… до самых ворот твоих, княже… Прости, если злое слово молвил.

– Да чего же злого-то? – неожиданно усмехнулся Довмонт. – Ну, до моих ворот проследили… А что девица у меня делала – то я и без вас знаю! Иное дело, куда после пошла? Не на новгородское ли подворье?

– Скоро узнаем, князь. Мой человек доложит.

– Поскорей бы уж!

– Обещано – к вечеру.

– Добро, – потерев ладони, Довмонт дал понять посетителю, что больше его не задерживают, а, когда тот собрался откланяться, напомнил: – Если что интересное – сразу сюда, без всякого стеснения.

– Сделаем! – кланяясь, заверил тиун.

Он и впрямь выполнил свое слово, и даже гораздо быстрее обещанного. Довмонт только собрался почивать, отдохнуть после обедни, как покой его вдруг нарушил Гинтарс:

– Тиун пришел, княже! Ты велел его в любое время дня и ночи…

– Тиун? Ну, добро, – князь потянулся и, смачно зевнув, велел звать в горницу гостя.

Сам же тем временем приоделся, опоясался мечом, накинул на плечи плащ… но сразу же раздумал, сбросил – печи в хоромах топили исправно. Так и вышел в горницу, без плаща.

– Беда, княже! – с порога доложил Степан. – Отрок мой вернулся, сказал – девке конец приходит. Вот-вот!

– Что значит, конец? – предчувствуя недоброе, князь сурово сжал кулаки.

– Схватили ее какие-то люди. На тот берег перевезли… да зачали пытати!

– Пытать?! – дико сверкнув глазами, Довмонт вскочил на ноги. – Эй, Гинтарс, Любарт! Седлайте коней, поднимайте дружину…

– Всю-то дружину не надо, князь, – тихонько промолвил «полковник». – И дюжины воинов хватит. Тем более нам еще на челне плыть.

Переправились быстро, тиун уже подготовил челн, да и отыскать второй особого труда не составило. Не для кого-нибудь – для самого князя! Кто б рыпнулся – так отняли бы и силой.

После вчерашнего тумана дождило. Все небо затянули сиреневые тучи, правда, не особенно плотно – кое-где прорывалась сквозь облачные разрывы нежная сверкающая голубизна, разогретая золотистыми лучами осеннего солнца, вовсе не собиравшегося без боя сдаваться вьюжной и снежной старухе-зиме.

Привязав челн к стволу старой ивы, Довмонт с тиуном и воинами выбрались на берег и быстро направились к лесу. Сбросившие листву осины угрюмо корявились ветками на фоне промозглого серого неба, кривые разлапистые сосны напоминали каких-то древних чудовищ, хмурые сине-зеленые ели столпились столь густо, что едва можно было пройти.

Лес становился все гуще, но юный проводник Родько – «глаза и уши тиуна» – шагал вполне уверенно, соотносясь с одному ему ведомыми приметами. Вскоре впереди посветлело, послышались чьи-то голоса… и крик, полный ужаса и боли!

– Быстрей! – вытащив меч, приказал князь.

Да что и было приказывать, все и так уже почти бежали! Впереди снова раздался крик, точнее сказать – стон, протяжный и дикий, так стонет, умирая, раненый зверь. Кричала девушка… или ребенок.

В лицо Довмонта ударила мокрая еловая лапа. Хрустнула под ногами ветка. Крик вдруг резко оборвался, затих…

Князь и воины выбежали на небольшую поляну, посередине которой был вкопан высокий оструганный столб, весь забрызганный кровью и опутанный странной веревкою, уходившей к лежащей навзничь девушке, похоже, что уже мертвой. Худенькое белое тело, грязные волосы, кровь… Рядом – четверо гнусных типов с кнутами… при виде воинов стремглав кинувшиеся наутек.

– Догнать! – сунув меч в ножны, князь бросился к деве, приподнял, перевернул… И содрогнулся от ужаса!

Нет, это была не Рогнеда, а одна из княжьих рабынь, наложниц, после крещения отпущенная на свободу. Живот ее был вспорот, кишки вытащены и прибиты к столбу… вокруг которого несчастную и гнали кнутами, покуда не умерла – то ли от потери крови, то ли от болевого шока.

– Ах, милая… – поднимаясь, Довмонт стиснул зубы. – Ну, погоди, погоди… Хоть я и православный, но эта мерзость не останется неотомщенной! Никогда!

Из лесу уже вели пойманных палачей. Жаль, только двоих.

– Остальных пришлось убить, – виновато доложил Гинтарс. – Слишком уж быстро бежали.

Глянув на истерзанное тело, юноша побледнел и замолк. Подошедшие воины и тиун молча сверкали глазами, юного Родьку же от увиденного рвало в ближайших кустах. Гнетущую тишину, повисшую над поляной, прервал глухой стон, донесшийся из росшего рядом ельника.

Вопросительно посмотрев на князя, Гинтарс тотчас же бросился туда, прихватив с собой пару воинов.

Изловленные злодеи вели себя странно – не вырывались, не просили пощады, просто стояли, как статуи, уже готовые к смерти. В глазах их не было и следа раскаяния или страха.

– Вы расскажете всё, – щурясь, зловеще пообещал Довмонт. – Мы подвергнем вас тем же пыткам… Начнем вот с тебя!

Кунигас кивнул на одного из злодеев, крепкого и высокого парня с круглым, ничего не выражающим лицом и пустым взглядом:

– Возьмите его! Взрежьте живот, прибейте к столбу кишки. Ну!

Воины дернулись…

– Постой, князь! – прозвучал за спиной знакомый голос.

Довмонт обернулся:

– Рогнеда! Ты… Ты жива!

– Еще б немного – и была бы уже не жива, – грязная, с синяком на скуле и заплывшим глазом, разбойница неожиданно улыбнулась… впрочем, улыбка ее тут же сошла, уступив место скорби.

– Там еще мальчишка, наш слуга… рвет его, – тихо пояснил Гинтарс. – Они в ельнике были, связанные.

– Ждали своей участи, – Рогнеда невесело усмехнулась и, искоса взглянув на Довмонта, повысила голос: – Смертью ты их не испугаешь, князь. Даже самой лютой. Это же твои земляки – язычники-литовцы. А этот столб – идол, кумир. Они вырезали его уже здесь, ты глянь!

Вот тут только Довмонт посмотрел на столб повнимательней, разглядев вырезанную острым ножом дьявольски ухмыляющуюся маску!

– Пикуолис, – по-литовски промолвил Довмонт. – Никак ты не хочешь отстать от меня… Все правильно: сначала принести в жертву наложниц и слуг, потом – их господина. Так приятнее богу… Так вы к нему собрались, эй, дурни?

Кунигас хмуро посмотрел на злодеев и ухмыльнулся:

– Я знаю, кто вас послал. Не христианин Войшелк, нет… Тот не стал бы поганить свою душу. А вот давний мой враг Гердень… занявший нальшанский престол по воле Войшелка… Гердень – да!

– Что будем делать, княже? – подойдя, тихо спросил тиун. – Ты и в самом деле собираешься…

Довмонт дернул шеей:

– Нет! Тешить сатану я не стану… Лиходеев повесить… во-он на той сосне. Деву похоронить по-христиански. Вечером помолимся за нее и помянем… Рогнеда! Ты с нами?

– Если перевезете через реку – буду благодарна, – девушка передернула плечами, кажется, ее уже знобило, трясло.

– И все же я бы предложил…

– Нет, князь. У меня свои пути-дорожки. Но мы еще свидимся.

– Надеюсь. Идем!

Язычники приняли смерть стойко, без всяких эмоций. Так ничего и не сказали, ни единого слова не произнесли, даже не выругались.

– И чего тогда бежали? – удивился тиун.

– Наверное, все же хотели уйти, – Довмонт покачал головой, глядя, как ветер качает только что повешенные тела. – А может, собирались сами убить себя, прийти в другой мир к своему господину. Это куда почетнее, когда сами… Пикуолис был бы доволен. Впрочем, он и сейчас доволен… правда, не всем… Эй! Отрока, слугу, не забудьте!

– Ведем уже, князь.

Все так же моросил дождь. Уныло махали лапами ели. Неведомо откуда взявшиеся вороны, истошно каркая, выклевывали повешенным глаза.

* * *

У ворот собственных хором Довмонта ждал неприятный сюрприз в виде посланцев князя Святослава Ярославича. Вели они себя вызывающе и нагло, не кланялись, даже толком не поприветствовали, десятник лишь буркнул сквозь зубы, мол, князь псковский тебя требует сей же час!

Довмонт нехорошо ухмыльнулся:

– А что же, грамота княжья при вас есть?

– А как же! Вот она.

Вытащив из-за пазухи свиток с привешенной восковой печатью, десятник протянул ее князю. Без всякого почтения протянул, будто какому-нибудь худородному простолюдину! Унизил перед собственными людьми, перед прохожими псковичами! Спускать такое было категорически нельзя – урон чести.

Довмонт и не спустил, скрестил на груди руки… и грамота княжеская упала в дорожную грязь!

– Оружие наземь! – махнув рукой своим воинам, князь хмуро глянул на посланцев. – Все.

– Эй-й! – испуганно попятился десятник. Рыжеватая борода его задрожала, непонятно от чего – от гнева, обиды или страха.

– Я сказал – живо! – прикрикнул кунигас.

Тем временем Любарт с дружиною уже обступили посланцев со всех сторон, попробуй, рыпнись! Тут уж не до гонору. Острие копья уперлось десятнику в грудь.

– Ну, ладно, ладно, – оторопел тот. – Нас всего лишь послали, да.

Из-за угла, из-за забора, опоясывавшего соседнюю усадьбу, вдруг выскочил всадник на взмыленном гнедом скакуне. Проскакал, раскидывая копытами ошметки грязи, осадил коня перед Довмонтом, спешился:

– Слава богу, успел!

– Митрофан?! – узнал князь. – Ты как здесь?

– Тебя предупредить, княже!

Молодой боярин Митрофан Окуньев был из тех людей, заговорщиков, что совсем недавно уговаривали Довмонта против Святослава. И ведь уговорили! Однако, по всему видать – протекло где-то.

– Святослав-князь в поруб тебя бросить задумал, – отдышавшись, промолвил Митрофан. – Как многих из нас. Нас – по навету, тебя – по Герденя-князя письму.

– Что?! – изумился Довмонт. – Гердень во Псков пишет?

– О том письме мы узнали, – боярин довольно пригладил бороду. – Войшелк через него говорит. Мол, как властелин Литвы, ищу союза со Псковом супротив орденских немцев. Мол, отца моего Миндовга вы уважали, уважьте и меня – предателя подлого и убийцу… это он про тебя так! – выдайте немедля посланцам Герденя-князя!

– Вот оно ка-ак… – выслушав, задумчиво произнес князь. – А Святослав, значит, повелся…

– Что-что сделал?

– А, не вникай… Надо действовать! Быстро и решительно. Прямо сейчас… – сплюнув, Довмонт махнул рукой. – Захватить мосты, телеграф, вокзалы… Тьфу! Кром, кремль захватить. Сил хватит?

Окуньев повеселел:

– С твоей-то дружиной – вполне!

– Тогда чего же мы ждем? Эй, воины! Седлайте коней, готовьте копья!

Столь быстрых действий заговорщиков в кроме-кремле не ждали. Скорее всего, потому что вообще ничего не знали о заговоре, точнее говоря, не знали ничего конкретного. Митрофан Окуньев для воротной стражи казался вне подозрений. Боярин и подъехал к воротам, весь такой гордый, надменный. Сиял на голове шлем, светлую бороду трепал ветер.

– Эй, отворяй! Тимофей-князь пред очи Святослава Ярославича доставлен!

Позади Митрофана, на смирном гнедом коньке, понурясь, сидел Довмонт. С непокрытой головой, без оружия, без кольчуги, он всем своим видом выражал полное смирение… как и положено новоиспеченному христианину. Опального князя конвоировали-охраняли воины – дюжина добрых молодцев, вооруженных короткими копьями и мечами.

– А Бердята-десятник где? – тряхнув рыжеватою бородой, глянул с воротной башни осанистый начальник стражи. Недоверчиво этак глянул, прищурясь, хотя Митрофана узнал, чего уж.

– Бердята имущество описывать остался, со людищи, – ловко вывернулся боярин. – А князь мне наказал Тимофея вести – вот я и веду… а ты не даешь, мешаешь.

– Да как же я мешаю-то? – смутился-озадачился страж. Князь Святослав Ярославич хоть нраву был и тихого, однако на расправу был иногда скор и очень даже крут. Из тех, из тех князь, про кого говорено, будто в тихом омуте черти водятся. Сегодня одно на уме, завтра – другое.

– Святослав Ярославич наказал, чтоб побыстрее!

– Да отворяю уж, отворяю… Эй, вы там!

Начальник стражи отошел от края башни и – слышно было – заорал на своих воинов. Натужно скрипя, поднялась воротная решетка… Довмонт непроизвольно передернул плечами: вот проедут воины, решетка опустится – и в западне.

Оглянулся князь – ну, где же купец, где воины? Где? Неужели не успели… Ан нет! Вот они! Показались…

Загрохотали по деревянному мостику накрытые рогожками возы. Возы сопровождали воины – а как же, времена лихие. Правда, воинов, может, было куда больше, чем нужно для охраны обоза. Впрочем, торговый гость Окинфей Акулов лично спешился у самых ворот, поклонился:

– Ко князю Святославу с подарками!

– Мы должны осмотреть обоз! – выбежал из ворот начальник стражи, следом за ним – и с полдюжины воинов и еще какие-то служки. – Сам понимаешь, купец, таков уж порядок.

Окинфей скрестил на груди руки:

– Понимаю. Смотри! Посейчас поближе подъедем.

Вновь загрохотали возы… И надо же так случиться – у первого же воза колесо отвалилось, едва под решетку въехал. Отвалилось, покатилось по мосточку, подпрыгивая. За колесом приказчики кинулись:

– Лови его, догоняй!

Приказчикам на помощь – воины. Суматоха вышла. Ор, шум, гам! В этой-то суматохе и скрутили воины князя воротных. Те и опомниться не успели, как выпрыгнули из-под рогожек вооруженные дружинники, как высокий темноволосый воин в золоченом шлеме приставил наконечник копья к шее обезоруженного начальника стражи:

– Ты Пскову-граду иль Святославу-князю служишь? – натянув припасенную в одном из возов кольчугу, грозно вопросил Довмонт.

– П-пскову… – страж просипел натужно, однако гонору не потерял. – Ты мятежник, князь. И ты, Митрофан-боярин… и ты, Окинфей-гость…

– И я тоже, по-твоему, мятежник? А, Путята? – вставил свое слово подъехавший верхом на черном коне важный господин в богатом плаще и собольей шапке.

– Боярин Козьма Никифорыч! – ахнув, узнал страж. – И ты с ними? Но как же… как же так…

– Мы не заговорщики, Путята… Да уберите вы копье!

– Убери, Любарт, – махнул рукой Довмонт, с любопытством прислушиваясь к разговору.

– Мы не заговорщики! – боярин Козьма Косорыл важно притопнул ногою. – Мы лишь исполняем волю псковичей! Пусть будет так, как решит вече. Давно ли Святослав-князь его собирал?

– Давно-о-о-о… – озадаченно протянув, Путята тут же заулыбался. – Все правильно, боярин. Пусть вече решит! На то оно и вече, верно я говорю?

Еще имелась личная дружина Святослава. Верные воины, охранявшие княжеские покои и весь двор. Заговорщики не хотели лишней крови, а потому, используя подкупленных слуг, первым делом пробрались в светлицу княгини… А уже потом Довмонт вошел к палаты князя. Якобы под конвоем.

Святослав Ярославич встретил его надменной насмешкою:

– А, привели? Я знаю всё! Ты, Тимофей-князь, якшался с заговорщиками… мне доложили. Я буду судить тебя…

– Не тебе меня судить, – ухмыльнувшись, Довмонт вытащил меч. – Твоя семья у нас, Святослав Ярославич! И жена, и дети… Ты ведь хочешь, чтоб с ними ничего не случилось?

Сухое, вытянутое лицо князя исказилось гримасой гнева и ужаса:

– Ты… ты не посмеешь! Ты же православный… христианин…

– Я недавний язычник. Кстати, есть такие христиане, что куда хуже язычников.

– Что вы хотите? Чтобы я ушел? – нервно дернув шеей, завизжал Святослав. – Или… убьете…

– Нет! – Довмонт-Тимофей переглянулся с соратниками. – Мы хотим лишь одного. Чтоб ты уважил решение веча.

– Что-о? Слушать худых мужиков вечников? – с ненавистью выкрикнул Святослав. – Я – князь! И ты, Тимофей – князь… путь и неверный. А они… этот подлый сброд, чернь… Ненавижу!

– И тем не менее придется подчиниться. Ты ведь любишь свою семью?

Отстранив князя Святослава Ярославича от власти, заговорщики сразу же собрали городское вече, где – с помощью «боярского лобби» избрали нового князя – Довмонта, в крещении Тимофея. Поклявшись на Библии охранять псковские вольности, бывший неистовый язычник кротко отстоял праздничную службу в церкви Святой Троицы, а уж потом отметил свое избрание добрым и веселым пиром. Впрочем, все же не таким веселым, как хотелось бы…

Как и все заговорщики, Довмонт хорошо понимал, что Ярослав Ярославич Тверской, отец низложенного Святослава, конечно же сделает все, чтобы восстановить своего сына в правах псковского князя! К тому же еще и новгородцы… Ох, уж этот «старший брат»…

Со старшим братом надо было что-то думать, не упуская из виду и мстительного тверского князя Ярослава, кстати сказать, приходившегося знаменитому Александру Грозные Очи (в будущем названному Невским) младшим братцем. Насколько помнил Игорь, Невский как раз в это время по уши завяз в ордынских, вернее – в ордынско-русских делах, и ему было не до отношений Новгорода, Твери и Пскова.

Как понял Игорь-Довмонт из рассказов псковских бояр и купцов, Ярослав-князь на душу был трусоват, и если кого-то и бивал, то исключительно большими силами, а чаще – с кем-нибудь в союзе. Вот хотя бы с братцем своим, Александром, великим владимирским князем, по татарской воле, на Руси – главным.

– Стар уже Александр-князь, – качал головой боярин Козьма Косорыл. – Нет той прыти, что ранее. Да и братца своего, Ярослава, не очень-то Александр жалует. Скорей уж, с новгородцами Ярослав сговорится.

– И новгородцы «пригород» свой вот так запросто пожгут? – не поверил Довмонт. – Ну, ведь Псков-то пока Новгороду подчиняется… пусть и не во всем.

– У Новгорода – своя хитрость, – сказал молодой, но не по годам умный, боярин Митрофан Окуньев. Взяв с полки щипчики, аккуратно снял нагар с горевшей свечки.

Лучшие представители псковского народного собрания – веча – ныне задержались у князя до глубокой ночи – все обсуждали, как быть с возможной «ответкой» Ярослава. Ну, ведь вступится же он за сынка своего обиженного, не может же не вступиться!

– А может, и не вступится! – аппетитно хлобыстнув квасу из большой деревянной кружки, хмыкнул Косорыл. – Новгорода забоится…

Митрофан сверкнул взором:

– А коли договорится Ярослав с новгородцами? Мол, как бы сына-то во Псков вернуть?

– Вот! – боярин Козьма пристукнул ладонью по столу. – Ежели договорится, ежели новгородцы ему мешать не будут… мало того – войско в помощь пришлют… Тогда мало нам не покажется, други!

Бояре переглянулись… а Довмонт неожиданно улыбнулся:

– Надо просто не дать им сговориться. Сделать так, чтоб Новгород Ярослава не поддержал. Всего-то делов!

– Да, но…

– Справимся! – осадил князь. – К примеру, чего новгородцы давно хотят?

Боярин Митрофан почесал бороду:

– Известно чего. Игумнами по обителям псковским людищей своих посадить. Об том архиепископ давно мечтает.

– Так надо им в этом помочь, – хмыкнув, Довмонт обвел присутствующих веселым и каким-то бесшабашным взглядом, вселяя в поникшие было души уверенность и радость. – Не в каждый монастырь, конечно, но… Пойдем на уступки! Симеон, отец – поедешь в Новгород, к архиепископу? Поговоришь про игуменов.

Святой отец перекрестился и благостно покивал:

– Инда, съезжу. За-ради Пскова-града да веры святой православной для.

– Вот и славненько, – потерев руки, Довмонт задал еще один вопрос: – А что, новгородских торговых гостей во Пскове сейчас нету?

– Да как же нету-то, княже?! Вот хоть Анкудин Бореев, со Славенского конца, известный торговый гость. Правда, он вскорости уходить собирается… сказал – до холодов.

– До холодов, говорите? Угу-у…

* * *

Торговый гость Анкудин Бореев сын Щукин, с улицы Славной в Новгороде Великом был человек не последний. Ну конечно, в «сто золотых поясов» не входил – чай, не боярин – однако вес и слово на общегородском вече имел, а также владел двумя десятками лодей, вел активную торговлю с Полоцком, Литвою и шведами, а совсем недавно был избран казначеем Ивановского Ста – богатого и влиятельного новгородского купеческого союза, хранившего свою казну в церкви Иоанна-на-Опоках.

Имея сотню приказчиков, купец, как истинный новгородец, любил и сам пройтись с караваном… вот как сейчас. Дела у Анкудина нынче складывались на редкость удачно, удалось не только распродать товары в Полоцке и Литве, но и заключить взаимовыгодную сделку с людьми архиепископа Дерптского – разумеется, в обход Ганзы. Воск для свечей, пенька, кожи – это от Бореева. Оружие, шведская медь в крицах, олово и свинец – от архиепископа. Хоть римский папа таковые сделки и запретил особой своей буллой, но… свой-то карман завсегда ближе! Тем более – соседи. Так что Анкудин Бореев сын Щукин имел все основания быть собою довольным. Тем более и до родных-то мест уже оставалось совсем ничего. Подняться вверх по Великой реке, там – волоками – до Ловати, а там уж мимо Русы да через Ильмень-озеро да в Волхов – домой.

Речные мелкосидящие ладейки купца – насады – тронулись в путь утром, на заре. Погода весьма благоприятствовала торговцам, небо было светло-голубым, чистым, а выглянувшее из-за дальнего леса солнышко окрасило багрянцем и ярким золотом росшие по берегам реки клены.

– Эко, красиво-то как! – стоя на носу судна, заценил Анкудин. – Лепо! Ах, как лепо-то… ох!

Последнее восклицание купца относилось не к природным красотам, а к появившимся на излучине всадникам, явно настроенным не очень-то мирно. Вот уже послышался молодецкий посвист, полетели с берегов злые свистящие стрелы…

– Держаться середины реки, – приказал купец. – Готовиться к бою.

Держаться середины… Ага! Если б река-то была широка… а тут – верховья, мелей полно, перекатов, бродов…

– Лиходеи, батюшка, и ране тут поджидали, – пояснил один из приказчиков, худощавый мужик с редкой рыжей бородою – Ефим Перехлест.

Бореев сын отмахнулся:

– Знаю! Однако же князь псковский их завсегда приводил в чувство! Приводил, да… А ныне, видать, некому.

– Ой, лиходеев-то, батюшко! И откудова токмо взялось столько? Ой, не сладим… Может, батюшко, откупиться?

– Может, и откупимся… – купец хмуро высморкался в рукав и шмыгнул носом. – Поглядим.

Платить лиходеям не хотелось. Однако выхода, похоже, не было. Ну, не сражаться же! Слишком уж силы неравны… да была б еще река, а то – одни перекаты да мели. Воины у купца, конечно, имелись… но маловато для такой орды, маловато! В такое время-то разбойнички уже не шибко-то озорничали – осень, скоро и дорог не будет. Однако эти-то вот взялись откуда-то! Видать, прознали…

– Платить будем, – глянув на воткнувшуюся в борт судна стрелу, вздохнул Анкудин. – Деваться некуда. Мои люди мне дороги.

– Понял, – приказчик старательно не показывал радость. – Платить так платить.

Платить… Бог еще знает, чем удовлетворятся лиходеи? Хорошо бы четвертью… А вдруг да запросят треть? Или, хуже того – половину? Ах, не повезло-то как… Как не повезло, господи-и-и-и…

Где-то на левом берегу, за кленовой рощей, вдруг прозвучал рог! И тотчас же появились всадники в кольчугах, в ярких плащах и сверкающих шлемах. Это были явно не разбойники. Явно войско, дружина… и Анкудин догадывался, чья. Догадывался… и радовался! Правда, не рановато ли радоваться-то было?

Да нет, не рановато… Появившиеся на берегу дружинники с наскока врезались в толпу лиходеев. Донесся звон мечей… послышались крики…

– Громче орите! – укрывшись за ивою, Довмонт с доброй усмешкой взглянул на Рогнеду. – Спасибо, что помогла… И откуда у тебя столько людишек?

– Да есть, – разбойница улыбнулась и поправила на плечах шелковый темно-голубой плащ, стоивший примерно как весь доспех Довмонта с конем в придачу. Да уж, эта юная особа любила приодеться… Впрочем, а какая же женщина не любит?

– Мы свое дело сделали, княже. Не забудь заплатить.

– Не волнуйся, не кину. Расплачусь чин чином, как обещал, – расхохотался князь. – Ну, прощай, востроглазая. Захаживай в гости.

– Загляну как-нибудь, – Рогнеда лукаво ухмыльнулась и пришпорила коня. – Коль охота будет.

– Заглянешь, – глядя ей вслед, протянул Довмонт. – Куда ты денешься-то…

– Князь! – верный Гинтарс осадил коня рядом. – Там эти… купцы…

– Купцы – это хорошо! Пойдем, поболтаем.

Князь Ярослав Ярославич Тверской не нашел поддержки в Новгороде. Помощи никакой не оказали, войска не дали, наоборот, издевались даже, говаривали – коли у тебя, князь, две головы, так иди на Довмонта, пожалуй!

* * *

С Ярославом Тверским вроде обошлось, однако как-то под вечер в город явился вестник, принес известие из Литвы – нальшанский князь Гердень собирает войско, идет воевать Псков!

– Ох, не Гердень это, – погладив рукоять меча, задумчиво промолвил Довмонт. – Сам бы не осмелился – Войшелк за ним стоит. Хочет показать свою силу.

– Послы Войшелка уже в Новгороде, – боярин Козьма Косорыл тревожно покусал ус. – Гости торговые доложили. Как бы и братец старшой с Литвой вместе на нас, сирых, не навалился. Могут!

– Могут, – спокойно согласился князь. – Однако бояре новгородские – народ расчетливый. Жар чужими руками загребать любят. Тем более все купечество их – за нас стоять будет. А бояре, сто золотых поясов, те да – думаю, будут ждать литовского похода. А потом – поглядят!

– Значит, надо готовиться к осаде! – боярин повел плечом. – И защищаться крепко. Иначе – несдобровать.

– Несдобровать, – кивнув, Довмонт неожиданно улыбнулся. – А вот к осаде готовиться не будем. Сами в поход пойдем! На Герденя. Его разгромим – другие куда осторожней станут.

* * *

Когда Довмонт осадил Нальшаны, Гердень-князь с большей частью дружины находился в Утене. В Нальшанах же помнили Даумантаса как мудрого и справедливого правителя, а потому при виде княжьего войска в крепости тут же случился мятеж, и скоро ворота были распахнуты настежь.

Первыми князя встретил… жрец Будивид! Старый интриган все еще играл во властные игры, предавая всех и вся, разве что кроме богов… но и насчет этого Довмонт нынче не был так уж уверен.

Жрец улыбался. Все та же туника до самых пят. Дорогой, с золотыми бляшками, пояс, посох с навершием из черепа козла, на шее – ожерелье из мертвых птичьих голов. Кустистые брови, пронзительный взгляд, морщинистое, изборожденное пороками лицо с горбатым, словно клюв хищной птицы, носом.

Позади криве младшие жрецы и слуги вели на веревках красивую женщину и двух детей. Судя по богатой одежде, это не были простые люди… Да и Довмонт уже узнал пленников – все же они приходились ему родственниками. Супруга Герденя-князя и двое его сыновей!

– Пытались уйти подземным ходом, – забыв о полученном от князя ударе, подобострастно доложил жрец. – Я не дал! Все для тебя, князь.

– Я тронут. – Презрительно скривив губы, Довмонт перевел взгляд на пленных: – Ну, здравствуй, Евпраксия.

– Здравствуй, племянник Довмонт.

Красивое лицо княгини не выражало никаких чувств, и особого страха в голосе не было… разве что – за детей. Однако серые глаза ее вдруг вспыхнули ненавистью, едва только вновь подал голос жрец.

– Ты знаешь, что делать с ними, Даумантас, – пригладив бороду, с нажимом произнес Будивид. – Поистине – достойный подарок! Наши великие боги примут его… и помогут тебе стать властелином всех литовских земель! Чем ты хуже Миндовга или Войшелка?

Жрец искушал и знал – чем. Властью! Действительно, Даумантас-Довмонт ничем не хуже других. Если бы князь оставался все тем же неистовым язычником, каким был раньше, он, несомненно, прислушался бы к словам криве. И жена, и дети Герденя закончили бы жизнь на жертвеннике в священной роще! Это понравилось бы многим, да и боги бы помогли – чем черт не шутит? – может, и стал бы Довмонт новым королем Литвы… Если бы был язычником, если б не ведал слово и милосердие Христа. И если бы не Игорь.

Правда, отпускать высокопоставленных пленных князь вовсе не собирался… Но принести их в жертву… Как бы не так! Выказать свое жестокосердие, потешить бесов – вот уж нет. Хватит и Миндовга с детьми.

– Высокородных пленных отправить с полоном во Псков, – быстро распорядился Довмонт. – Относиться с почтением, охранять.

– Но, князь… – Будивид гневно пристукнул посохом. – Помни – ты теряешь свой шанс.

– А этих – повесить! – вскочив в седло, князь махнул рукой и, не оглядываясь, поскакал прочь, к дружине, словно хотел стряхнуть с себя остатки своего языческого прошлого, все еще тянувшего к бывшему нальшанскому властелину свои грязные окровавленные лапы.

Действительно, хватит уже и Миндовга… Православие – это было по-настоящему, всерьез… для самого князя… и – Игоря. Слово Христа – единственное, что позволило Игорю Ранчису выжить, не раствориться в душе неистового язычника кунигаса, а растворить его темную душу в своей.

Отправив полон в сопровождении большей части войска под командованием верного боярина Любарта, Довмонт выжег по пути пару местечек и подался домой налегке, с малой дружиной. Позади князь велел выставить тайную сторожу, наказав им возвращаться самим через три дня. Стражники догнали князя уже через день, доложив о войске Герденя, что уже шло по пятам дружины.

– Около семи сотен воинов, князь! Не только Гердень, еще и другие князья с ним.

– Опомнился, олень чертов, – Довмонт неприязненно скривился и покусал губу. – Ладно, подумаем, что с ними со всеми делать. Семьсот человек, говоришь?

Дружина Довмонта уже стояла на Даугаве-реке, близ перевоза. До Пскова совсем уже недалеко, да… но ведь можно и не дойти, коли головой не думать.

Когда воины Герденя подошли к перевозу, они не увидели никого и спешно стали рубить плоты – к переправе, надеясь догнать Довмонта еще до пределов псковской земли. Едва только плоты достигли середины реки, как с противоположного берега посыпались тучи стрел: то были лучники Довмонта, оставленные в засаде!

Сам псковский князь с частью дружины тоже был в засаде. Только на том же берегу, что и Гердень, лишь чуточку левей, в ивняке. Сидел, терпеливо выжидая удобный момент…

– Князь! Плоты разворачиваются!

– Вижу, Гинтарс… Ну, что же – пора! Да помогут нам Бог и Пресвятая Дева.

Гердень, как видно, дал команду переправиться в другом месте или придумал что-нибудь еще, это было сейчас неважно. Всадники Довмонта во главе со своим неистовым князем уже вылетели из засады, взяв в копья ничего не подозревавших врагов. Ну да, ну да, такой наглости они уж никак не ожидали, думали, что псковичи, взяв богатый полон, улепетывают со всех ног. Вообще-то так оно и было… отчасти.

Первые ряды врагов были смяты сразу же, и князь, не давая Герденю опомниться, ринулся к реке, где на низком берегу беспорядочно толпились литовцы… а также новогрудцы, полочане и все прочие.

Довмонт налетел, словно ураган! Взяв часть врагов на копья, дружина взялась за мечи, и сам князь скрестил клинок с каким-то боярином, судя по вытянутому шлему, добротной кольчуге и красному миндалевидному щиту – полочанином.

Первый же удар высек из мечей искры, а затем пошла неистовая рубка, затянувшаяся надолго: и князь, и боярин не уступали друг другу ни в чем, их злые жеребцы – тоже. Кони ржали, толкая друг друга грудью, всадники били мечами о щиты, и никто не мог победить, нанести решающий победный удар. Пару раз Довмонтов клинок скользнул по боярскому шлему, едва не порвав кольчугу, но и соперник чуть было не угодил острием меча князю в глаз. Довмонт вовремя прикрылся щитом и снова ударил… и тут вражеский конь споткнулся, завернул влево, и князь тотчас же поднял своего жеребца на дыбы, бросил вперед, повалив боярскую лошадь и всадника наземь…

А дальше к упавшему уже подбежали дружинники, выбили меч…

– Не убивать! – спешившись, приказал Довмонт.

Подойдя к поверженному врагу, он неожиданно улбнулся:

– Ты славно сражался, боярин.

– Я не боярин, – пытаясь утереть разбитую губу латной перчаткой, хмуро промолвил враг. – Служилый человек.

– Нет, боярин, – князь убрал меч в ножны и, довольно щурясь, обозрел убегающие толпы врагов. Да, те не выдержали атаки – бросились стремглав, кто куда, во главе со своим князем!

– Не преследовать! – приказал Довмонт. – Трубить отступление. Уходим как можно быстрей!

– Но Гердень уйдет!

– Да и черт с ним. Жизни моих воинов куда дороже… Да хватит тут разлагольствовать – живо трубите отход! А ты, боярин… – князь перевел взгляд на врага. – Боярин, боярин… ты можешь им стать. На моей службе! Или тебя что-то держит у Герденя?

– Мой князь – Шварн!

– Тем более Шварн! Не все же в слугах ходить. Подумай… А пока же – ты волен, как птица. Захочешь – догонишь. Прощай… или – до скорой встречи.

Служилый человек князя Шварна Даниловича – звали его Егорий Перемет – нагнал князя уже у самого Пскова. Был принят на службу, женился и получил небольшой удел, не раз и не два выказывая в походах всю свою верность.

* * *

Весна в этом году выдалась ранняя, снег стаял быстро, и так же быстро высохли дорожки-пути. Еще зимой Довмонт-князь снова хаживал в литовские земли, с псковичами и с новгородцами. Взял большой полон, но с Герденем скрестить мечи не удалось – оставалась надежда на весну и лето.

Личная дружина князя уже насчитывала около трех сотен воинов, плюс охочие воинские люди – псковичи и новгородцы. После нескольких литовских походов в Новгороде Великом Тимофея-Довмонта зауважали и почитали за честь идти в поход под его стягом.

Гердень на этот раз действовал хитро: бросив на воевод Нальшаны и Утену, рыскал со своей дружиной по лесам, атаковал внезапно и так же внезапно уходил, как уползает змея, нанесшая укол ядовитым жалом.

– Он нападет сегодня, – посмотрев на хмурое небо, негромко промолвил Довмонт. – Обязательно нападет. Думаю, ближе к ночи.

– Почему именно так? – верный боярин, потрепав по холке коня, Любарт искоса посмотрел на князя. – Может быть – завтра?

Довмонт дернул шеей:

– Нет. Гердень не будет ждать, зная, что его враг – я! – уходит с богатой добычей. Его люди наверняка наблюдали за бродом. Видели, что большая часть войска ушла. Так что ждем гостей, дружище Любарт! Да, твои люди выполнили мой приказ?

– Все сделали, княже. Выкопали, как ты и сказал, глубокие ямы.

– Славно, славно, – князь потер руки и улыбнулся. – Ну, приходи, Гердень-князь. Приходи!

Пробился сквозь облака тоненький солнечный лучик, упал на шлем князя, сверкнул, как знамение удачи.

Враги появились внезапно. Хоть их и ждали, но все-таки… Едва нижний край выглянувшего из-за туч солнца коснулся вершин вековых дубов, как из дубравы наметом вылетели всадники. Затрубил рог, послышались крики и устрашающий вой: воины нового нальшанского кунигаса стремительно атаковали военный лагерь псковичей, расположенный на плоской излучине Даугавы-Двины. Издалека казалось – лагерь как лагерь. Походные палатки, шатры, шалаши. Десяток горящих костров, часовые…

Ворвавшиеся в лагерь воины топтали копытами шатры! Швыряли в палатки факелы, рубили сидевших у костра… Только это оказались не люди – чучела! Шатры же и палатки были пусты! Никого! Полное безлюдье… Куда же делись враги?

Гердень-князь заворотил коня, землистое лицо его исказилось злобой.

– Где же они? Где? – в бешенстве хлестнув плетью подвернувшегося под руку слугу, завопил кунигас. – Вы мне что докладывали, а?

– Но, господин…

– Найти! Отыскать! Они не могли уйти далеко… Если не найдете, я вас…

– Вон они, князь! – истошно закричал какой-то молодой воин, указывая рукой на заросли ивняка у заливного луга. – Уходят! К лесу бегут!

– Убегают, трусы! Ну-ну, – довольно хмыкнув, кунигас тут же послал часть дружины наперерез.

Всадники в тяжелых пластинчатых бронях – лучшие витязи Герденя – погнали коней через луг. Неслись так, что трава летела из-под копыт… Быстрее! Быстрее! Скорей…

Оп! Всадники вдруг споткнулись. Лошади падали, проваливались, хрипели и ржали, ломая ноги и шеи. Кто-то из вылетевших из седел всадников поднялся… а кто-то – и нет.

– Засада! – прозвучал запоздалый крик. – Засада! Тут ямы везде… колья…

А со стороны леса уже неслась кованая рать Довмонта! Развевались знамена, сверкали кольчуги и шлемы, разноцветные попоны и чепраки превращали коней в сказочных драконов. Задрожала земля… Впереди на гнедом коне скакал широкоплечий мужчина в немецком панцире и золоченом шлеме. Алый плащ развевался за его плечами, в руке сверкал меч, треугольный щит был расписан золотым и зеленым – цветами Утены и Нальшан, цветами князя Довмонта.

– Вот он! – узнав своего заклятого врага, Гердень покусал тонкие губы. Подозвав лучника, выхватил у того лук, послал пару стрел… сколько успел. Стрелял метко – все стрелы воткнулись в щит, задрожали!

Довмонт ловко обрубил их древки мечом и, взвив коня на дыбы, ударил. Таким ударом противника обычно разваливают надвое, словно сноп ржи или тряпичную куклу. Однако Гердень был не лыком шит, уклонился и тут же нанес ответный удар, целя врагу в лицо, не прикрытое забралом. Промахнулся… лишь чуть срезал бороду…

– Цирюльником тебе быть! – громко расхохотался Довмонт. – Ловко стрижешь, однако.

И снова удар. И звон. И хриплое ржание… Кони тоже бились – кусали, лягали друг друга копытами, злобный жеребец Герденя даже чуть было не дотянулся до колена Довмонта… и псковский князь с досадой хватанул вражеского коня щитом по лбу! Ударил с такой силою, что жеребец от неожиданности присел и завалился на бок, поднимая собою всадника.

Выказывая все свое благородство, князь немедленно спешился, ожидая, когда соперник поднимется на ноги и можно будет продолжить бой пешими. В своей победе Довмонт-Тимофей нисколько не сомневался, знал – Гердень плохой боец, слишком уж эмоциональный, злобный, порывистый.

– Ну, вставай! Поднимайся же. Что, мне тебе руку подать?

Гердень не откликался. Как вылетел из седла, так и лежал в нелепой позе…

– Эй, эй! – заподозрив неладное, Довмонт-князь опустился на колено, протянул руку… Точнее – это Игорь определял. Там нечего было определять – жилка на шее поверженного врага не билась, да и сама шея оказалась как-то неестественно вывернутой…

– Помер, – подскочив, тряхнул головой верный Гинтарс. – Сломал себе шею таки!

– Ну, что же… – сунув меч в ножны, Довмонт покачал головою. – Бог прибрал. Так бы сказал сейчас Симеон-отче.

Умер Гердень-князь… или – погиб в бою, так уж сказать лучше. Его же вдова и дети так и остались на Руси, где жили в чести и довольстве, а один из сыновей Герденя, Андрей, приняв монашеский постриг, даже стал тверским епископом! А ведь мог бы кончить свои дни на жертвеннике, как «подарок» поганым языческим истуканам. Если бы не Довмонт… не Игорь…

Так вот и начал княжить во Пскове бывший неистовый литовский кунигас. Время от времени встречался с Рогнедою, не чурался и иных дев, однако же все время помнил об Ольге. Все вспоминал предсказание Сауле, юной куршской жрицы: «Ты обязательно встретишься с нею, князь!»

«Обязательно встретишься!» Скорей бы уже, скорей…

Мечтая о встрече, князь… Игорь… частенько видел сны о той, будущей жизни, уже, откровенно говоря, и не его. Жизни, в которой Игорь Ранчис женился-таки на своей любимой девушке Ольге, где все были живы и счастливы. Проклятье Миндовга исчезло… Исчезло именно потому, что калька с души Игоря Ранчиса оставалась здесь, в теле новоявленного псковского князя. И нельзя было ничего изменить… оставалось лишь дожидаться любимой. Сауле ведь предсказала… а эта дева не бросала слова зря!

Князь-меч

Глава 1

Ночь кончалась. Не сказать, что уже наступило утро, но все же расползалась, таяла на глазах зыбкая темень, исходила туманом на плесе, готовилась выпасть на лугах бурной прозрачной росою – предвестницей жаркого летнего дня. Тишина стояла мертвая, лишь слышно было, как поскрипывали уключины, да еще где-то далеко в лесу уныло куковала кукушка.

Широкий плоскодонный баркас неспешно плыл по течению реки Великой, и уже совсем скоро должен был показаться Псков, богатый торговый город, вольготно раскинувшийся меж двух рек. По бортам баркаса висели щиты с гербами немецких городов – Любека, Штеттина, Риги. Со стороны это показалось бы странным (если б случилось кому смотреть) – заморский торговый гость зачем-то плыл в одиночестве – искал свою погибель? Мало ли водилось в здешних местах лихих разбойничьих шаек? Завидят лиходеи одинокий корабль, засвистят, ринутся на многочисленных лодках, обложат судно, как волки оленя! Тогда не помогут купцу ни воины в кольчугах и крепких кирасах, ни мольбы о пощаде, ни даже молитвы. Зачем же тогда такой риск? Наверно, на то имелись причины. Не зря, ох не зря, пробирался одинокий «немец» в тихой ночи, таясь от любопытных взглядов. Недаром поотстал баркас от большого торгового каравана, крался по-тихому, а шкипер с горбатым носом, кутаясь в плащ, шарил цепким взглядом по правому берегу реки. Что-то высматривал? Или кого-то? Но что можно было сейчас разглядеть-увидеть? Разве что костер.

И вправду – за излучиною, на плесе, замигала вдруг тусклая желтая звездочка, такая, что не всмотришься – не заметишь. Потянуло дымком…

– Костер, господин, – доложили гребцы.

Шкипер усмехнулся, погладил бритый подбородок.

– Вижу. Думаю, это они и есть. К берегу!

Погрузившись в воду, застыли, затабанили весла по правому борту, левые же совершили мощный гребок. Баркас резко повернул к плесу.

Лето нынче выдалось удачным. Хватало всего – и жары, и дождика, правда, старики жаловались, будто «погода бесится». Правда и есть – еще вчера ярко светило-жарило солнышко, а сегодня – оп! – и похолодало резко, и задождило, ровно как осенью, где-нибудь в октябре. А назавтра, глядишь, и снова зной, такой, что хоть сбрасывай с себя одежку да сиди день-деньской в реке – в Великой или в Пскове. Лучше – в Великой, та пошире, попрохладнее.

Вот так же нынче и сидели на реке отроцы-ребята. Микитка Овруч, Колька Шмыгай Нос да братья Еремеевы – Кабан с Лосем. Батюшка их, Еремей Волчий Хвост, охотником считался знатным, сам Довмонт-князь, когда охоты устраивал, обязательно про Еремея вспоминал. Да и так, без охоты – жаловал, чем братовья не уставали хвастать.

Самый старший из всей компании – Микитка Овруч. Пятнадцатое лето шло парню, уже взрослый совсем, отцу-гончару – подмастерье, помощник. Широкоплечий, плотный, и в руках сила есть, вот только лицо – в оспинках, рябое, ну да с лица воду не пить.

Кабан да Лось, Еремеевы братцы – оба на одно лицо. Головы круглые, волосы белобрысые, картошкой носы. Только старший – Кабан – малость повыше, зато Лось, годом брата младше, пошире в плечах.

Колька Шмыгай Нос – хилый, болезненный, потому так и прозван. На два годка Микитки моложе, а по виду – так и на все четыре! Маленький, тонкорукий, на живом тонком личике – одни сияющие глаза. Большие, синие, как у святых на ромейских иконах. Ресницы долгие, как у девицы, да и сам Колька, как красна девица, вечно смущался, краснел. Худобы, слабосильности своей стеснялся, а еще – ушей. Вот у всех уши как уши – плотно прилегли к голове, у него же – торчат, словно у кувшина ручки. Правда, русые волосы – длинные, густые, вот и не видно ушей. Да ладно с ушами, пес-то бы и с ними, хуже другое – не было у Кольки счастья, не сложилась жизнь, хоть даже и толком-то еще не началась. Сирота, рос на Застенье, у тетки, Мордухи-вдовы. У Мордухи – целая усадьба; коровы, гуси, утки. Работы хватало, держала тетка и закупов и холопов-рабов. Вот и Шмыгай Нос – тоже как раб, хоть и родственник. С парнями же – с Микиткой да Еремеевыми-братовьями, сызмальства на Застенье. Застенье – так псковский посад называли, потому что – за стенами Крома-кремля. Там еще одну стену возводили – могучую – по приказу Довмонта-князя.

– Кольша, дровишек бы в костерок-то подбросил! – Микитка Овруч повернул голову и ухмыльнулся. – Эй, Кольша! Ты спишь, что ли, там?

Подобрав с земли сучок, Микитка швырнул его в отрока, угодил в плечо. Шмыгай Нос тут же встрепенулся, сверкнул глазищами:

– А? Что?

Еремеевы грохнули смехом. Не очень-то громко – лес да река шума лишнего не любили, особливо ночью. Впрочем, ночка уже утром высвечивалась, небо уже было не темным, а серовато-синим, и луна со звездами не золотом отливали – серебром.

– За дровишками, говорю, сходи.

– За дровишками? Ага… сейчас… мигом.

Подскочив, Колька рванулся в заросли, затрещал хворостом… Его сотоварищи пока разбирали снасти: сети, уды с длинными – конского волоса – лесками. На вечерней зорьке клев нынче что-то не шел, всего-то и поймали два небольших осетра, остальное все – сорная рыба: лещ, подлещики, щуки, налим. Окуней не брали – выбрасывали, костлявые больно. Не клевало, вот и решили парни остаться на утро – вот как раз сейчас и пора бы уже собираться: сети проверить, удочки побросать. Пора, да – вот-вот и рассвет.

– Чу! Ладья чья-то, – приподнявшись, указал пальцем востроглазый Лось.

Овруч не поверил:

– Да ну! Показалось. Просто, верно, топляк. Ну, какая ладья посейчас, ночью?

– А ты глянь!

Костер уже не горел, а так, таял, сверкал углями. Поднявшись на ноги, Микитка раздвинул ветки дивной плакучей ивы, прищурился… Точно – ладья!

– Ушкуй небольшой… Верно, немецкий.

– А почему немецкий, Микита?

– По бортам – щиты, видите, какие?

Не русские были щиты. Треугольные, верно, с затейливыми картинками – гербами, хотя сейчас все равно ничего не разглядеть – темно, да и далековато малость.

– И чего немца сюда понесло?

– От каравана, верно, отбился да заплутал. Ишь, как плавно идет. Еле тащится!

– Небось, мелей боится.

– А вот и я!

Вынырнувший из зарослей Колька Шмыгай Нос ухнул в догорающий костерок хворост. Сразу же занялось, вспыхнуло яркое желтое пламя, рванулось языками едва ль не до неба!

– Вот ведь скаженный! – дав Кольше «леща», беззлобно выругался Овруч.

Шмыгай Нос обиделся, заканючил:

– Ты ж сам сказал – дрова…

– Тебе волю дай – весь лес пожжешь! – негромко рассмеялся Микита. – Помаленьку кидай, помаленьку.

– О! А ладья-то!

Еремеев Кабан махнул рукою, а братец его добавил:

– Эко как попер! Видать, к нам на костер, да.

В самом деле, после яркой вспышки огня баркас вдруг увеличил скорость, пошел напористо, бесстрашно – словно точно знал, куда.

– Немцев нам еще не хватало, – одернув холщовую рубаху, опасливо буркнул Овруч.

Пробурчал и сразу наткнулся на возражения.

– Так это ж славно – купцы! – наперебой закричали братовья. – Гости торговые! Сейчас у них разживемся чем-нибудь. Ухой угостим!

– Ага! Где ваша рыба-то?

– Гости – славно! – Колька потер руки, уж ему-то, по малолетству и малахольности своей, от торговых гостей завсегда чего-нибудь перепадало. То пряник медовый, то пирог, то обломок желтенького стеклянного браслетика, а как-то раз – мелкая серебряная монетка, немецкий пфенниг. Пфенниг тот Колька на усадьбе, в дальнем углу зарыл, под навозной кучей – и место то приметил. А тетке не сказал, ну ее! Отберет, не моргнет глазом. Еще и выпороть прикажет. Очень уж Шмыгай Нос не любил, когда его пороли – больно, да обидно – ужас как.

Немецкая ладья шла четко на костер, уже можно было разглядеть и гребцов, и гербы, и стоявшего на носу высокого человека в длинном плаще. Истинный немец! Патлы – до плеч, нос – как у хищной птицы.

В это же самое время, совсем недалеко от ребят, из узкой лодочки выбрались на берег двое. Один – судя по виду – господин, другой – слуга. Господин, статный, с открытым светлым лицом – богатый купец или даже боярин – в мягких кожаных сапогах без каблука, в летней верхней тунике – свите – добротного лазоревого сукна с аксамитовыми клиньями-вставками по подолу. На голове – круглая шапка, отороченная беличьим мехом, свита же наборным пояском подпоясана. Необычный пояс – «татарский», на серебряных бляшках – затейливая арабская вязь. Во всем Пскове мало у кого такой поясок сыщется.

Слуга же выглядел, как слуга. С неприметным лицом и пегой бородою, небольшого роста, плечистый, жилистый и, видимо, очень сильный. Одет просто – кожаные поршни с онучами, длинная холщовая рубаха, порты. На поясе – нож длинный, а у господина – кинжал.

Пройдя камышами, оба выбрались на берег, господин приказал слуге тотчас разжечь костер.

– Да поторапливайся. Как бы мы не опоздали!

– Не опоздаем, господине, – криво ухмыльнулся слуга. – А они, ежели что – подождут. Утром, по солнышку, как раз и выйдут к пристани. Никто и не подумает ничего.

– Давай, давай, разжигай, – господин нервно дернул шеей.

Слуга исчез в кустах, захрустел хворостом… и вдруг выбрался обратно, без дров, но с крайне озабоченным видом:

– Кто-то уже разложил костер! Здесь, невдалеке… рядом. Верно, рыбаки… Опасно это… да-а…

– Рыбаки? Этого еще не хватало! – раздраженно сплюнул хозяин. – Откуда они здесь взялись? Обычно ведь куда ближе к городу ловят. Ладно… пойди, посмотри… Хотя нет. Вместе пойдем. Глянем.

Брошенный в костер хворост быстро догорал, и Микитка опять послал Кольшу за дровишками. Шмыгай Нос повиновался с явной неохотою, уж больно хотелось посмотреть на купцов и, пользуясь случаем, что-нибудь выпросить. Однако, если поторопиться, то еще можно успеть… Да и вообще – если уж причалят, так сразу-то не отвалят. Однако же могут и не причалить. Просто подойдут поближе да спросят путь. Ну, чтоб на мели не напороться. Так бывает, отобьются от каравана – и на тебе. Тогда могут и ребят попросить провести ладейку. Почему бы и нет? Дадут по пфеннигу… Славно! Тот пфенниг, что под навозной кучей, и этот – уже два пфеннига. А два – это не один…

Пока погруженный в сладостные предчувствия Кольша шарился по кустам, его сотоварищи с любопытством глазели на приближающуюся ладью. Даже приветливо помахали руками. Крючконосый в ответ кивнул, улыбнулся… что-то сказал гребцам. Судно замедлило ход, осторожно поворачиваясь к берегу бортом.

В этот момент позади отроков послышались чьи-то легкие шаги. Верно, Колька принес дрова… что-то быстро…

Микитка обернулся…

– Ой! Господине…

– Господине!!! – братовья крикнули хором, видать… узнали. – А мы тут – рыбу. И вот – ладья.

– Рыба – это хорошо. И много вы тут поймали?

Господин – по виду, боярин! – переглянулся со своим слугой. Взгляд этот почему-то очень не понравился Микитке… Слишком уж быстрый, жесткий, звериный… словно все уж давно решено, осталось лишь сделать.

И сделали!

Лось Еремеев нагнулся, показать гостям рыбу…

Ловко вытащив кинжал, боярин ударил его в спину, прямо под сердце! В то же время приземистый угрюмый слуга воткнул острый клинок в грудь второму братцу, Кабану! Все это быстро, проворно – Овруч не успел моргнуть и глазом. А когда моргнул, кинулся было бежать… И словил нож в шею! Прямо на бегу! Что-то ударило, ожгло – словно «жикнула» гадюка. Потемнело в глазах, качнулось светло-синее небо, высокая трава поднялась в полный рост… и все померкло. Навсегда. Во веки веков.

Сделав пару шагов, слуга нагнулся и, вытащив нож, вытер его об одежду убитого, после чего обернулся к хозяину, посмотрел, словно преданный пес:

– Может, в реку их?

– Зачем? Чтоб всплыли на пристани? Пусть уж гниют здесь. Оттащи в лес да забросай ветками. А там – лисы, волки, медведь.

Пока слуга управлялся с убитыми, баркас встал рядом с берегом. Крючконосый шкипер спрыгнул прямо в воду, на отмель, принял с борта небольшой, но увесистый мешок. Притащил, улыбнулся:

– Вот обещанное серебро, уважаемый герр!

Сказав, не удержался, похвалил:

– Лихо вы их! Быстро и действенно. Но… стоило ли? Можно было к вам на усадьбу…

Боярин дернул шеей:

– Еще римляне говорили – и стены имеют уши. Я бы добавил: а улицы – глаза. В городе мы вряд ли смогли бы встретиться незаметно. К тому же я доверяю отнюдь не всем своим слугам. Отнюдь не всем. Это – самое удобное место. И для меня, и для вас.

– Однако… – шкипер кивнул на утаскивающего трупы слугу.

– Что ж, – меланхолично скривил губы боярин. – Предусмотреть все нельзя. Но можно исправить.

– О, это очень верно, уважаемый герр! Недаром магистр так ценит вас. Очень-очень ценит!

* * *

Степан-тиун отправил часть своих людей на отмель и к омутку – пройтись с бродцом. Вдруг да отроки просто утонули? Такое вполне случиться могло, вот и в глазах самого князя эта версия выглядела самой вероятной. Ну, не в лесу же заплутали? Что им там делать, отрокам, явившимся на плес половить рыбки. Да, лодка не перевернута, стоит себе спокойно в камышах, неподалеку, на бережку – черная проплешина кострища, хворост, шалаш. В шалаше обувка – пара вполне добротных сапог, судя по размеру – на вполне взрослого парня. Рядом с кострищем, в траве – котелок и деревянная ложка.

– Ищите еще ложки, – подумав, велел высокий блондин лет тридцати с серо-стальным взглядом. Аккуратно подстриженные, но довольно длинные волосы до плеч, холеные усики, небольшая бородка, тоже холеная, на левой щеке – родинка. Красавец, какие обычно нравятся девам, к тому же – красавец богатый и облеченный властью, о чем красноречиво свидетельствовала длинная рубаха синего немецкого сукна, нарядный наборный пояс с мечом и красный княжеский плащ – корзно, застегнутый на левом плече золотой фибулой. Меч был явно боевой, не парадный – в простых ножнах, с довольно большим перекрестьем и простой рукоятью, украшенной черненым серебром без излишней вычурности. Такая уж была мода в те времена, пришедшая из крестовых походов, из Святой Земли, где создавались рыцарско-монашеские ордена, девиз которых – скромность и умеренность во всем – коснулся и оружия. Даже – княжеского, к слову сказать.

– Степан! – спускаясь к притулившейся у отмели ладейке, блондин властно позвал тиуна.

Тот подошел, поклонился – с виду обычный, ничем не примечательный мужичок, разве что с вычурной бородкой и статный, однако лицо вовсе неприметное, правда, слишком уж пристальный взгляд. Одет тиун был просто, но и добротно – верхняя суконная рубаха, сапоги, желтая – колпаком – шапка.

– Да, княже?

И верно, блондин-то был – князь! Да не просто князь – а сам Довмонт Псковский, бывший литовский кунигас Даумантас, чья слава гремела уже от Немецкого моря, Ливонии и Литвы до Новгорода и дальше. Князь… Ну, а кому еще заниматься во Пскове судом и судебными расследованиями? Конечно же князю! Защищай, суди, расследуй. А управлять – на то вече имеется. И в Пскове, и в Новгороде Великом – так. Еще Новгород посадника своего во Псков присылал, поскольку считался «старшим братом». Многих псковичей сие тяготило… и князя, кстати, тоже.

– Поедем уже, – махнув рукой, Довмонт нахмурил брови. – Вечерню нынче сам Симеон-отче вести будет. Нехорошо опоздать.

Отец Симеон был духовником князя, человеком, не так и давно крестившим закоренелого язычника Даумантаса, нареченного ныне благочестивым христианским именем Тимофей. Впрочем, Тимофеем князя мало кто звал, все называли Довмонтом.

Припекало. Стекал по спине под рубахой липкий холодный пот. Выкупаться бы! Но… опять же – пора было поторапливаться. Пока еще доберешься до хором, называемых Довмонтовым градом, пока помолишься, освобождая сердце для отеческих наставлений пастыря – вот уже и время. Честно говоря, Довмонт уже пожалел, что лично выехал на место пропажи отроков. Хватило бы и тиуна. Хватило бы… коли б этот берег не принадлежал негласно той, что так пленила князя… и чьи зеленые очи так хотелось увидеть! Увы, не увидел… но…

Но так хотел, надеялся! Это со стороны кажется, что лес – пустой. Ой, нет! Поди, давно заметили уже и князя, и его людей те, кому надо. Заметили – доложили. Значит, скоро встреча… Ради этого, собственно, Довмонт и отправился на рядовое, в общем-то, проишествие. Еремей-ловчий, устроитель княжьих охот, третьего дня бухнулся в ноги тиуну: мол, детушки его пропали молодшие. Отправились на реку, за рыбой – и ни слуху, ни духу. Куда именно пошли, охотник не знал, это уже Степан сам, по своим каналам, дознался. Имелись у тиуна глаза и уши в Застенье, имелись.

– Господине! Там… там… – отвлекая князя от вдруг набежавших мыслей, выбежал из лесу молодой растрепанный парень в длинной суконной рубахе и остром, заломленном назад колпаке – один из людей тиуна.

– Да что ты блажишь-то? – спокойно промолвил Степан. – Докладывай по порядку, степенно – где и что?

– Там, в лесу, мертвые. Отроки. Трое. Ветками кто-то забросал.

– Ветками – так, может, медведь… – тиун искоса глянул на князя.

Довмонт усмехнулся:

– Медведь – не медведь, что гадать? Пошли-ка лучше взглянем.

Ну, коли уж представилось здесь быть, так почему б и не поглядеть-то? Может, какая мысль в голову придет, умная… Тиун – тиуном, но он-то все-таки князь! За безопасность города, всех псковичей в ответе! Это не дело, когда кто-то отроков убивает. Выяснить – кто, да враз головенку оттяпать!

Люди тиуна уже освободили трупы от веток, уложили в ряд. Хоть и жарко было, но не настолько много прошло времени, чтоб нельзя было узнать.

– Вот они, охотника Еремея чады, – с ходу определил Степан. – Эти вот двое. Этот – Кабан, тот – Лось. Или наоборот. Но – они, точно. Третьего не знаю. Мыслю – явно тоже из Застенья. Узнаем, кто.

Тиун склонился над трупами, перевернул каждый по очереди… и тихонько свистнул:

– А их всех – ножами, княже!

– Может, мечами? – хмыкнул Довмонт.

– Не, не мечами. Раны-то узкие, вон. А этого, незнакомого – в шею, сзади. Метнули ловконько. Парень-то, видать, бросился бежать и…

– Раны хорошие, – князь внимательно осмотрел убитых. – Я бы даже сказал – добрые раны.

Тиун удивленно приподнял правую бровь:

– Что значит – добрые? Поясни, господине.

В голосе его не прозвучало никакого почтения! Чисто деловой стиль – поясни, и все тут.

Довмонту сие нравилось, тем более Степан считался признанным ищейкой. Еще бы, это ж дело всей его жизни, можно сказать – профессия: искать да ловить.

– А потому добрые, что отрокам лишней боли причинить не хотели, – спрятал усмешку князь. – Могли б и иначе зарезать, с мучениями. А так – раз, и все.

Тиун покивал:

– Без мучений… быстро! Может, это кто-то знакомый был?

– Может, и так, – в голосе князя послышались нешуточные раздумья. – И это знакомый явился сюда с каким-то тайным делом. А отроки невзначай оказались случайными свидетелями – видоками. Вот их и… Не повезло.

– Не повезло, – согласно кивнув, Степан прищурился. – Не с разбойным ли людом парни столкнулись?

Довмонт откашлялся – слишком уж нехороший запах шел от убитых:

– Разбойные – не разбойные – узнаем! Поговорю кое-с кем… А ты, Степан, спроворь все в Застенье. Может, кто чего знал, видел, слышал?

– Сделаем, княже, – со всем почтением заверил тиун.

Позади захрустели кусты, прибежал от реки тиунов вьюнош с докладом. Не тот заполошный, что кричал о трупах, другой – медлительный такой увалень с вытянутым бледным лицом конторской крысы. Князь даже припомнил, как его звали – Кириллов Осетр. Или Осетров Кирилл. Так как-то.

– Ложки нашли, господине. Четыре!

– Четыре? – разом изумились тиун и князь.

Еще бы… Значит, не трое было отроков – четверо! И куда же четвертый делся? Может, он видел все – и сбежал? Или нашел свою гибель чуть подальше?

– Надо искать, однако… – Довмонт посмотрел на парня. – Постой. Вижу, ты еще что-то сказать хочешь?

– О ложках, княже, – покивал увалень… впрочем, не такой уж и увалень – вполне даже сметливый, ага! Степан кого попало к себе не набирает.

– Две ложки, новые, покупные, – быстро пояснил Кирилл (или – Осетр? Нет, все же – Кирилл). – На Застенье, у Якима-бондаря куплены. Я сам недавно такие покупал. Полбелки отдал. Ясно – это Еремея-охотника чад ложки. Вот эта – самодельная, из дуба выстругана – сила нужна, чтоб из дуба.

Тиун покивал:

– Это вот этот, плечистый.

– И вот – четвертая ложечка, – показал увалень. – Неказистая, старенькая и по концам – обгрызена. Хозяин ее – отроце хиленький, нервный, небогатый. Из закупов, а то и холоп обельный.

– Хиленький, нервный, небогатый, – Довмонт покачал головой; признаться, он ожидал услышать нечто более толковое. – Да таких отроцев по Застенью – сотни, если не тысячи!

– А тут вон еще – буквицы, – хитро прищурился помощник тиуна. – Вона, на стебельке – «Клша». Кольша – значит! Имечко.

– Вот это уже хорошо, – князь посмотрел на тиуна. – С имечком-то гораздо легче искать. А, Степан Иваныч? Верно?

Степан степенно кивнул:

– Да уж сыщем. Ничо. Время только.

* * *

Довмонт вернулся в свои хоромы несколько позднее, чем планировал, но все же к вечерне успел. Поставил свечки, помолился горячо, за кого – во здравие, а за кого уже и за упокой, да после службы остался послушать проповедь. Отец Симеон, как всегда, говорил просто – о жизни, о гордыне невместной, что ест-клюет людей слабых духом и сердцем.

– Одначе, един говорит – хочу, дескать, себе коня, как у князя, и за того коня готов и сам себя в рабство запродать и чад и домочадцев своих. Окстись, друже! На себя взгляни – зачем тебе конь, как у князя? Ты ж не князь и князем никогда не будешь. Затем, чтоб князем казаться. А зачем казаться, если не быть? Затем, что пред людьми красоваться – вот гордыня в чем, вот в чем грех великий. Иной думает: сам я плюгавый человечишко, зато на княжеском коне восседаю, и мне, яко князю, почет. Однако ж эти мысли всуе. Никто о ближнем своем денно и нощно не думает, никому нет до другого дела. И зачем тогда княжий конь? Мыслями нутро свое тешить – мол, пусть все на меня такого с восхищением и завистью смотрят. Так ведь не восхищаются. И мало кто завидует, буде такие же грешные души еси. Не восхищаются, не говорят, бо – ой, какой молодец, на таком-то коняке! Нет! Наоборот, поют вослед – вот ведь, дескать, ворюга. Где-то коня свел, собака, чтоб те навернуться с седла. Так и думают, такие и пожелания вослед посылают. Так зачем тогда не князю княжий конь? Скромней надо быть, о том и писанье священное толкует. Именно быть, а не казаться. Если ты сам никто – то и княжий конь не поможет.

Довмонт слушал духовника с удовольствием и, выходя из Троицкой церкви, чувствовал, как душа наполняется благостью. К себе в хоромы прошествовал князь пешком, отдав поводья коня слугам. Поднявшись на высокое резное крыльцо, постоял властитель немного, любуясь красотами земли псковской, кою с недавних пор считал уже родной. Солнышко село уже, и лишь последние лучи его, теплые, оранжево-золотые, еще цеплялись за прозрачные перистые облака, еще золотили маковки церквей, отражались в слюдяных оконцах многочисленных боярских теремов, зайчиками бегали по крепости – Крому.

На вершине хором, в опочивальне, блестели чуть приоткрытые ставни. Уже повисла над дальней башней луна, загорелись серебром первые звезды, и князь неспешно поднялся в опочивальню. Горели вдоль лестницы свечи, слуга бросился было вперед – отворить дверь.

– Не надо, – негромко приказал Довмонт. – Ступай себе. Я сам.

Слуга молча поклонился и исчез. Все знали, князь терпеть не мог, когда его одевают-раздевают, словно немощного старца, так что в личном пространстве обходился без слуг, лишь любил, чтоб на широком подоконнике в опочивальне всегда стояла крынка холодного кваса.

Довмонт знал, квас был и сейчас… и, кроме кваса, еще кое-что было. Ставни-то приоткрыты не зря! Кто-то тайно проник, забрался… ловкому и храброму человеку не то чтобы запросто, но вполне возможно. Как вот сейчас…

Князь знал – кто. И даже не положил рук на рукоять кинжала. Просто вошел…

– Это не я! – тут же послышался голос. Обиженный, звонкий, женский. – Ну, правда, не наши. Иисусом Христом клянусь, а еще – Одином, Фрейей и Тором.

Вот это уже было серьезно. Когда девушка из знатного варяжского рода клянется старыми богами – это кое-что значило.

– Ну, здравствуй, Рогнеда, – войдя, князь устало опустился на ложе рядом с улегшейся там же красавицей-девой в богатом мужском наряде. – Давненько не захаживала, что и говорить. Квасу хочешь?

– Попила уже. Вкусный у тебя квас, князь.

Зеленые очи красавицы насмешливо сверкнули, каштановые локоны дернулись. Ах, она была обворожительно хороша, даже и в мужском платье – узкие порты, лазоревая рубаха с шелковыми – модными! – нарукавниками, каждый из которых стоил примерно как две такие рубахи и даже дороже.

– Ты ведь хотел знать, не мои ли люди убили тех отроцев? – погладив князя по спине, тихо спросила гостья. – Отвечаю еще раз – не мои. В чем я уже и поклялась.

– Тогда кто же? – Довмонт скосил глаза.

– Не знаю, – пожала плечами дева. – Ну, не знаю, точно! Да… мои говорили, ближе к утру видели барку на Великой реке.

– Что за барка? – князь вскинул брови.

– Говорят – немецкая. Отбилась от каравана из Риги… Гости рижские привезли сукно, медь да олово, полотна.

Нежная рука юной женщины забралась под воротник князя…

– А ты откуда знаешь про караван? – улыбнулся тот. – Приценивалась?

– Ну да. Я ж и медью, и оловом торгую – ты ж знаешь.

– Пошлины торговые не платишь и купцам нашим многим жизни не даешь, – горестно покивал Довмонт.

Девушка встрепенулась, сверкнула глазищами – рысь! Пантера!

– Не даешь, не даешь, – князь нежно погладил ее по спине, чувствуя через тонкую ткань зовущее тепло податливого женского тела, истосковавшегося по плотской любви. Правду сказать, сам князь тоже истосковался, а потому не стал больше ничего говорить, просто сгреб гостью в охапку, завалил на ложе да принялся с жаром целовать в губы…

– Ах… – Рогнеда закатила глаза, вовсе не пытаясь освободиться. Наоборот, привстала, подняла с готовностью руки…

Сняв поясок, Довмонт стащил с девы рубахи. Сначала одну – верхнюю или «свиту», потом – весь в нетерпении – вторую, обнажив упругую грудь с дрожащими розовыми сосочками… кои тотчас же накрыл губами, принялся нежно ласкать языком… Гостья откровенно млела, особенно когда князь распустил шнурок на ее портах, засунув руку в сокровенное место…

– Ах, милый мой…

Полетели прочь порты… Два тела соприкоснулись кожей… словно молния прошибла обоих… Дева дернулась, застонала, изогнулась, словно боевой лук…

Зачем немецким купцам убивать отроков – Рогнеда не знала и даже предположить не могла. То же самое мог бы сказать и Довмонт: и правда, зачем? Однако все же где-то в глубине души шевелилось нешуточное подозрение, догадка. С несчастными отроками расправились безболезненно и быстро, значит, получается и вправду – знакомые. Мальчишки ведь не сопротивлялись, позволили подойти. С чужими бы, с незнакомыми, не вели себя столь беспечно. Значит – не немцы? А кто тогда?

– Я ж сказала – не мои, клянусь молотом Тора!

Сверкнули гневом зеленые очи. Дернулась рука – тонкая, но сильная. Ах, Рогнеда, Рогнеда, юная атаманша неслабой разбойничьей шайки! Красавица-дева, обликом напоминавшая хрупкий цветок, который того и гляди раздавишь. Однако впечатление это – обманчиво, разбойница всегда была себе на уме и за себя постоять сумела бы. Да и не только за себя… Князь познакомился с ней еще в Литве, помог бежать из плена… Девушка не забыла…

Юная красавица прижалась к Довмонту всем своим восхитительным гибким телом, князь ласково погладил любовницу по спине, приголубил… и все же никак не мог оторваться от своих мыслей. Если четвертого паренька не убили, он может рассказать многое. Пусть Степан-тиун ищет, пусть найдет.

– Ты квас-то пей!

– Я пью…

Пусть поможет и Рогнеда. Ее люди вполне могут наткнуться на труп… если того неизвестного отрока все же догнали и порешили… если это не сами разбойники. Красавица атаманша божится, что нет. Скорее всего, именно так и обстоит дело. Зачем разбойникам бедолаги мальчишки? Чего их убивать-то. Разве что… разве что – отомстить ловчему Еремею!

Дева скосила глаза, скривила губы:

– Чувствую, о чем ты подумал. Да, я не люблю Еремея-охотника. Можно сказать, ненавижу. Немало он крови моим людям попортил, немало. Но – убивать его детей я бы не стала. Я б лучше – его. И то раньше. Пока не было здесь тебя, князь. Уж ты-то меня из своих лесов не прогонишь… Ведь не прогонишь? Ведь верно? Ведь так?

– Ну ты, Рогнедушка, и зануда!

– Кто-кто?

– Настырная, говорю.

– Это разве плохо?

Привстав, девушка потянулась, как кошка, изогнула спинку и, погладив себя по талии, улеглась на живот. Повернув голову, игриво прищурилась, прошептала:

– Помнишь, ты мне раньше спинку гладил?

– Почему ж раньше? Могу и сейчас… а иди-ко!

Поглаживания и ласки сами собой перешли в бурное празднество любви, девушка снова стонала, изгибалась, и даже прикусила губу в порыве вновь нахлынувшей страсти, неудержимой, могучей, словно волны океана, великого океана любви!

Была ли это и в самом деле любовь? Скорее, нет, нежели да. Просто влечение, пусть даже не только плотское. Довмонт всегда любил только одну женщину… впрочем, нет – двух. Покойную свою супругу Бируте… и Ольгу, Оленьку, оставшуюся где-то далеко-далеко, в мечтах.

– Так ты поможешь мне, Рогнеда? – князь вытянулся на ложе, погладил по голове расслабленно прильнувшую к нему деву.

Красавица улыбнулась, прикрыла пушистыми ресницами глаза:

– Знаешь же, что помогу. Чего хочешь на этот раз? Кого-нибудь нужно тайно убить?

Довмонт расхохотался:

– Ну, это я и без тебя слажу. Нет, не убить. Разузнать кое-что.

– И что?

Князь рассказал про отрока. Который вроде бы как спасся, убег. Или – все же нет, и лежит где-то в лесу, неподалеку от берега, и гложут его тощее тело жадные дикие звери.

– Если убит рядом с рекою – найдем, – сверкнув очами, заверила атаманша. – От зверя мертвеца не спрячешь. Лисы, волки… все одно кто-нибудь подъедать начнет. Да и запах… А вот если убег…

– Скорее всего – в Застенье. Но там и мои люди поищут. Они и немцев найдут… если те при делах, конечно.

Князь кратко пояснил, кого именно надо искать. Нищего, вечно голодного, отрока…

– Ложку, говоришь, изгрыз? – засмеялась разбойница. – Вот уж поистине – голодный.

Она хотела уйти так же, как и явилась – через окно, по крышам, но князь не разрешил. Улыбнулся, быстро одеваясь, помог деве застегнуть рубаху:

– Нет уж, милая, пойдем-ка, я тебя провожу.

– Да я б и…

– Нет, пойдем. Ты уже как-то раз чуть не сорвалась.

Рогнеда вскинула брови:

– Откуда знаешь?

– Так мои люди всегда за тобой следят, – расхохотался Довмонт. – Когда ты тут лазишь.

– Следят? Значит, ты…

– Все знаю. Жаль, ты редко бываешь…

– Чаще не могу… пойми…

Девушка опустила ресницы и, чмокнув князя в губы, взяла его за руку:

– Ну, пошли? Да… а кто следит-то?

– Да уж не кто попало, не бойся, – покивал князь. – Гинтарс – вернейший мой человек.

– А! Тот красавчик литвин…

– Но-но! Не очень-то на людишек моих засматривайся.

На улице еще было темно, но восточный край неба уже алел рассветом. Еще немного и станет светло, запоют ранние птахи, и первый луч солнца упрется в слюдяные окна хором.

– Я отворю ворота, мой князь, – верный Гинтарс возник из темноты, неслышно, как оборотень.

Разбойница вздрогнула и тут же улыбнулась, сверкнула глазищами из-под мохнатой, натянутой на самый лоб шапки:

– Здрав будь, отроче.

– И ты будь здрава, дева.

Литовец вежливо поклонился и принялся лично отодвигать тяжелый воротный засов. Конечно, стража была в курсе дела, но так, поверхностно: мол, кого-то надобно выпустить без лишних слов. Кого именно – им знать было не надо, хватало и Гинтарса. Сей верный ратный слуга уже был пожалован князем землицей и званием сотника. С того момента, как Довмонт – тогда еще Даумантас – впервые увидел парня еще совсем мальчишкою, прошло уже около четырех лет. За это время Гинтарс вырос, раздался в плечах и вытянулся… но по-прежнему оставался все тем же добрым и преданным парнем с копною светлых волос и горящим взором больших светло-голубых глаз.

На траве уже выпала роса. По светлеющему небу побежали сизые облака, подул ветер, и Довмонт заботливо запахнул на Рогнеде плащ.

– Смотри, не простудись, девица.

– Уж как-нибудь. Прощай.

– Прощай…

Одарив на прощание улыбкою, разбойница скрылась в ночи… и тотчас где-то за углом, за длинной оградою, заржали кони. Послышался стук копыт…

– Уехала, – улыбнулся князь. – Ну, в добрый путь…

Князь… Аспирант Игорь Викторович Ранчис, петербуржец с литовскими корнями… именно им и был когда-то кунигас Даумантас, псковский князь Довмонт. С помощью языческих литовских жрецов сознание Игоря перенеслось далеко в прошлое, дабы уничтожить проклятье Миндовга, вплотную касавшееся семьи Ранчисов.

Довмонт принял крещение – только имя Христа могло справиться с языческими проявлениями сознания. Только как христианин, Игорь смог сохранить свой разум… ставший частью сознания Довмонта. Навсегда. Без всякой надежды на возвращение. Более того – именно это и сняло проклятье Миндовга. Там, в том мире, все остались живы. И Лаума, сестра, и юная красавица Ольга… невеста… а теперь уже – и жена.

* * *

Кирилл Осетров, верный человек Степана-тиуна, начал свой сыск с небольшого торжища, что притулилось на самом краю Застенья, невдалеке от высокой крепостной стены, выстроенной недавно по приказанию князя и с одобрения веча. Вообще-то во Пскове имелся и большой рынок, где, окромя русских торговых гостей, бойко торговали и купцы из Риги, Ревеля, Дерпта. На запад из Пскова шли караваны с мехом, медом, воском, кожей, щетиной, салом, льном и многим другим. Иноземные же купцы везли в Псков золото, серебро, медь, олово, свинец, сукно, полотна, драгоценные камни, вина, пергамент… Но это все – большая ярмарка, далеко не каждый день бывала. На каждый же день – вот, торжище. Кому пироги, кому квас, кому зелень. Уже и ягоды и первые грибы пошли – ими торговали мальчишки. Просили недорого, Кирилл остановился прицениться, завел разговор.

Про друзей убитых отроков отце их, Еремей-охоник, ничего толком сказать не мог, как ни пытался Степан вытянуть из него хоть какие-то сведения. Да и до отроков ли ему? Главный ловчий – голова забот полна. То же и жена его новая – ничего толкового не поведала. Прежняя же супруга охотника, Лося с Кабаном мать, померла еще лет десять назад.

Так что: никто – ничего. И что делать? Ходить по соседям, выспрашивать – не во всякий дом чужого человека пустят, да и злодеев можно спугнуть. Вдруг да они тоже недобитого Кольшу выискивают? Оченно может статься! Кирилл Осетров хоть и молодой еще был, да ушлый, понимал – не все лиходеи дураки, попадаются иногда и умные. Редко, но бывает. По большому-то счету – да, злодейства все по-глупому совершались. Нагло ограбят кого или охальники завлекут девку в толоки – снасильничают вшестером, потом и проговорятся, не выдержат. А как же – охота ж похвастать, какие, мол, мы молодцы! Между тем город слухами полнится, и по слухам этим охальников отыскать проще простого.

Вот и сейчас помощник тиуна сильно надеялся на людскую молву. Не на взрослую молву – на ребячью. Ну, кому еще-то отроки сопливые интересны?

– Грибы-то, отроче, случайно, не на Гнилом мысу собирали? – тщательно перебирая крепенькие подосиновики, прищурился молодой человек.

– Не-а, не на Гнилом. Не на Гнилом, а… – продавец, босоногий мальчишка с копной соломенно-желтых волос, поковырял пальцем в носу и прищурился. – А ты почто, челочек, спрашиваешь? Сам хочешь набрать?

– Да некогда мне по грибам. – Бледное лицо сыскаря презрительно скривилось. – По лесам да болотам шастать – еще чего не хватало!

Тут Кирилл словно бы невзначай, от жары будто бы, распахнул верхнюю одежку – простую холщовую свиту, какие обычно носили простые люди – всякие там подмастерья, смерды да рядовичи-закупы. Однако же под холщовой свитой оказалась длинная верхняя рубаха доброго немецкого сукна с богатой вышивкой по вороту, рукавам и подолу, да еще с парчовыми вставками-клиньями. О-очень недешевая рубаха, к слову сказать! Сыскной специально так одевался: покажет рубаху – знатен, богат! А накинет на плечи свиту – простолюдин простолюдином. Чтоб людей-то разговорить, кем только не прикинешься. Люди-то, они разные, разный к ним и подход.

Увидав богатый наряд, парнишка поспешно поклонился:

– Ой, дяденька! Ты, поди, боярин? И сам-то… на торг…

– Не боярин я. Приказчик у гостя заморского, – отмахнулся Кирилл. – А покупать все люблю сам. Так откель, говоришь, грибы?

– С Синего болота. Там, за Псковой-рекой…

– Знаю я, где Синее болото, – пригладив редкую сивенькую бородку, сыскной скривил тонкие губы. – Там Еремеевы братцы захаживали… раньше все они мне грибы продавали. Чегой-то нынче братовьев не видать? Потому я и к тебе…

При этих словах отрок ахнул:

– Ой, господине! Убили Еремеевых-то! Живота лишили и съели. Одни косточки в лесу за Великой нашли!

– О как! – услыхав такое, помощник тиуна несколько опешил. – Съели, говоришь? Интересно, кто же?

– Знамо, кто, – мальчик испуганно оглянулся по сторонам и, хлопнув серыми глазенками, понизил голос: – Людоеды!

– Людоеды?!

– С недавних пор где-то за Великой они завелись. Целая шайка, – сверкая глазами, шепотом продолжал отрок. – Говорят, детей воруют да девок молодых. И на лодке – за реку, а там… Ужас один, прости, Господи! – Мальчишка перекрестился на деревянную маковку видневшейся невдалеке церкви.

Другой бы эти дурацкие байки просто откинул, не обратил бы внимания… но только не Осетров Кирилл! Уже достаточно опытный в сыскном деле, молодой человек хорошо понимал – дыма без огня не бывает. Раз болтают, значит, что-то такое есть. Ну, не людоеды, конечно – голода уж лет пять как, слава богу, нет… Однако людокрады – очень даже запросто! Крадут молодых девок, парней да продают втихаря тем же новгородским купцам. В Новгороде-то Великом – самое большое живого товара торжище. Правда, недешево – заморские купцы приезжают из далеких полуденных стран, всякие там персияне и прочие. Значит, людокрады… Снова, что ль, завелись? Ведь в прошлое лето только целую шайку словили. И вот – опять. Надо все обстоятельно обсказать тиуну… да еще подразузнать… впрочем, это позже…

– Так эти-то, Еремеевых-грибников, одних только и съели?

Отрок опять ахнул, округлил глаза:

– В том-то и дело, что не одних. И дружка их – Микитку Овруча – тоже! До последней косточки все обглодали.

– Только его одного? – хитро прищурился сыскной. – У них же дружков много было.

– Да немного, – парнишка покачал головой. – Они завсегда втроем гужевались. Еремеевы да Микитка. Микитка – за главного.

– Втроем, говоришь?

– Ага. Втроем.

– А мелкий такой… Кольша? – помощник тиуна изобразил на лице самую широкую и дружелюбную улыбку. – Неужто не помнишь, а? Ну, Кольша…

– Да не знаю я никакого Кольши! Они все втроем ходили… Не, не было больше у них в дружках никого.

– Ну, как же! – не отставал Кирилл. – Мелкий такой хрюндель… голодный вечно, все грыз – то ногти, то ложку… то какой-нибудь плесневелый сухарь…

– Голодный? Ногти грыз?

Судя по вспыхнувшим глазам отрока, сыскной все же напал на след!

– А-а-а! Вот вы про кого, господине… Есть такой, да – мелкий, голодный, лопоухий. Все его Шмыгай Нос кличут. А уж Кольша он там или кто – я не ведаю. Приставучий, гад, привязчивый… Ко всем напрашивался – возьмите с собой поиграть или там, по грибы да за рыбой… Крал по мелочи, особенно – чего покушать… Змееныш!.. Что вы, говорите, господине? Ой, не знаю я, где он живет… Хотя нет. Знаю! Он как-то про Мордуху-вдову говорил…

* * *

В Троицком храме уже начинали звонить к обедне, когда молодой растрепанный парень в длинной суконной рубахе и остром, заломленном назад колпаке неспешно спустился к пристани и, заложив руки за спину, принялся глазеть на немецкие барки. Ярмарки сегодня не было, но зеваки на берегу имелись. Кто принес чего по мелочи – выменять на какой-нибудь товар, чтоб подешевле, кто просто так – любопытничал. Таких было немного, всего-то с дюжину человек, день-то стоял не воскресный – обычный, так что все в трудах… впрочем, не все – вот ведь зеваки-то брались откуда-то!

Хотя… не простые это оказались зеваки. Как только с немецкой барки сошла по дощатым мосткам парочка приказчиков, тонконогих, в смешных кургузых кафтанах и круглых суконных шапках, так зеваки тут же бросились к мосткам, закричали, перебивая друг друга:

– Уважаемый герр, у вас сурьмы не найдется?

– А сулемы?

– Я бы тотчас же и купил! О цене сговорились бы.

– И правда – чего вам потом на солнцепеке стоять? Может, и не купит никто вашу сулему.

Не простые это были зеваки – «кокошники», так их на Пскове прозвали. Сии ушлые молодые люди промышляли девичьим да женским товаром, не артелью – сами по себе. «Кокошниками» их прозвали от девичьего головного убора – кокошника, одеваемого обычно по праздникам. Впрочем, основными потребителями их товара были вовсе не юные девушки, а знатные – и не очень – женщины, многие в возрасте весьма солидном, подкатывающем годам к тридцати. Молодость безвозвратно уходила, и увядающая красота остро нуждалась в косметических средствах, всяких там притираниях, благовониях, румянах, белилах, сурьме. Чем старше дама – тем больше она красилась! А все эти средства стоили ой как недешево, к тому же в их состав входили ядовитые соединения: соли свинца и сернистая ртуть (киноварь). Для выведения же с тела волос модницы использовали негашеную известь! Постепенно на коже появлялись тёмные пятна, их нужно было замазывать, требовалось еще больше косметических средств.

Это все – о коже. Что же касаемо бровей да ресниц – то и там дело обстояло ничуть не лучше. Их чернили смесью из жира, масла и ядовитой сурьмы. Брови приобретали роскошный чёрный цвет, завлекающе блестела сурьма… Обрекая модниц на медленную, но верную смерть! Температура, боль в животе, тошнота и бессонница объяснялись обычно сглазом или порчей…

Вот только Довмонт-кнзяь – Игорь Ранчис – в порчу да сглаз не верил, а вот в ядовитые вещества – вполне. Потому в прошлое лето убедил вече издать указ о почти полном запрете на торговлю всеми этих убийственными излишествами, чем вызвал на себя гнев многих боярских и купеческих жен. Противу женской красоты выступил – о как! Церковь, конечно, поддержала, святыне отцы и раньше-то эти белила-румяна-сурьму не жаловали. И безуспешно боролись.

А бороться было с чем! Сернистая ртуть входила и в румяна, и в краску для волос, ртутная сулема считалась непременным компонентом средства для смягчения кожи. Даже белый мышьяк – и тот употребляли «для аппетита» и мягкости кожи! Под воздействием свинца портились, желтели и гнили зубы, изо рта иной боярыни несло, словно из нужника. На этот случай ушлые «кокошники» предлагали мятные лепешечки, гвоздику и кардамон, местные же знахари продавали мел и кору дуба для чистки зубов. Впрочем, существовал и более радикальный способ – просто-напросто отбелить зубы ртутью! Результат – ослепительный! Только вот через пару месяцев от зубов оставались лишь гнилые пеньки.

С высокой смертностью женщин Довмонт боролся, как мог. Иное дело, что указ был введен в действие не так давно, и многие его нарушали. Опять же, появились мелкие спекулянты – «кокошники», до которых покуда не доходили руки.

Ага! Вот «кокошники» легко завлекли приказчиков! Словно малых детей какой-нибудь вкусняшкой. Правда, немцы не очень-то и сопротивлялись… да и не пустые с барки сошли – с мешками. Зашли за амбар – там уж торговлишка пошла вовсю!

– Сулему, сулему возьму – даю две белки!

– А я – три! Не слушай его, герр!

Между прочим, кричали «кокошники» по-немецки, на том его диалекте, что был в ходу в ливонских городах типа Риги, Ревеля или Дерпта.

– Белила, белила есть? А сурьма?

– А мне киноварь, киновари бы. Три куницы дам! Или могу – пфеннигами…

– О, я, я… Пфенниг!

Обработали приказчиков быстро. Парень в остром колпаке – звали его Семеном – и глазом моргнуть не успел, как довольные «кокошники» поспешно убрались с пристани прочь, завидев появившихся на берегу стражников.

Быстро подсчитав выручку, немцы направились в город… Семен их тут же догнал, улыбнулся:

– Гутен таг, мейне геррен!

– О! Гутен таг. Вы, к сожалению, уже опоздали, молодой человек.

– Да я не за сурьмой, – парень сдвинул колпак на затылок. – Я просто спросить хотел: не прибыл ли нынче мой старый друг, Ганс Меллинг из Дерпта?

– Ганс Меллинг? – приказчики переглянулись, задумались. – Гм…

– Он мог быть на отставшей барке, – помог немцам Семен… как научил тиун Степан, начальник.

– На тех судах, что пришли ночью, я уже спрашивал. Не нашел дружка своего, увы…

– А! Так тебе на «Красную корову» надо. Она там отстала… а потом и побоялись дальше в темноте плыть, утром только явились. Шкипера зовут Йост Заммель. Йост Заммель из Ревеля.

Со шкипером Семен говорить пока не стал; поболтал, с приказчиками, с матросами. Вернее сказать – попытался, больно уж нелюдимым оказался экипаж «Красной коровы»! Суденышко небольшое – двадцать матросов-гребцов, пара приказчиков да сам шкипер. Матросы лениво удили с борта рыбу, но особенной разговорчивостью не отличались.

– Ганс Меллинг? Ты слыхал про такого, Курт?

– Нет.

– Вот и я нет. Не, не знаем такого. Что-что? Да, припозднились, вынуждены были ночевать у излучины. Там, в камышах отстоялись, а как рассвело – в Плескау пришли.

Стояли в камышах, да. И того – не более. Ничего подозрительного, что ж. Однако ж тиуну во всех подробностях доложить надо.

* * *

Сыскарей лично Довмонт не слушал – на то тиун Степан имелся. Тот уж и доложил князю. Впрочем, особенно-то докладывать было нечего. Ну да, была немецкая барка. Припозднились купцы, встали на реке – выжидали. Бывает, чего уж. В чем криминал? А ни в чем. Какое отношение они имеют к убийству отроков? Да, судя по всему, никакого. Других, других надо искать!

Князь и сам уже не помнил, с чего бы вдруг он стал подозревать отставшую барку? Наверно, инстинктивно – потому что немцы, а от немцев, известно, всяких пакостей жди.

– Что ж касаемо Кольши, княже, – был такой паренек. У Мордухи-вдовы на усадьбе жил приживалом. Был, но сгинул.

– Как это сгинул? – отпив сбитня из большого серебряного кубка, уточнил князь. Тиуна он принимал по-простому, в малой горнице, площадью около тридцати квадратных саженей. – Пропал, что ли?

– Пропал… Но, князь, – перед этим на усадьбу вернулся! – погладив бородку, Степан поднял вверх большой палец. – Никому ничего не рассказывал, но весь трясся. Мордуха-вдова его к дьячку за маслом лампадным послала – он и пропал. Ушел, да не вернулся. С тех пор и нет.

– А что дьячок?

– Божится, что не дошел до него отрок сей.

– А…

– Нет, княже. Никто до нас к Мордухе не заходил, Кольшу этого не спрашивал. Мой человек проверил накрепко. Да… – тиун вдруг усмехнулся. – На Застенье про людоедов слух пошел. Дескать, отроков да отроковиц ловят да едят с жадностью. Вот и Еремеевых, мол, съели!

– Ого! – Довмонт всплеснул руками. – Съели, говоришь? Но ведь дыма без огня… Сам знаешь!

– Ведаю, княже. И мыслю так – людокрады в городе объявились. Ну, не в самом городе, скорей – в окрестностях, за Великой-рекой.

– За Великой-рекой…

Князь покривил губы и вновь потянулся к сбитню. Вчера посидели с боярами и верным Любартом. Выпили фряжского вина преизрядно, не побрезговали и медовухой, вот голова и потрескивала, – а сбитень помогал.

– Коли там… то мы их быстро разыщем, ага!

Степан не повел и бровью. Уж конечно, он знал о связи Довмонта с юной разбойницей Рогнедой, что держала в страхе весь правый берег Великой. Знал, но помалкивал. Так оно надежней.

Потянувшись, князь подошел к распахнутому оконцу, глянул на двор… Усмехнулся, увидев, как некий молодой увалень с бледным вытянутым лицом, распахнув холщовую свиту, подпирал спиною березу, искоса посматривая на крыльцо.

– Степан Иваныч, ну-ко, глянь… – псковской властелин обернулся. – Там твой человечек весь уже изнемог. Как его… Кириллов Осетр.

– Осетров Кирилл, – выглянул в оконце тиун. – Я его сюда не звал. Небось, сам что-то важное доложить хочет.

– Так пусть доложит, – Довмонт кликнул слуг. – Парня там, во дворе, позовите. Вон, у березы…

Явившись на зов, Кирилл Осетров сын с порога поклонился в пол. Волновался, еще бы – сам князь позвал. Надежа и опора Пскова!

– Ну, молви, – махнул рукой князь. – Только лоб не разбей.

Сыскной покрутил в руках шапку:

– К Мордухе-вдове с расспросами заявились. То мне челядин ее поведал, Онфим.

– Та-ак…

– Заявились, вызнали о пропаже и тут же ушли. Ушел. Ликом неприметен, борода пегая, рост небольшой, но широк в плечах. Одет по-простому: холщовая рубаха, порты, поршни. На поясе – нож.

– Да уж, – выслушав, хмыкнул тиун. – С таким приметами мы его сто лет искать будем.

Кирилл виновато помял в руках шапку:

– Уж, господине, что есть. Онфим-челядин сообщит, если что вдруг.

Людокрадами за рекой Великой (если они вообще там имелись) Довмонт решил заняться сам. Уж больно было щекотливое дело, вернее сказать – место. Шайка Рогнеды обитала именно там, «весь брег держала». Работорговлей юная атаманша вроде бы не промышляла… хотя кто ее знает? Чужая душа – потемки, особенно – душа разбойницы… честно-то сказать – не столь уж и чужая душа. Ну, вот такая Рогнеда? Добрая, запутавшаяся в жизни девчонка, много чего хлебнувшая на своем коротком веку. Уж так все сложилось, что, кроме как в шайке, этой зеленоглазой красотке другой дороги нет. Князь и хотел бы помочь – но как? Раве что выдать замуж за кого-нибудь из своих людей. Только вот за кого? Любарт с Гинтарсом женаты, остальные – кто что-то из себя представлял – тоже. Да и не за всякого Рогнеда пойдет, не всякого будет слушать. Да вообще никого слушать не будет! К свободе привыкла, чего уж. Ежели муж хоть словечко поперек молчит – братина в лоб полетит! А то – и не братина, а то – и сразу нож. Неуживчива Рогнедушка, и для спокойной семейной жизни, верно, не создана. С другой стороны, кто знает молодых дев? Они и сами-то себя не знают. Сегодня одного хотят, завтра – другого, послезавтра – третье. В данном случае не про мужиков речь… хотя и о них тоже.

Так вот. Рогнеду Довмонт собирался всячески прикрывать, как делал и раньше. И вовсе не потому, что та с ним спала. Могла бы и не спать. Просто князь почему-то знал, что неспособна зеленоглазая атаманша ни на какую подлость. На убийство – способна, на грабеж – так очень даже, а на подлость, предательство – нет. И это несмотря на то что ее-то саму предавали и продавали множество раз. Если б тогда, в Литве, Даумантас не выручил, не помог бежать из собственного же замка… где б была Рогнеда? Да на том свете уже.

Да что греха таить – Рогнеда сильно нравилась князю. Как и он ей… Однако никаких перспектив у такого союза не имелось. Как мог князь взять в жены лиходейку-разбойницу? Кто такая Рогнеда – все знали… или узнали бы. Так и сейчас приходилось скрывать греховную связь, которая новообращенного христианина Тимофея, как в крещении нарекли Даумантаса, почему-то не тяготила, да и юной красавице, похоже, вовсе не была в тягость.

Так что на поиски людокрадов «псковская надежа и опора» отправился самолично, прихватив с собой Степана-тиуна и двух его людей – юного сыскаря Семена с Кирилловым Осетром… тьфу – с Осетровым Кириллом. Ни у кого такая прыть Довмонта никаких подозрений не вызвала. Такие уж стояли времена, когда князья сплошь и рядом занимались теми – вроде бы обычными и простыми – делами, какие в более поздние эпохи владетельные особы, несомненно, поручили бы слугам. Да и не был псковский князь (как, впрочем, и новгородский) никакой владетельной особой. Боже упаси, не правил, а служил Псковской республике по мере своих сил. Военачальником, верховным судьей… и вот – организатором сыска. А кто же о безопасности горожан думать будет? Конечно, князь. Кому же еще-то? На то он и призван, на то – «защита и опора». От внешнего супостата псковичей защитить – хорошее дело, но и усмирить внутренних врагов – дело не менее важное. Чтоб жили люди спокойно, без страха. Чтоб не боялись за себя и детей, чтоб ночью спокойно на улицу могли выйти. Не только бояре – все.

Да и другие-то князья, вроде б и властелины, еще не вошли в подлый вкус самовластья, еще особенно себя не выделяли, свою стать не подчеркивали. Это много позже все началось, в пятнадцатом веке, в конце, с подачи ромейской бесприданницы-нищебродки Зойки – Софьи Палеолог, – ставшей благодаря папе римскому женой Ивана Васильевича, великого московского князя. Эта змея и стала на ухо Ивану петь, мол, ты же князь, Иван, да не простой – великий. Не какой-нибудь там Ванька-Иван, а Иоанн! Разницу понимать надо. И не надобно всех подряд бояр в гости звать, пусть в очереди стоят, записываются, да и поклоны как следует кладут, ломают шапки.

С тех пор и расползся, разлился византийский яд по всем русских землям… впрочем, и раньше еще великие владимирские князья от татар эту моду переняли. А чего же не перенять-то? Вон как удобно. Правило же известное, понятное и простое: я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак. Я – власть, лижите мне задницу до мозолей, а кто не лижет, тот власть не уважает, и вообще – подлый христопродавец и сам себе на уме гад!

Но вот не было еще так-то! Ни во Пскове, ни в Великом Новгороде – не было. Не родилась еще злоковарная ромейка Софья, не взяли еще Констатинополь-Царьград турки, да и Москва еще – в заскорузлых владимирских лесах самая поганая деревуха. Есть ли есть во вселенной какой-то край, то это вот он и есть. Вернее, был. Когда-то.

Ввиду всех этих рассуждений, Довмонт и не заботился никаким прикрытием своей деятельности. Все ведь про отроков убитых знали, и то, что сам князь лично убийц ищет – в том ничего такого необычного по тем временам не было. В конце концов – кому же еще-то?

Дабы простой народишко не смущать, Довмонт даже не одевался в простое платье. Он и так одежду носил простую. Ну, конечно, не в сермяге ходил, однако – такая вот суконная рубаха, такой плащ, как ныне на князе, у любого боярина средней руки сыщется, да и у купца – торгового гостя – тоже. У приказчика даже, чего там о купцах говорить.

О внешнем же виде – высокий, красивый, стройный, с мягкими светлыми волосами и такой же бородкой, со взглядом серо-стальным – речи вообще не шло. Да, средневековые люди отличались редкой памятью, в том числе – и на лица. Однако мало ли во Пскове стройных мужиков? Да пруд пруди. И все в большинстве своем – светлоглазые.

Потому и не опасался князь, что узнают… а и узнают – так что с того? Выехав со двора, особенно не таился, однако и не кричал на каждом углу – вот он я, князь псковский! Надежа, защита и опора.

Оставив коней на попечение воротной стражи, Довмонт и его люди спустились к пристани, однако на княжеской ладье не поплыли, а наняли у перевозчика скромную лодку… забавную такую ладейку, украшенную узорочьем и паволоками. На такой обычно дети боярские любили кататься.

– На тот берег отвезешь, пристанешь, где скажем, да подождешь.

Чернобородый мужик лодочник хмыкнул было презрительно – это еще кто тут распоряжается, еще не заплатив даже? Хмыкнул, да усмешка с губ испарилась тут же – узнал!

Рука сама собой к шапке рванулась:

– Ой… господине!

– Тихо! – цыкнул Довмонт. – Спокойно все спроворь, понял?

Лодочник закивал, побежал к ладейке, что-то крикнул гребцам – двум дюжим парнягам. Те засуетились, быстренько повыкидывали из ладьи всякий мусор.

Семен – он первым шагал – внезапно наклонился к воде… и вытащил потешную скоморошью личину – маску.

– Скоморохи, – подбежав, оглянулся на князя Кирилл Осетров.

– Ну-ну, – Довмонт скривил губы. – Начал, так договаривай.

– Я к тому, что скоморохи частенько отроцев беглых сманивают, – щурясь от отражавшегося в речной воде солнышка, быстро пояснил сыскной. – Не силой, конечно… но бывает и силой. Ежели отрок наш сам от чего-то бежать задумал – мог и к скоморошьей ватаге прибиться. Оченно даже мог.

– Умен, – скупо похвалив помощника, Степан искоса глянул на князя – вот, мол, какие у меня орлы-молодцы! Похвалил и сразу же повернулся к лодочнику. А того и спрашивать уже не надо было. Бородищу пригладил да отрапортовал:

– Сеночь бояричи со скоморохами катались. И с непотребными девками. Одна – Настасья Заваруха, другая – Олька Кривая нога, третья – Миленка Розова.

– Что, Миленка родила уже, что ли? – тиун Степан Иваныч не постеснялся обнаружить весьма близкое знакомство с предметом своей деятельности. Ну, а кого было стесняться-то? Князя, что ли? Так одно дело делали.

– Давно уже родила, еще на Пасху, – важно пояснил владелец резной ладьи.

Тиун покивал:

– А младенца, поди, придавила-приспала…

– Отчего ж придавила? Выращивает. Лебедушкой назвала. Дочку родила-то.

– Молоде-ец, – вслух подивился Степан. – Не знал, что Миленка такая… Ладно! Так что, княже, к скоморохам пойдем? Они ж, верно, где-нибудь на реке становищем встали?

– Там, там, на реке, – лодочник охотно указал рукой. – По течению, у плеса. Да я ж вас довезу вмиг! Прошу – пожалте.

Отвалив от пристани, ладейка так и поплыла вдоль берега, не выбираясь на середину реки. Видать, ловко управлявшийся кормовым веслом лодочник прекрасно знал все здешние мели.

Кибитки скоморохов виднелись за деревнями у самого плеса, невдалеке от утрамбованной возами дороги и луга со свежескошенным сеном. Сено сохло на летнем солнышке, еще не складывали стога, и запах стоял такой, что князь невольно закусил губу – больно уж сладко и славно пахло! Сухой травой, покосом… Родиной.

– Боярина Федора Скарабея землица, – выпрыгнув из ладьи, пояснил тиун. – Боярин прижимист. Не за просто так скоморохов пустил. Поди, выгодно.

Скоморохи варили уху, вкуснейший ее запах смешивался с запахом сена и росшей неподалеку смородины.

– Налимья? – подойдя, Довмонт кивнул на кипящий котелок.

– Присаживайся с нами, господине. Похлебаем. Ложка, чай, есть?

Староста бродячих мимов, потешников и музыкантов чем-то походил на цыгана… или на постаревшего музыканта, осколка хард-роковых групп семидесятых. Длинные темные патлы, кудлатая бородища почти до самых глаз – еще джинсов и черных очков не хватало.

– Ищете кого? – пригласив незваных гостей к костру, староста вовсе не намеревался тратить время даром. Лучше уж заранее расспросить, узнать…

– Да вы ешьте, ешьте! Рыбы еще наловим, наварим ушицы… хозяин разрешил.

– Скарабей-боярин? – присаживаясь, усмехнулся князь. – И много он с вас берет?

Скоморох спокойно зачерпнул деревянной лодкой ароматное варево, подул, попробовал… немножко посидел, блаженно щуря глаза, и только потом ответил:

– Сколько б ни брал – все его. Зато место удобное – и Плесков-град рядом, и на Изборск дорожка – вон. Да хлебайте вы, ватажники мои пока отдыхают. Вчерась наработались, ух! По всей реке слыхать было.

Рядом с кострищем, на свежесрезанной коре были аккуратно разложены ложки, некоторые – недавно вырезанные, светлые. Одна их таких – обгрызена, и, судя по зубам – грыз ребенок…

Уха и впрямь оказалась вкусная, налимья. Спутники князя не преминули усесться рядом, вестимо, с разрешения, и теперь тоже работали ложками, словно три дня не ели. Довмонт все подумывал, с чего бы начать расспросы, да вот беда, с таким-то вкуснейшим варевом никакие умные мысли в голову не лезли, не хотели – перебивала проклятая налимья уха!

Так ничего и не придумав, надежа и опора Пскова спросил прямо:

– Отрок с вами давно ль? Ну, этот… Кольша. Вон, ложка его.

– Ложка-то есть, – степенно покивал скоморох. – А самого отрока – нету. Сбежал! Вчерась еще уговаривался с нами в Изборск идти – и вот, видать, раздумал.

– Так вот, без ложки – сбежал? – не поверил тиун Степан Иваныч.

– Рыбу он ловить пошел, – послышался вдруг за спиной князя звонкий девичий голос. Оборачиваться не пришлось – к костру присела юная дева. Одета была просто – длинная рубаха из выбеленного холста с вышивкой, поверх подола – юбка-понева – два куска пестрой ткани, подпоясанные шнурком. Светлые волосы забраны тоненьким кожаным ремешком, симпатичное личико, большие голубые глаза… под рубахой явно проглядывала грудь – еще небольшая, не округлившаяся, с остренькими торчащими сосками. Однако вовсе не грудь юной красули сейчас привлекла внимание Довмонта – ожерелье! Янтарное ожерелье на шее. Откуда? Впрочем, это ж Псков, не глушь владимиро-суздальская! Балтика – почти что рядом.

– Глянутся бусы? – взяв одну из разложенных на куске коры ложек, девчонка потянулась к котлу.

– Красота! – улыбнулся князь. – Подарил кто?

– Да уж не украла! – хлебнув ушицы, задорно отозвалась красавица. – Я ж и на свирели, и на гудке… еще и плясать могу с бубенцами. Вчера вот наплясалась.

– Это Машенька наша, – представил девушку скоморох. – Маруся.

– Так ты вчера на ладейке плясала? – Степан Иваныч тоже вставил свое слово.

Маруся отмахнулась:

– Не-а, не на ладейке. На ладейке наши на дудках да бубнах играли, а плясала я на лугу. Невдалеке, там, где ромашки. Там и покос, а невдалеке – пристань рыбацкая. Там бусы и подарили. Парни плечистые шли, видать, к реке… остановились послушать… и бросили! Ну, право слово, бросили, Купавной клянусь. Видать, понравилось, как я плясала да пела.

– А нам можешь спеть? – подмигнул Довмонт. – Нет, ты поешь сначала…

– Угу…

Быстро дохлебав уху, Маруся поднялась на ноги, поймала брошенный старостой бубен…

– Ой, далече – далеко… далеко-далече…

Девушка раскраснелась, притопнула ногами… и голосок был такой приятный, звонкий…

– Явине, явине, – вдруг послышалось князю. – Явине-Явинскете…

Ну, ведь правда же – один и тот же мотив! Это ж литовская песня! Даумантас слышал ее еще в детстве, в Нальшанах, да и сейчас не забыл, помнил.

– Явине, Явине, приходи к нам в овин. Да зерно береги, да зерно береги…

Явине – древнее литовское божество, защищавшее хлеб в овинах…

– Ой, пойди со мной гуляти! Да травушку не помни, да травушку не помни…

Князь еле дождался, когда девчонка закончила петь. Улыбнулся, спросил вкрадчиво:

– А ты откуда эту песню знаешь?

– Так с детства еще, – усевшись обратно к костру, Маруся неожиданно загрустила. – Матушка еще была жива – пела. В деревне нашей… Ее потом полочане сожгли.

– А где деревня-то была?

– Да в Черном лесу стояла, – девушка вдруг улыбнулась, столь же внезапно, как вот только что загрустила. – Знаете, какой у нас лес? До самой Литвы тянется… и еще дальше.

До самой Литвы… Вот откуда мотивы похожие. А те парни, что бросили юной певунье весьма недешевое ожерелье? Что же, они, выходит, литвины? Если так, то что они делают здесь? Вряд ли это купцы – обо всех литовских купцах Довмонту докладывали. Значит, никакие не купцы… Что ж, Войшелк-князь не угомонился? Вновь прислал убийц? Впрочем, рассуждать сейчас – все равно, что гадать на кофейной гуще. Тем более здесь еще кофе-то нет… разве что – желудевый.

Относительно парней Маруся ничего конкретного не сказала. Парни и парни. Незнакомые, плечистые, сильные. В обычных рубахах. Наверное, из ближней деревни смерды – косцы.

– Я проверю все, княже, – шепнул на ухо Степан. – Проверим. Ежели литвины – сыщем.

– Добро, – кивнув, князь повысил голос: – Марусь, а ты что-то про отрока говорила. Ну, про Кольшу?

Глава 2

Про Кольшу хитроватая скоморошья девчонка ничего интересного не поведала. Ну, подсел голодный отрок к костру – бывает. Сказал, что сирота. Может, правда, и не такой уж и сирота, может – и беглый. Так ведь в ватагу его никто не принимал, с собой не тащил. Просто накормили по доброте душевной – не прогонять же? Вот пару деньков парнишка со скоморохами и гужевался, рыбу на ушицу ловил, помогал одежу чинить, маски-личины из коры березовой да кожи ладить. А так, чтоб с ватажниками куда-то далече идти – о том и разговору не было.

– А рыбу он где ловил? – поглядев на реку, уточнил Довмонт.

Маруся показала рукой:

– Вона, на плесе. Там мостик старый. Кольша говорил – рыбное место.

Прищурившись, девушка склонила голову набок и обвела незваных гостей быстрым хитрым взглядом:

– А чей это вы про него выспрашиваете? Небось и впрямь – беглый?!

– Может, и беглый, – покивал Степан. – А, может, и родич чей. Сбег со двора, змеенок.

– Тогда уже дома Кольша, – Маруся убежденно тряхнула длинными светлыми волосами. – Если на мостках нет, значит – домой вернулся. Он ведь и не просился с нами… так, вечерял.

Простившись со скоморохами, Довмонт и его люди уселись в ладью и направились к плесу. Хорошее оказалось место! Тихая заводь с желтыми лилиями, клонившиеся к самой воде ивы, камыш с рогозом – благодать! Носились вокруг синие стремительные стрекозы, на мели резвилась вовсю серебристая рыбная мелочь. Меж ивами виднелись заросшие камышами мосточки, серые от старости и едва различимые с реки. Ежели б Маруся не показала – ни за чтоб не нашли.

Выскочив на берег, сыскные парни – Семен с Кириллом – принялись деловито осматривать берег. Кирилл – мостки, а Семен – ведущую к ним тропинку. Все свои действия парни проводили быстро, но тщательно, слева направо, по солнышку. Заросшая густой травою глинистая тропинка намокла от росы и вовсе не стремилась столь уж быстро высохнуть.

– Следы, – осмотрев, вернулся к мосточкам Семен. Сдвинул на затылок свою забавную шапку-колпак, улыбнулся довольно: еще бы, хоть что-то нашел. – Смазано все, но… судя по всему – сапоги, поршни. Двое шли. И… подбирались тайно. У мостков – так даже на цыпочках!

– Нечего и думать, схватили парня, – несмотря на внешность типичного лентяя-увальня, Кирилл Осетров был человеком проворным и дело свое знал. Что-то высмотрев, наклонился в траву и быстро выхватил из зарослей какую-то палку. – А вот и удочка!

Ну, да – она самая. Вырезанное из ветки удилище, леска из конского волоса, из дубовой коры – поплавок, крючочек кованый, между прочим, для нищего отрока – великая ценность. Просто так Кольша крючочек бы не выбросил. Никогда. Значит, и впрямь – схватили парня! Если это правда Кольша…

– А вон и лодки след, – соскочив с мостков в воду, Кирилл шагнул в камыши. Что-то потрогал рукою, понюхал… даже, сорвав с ивы листок, пожевал…

– Широкий след… вон, камыши-то, гляньте… Не ладья… но и не челн малый. Добрая лодка. Четверых запросто выдержит. Или – шестерых.

– Одначе немного таких, – пригладив бороду, подал голос лодочник. – Для перевозчиков лодка такая – слишком уж жирно, а для того, чтоб товары да сено возить – мала. Обычно по дворам такие, у смердов. Но опять же – мало у кого.

– Так-так, – Довмонт задумчиво покусал губы. – Верно, приметная лодка?

– У рыбаков можно спросить.

– Если встретим, – охолонул тиун.

– Встретим, – лодочник тряхнул головой, глядя, как вскакивают в ладейку сыскные парни:

– Обязательно встретим. Время-то ныне – рыбацкое.

Рыбаки тянули сети сразу за плесом. Чернели на светлой воде четыре челна, сверкала на солнышке серебристая рыба.

– Бог в помощь, работнички!

– И вам не хворать, господа. Благодарствуем на добром слове… Лодка чужая? Да проплывала тут давеча… Не одна. Мужи низовские сено во Псков везли… потом еще эти были, изборские – те к себе плыли… Отрока? Не, отрока не видали. А парней молодых – да. На черной зорьке вчера… проплывали такие угрюмцы. Пес их знает, куда на ночь-то глядя.

– Так не во Псков?

– Не. Вверх по течению куда-то.

Приметную ладейку видели. Правда, не так уж и много оказалось на реке рыбаков, и – чем дальше, тем меньше. Выходя за очередной плес, Великая разливалась, охватывая широким течением песчаные мели. Встав на носу ладейки, лодочник взял в руки шест и внимательно смотрел в воду, время от времени подавая команды гребцам:

– Левым табаньте!.. Правым…

– А ну, давай к берегу, – приложив ладонь козырьком ко лбу, неожиданно приказал Довмонт, заметив в зарослях всадников. Двое подозрительных типов, без кольчуг, но на быстрых конях, прячась за деревьями, ехали параллельно ладейке. Взглядами провожали, следили…

– Хотят напасть? – тиун тоже заметил возможную опасность. – Здесь место удобное – брод.

– К берегу! – погладив рукоять меча, повторил князь. – Напасть – не напасть, а… посмотрим.

Ладья послушно свернула и ткнулась носом в узкую полоску песка. Все, кроме Довмонта, пригнулись, ожидая стрел. Выскочили, хоронясь за кустами… Где-то послышалось конское ржание.

– Ох, княже, – Степан-тиун скрипнул зубами. – Похоже, влипли мы. Надо бы – в обрат.

– Успеем, – успокоил князь, прислушиваясь к голосам, что звучали невдалеке, за вербами и старой кривой ветлою. Вот снова заржал конь. Слышно было, как кто-то спешился… что-то сказал… засмеялся… А голос-то, между прочим, был тонкий, женский…

Довмонт сунул меч в ножны и выпрямился. Затрещали кусты…

– Ну, здравствуй, – выйдя на берег, сверкнула зеленым взглядом юная разбойница-дева. – Гляжу, на ладейке прогуляться решили? Что ж дев-то гулящих не прихватили? На этой-то лодочке дщери те – завсегда… Верно, борода многогрешная?

Скосив глаза на выглянувшего из камышей лодочника, девушка громко засмеялась. Словно в ответ ей, из-за деревьев послышались раскаты гулкого хохота.

Князь улыбнулся:

– И ты здрава будь. Вот ведь, Господь дал – свиделись.

– Ты, я вижу, не очень-то рад?

– Почему ж? Просто нынче дело серьезное.

– Серьезное? Х-ха!

Дерзка, дерзка дева, остра на язык – заноза! Платье на ней мужское, порты узенькие, лазоревая рубаха, темно-красный короткий плащ. Голова не покрыта, локоны каштановые – по плечам. Вольная дева! Как хочет, так и ходит, как нравится – так и живет, без оглядки, без страха в душе. Только вот надолго ли жизнь такая? Уж точно не затянется. Ну, еще год, другой… Отправится князь в поход, некому разбойницу прикрывать будет – вот и схватят, да на кол или голову с плеч – запросто! Тем более Рогнедушка не только во псковской земле промышляла, шайка ее и на литовские земли лихими набегами хаживала, заглядывала и в новгородские, полоцкие, орденские…

– Рогнеда, я здесь чужаков ищу. Парни молодые, угрюмые. На лодке плыли… Чай, не встречала?

Разбойница повела плечом:

– Сама – нет, а люди докладывали. Вчера видали парней… вот я и хочу на них глянуть.

– Вместе и глянем, – утвердительно кивнул князь. – Я своих возьму…

– Это ищеек, что ли? – красавица сверкнула изумрудным взором и ехидно прищурилась. – Хотя – твоя воля…

Поиски чужаков неожиданно затянулись, даже – с помощью разбойников. Да немного их и оказалось, татей лесных. Окромя самой атаманши, еще с полдюжины человек, правда, все при конях да и на вид – парни ушлые, палец в рот не клади.

Общими усилиями обследовали весь берег и прилегающую к нему рощицу – березы, осинки, липы. Осмотрели и тянувшийся недалече орешник, заглянули и дальше, через луга, через заброшенное заросшее поле – стернину…

– А вот и следы! Здесь кого-то вели, княже, – сойдя с тропы, Степан склонился к пурпурным соцветьям кипрея.

Не в силах сдержать любопытство, дерзкая атаманша тут же насторожилась, спросила:

– А почему – вели, а не просто – шли? И если вели – то кого?

– Отвечай, Степан Иваныч, – разрешил Довмонт.

Тиун приосанился:

– Кого вели – не ведаю, а только воистину – не своей волею шли. Да еще с руками связанными. Вон, на тропинке след… поскользнулся кто-то… Вот чтоб ты, дева, сделала, чтоб не упасть?

– За эту б осинку схватилась, – не раздумывая, отозвалась разбойница. – А что?

– А то, – Степан Иваныч хохотнул и пригладил бородку, остроконечную, аккуратно подстриженную, кою не очень-то жаловали на всей остальной Руси… окромя Пскова да Новгорода. – Сама ж говоришь – ухватилась бы. А тот, кого вели, не ухватился – упал. Вон, кустищи примяты.

– Твоя правда, – поглядев на смятые кусты, девчонка смутилась, но несильно, ее вообще мало что было способно смутить.

– Людокрады… – негромко промолвил князь. – Опять появились… Сволочи…

Ругательства «сволочи» по большому счету в те времена еще не было, оно еще появлялось только. На больших и не очень волоках обычно подвизались разного рода ватажки: помогали ладьи перетащить да и кой-что по мелочи, за не за просто так, конечно. Ватажники сии отличались буйным нравом и полным отсутствием всякого намека на благородство и хоть какую-то нравственность. Поскольку на волоках они не жили, а промышляли, как бы мы сейчас сказали «вахтой», то и вели себя соответствующе. Как всегда при родовом патриархальном строе. В своей деревне – тише воды, ниже травы, а вот на воле… Односельчан-соплеменников вокруг нет, не было кому присмотреть, пристыдить, наказать, если нужно. А нет, так и стесняться некого, и можно – всё. Красть, драться, пьянствовать. Девок в чужой деревне украсть да пустить по рукам – «в толоки», корову с чужого двора свести, коней приблудить… Вот и называли таких людишек – «с волока, с волочи». Людокрады именно такими сволочами и были.

– И куда их могли увести? – между тем вслух прикидывала Рогнеда. – Там дальше – болото, Маточкин Мох. Большое. И в полоцкие, и в литовские земли тянется. Страшная топь, кто там только ни водится… Забредешь, не выйдешь, ага.

Девчонка вздрогнула и понизила голос до шепота. Ничего не боялась разбойница, а вот болота Маточкин Мох, трясины этой гнилой – побаивалась. Впрочем, не столько самого болота, сколько тех, кто в этой трясине жил. Кикимор всяких, водяных, леших.

– Полоцк – немаленький град, – с молчаливого разрешения князя вставил свой голос тиун. – Торжище там большое. Торгуют и людьми.

Довмонт вскинул глаза:

– Людокрады?

– Они, князь.

Да, скорее всего, именно так и обстояло дело. Шайка людокрадов прихватила столь нужного для расследования парнишку… наверняка и не его одного. Прихватили и теперь вели через болото – в Полоцк. Верно, какие-то свои тайные тропинки да гати ведали.

Все так… Все логично… И все же…

Все же терзали Довмонта какие-то смутные подозрения насчет своих кровных врагов – выходцев из языческой Литвы. Войшелк, верховный князь всех литовских земель, конечно же, христианин, и не такой обманчивый, каким был его отец Миндовг, с легкостью необыкновенной переходивший из язычества в католичество и обратно. Войшелк – христианин. Но помощники-то его, воеводы – закоренелые язычники, если и принявшие христианскую веру, то лишь для отвода глаз да вида. Наряду с Иисусом Христом почитали и Дьяваса, и Пикуолиса, и еще чертову уйму богов и божков, каждому из которых приносились жертвы… и часто – кровавые, человеческие.

Литовцы… Или все-таки – людокрады? Что тут литовцам делать? Им во Псков надо – Довмонта-князя извести, а не тут, по болотам ошиваться. Хотя… та девочка, скоморошница… какие-то чужие парни кинули ей янтарное ожерелье! Просто так… за песню, очень похожую на древнее литовское заклинание.

– Я бы не стала туда идти, – поглядывая на тропинку, Рогнеда опасливо попятилась. – Там – жуткая земля. И жуткие боги. Знаешь, князь, какие стоны раздаются там ночами? О, их никто не слышит. Только мы. Иногда мне кажется, что это болото – прямая дорога в Нифльсгейм, мир вечного мрака, ледяной мир полуживых мертвецов! Именно там злобный дракон Нидхотт терзает свои жертвы. Он пожирает их медленно, чтобы…

– Не думаю, чтоб на болоте жил дракон, – перебил князь. – Скорее, там люди. Поможешь мне их поймать? Они ведь и твои враги тоже. Какие-то там чужаки шастают по твоей земле… Я бы не потерпел!

– Я не боюсь никого из людей! Ты знаешь.

– А с драконом я как-нибудь справлюсь. И с лешими-водяными – тоже.

Вообще-то Довмонт мог пойти и один, только лишь со своими верными спутниками. Недалеко. Пробираться болотами до самого Полоцка или Литвы он вовсе не собирался – на то имелись куда более удобные дорожки-пути. Здесь же, в трясине, называемой Маточкин Мох, у людокрадов, скорее всего, имелось убежище, где они прятали свой товар – украденных молодых дев, отроков. Прятали, а потом гнали тайными тропами на продажу. Преследуя похитителей людей, князь мог решить сразу две задачи: выследить людокрадов и отыскать ключик к зловещему убийству отроков – Кольшу. С чужой шайкой наверняка могла бы управиться Рогнеда – для того она и была сейчас нужна. Довмонт намеревался цинично использовать разбойницу в своих целях, а та вдруг на полном серьезе испугалась каких-то там сказочных драконов! И это – знаменитая атаманша, не боявшаяся ни смерти, ни крови, ни пыток.

– Ты видишь мой меч, – посматривая на тропинку, уговаривал князь. – Он выкован на острове Готланде. А ты знаешь, тамошние кузнецы испокон веков считались колдунами. Значит, и меч этот – волшебный. Кстати, я давно думал, что бы тебе подарить? Кольца и всякие там ожерелья-браслеты – как-то слишком убого.

– Ты! Хочешь!! Подарить!! Мне!! Меч!!!

Подпрыгнув на месте, девчонка едва не свалилась в кусты. Да свалилась бы, кабы Довмонт не поддержал, не подхватил под руку. Сказать, что юная разбойница была поражена до глубины души, значило ничего не сказать. Еще бы…

Меч! Не только весьма дорогостоящая вещь, но и сакральный символ. Подарить клинок означало выказать одариваемому самую высшую степень своего расположения, родичем признать.

Насчет Рогнеды князь именно такое и придумал… еще раньше, да все как-то не было случая, все как-то забывал. Да и меч, преподнесенный князю псковскими оружейниками, был действительно очень хорош. Конечно, не на Готланде выкован, но ничуть не хуже готландского.

– Ну, так ты дашь мне своих людишек? Некоторые, верно, знают это чертово болото. Вот, чувствую, где-то недалеко должен быть схрон.

Напрасно псковская надежа и опора (надежа и опора – без всяких кавычек, это и в самом деле было так) полагал, что юная атаманша его внимательно слушает. Какое там! Взбалмошная девчонка не отрываясь смотрела на меч, широко распахнутые очи ее сверкали, словно два изумруда.

И как тут было поступить? Князь своему слову хозяин: сказал – сделал. Улыбнулся, вытащил меч и, осторожно взяв его за клинок, протянул рукоятью к деве:

– Сей клинок зовется «Викинг»! Надеюсь, милая, тебя известно такое слово?

– Еще бы!

– Викинг! Вот ныне твоя новая хозяйка, – выспренно промолвил Довмонт. – Дарю тебя. Заклинаю тебя. Будь верен Рогнеде-деве, как был верен мне.

– Викинг… – приняв меч, разбойница истово поцеловала лезвие, с таким жаром, что едва не порезалась. – Викинг…

Из глаз девушки потоком хлынули слезы… Рогнеда беззвучно плакала, никого не стесняясь. Рыдала от радости, гордости и счастья! Не каждому, далеко не каждому дарили мечи. О простолюдинах речь вообще не шла – какой меч у простолюдина? Простолюдину меч не нужен, нужны только деньги да о собственной подлой шкуре забота. Меч – для того, кто готов отдать всё. Кто готов на всё, кто отважен и полон презрения к смерти. Для кого вся жизнь – игра. Как для Рогнеды.

Обняв девчонку за плечи, Довмонт заглянул ей в глаза и ласково молвил:

– Ну… больше не боишься драконов?

Разбойница улыбнулась:

– С таким мечом – нет. Этот клинок заколдован… я чувствую… вон, какой он горячий!

– Так мы сегодня куда-нибудь пойдем?

Юная атаманша пришла в себя довольно быстро. Повесила через плечо отданные вслед за мечом ножны, махнула рукой своим… Разбойники, кстати сказать, почтительно держались в отдалении, на глаза не лезли, прятались за деревьями и кустами. Князь даже не мог бы определить, сколько их – полдюжины, дюжина или намного больше?

– Юхан, Кнут, Славута… – быстро распорядилась Рогнеда. – Вы знаете трясину – пойдете впереди. Остальные… Сколько нам нужно людей, князь?

– И этих троих вместе с тобой – вполне достаточно.

Довмонт быстро прикинул расклад. Четверо – ну, пусть, шестеро – людокрадов, именно столько влезало в ту лодку, о которой рассказывали рыбаки. Вот, пожалуй, и все. Тайное убежище на болоте Маточкин Мох вряд ли могло быть очень большим – кто-нибудь о нем да прознал бы, а слухами земля полнится. К тому же крупную шайку давно заметили бы – те же люди Рогнеды. Нет, если и больше, то ненамного. Кроме тех, кто в лодке, еще охрана схрона – парочка человек.

Разбойники выглядели вполне солидно – здоровые молчаливые парни, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Все плечистые, бородатые, со светло-русыми волосами, только один лишь чуть-чуть рыжеват. Впрочем, в лица их Довмонт не всматривался – не княжье дело. Рогнеда сказала, что это – ее верные люди. И больше ничего не надо было говорить – атаманше князь верил.

Кроме этих парней и самой атаманши, стоившей в бою по крайней мере двух добрых бойцов, еще и князь со своими людьми. Всего получалось восемь. Наверное, где-то даже и маловато. К тому же сыскные вряд ли хорошо управлялись с оружием, все же не профессиональные воины, не из дружины. Подумав, Довмонт попросил у Рогнеды еще с полдюжины бойцов и кое-какое оружие. Себе, взамен меча, он выбрал небольшой шестопер – насажденное на рукоять увесистое стальное яблоко с шестью платинами-перьями. Несмотря на вполне изящный вид – орудие убойное, при хорошем ударе живенько башку расшибет. Да и не так тяжел, как палица – той инерции нет. Шлем, может, с первого раза и не пробьет, но ведь удар всегда можно подправить – угодить в забрало-личину. А уж, если забрала нет… так и глаз можно вышибить запросто.

Сыскные подобрали себе оружие попроще – короткие копья, разбойники же в основном были вооружены секирами, ну и теми же копьями-сулицами, а кое-кто – и толстыми – на медведя – рогатинами. Ножи да кистени, к слову сказать, изначально имелись у всех, у разбойных же нашлись и луки со стрелами.

– Ну, что же… – оглядев всех молодцов… и одну девицу… Довмонт остался вполне доволен. – Можно и в путь. Чай, недалеко. Думаю, к вечеру обернемся.

Первыми двинулись в дорогу разбойники – они знали местность, за ними – князь со своими людьми.

– Господине-е-е! – закричал, догоняя, лодочник, про которого все давно уже позабыли. – Господине, а я? Мне-то что делать? Ждать вас, не ждать?

Псковский защитник обернулся:

– А, пожалуй, жди. Ежели к утру не явимся, греби во Псков за подмогой. Именем Тимофея-князя скажешь! Сиречь – Довмонта.

Поклонившись едва ли не до земли, лодочник приложил руку к груди и еще долго провожал уходивших в заросли воинов самым преданным взглядом. После чего вернулся в свою ладейку и, расположившись на корме, пожаловался гребцам:

– Ну, мы, робяты, и попали. Прямо как кур в ощип. Тут целую ночь ошиваться – несладко… и не подождать – нельзя. Ох, Господи-и-и… Ладно, там поглядим, чего делати.

* * *

Кольша Шмыгай Нос хоть и казался маленьким да глупым, но таковым вовсе не был. Нет, маленьким-то – да, но не полным дурнем. Кое в чем разбираться научился, такая уж жизнь была, что давала не пирогов, а в морду. Когда сбежал из лесу от злых людей, поначалу домой, на усадьбу к Мордухе-вдове подался. Мордуха хоть и врезала сразу же промеж глаз кулачищем – мол, где столько времени шлялся? – но на улицу все же не выгнала и даже покормить велела. Не шибко-то, конечно, покормила, но миску вареной холодной полбы отроче навернул с удовольствием, только за ушами хрустело. Правда, часа через два снова проголодался, но это уже другая история.

После еды Кольшу сразу же двор подметать послали, а опосля – на задворье, навоз на огород раскидать. Вот и раскидывал отроче, работал вилами не покладая рук – так с виду казалось. На самом-то деле – не шибко-то и старался… Вернее – старался… работу до самого вчера растянуть, или хотя б до полудня. Заодно, улучив момент, проверил свое сокровище – закопанный под кучею пфенниг. Цела была серебряха, на месте! Никакой гад не присвоил, не отыскал. Да и кому надобно в навозной-то куче ковыряться?

Вот и Кольша не ковырялся. Денежку обратно закопав, пошатался у забора – глядел, как его челядины ставят, да давал, стервец, советы, хоть никто их и не просил. Потом челядинам всякие байки рассказывал, чтоб они, если что, сказали вдовице – дескать, работал парнишка рук не покладая! Сама-то Мордуха этого всего не видела – в ближнюю церкву после обеда сходила да легла себе почивать.

Вот и осмелел отроче без пригляду. Уселся рядом с забором и давай языком чесать. Чего ж не почесать-то? Язык, чай, не вилы, не устанешь. Сначала рассказал челядинам про белого змея, что на дальних болотах водится, да всех проходящих ест, особливо – молодых девок.

– Они ему слаще, девки-то, – пояснив, Кольша глубокомысленно поковырялся в носу и уже собрался было продолжить, как вдруг увидал подходившего к воротам усадьбы мужика. Ростом хоть и невелик, да плечистый, жилистый. Пегая борода, лицом неприметен… Да Шмыгай Нос сразу узнал того самого, из лесу… с берега… Вот он, убивец-то!

Мужик этот, конечно, Кольшу не видел, однако парнишка сразу насторожился – жизнь научила во всякие совпадения не верить. Ой, не зря живодерина этот пегобородый вокруг усадьбы круги нарезал, ой не зря! Вдруг да про Кольшу узнает что? Вдруг да начнет про отроков убиенных выспрашивать? Всякое ведь может быть, даже и то, чего вроде бы ну никак быть не может.

Насторожился отроче, с забора слез… Тут и хозяйка проснулась, послала парня с поручением на рынок. Шмыгай Нос поручение добросовестно выполнил – капусты два кочана, вдовице торговцем одним обещанные, на усадьбу едва принес, до того тяжелые. Принес, снес на кухню, опять с челядинами словцом перекинулся, а тут, на кухне-то, и Никанор-закуп сидел-отдыхал. Вот Никанор-то и молвил про погибших. И еще добавил, мол, ищут и еще какого-то отрока… Какой-то мужик на Великой улице расспрашивал, у корчмы. Корчму на Великой Кольша знал, да и мужика не в меру любопытного, кажется, уже видел… вот здесь вот, рядом с усадьбой.

Вот тут парнишка и сообразил – ложка! В ней, заразе, все дело. Оставил ведь ее там, у кострища. Такие дела пошли, что некогда забирать было. Убивцы же, видать, ложки увидали да сообразили – четыре-то на троих многовато будет. Четвертого надо искать. Его – Кольшу.

Так Шмыгай Нос рассудил и тут же вечером сбег, прихватив закопанные под навозной кучей сокровища – серебряный пфенниг, конский волос, вытащенный по случаю из хвоста одного боярского коня, да кованый рыболовный крючок. Что ж – на первое время хватит.

Куда идти, Кольша знал – к скоморохам, их ватагу он еще раньше присмотрел на торжище. Там девчонка одна была, с виду добрая – шары да обручи кидала. За ней-то Шмыгай Нос и пошел… до самого берега Великой-реки, там уж к костру скоморошьему вышел, попросился покушать. Ватажники отрока не погнали, накормили ухой… Вот и прожил Кольша у скоморохов – маски помогал делать да рыбу ловил. Может, и прижился бы в ватаге, кабы не случай…

Под вечер уже сидел он себе на мосточках, рыбку удил… как вдруг видит – лодка. В лодке – двое парней… Еще двое сзади подошли – Колька не смог и дернуться, лишь удочку бросил, да сбежать не смог – вовремя не заметил подвоха. В общем, скрутили парня. Руки связали да на дно лодки бросили. Там уже еще и девчонка лежала, такая же – связанная. Не та, что со скоморохами, другая. Шмыгай Нос особенно к ней не приглядывался, думал – хорошо это все для него или плохо? Ликом судьба повернулась иль задом?

К кому попал, Кольша понял сразу. О шайках людокрадов два лета назад по всему городу слухи ходили. Правда, давно уже никакой такой шайки не было, но вот – случилась. Продадут теперь куда- нибудь далеко-далеко… зато жив останешься! И Мордухи злобной не видеть – тоже неплохо будет. Да, может быть, еще и сбежать от злодеев представится. Не такие уж они и умные: связать – связали, а вот обыскать забыли. Как был пфенниг у Кольши в кушаке запрятан, так там и остался. Этим же кушаком руки отроку и связали.

По реке плыли не очень долго. Как стемнело – пристали к берегу, но костра не разводили, так, в лодке и спали, у Кольши вся спина затекла. Утром людокрады все же отвели пленников в кусточки – по всяким неотложным делам. Однако присматривали зорко – не убежишь. Четверо парней – двое русоволосых, как сам Кольша, один – светлый-пресветлый, аж больно смотреть, и другой – черный, с такой же черной бородой. Этот бородач тут и был за главного. Ну, как же – у него ж одного борода! У других – усы только, а у светлого и усов-то нет. Совсем голый подбородок, как колено или чья-нибудь лысая башка. Правда, волоски торчали – просто небритый, да.

Большую часть пути людокрады молчали, а когда случалось говорить, общались промеж собою на каком-то непонятном языке. Не на том, на каком говорили рижские или дерптские купцы… Кольша догадался, что на литовском. Потому что раньше литвинов видел, литвины для псковичей никакая не тайна – живут-то недалеко, рядом. Значит, литвины… Впрочем, какая разница, кто? Хрен редьки не слаще. Главное – людокрады они, а уж кто там по крови – дело десятое.

Как рассвело, больше уже никуда не плыли, а шагали по узкой тропе. Лиходеи – впереди да сзади, посередине – пленники, Шмыгай Нос и еще одна девка, на вид – чуть постарше Кольши. Та все время не то чтобы плакала, а так, подвывала-скулила.

Ближе к полудню тропа уперлась в самую жуткую трясину! Правда, людокрады знали, где гать. Пленникам развязали руки, сунули по слеге… пошли… На небольшом островке остановились передохнуть да малость обсохнуть. Здесь, на островке злодеи не особенно-то и присматривали за будущим своим товаром. Так ведь и понятно – кругом трясина непроходимая, деваться некуда. Парни просто наказали пленникам оставаться на месте, справить все свои дела и ждать. Чего ждать? Да когда поведут дальше.

– Интересно, долго еще нам идти? – дождавшись, когда лиходеи скроются за деревьями, Кольша искоса взглянул на свою невольную спутницу. Светлоокая, с длинной косою, она чем-то напомнила мальчику молодую корову-нетеля. Такая же была молчаливая, покорная…

– Откуда ты? Тебя как звать-то?

– А тебе что за дело? – девчонка окрысилась, сверкнула очами с такой злобою, словно это он, Кольша, был заодно с людокрадами.

Отрок сразу же и увял – он вообще стеснялся, когда с девчонками. Тощий, уши лопухастые, да и вообще – руки-ноги в цыпках. Непредставительный, прямо скажем, вид. Дева посидела еще немножко, потом уселась на мох, привалилась спиной к дереву и, кажется, задремала. Кольше же не спалось почему-то. Терзали его юную душу разные смутные мысли и желания. К примеру, вдруг захотелось узнать – куда это ушли злодеи? Может, совсем-совсем ушли? Испугались чего-то да решили пленников на болоте бросить. Всякое может быть, в жизни-то чего только не случается, Шмыгай Нос это точно знал.

Островок с виду казался небольшим, но лесистым. Корявые сосны перемежались зарослями чернотала, ивы и вербы, у самого болота, в камышах, густо разросся ракитник, а чуть дальше от берега синел ельник. Вот в ельник-то людокрады и пошли – Кольша приметил.

Недолго думая, парнишка шмыгнул туда же. Старался идти незаметно, неслышно ступая босыми ногами по мягкому мху. Припекало, солнечные лучи расцвечивали повисшие меж еловыми лапами паутинки сверкающим невесомым золотом. Парней в ельнике не было, а вот дальше, на самом краю болота, в осиннике, слышались голоса.

Любопытный Кольша сделал еще пару десятков шагов, подкрался поближе, да там и совсем лег на брюхо, пополз по густой траве, распугивая лягушек и змей, осторожненько выглянул…

Парни стояли на плоском мысу, вдающемся далеко в трясину, и пели. То есть не совсем пели, а мерно произносили какие-то слова, судя по всему – заклинания. Мыс казался голым – лишь пожухлая от солнца трава, осока и чахлые болотные кустики. На самом краю его торчало что-то светлое… Кольша прищурился, всмотрелся и разглядел вкопанный в землю кол. Небольшой, резной…

Лицами к этому колу и стояли злодеи. Что-то говорили… потом вдруг дружно бухнулись на колени, вытащили ножи… и к большому удивлению отрока, полоснули себя по запястьям… поднялись, подошли по очереди к колышку, щедро обмазывая его собственной кровью!

Идол! – Шмыгай Нос зажмурился в неописуемом ужасе, но тут же распахнул глаза. Нынче дрожать от страха некогда, нужно думать, как спастись. Вовсе не людокрадами оказались эти угрюмые парни – язычниками, волхвами! Именно про таких время от времени ходили по Пскову самые разные слухи один другого страшнее. Говорили, что таящиеся по урочищам язычники пьют человеческую кровь и приносят своим богам кровавые жертвы. И что все пропавшие молодые девы – дело их жадных рук. Много чего говорили… Правда, лицом к лицу никто язычников не видел и на требах их не был… что и понятно – живыми-то волхвы наверняка никого не отпускали.

Вот и эти не отпустят. Тем более не русские они, а литвины. А литвины – еще злее! До сих пор у себя в Литве, в лесищах, бесов тешат погаными игрищами да кровь христианскую льют.

Бежать надо… бежать! Как вот только? Кругом трясина непроходимая – пропадешь, сгинешь.

Между тем парни закончили свои песнопения. Замотали запястья тряпицами, один из них – бородатый – поклонясь, вытащил идола из земли и бережно положил его в котомку. Переговариваясь уже куда более веселыми голосами, лиходеи направились к ельнику. Кольша вжался в траву…

Не заметили! Не увидели. Прошли мимо. В двух шагах совсем! Видно, сам святой Николай берег нынче Кольку. Этого святого Шмыгай Нос почитал куда больше других, потому как однажды увидал его во сне. О чем тот сон был, отрок потом и не вспомнил, но вот святого Николая разглядел четко. Потом в церкву пошел, свечку пред иконкой поставил, помолился горячо…

Переговариваясь, язычники скрылись в ельнике, и теперь нужно было действовать быстро. Мальчишка решительно вскочил на ноги и бросился к мысу, словно именно там и находилось спасение, какой-никакой выход.

Ничего там не было! Кругом, куда ни кинь взгляд, трясина. Обманчиво зеленая, плоская, без всякого намека на чахлые деревца и кочки. Тянулась она, казалось, без конца и без края, лишь верстах в трех от островка голубел в зыбкой туманной дымке далекий смешанный лес.

На левом краю мыса рос куст можжевельника, к веткам которого были привязаны разноцветные ленточки – синие, зеленые, красные. Некоторые – даже шелковые. Отрок подошел ближе, потрогал… и вдруг увидел невдалеке от мыска – пень. Большой, разлапистый, покрытый серовато-зеленым мхом, он торчал совсем недалеко, в какой-то паре десятков шагов, неведомо как занесенный в трясину. Скорее всего, пнем просто отметили нужное место, быть может, начало гати или ее конец. Как бы то ни было, а за пнем, наверное, можно было бы попытаться…

Чу! В ельнике вновь послышались голоса. На этот раз – громкие, злые. И еще – свист.

Все! Рассуждать теперь некогда, пора действовать… тем более – нечего терять.

Перекрестившись, Кольша плюхнулся брюхом в трясину, поплыл… или пополз, подгребая по себя ряску, как уж тут сказать – никто не знал бы. Как ни странно, не утонул, не засосала мальчишку злая трясина… у пня только начала засасывать… да и то не слишком сильно. Да там вообще чистая водичка оказалась! Только сверху ряска, ага…

– Стой, гаденыш! Стой!

Ага, как же! Встанешь – так точно не выберешься… что-то просвистело над левым ухом. Брошенный нож? Стрела?

Глотнув воздуха, отрок нырнул под ряску и затаил дыхание, намереваясь поторчать там, под водою, как можно дольше… Долго, правда, не смог – слишком уж грудь сдавило. Пустив пузыри, беглец осторожно вынырнул с другой стороны пня, бесшумно вдохнул, уцепился за корни. Язычников он не видел… как, верно, и они его. Осталось лишь надеяться да молиться святому Николаю Угоднику.

Еще какое-то время слышались голоса, похоже – ругательства. Потом все стихло – видать, злодеи все же сочли отрока утонувшим. Проверять, не спрятался ли беглец за пнем, никто из парней не решился – оно им надо? Все одно, кроме как по гати, с островка никакого пути нет. Так что не так уж и повезло Кольше. Одно из двух – либо помрет отрок на этом чертовом островке с голодухи, либо в болотине сгинет, попытавшись выбраться. Что и говорить – невесело.

– Помоги, святой Николай Мир-Ликийский!

Выждав некоторое время, беглец мысленно осенил себя крестным знамением, отцепился от пня и поплыл к острову… Поначалу плыл ходко, а потом едва не утонул, запутавшись в ряске, ну да святитель Николай помог. Выбрался Кольша на мысок, к кусточку… выполз, улыбнулся радостно… и ту же услышал издевательское, с едва уловимым акцентом:

– Ну и зачем ты, дурень, в болото сунулся? Навсегда здесь захотел остаться? Клянусь Перкунасом – теперь останешься! Один отрок у нас уже есть… второй не особо и нужен…

* * *

Через пять верст пути князь со своими людьми и разбойниками вышли к болоту Маточкин Мох. Трясина начиналась сразу за лесом и тянулась неизвестно куда, исчезая в предвечернем тумане. По краю болотины густо росли желтоватые камыши, осока и рогоз. Где-то неподалеку гулко кричала выпь, носились над самой ряской какие-то стремительные черные птицы. Полчища жадно зудящих комаров атаковали путников, так что пришлось намазаться особой мазью, что нашлась у Рогнеды в переметной суме.

– Запасливая ты, – улыбнулся Довмонт, глядя, как юная атаманша ловко втирает мазь в шею и кисти рук.

Девушка покивала:

– А ты как думал? Здесь ведь кругом одни леса да болота. Комарья с мошкой – жуть! Говорят, в старину, в языческие еще времена, казнь такая была. Привязывали голого человека в лесу, оставляли комарам да мошке на съедение. Вот за ночь-то всю кровь из него и выпивали.

– Зря это все, – посматривая на своих спутников, неожиданно промолвил князь. – В это болото мы точно не сунемся.

Передав мазь Степану, разбойница подбоченилась:

– Почему ж нет? Коль уж начал делать – делай!

– Так ведь трясина непроходимая!

– Непроходимая? Ну, это кому как.

– Так ты знаешь путь! – потер руки надежа и опора Пскова. – Раньше-то что молчала, негодница? Ну, ладно, ладно, не дуйся. Знаешь – так пойдем. Там, за болотом – что?

– Сначала, по гати, небольшой островок – Комариный.

– Хорошее название, доброе.

– Там и отдохнем, а к ночи ближе на Черный остров выйдем. Он большой, длинный, – Рогнеда развела руки в стороны, словно хвасталась пойманной рыбой. – Если супостатов твоих там увидим – нагоним. Если нет – уйдем. Дальше я там тропинок да гатей не ведаю. Чужая земля.

– Так и сделаем, – согласно кивнул Довмонт.

На краю болота оставили лошадей и с ним двух парней из шайки – стеречь. Дальше зашагали по гати, вслед за Рогнедою. Тайная болотная тропа почти вся скрылась под ряскою, так, что совсем не было видно, куда ставить ноги. Однако юная атаманша шагала вполне уверенно и быстро, вовсе не пользуясь слегой. Видать, неплохо знала путь… или условные знаки. К примеру – вон тот большой серый камень, или вот ту кривую сосну… одинокую высохшую осину с алой ленточкой на верхушке. Над путниками тучами вились комары… правда, не кусали – мазь оказалась весьма действенной.

Гать постепенно поднималась, вот уже и показались, стали видны бревна. Настил вел прямо на островок, поросший чахлыми кустами и ельником. Верно, это и был Комариный.

– Всем – отдохнуть, оправиться, – выбравшись на берег, Довмонт улыбнулся. – Мальчики – налево, девочки – направо. Впрочем, у нас тут лишь одна девочка…

Разбойница отмахнулась, но послушно пошла направо, в заросли можжевельника, за которыми виднелась приземистая кривая сосна. Вернулась юная атаманша очень даже быстро, весьма озабоченная. Подошла, взяла князя за руку:

– Ты должен это видеть. Идем.

Бросив беседу, Довмонт послушно зашагал сзади. Рогнеда никогда слов на ветер не бросала. Если сказал – «должен», значит, нужно было идти.

– Вот, – протиснувшись сквозь можжевельник, разбойница указала на сосну…

К ее корявым ветвям был привязан голый по пояс отрок, и тучи зудящих комаров не оставляли никаких сомнений, зачем это было сделано.

– Казнь, – тихо промолвила девушка. – Похоже, он мертвый уже. Помоги снять.

Князь вытащил нож и, подойдя к сосне, перерезал связывающие мальчишку путы… Несчастный вдруг дернулся, застонал, бледное лицо его скривилось от боли…

– Мазь! – Рогнеда бросилась обратно.

Уложив отрока на траву, князь достал плетеную баклажку:

– Пей! Вот так… во-от… Не подавись только.

Отрок принялся жадно пить, быстро звучно глотая. Тут подоспела и разбойница, обмазала мазью грудь и спину мальчишки, улыбнулась…

– Волдыри спадут скоро, ага… Князь, я думаю, ему поспать надо. Хотя бы чуть-чуть…

– Не надо, – слабая улыбка тронула побелевшие губы. Светлые глаза распахнулись, насколько могли. – Я спать не хочу… А вот попить… и еще – поесть бы…

– Пей, отроче. – На этот раз мальчишка взял баклажку сам. Приложил к губам и блаженно зажмурился…

– Вкусный-то квасок! Благодарствую.

– Пей-пей… Сейчас еще и похлебкой попотчуем. Любишь, поди, гороховую-то, да с салом?

– Угу! Только у меня ложки нет. Потерял.

Услыхав про ложку, Довмонт невольно вздрогнул и повнимательней присмотрелся к спасенному. Тощий – одни ребра торчат. Узенькое бледное личико, синие большие глазенки… совсем как у святых на греческих иконах. Ресницы длинные, как у девицы, волосы грязные – копной… так что и ушей оттопыренных не видать.

Ложка… уши… Так это ж… Ну, сразу же догадаться можно было!

Князь вскинул брови:

– Тебя ведь Кольшей зовут?

– Угу. Кольшей. Я на Застенье, у Мордухи-вдовицы, живаху.

Парнишка даже не испугался – не было сил. Не дернулся, лишь моргнул глазами, скромно попросил похлебки.

– А то чую – пахнет уже, спасу нет!

– Кушай, кушай, – Довмонт ласково потрепал отрока по голове и прищурился. – А потом расскажешь мне все. Очень и очень подробно.

– Зачем – потом? Я и сейчас могу. Похлебки только еще налейте.

– Нальем, нальем, отроче. Кушай.

Спасенный рассказал всё. Что знал, конечно. Про то, как побежал в лес за хворостом – что его и спасло. Как увидел из-за деревьев чужих людей и немецкую барку. Как убили чужаки отроков – Еремеевых братцев и Овруча Микитку.

– Быстро так убили, ловконько. Ножиком – р-раз – и всё.

– Так злодеи, значит, с барки явились? – уточнил тиун.

Кольша дернул шеей:

– Не-а, не с барки. Барка-то и не подошла еще. Лиходеи из лесу вышли, к костру.

– А выглядели? Выглядели они как?

– Как обычно. Одного я больше запомнил – плечистый такой здоровяк.

– И узнать сможешь? – не поверив, переспросил Степан.

– Этого плечистого – смогу. Я его потом у нашей усадьбы видел. А вот второго… второго – может, и узнаю, а может, и нет. Не разглядел толком.

После всего прочего дошла очередь и до людокрадов.

– Не-а, никакие они не людокрады – язычники! – облизав ложку, отрок тряхнул падавшей на глаза челкой.

Довмонт резко насторожился – самые худшие его опасения, похоже, сбывались.

– Язычники? С чего ты взял?

– Так кусты ленточками украсили. И еще идол у них был – они его кровью мазали.

– Идол?

– Идол, идол. Плюгавый такой, мелкий.

Кольшу оставили на островке. Не одного – с тиуном Степаном Иванычем, получившим задание еще разок отрока разговорить и, вообще, побольше с ним болтать – может, еще что и выплывет. Ну, тиуна учить не надо было. С другой стороны, и сам-то парнишка был еще слишком слаб, чтобы куда-то идти, тем более – по болоту… да и дорогу на материк знала одна лишь Рогнеда.

Снова потянулась трясина, зачавкала под ногами путников зыбкая, едва видная, гать. Шли все так же быстро, но долго, дольше, чем до островка. Уже небо сделалось синим, уже заблестела прозрачным серебром молодой месяц, красуясь среди танцующих звезд. Темнело, болото прямо на глазах затягивалось зыбким туманом, со всех сторон слышались какие-то жуткие звуки – громкие и не очень. Кто-то кричал, выл утробно… а вот – гулко и злорадно захохотал! Настолько резко, что сыскной парень Кирилл Осетров вздрогнул и едва не завалился в ряску. Зря испугался. Конечно же это была обычная болотная выпь.

Идущая впереди Рогнеда вдруг замедлила шаг и остановилась. Обернулась, махнула князю рукой:

– Ну, вот он, Черный остров. Пришли.

Он и впрямь выглядел черным, это остров посреди бескрайней трясины, тянувшейся до литовских непроходимых пущ. Черные деревья, казалось, вставали прямо из тумана, полусгнившие бревна гати торчали из-под ряски черными перебитыми ребрами, а впереди угрюмо чернели огромные валуны.

– Осторожней надо, – на всякий случай предупредила разбойница. – И тихо всем. Не болтать.

Да болтать никто и не собирался, окружающая обстановка как-то не особенно-то и располагала к милой и приятной беседе. Скорее, наоборот. Черные угрюмые ели словно сдавили путников, густой промозглый туман заползал под одежду, где-то невдалеке вдруг послышался звериный рык. Кто тут мог быть, интересно? Волки? Росомаха? Рысь?

– Тут полянка недалеко – заночуем, – Рогнеду сейчас и сам князь признавал за главную – понятно, почему.

Выйдя на поляну, усталые путники наскоро подкрепились разбойничьими припасами и повалились прямо в мох. Лишь кое-кто не поленился наломать лапника, большинство же обошлось собственными плащами. У кого, они, конечно, имелись. Впрочем, было довольно тепло, клубившийся над болотом туман тянулся только до леса, а здесь, на полянке, и вовсе исчез, растаял, словно речной лед поздней весной.

Довмонт с Рогнедою улеглись рядом, укрылись одним плащом… и тут же заснули – умаялись. Перед тем как провалиться в зыбкое марево сна, князь вдруг услышал донесшийся неизвестно откуда крик. Жалобный крик боли и ужаса, скорее даже – стон.

Впрочем, может быть, показалось, ну, а не показалось – так что? Шастать по незнакомому лесу во тьме оказалось решительно невозможно. Так или иначе, нужно было дождаться утра: так лучше уж отдохнуть, как следует выспаться, а не прислушиваться ко всяким там воплям.

Довмонт выспался и распахнул глаза рано. Еще только лишь начинало светлеть, низкое небо алело зарею, и первые лучики солнца окрашивали золотом мягкие подбрюшья редких кучевых облаков.

Что-то сразу же показалось не так… Ну, конечно! Разбойницы рядом не было. Видать, поднялась уже… да пошла по своим женским делам… естественного плана. Скомандовав подъем, надежа и опора Пскова подался к болоту – со сна хотелось умыться. Примятая, со сброшенною росою, трава, красноречиво свидетельствовала о том, что в этом вопросе князь вовсе не был первым. Кто-то из воинов… Нет! Ну, конечно – Рогнеда! Кто же еще-то, а?

Юная красавица стояла на самом краю острова, на узкой полоске песка. В подвернутых узких портах, босая, в одной лишь нижней рубашке. Каштановые локоны ее, обычно распущенные по плечам, на этот раз были стянуты в тугой узел. Чтоб не мешали! Ибо Рогнеда не просто стояла… О, нет! Девушка активно махала руками, подпрыгивала, имитировала удары… А растяжка у нее оказалась такая, что обзавидовалась бы любая балерина!

Ох, как… Удар! Еще удар! Прямо каратистка какая-то! Игорь и не знал, что в то время уже практиковали подобное… Оказывается, практиковали. Впрочем, и сам князь кое-что умел.

Вышел из зарослей, улыбнулся:

– Здесь бы порезче надо.

– Не пошел бы ты лесом, князь!

– Тебе тоже доброго утречка.

Довмонт подошел ближе… улыбнулся ее шире… и вдруг обнял рассерженную девчонку за талию, прижал к себе и с жаром поцеловал в губы. Разбойница не стала разыгрывать из себя ни злобную фурию, ни скромницу. Просто прильнула, обняла молодого человека за шею… Князь развязал тесемки, стягивающие сорочку Рогнеды, скинул рубаху и, взяв девушку за руку, повел за деревья…

С внезапно нахлынувшей страстью любовники покончили быстро – следовало спешить. Уже стало достаточно светло для того, чтобы попытаться отыскать язычников и схватить их…

– Лучше просто убить, – одеваясь, посоветовала Рогнеда. – Все равно они ничего тебе не скажут. Разве ты сам не литвин?

– Знаю, что не скажут, – Довмонт согласно кивнул, прислушиваясь к утреннему щебету птиц. – И все же – хочу поговорить. Сам им кое-что расскажу и, может быть, предложу службу.

– Язычникам?!

– Ну, лиходейка же у меня есть!

– Я тебе не служу! – юная атаманша осклабилась, фыркнула, словно рассерженная кошка. Красивая – не оторвать глаз! Особенно когда сердится. Эх, был бы фотоаппарат…

Все же Игорь-Довмонт не любил Рогнеду по-настоящему. По-настоящему он любил лишь одну Оленьку, Ольгу. Любил и знал: он встретится с ней не только во снах, но и наяву, здесь, в этой жизни. Так предсказала когда-то юная куршская жрица по имени Сауле-Солнышко. Много чего пережившая в этом мире дева, к которой князь испытывал самые светлые и теплые чувства… такие же, как и к этой безбашенной атаманше. Впрочем, в воинских и разбойничьих делах Рогнеда вовсе не казалась безбашенной. Наоборот совершенно!

– Что мы должны искать? – когда все собрались вместе, спросила разбойница. – Становище, новую гать, место, где содержат пленников… Что?

– Капище!

Князь сказал, как отрезал – коротко и ясно. Тем не менее Рогнеда все равно не постеснялась уточнить:

– Что там должно быть? Берег, деревья, пустошь?

– Скорей, опушка, – пожал плечами Довмонт. – И какая-нибудь рощица. Березовая, а лучше – дубовая. Язычники-литвины очень уж любят дубы.

– Варяги тоже… – девушка усмехнулась и сухо, по-деловому, кивнула. – Есть тут, недалече, одна дубрава. Подходит?

– Вполне, – довольно протянул князь. – Думаю, взглянуть стоит.

– Тогда идем.

Все вновь пошли следом за Рогнедой. Разбойники, Довмонт с шестопером, сыскные парни с короткими метательными копьями-сулицами…

Подул верховой ветер, принес прохладу, потащил по небу темно-серые кустистые облака-тучи. Потянуло на дождь, но еще не дождило, да ветер и не унимался, дул, пусть не сильно, но уверенно, постоянно, разносил тучи, не давая пролиться ливнем. Небо все так же синело, как и ранним утром, только уже не случилось зноя, и это было очень даже хорошо.

– Вот! – останавливаясь у орешника и колючих зарослей малины, Рогнеда указала рукой.

В просветах меж ветками виднелась залитая солнечным светом опушка, зеленая от высокой травы. За опушкою дружно шумели листвою молодые дубки, а перед ними… перед ними, на врытых в землю столбах висели люди. Судя по всему – уже мертвые.

– Стоять! – свистящий шепот князя напрочь перекрыл воинам все их желание немедленно подойти, глянуть.

– Рогнеда, – не повышая голоса, Довмонт перевел взгляд на юную атаманшу и поинтересовался тропинкой: – Всегда ль она такая заросшая – едва пройти.

– Ест и другая тропа, пошире, – столь же тихо отвечала разбойница. – Я же вела вас напрямик.

– Хорошо. Сейчас посмотрим.

Взяв с собой Рогнеду и Осетрова, князь вышел на широкую тропинку, натоптанную следами множества людей.

– Однако тут их вовсе не четверо и не полдюжины, – покачал головой надежа и опора Пскова. – Гораздо, гораздо больше… Рогнеда, хорошо ль твои парни управляются с луками?

Девушка фыркнула:

– Да не хуже меня! Хочешь проверить?

– Думаю, что придется… Вот что, оставим-ка их в орешнике. Пусть будут наготове и ждут…

– А чего ждать-то, княже? – это уже спросил лупоглазый разбойник с добрым и каким-то наивно-детским лицом. Спросил, как только вернувшийся после осмотра тропы Довмонт сказал, что им нужно делать.

Князь инструктировал недолго:

– Чего ждать – сами увидите. Чай, не малые дети уже. Предупреждаю только, стрелять, как рукой махну.

Вот это лучники поняли, засели в кустах, приготовили стрелы…

Двое остались с лошадьми, один – тиун Степан Иваныч – на островке, с Кольшей, – на ходу прикидывал Игорь-Довмонт. Остается чертова дюжина – тринадцать. Из них сам князь и его люди – трое, остальные разбойники, из которых доверять по большому-то счету можно только Рогнеде. Впрочем, эта взбалмошная девчонка держала своих людишек в узде, а как уж ей это удавалось – бог весть. Юную атаманшу в шайке уважали, а некоторые – и побаивались, к тому же зеленоглазая красотка служила лесным татям еще и в качестве талисмана, ибо никогда не выпускала из своих тонких, но крепких рук неверную птицу-удачу.

Лучников оказалось шестеро, их всех князь, не раздумывая, оставил в засаде. Ведь кто знает, сколько этих язычников на самом деле?

– Господи-и-и… – сыскные парни – Кирилл и Семен – разом перекрестились, как только увидели трупы, распятые на вкопанных в землю столбах.

В основном – молодые, даже юные, девы. Нагие. У каждой – содрана кожа со спины, у каждой – перерезано горло.

– Чтоб помучились, – пояснила Рогнеда. – Но недолго. Ножом по горлу – чик. Кровушка бы-ыстро вытечет.

– Смотрите-ка, тут и парень, – показал рукой один из разбойных, здоровущий черноусый бугай – косая сажень в плечах.

В отличие от несчастных девчонок, отрок был одет. Длинная, до самых пят, рубаха, ослепительно белая, с вышивкой красными шерстяными нитками по вороту, подолу и рукавам. Поверх рубахи – алый шелковый плащ. По тем временам – вещица дорогущая неимоверно. Шелк-то из далекого Китая привозили, как зеницу ока берегли. На подол праздничного кафтана полоску пришить, нарукавники справить, богатство свое показать – и то за счастье. А тут – целый шелковый плащ! На покойнике. Окромя же плаща – еще и серебристый шлем! Так вот, на голову мертвую и надетый. Привязан надежно ремешками – не спал, когда голова свесилась. Да! И ни капли крови. Лишь на шее – красный рубец.

– Задушили парня, – подойдя ближе, покачал головою Довмонт. – Впрочем, не его – меня. Смотрите, что на плаще-то вышито…

– «Кунигас Даумантас» – корявились на плаще желтые шитые буквицы. Латынь. Но по-литовски. Видать, чтоб богам было понятно, кого имели в виду. Что ж, теперь никаких неясностей не осталось. По княжью душу явились язычники из не такой уж и далекой Литвы. Именно так и никак иначе.

– Хоп! – кто-то рядом хлопнул в ладоши, и все дружно повалились в траву, пропуская просвистевшие над головами сулицы.

Копья летели из дубравы… оттуда же выскочили дюжие парни с секирами и мечами. Около дюжины человек… Нет! Уже две!

Вскочив на ноги, Довмонт обернулся к орешнику и махнул рукой… Тут же крикнул:

– Лежа-ать!

…и сам грохнулся наземь!

Ох, не зря князь оставил засаду. Меткие разбойничьи стрелы сразу же вывели из строя добрую половину язычников! Остальные, сообразив, в чем дело, схоронились в зарослях… Правда, долго не высидели.

Здоровенный молодой бугай с нечесаными патлами и бородою вдруг поднялся на ноги и, не торопясь, вышел на опушку. Оглянулся с ухмылкою и, скинув рубаху, ударил себя кулаком в грудь:

– Выходите, трусы! Кто там у вас за главного? Выходи!

Язычник казался огромным. Ростом около двух метров, с широченными плечами и буграми мускулов, грозно перекатывающимися под потной кожей, он чем-то напоминал быка. Чуть наклоненная голова, поистине бычий загривок, мощная, покрытая синими татуировками грудь. Приплюснутый нос, в который так хотелось вставить кольцо, маленькие, дышащие невиданной злобой, глазки, сверкающие из-под массивных надбровных дуг. Руки… несоразмерно длинные руки… как у орангутанга… впрочем, не совсем…

Неандерталец! Да, да – именно он. Игорь-Довмонт ахнул – неужто подобные существа еще сохранились в диких литовских лесах? Да нет, наверное, уж никак не могли. Просто похож. Один тип.

Правой могучей ручищей бугаина сжимал огромную суковатую дубину, больше напоминавшую вырванное с корнями дерево. Впрочем, свое грозное оружие язычник тут же отбросил в сторону, чуть не пришибив кого-то из своих. Выбросив, вытянул вперед руки и пошевелил корявыми пальцами…

– Ну, идите же, трусы!

Бахвалился, нехристь. Поединщика ждал. Что ж, будет тебе поединщик!

Довмонт поднялся на ноги… Но его тут же опередила чья-то стремительная и ловкая тень.

Рогнеда!

В три прыжка безбашенная девчонка оказалась рядом с бугаем. Ухмыльнувшись, сняла перевязь с мечом – недавним княжеским подарком – нагнулась, аккуратно положила в траву. Потом вдруг резко распрямилась, словно пружина, подпрыгнула, метнулась стрелой, уже в воздухе вытянув ногу и ударив язычника в лоб!

Хороший вышел удар! Иного бы враз снесло напрочь… да только не этого быка! Дерзкое нападение разбойницы лишь раззадорило «неандертальца». Хмыкнув, он помотал головою и глухо, по-звериному, зарычав, с неожиданным проворством бросился на девчонку. Та даже не успела сообразить, что происходит… Издав жуткий крик, язычник сгреб атаманшу в охапку, тут же сорвав с нее рубаху и порты. Заломив девушке руки, глумливо осклабился…

Все произошло очень быстро… и что-то еще должно было вот-вот произойти. Что-то очень мерзкое, гнусное…

Довмонт раскрутил на бегу шестопер…

«Неандерталец» громко завыл, рассупонивая штаны…

Князь метнул свое оружие…

С громким противным хлюпаньем перья шестопера впились в череп врага. Прямо в лоб!

Бугай замер. По щекам его потекла темная кровь пополам с мозгами… корявые пальцы разжались, выпуская жертву…

Оскорбленные в своих лучших чувствах язычники выскочили из кустов, явно намереваясь как следует проучить наглецов, не дать им ни малейшего шанса на спасение!

Подбежав, князь схватил разбойницу за руку и потащил за собой. Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь, на опушке.

Горячие поклонники Перкунаса между тем ловили своими телами стрелы. Впрочем, эти суровые парни презирали смерть… как презирали теперь и бывшего литовского кунигаса. Видано ли дело? Не ответил на вызов. Девку вместо себя подослал, трус. Да еще так подло убил – унизил! – славного поединщика. Побоялся схватиться по-честному, один на один, как и положено воину. Поступил, как подлый трус, да падет на него вечное презрение!

Язычники-литовцы всегда отличались не только презрением к смерти, но и некой особой моралью. Только вот Даумантасу с недавних пор было плевать на мораль, особенно – на первобытную. Игорь-то был современный человек – циник. И действовал, и поступал – соответственно. Совершенно напрасно наивные почитатели ужей ждали от князя соответствующего поведения, совершенно зря! Просчитались, увы.

– Добейте всех, – покинув свое убежище, приказал Довмонт.

Кто-то из валявшихся в траве литовцев, скрипя зубами, из последних сил бросился на князя… и тотчас же наткнулся на нож.

– Только умоляю – никого не пропустите, – вытащив клинок из обмякшего тела, князь без всяких эмоций вытер его об рубаху убитого и подошел к Рогнеде.

Разбойница уже успела одеться и теперь, усевшись под дубом, натягивала сапоги. Завидев приятеля, девчонка улыбнулась, пожаловалась:

– Вот ведь свинья! Рубаху всю разорвал… Теперь только новую.

Князь присел рядом, погладил подружку по плечу:

– Да не шибко-то и разорвано. Зашить – и все дела.

Зря такое молвил! Вскинулась красавица дева, очами сверкнула, едва по загривку не огрела:

– Ты мне штопаное предлагаешь носить?

– Извини, – развел руками Довмонт. – Подарю тебе рубаху. Тебе какой цвет по нраву? Лазоревый?

– Ну да, лазоревый. Ты же знаешь! И… чтоб вставки шелковые по подолу были.

Пришлось обещать, чего уж. Главное, потом не забыть бы и про рубаху, и про вставки шелковые.

Погибших литовцев князь велел похоронить в общей могиле, в изголовье которой воткнули дубовый кол. Отправив всех прочь, Довмонт задержался, украсил кол цветными ленточками, оторванными от подола плаща:

– Прими, великий Перкунас, этих славных парней. Они были добрыми воинами здесь… столь же истово будут служить и тебе. Пусть светит их душам утренняя звезда Аушрос Варта.

Довмонт не испытывал никаких сомнений относительно правильности своих действий. Язычников нужно было добить, ибо они ничего не сказали бы. И тогда какой толк тащить за собой раненых? Выхаживать будущих мстителей? Ну уж нет, не дождетесь.

Прихватив с болотного островка Кольшу с тиуном, князь и его люди простились с разбойниками на берегу реки. Там, где их терпеливо дожидалась резная ладейка, точнее говоря – ее чернобородый хозяин и два его холопа-гребца. Попробовали бы не дождаться, ага!

* * *

Уничтожение язычников-литовцев явилось хотя и важным, но все же побочным делом: главной своей цели – отыскать пресловутых убийц и выяснить их мотивы – Довмонт и его люди так и не достигли. Разве что отыскали сбежавшего отрока – Кольшу, и это можно было считать продвижением. Раз какие-то злодеи его ищут, так можно было использовать парнишку в качестве живца. Что и делали. Правда, результатами покуда похвастаться не могли.

Как ни отпирался Кольша, а все же пришлось ему вернуться на усадьбу к тетке Мордухе. Только теперь рядом с усадьбой всегда ошивался кто-нибудь из сыскных – Осетров Кирилл или Семен, а то и сам Степан Иваныч, тиун. Впрочем, на повседневную жизнь отрока это никак не влияло. Тяжелая на руку вдовица по-прежнему заставляла Кольшу работать от зари до зари, да, не стесняясь, била. Как всегда. То затрещину влепит, то ногой пнет, а бывает – и велит выпороть на конюшне. Чаще всего – не за дело, а чтоб место свое знал.

Терпел Кольша. С обидой, но терпел. Каждый день ждал, когда же убийцы объявятся? Вот, как схватят их, так Степан Иваныч, тиун, обещался отрока к себе в рядовичи взять да приставить к сыскному делу. А что? Все по закону, по «Правде русской». Колька Шмыгай Нос ведь не челядин, не холоп обельный, не закуп и даже не смерд. Сам себе хозяин! Захочет, сей же час от вдовицы уйдет. Было бы куда только.

Одновременно с ловлей убийц на живца сыскные занялись и немцем. Тем самым шкипером с барки «Красная корова». Как помнил князь, звали шкипера Йост Заммель. Герр Йост Заммель из Ревеля. Можно, конечно, было схватить подозрительного немца за шкрябень, да в пыточную. Глядишь, и поведал бы что-нибудь… Или – не поведал бы, если и впрямь – ни при чем. Однако ссориться с иностранными купцами для Пскова было бы очень невыгодно, ни посадник, ни вече на такой шаг не пошли бы. Пришлось действовать тайно, на свой страх и риск.

– Шкипера брать покуда не будем, – лично предупредил тиуна Довмонт. – А последить – последим.

– А если он ничего делать не будет? – Степан Иваныч вскинул глаза. – Просто дождется конца торговлишки да поплывет к себе в Ревель. Так мы и не узнаем ничего.

– Уплывет, значит, и впрямь ни при чем, – нахмурился князь. – Тогда зря мы на немцев грешили.

– Как сказать, княже. Как сказа-ать, – покачав головой, тиун пригладил бородку. – Если предположить… предположить только, что шкипер Йост Заммель – соглядатай орденский… или епископа ревельского человек – не важно. Важно, что тогда он должен здесь, в Пскове, своих людей иметь. И как-то с ними связываться… как и они с ним. Сведения важные передавать.

– Немец, конечно, во Пскове птица не редкая, – вслух предположил князь. – Однако на виду, проследить можно.

– Да можно! – тиун хохотнул и устало прикрыл веки рукою. – Ежели он хоть что-то делать начнет. Встретится с кем-нибудь, записку передаст через торговых отроцев… Или, наоборот, ему передадут. Ежели во Пскове что-то важное вдруг случится.

– Случится, – неожиданно улыбнулся Довмонт. – Обязательно случится… и не вдруг, а сегодня же.

Князь громко расхохотался, уж больно забавно выглядел в этот момент Степан. Посмеявшись, кликнул слугу да угостил собеседника квасом… Заодно угостился и сам, после чего продолжил, заявив о том, что собирается внести важные изменения в строительство новой городской стены.

– У меня сегодня совет тайный… Ежели средь вечных славных мужей предатель, соглядатай немецкий… так он может и…

– Полагаете, и его возьмем?

– Если шкипер при делах – обязательно достанем! Хватило б для слежки людей.

– А вот это уже моя забота, княже.

Шкипер засуетился уже с утра! Обычно он день-деньской безвылазно сидел у себя на барке, отлучаясь разве что в выстроенную на берегу общественную уборную, а тут вдруг проявил необычайную активность. Спустился – бегом сбежал – по сходням, бросился сначала в немецкую церковь, недавно выстроенную на дворище заморских гостей – купцов, затем в корчму на Застенье, где и засел с кружкой свежесваренного пива в обществе двух рижских приказчиков и одного подмастерья.

– Собеседники, похоже, случайные, – тут же доложили князю. – В уборной же, на стенке, кто-то две полосы углем провел – условный знак, верно. Ранее никаких таких полос не было.

– Ага! – Довмонт радостно потер руки. – Все ж засуетились, суки! Теперь и у себя предателя вычислим… и немца на горячем прихватим. А, Степан Иваныч? Так?

– Так – да не так, – скептически кривил губы тиун. – Они ведь лично-то встретятся вряд ли. Разве что немца пытать… Так, а что на это посадник скажет? Вече?

– Это да-а, – вздохнув, князь с досадою покусал губы. – Верно мыслишь, Шара… тиуне! Не дадут нам санкции на арест.

Сыскной вскинул глаза:

– Чего нам не дадут, княже?

– Схватить не дадут. И в пыточную кинуть не разрешат. Эх! И как тут работать?

Про то, что в высших городских кругах есть предатель – а то и не один, – Довмонт догадывался давно. Не могло так быть, чтоб не было! Кто-то обо всем докладывал в Новгород, кто-то – великому владимирскому князю, а кто-то – немцам, архиепископу дерптскому, или того хуже – ордену. Немецкая партия во Пскове всегда была очень влиятельной, многие не видели ничего худого в том, чтобы вместо присланного из Новгорода посадника посадить наместника великого магистра с отрядом рыцарей и кнехтов. Тевтонец точно так же защищал бы Псков от чужих притязаний… в том числе – и от Великого Новгорода, надоедливого старшего братца. Так что многочисленные шпионы окопались во Пскове крепко, и взять их вот так, за здорово живешь, нахрапом, было никак не возможно. Даже и связного – того же шкипера – просто так не взять! Схватишь – обязательно прознают, обязательно найдутся защитники, поднимут вой…

– Схватить, может, и не схватим, – задумчиво глянув в оконце, промолвил князь. – Но кое-что вызнаем, точно. Глаз со шкипера не спускать! Чувствую, ох, не зря он засуетился.

Довмонт, конечно, не выдержал, решив принять личное участие в деле. Степан Иваныч, тиун, к слову сказать, был этим решением весьма доволен. Еще бы – сам князь брал на себя ответственность за всё!

В корчме на Гончарной улице, что на Застенье, ближе к вечеру стало довольно людно. Прослышав про свежее пиво, потянулись с пристани заморские гости – не только корабельщики, но и приказчики, а то и сами купцы. Хватало и своего, обычного, люда – по пути из города заглядывали в корчму и бродячие, и артельщики, и крестьяне, и вот, скоморохи – пели, играли, ходили колесом.

– Ах, дуда моя, дуда… Ах, дуда, ох, дуда!

Да вприсядку! Да с трещотками. Да с бубенцами! Весело!

По мысли князя, скромненько притулившегося в дальнем углу, дело шло к хорошей драке. И таковая не замедлила начаться. Кто-то кого-то толкнул, случайно или намеренно – бог весть. То ли немец – русского, то ли русский – немца. Да еще и датские – из Ревеля – купцы были, и шведы. Да и русские – вовсе не заодно. Псковичи, новгородцы, полоцкие… разные все.

Началось!

– А, так ты нас не уважаешь? Вот тебе, собака!

– От собаки слышу, ага!

Удар! Хороший, увесистый – прямо в лоб. Ответка – слева в скулу – прилетела незамедлительно. Тот, кто бил первым – рыжебородый мастеровой в серой свитке – отлетел в угол, упав прямо на князя.

Довмонт вежливо посторонился – да не тут-то было! Плечистый, с глазами навыкате, парень – второй забияка, – подскочив, схватил князя за ворот, занес для удара руку:

– А! Да вы все заодно тут!

Надежа и опора Пскова сунул ему кулаком под дых. Коротко, действенно и без лишних слов. Забияка согнулся… К нему на выручку тут же подбежали дружки… Кто-то уже вытаскивал кистень, кто-то – острый засапожный нож… Быть бы крови! Уже слуги князя выхватили мечи, уже закусил губу верный Гинтарс…

– Цыц! – Довмонт охолонул всех, улыбнулся… и властно приказал подать пива.

– Всем! Угощаю. Третьего дня сын родился.

– Сын – это славно! – забияки враз подобрели, даже тот, кто в угол, на князя, улетел. Да и другой подошел, в лоб ударенный.

– Сыне, говоришь? О как! Славно, славно.

Тут и пиво подоспело.

– Не побрезгуйте, други, за здоровье выпить.

Какая там драка, какая ссора? Все позабыли уже. Выпили, здравицы наперебой закричали… обнялись… до новой драки, ага.

– Он вышел, – обняв князя, шепнул верный Гинтарс. Все такой же худой, с копной светлых волос и бледно-голубым взором. – Тиун за ним пошел.

Довмонт отозвался столь же тихо:

– Вот и хорошо. Славно… А вы пейте, други! Пейте. Эй, корчемщик! Пива всем! И медовухи можно.

Пока орали да разбирали кружки, князь покинул корчму – незаметно и быстро. Вот, только что был стоял, улыбался – и вот уже – нету. Вышел, направился вместе с Гинтарсом… тут и тиун из-за угла подошел и, вроде бы как со старым знакомым, раскланялся.

– Рад тебя встретить, дорогой кум. Как кума?

– Пироги завела. Ждет, когда в гости пожалуешь.

– Так, прямо вот посейчас и пошли.

Как сказали, так и сладили. Пошли. Зашагали рядом. Кумовья встретились – чего подозрительного-то?

Крючконосый ревельский немец Йост Заммель тоже никакого подозрения не вызывал. Шел себе и шел в компании приказчиков и матросов. Даже подпевал – кто-то завел немецкую песню. Так и шли – весело. Миновав Гончарную улицу, свернули на Плавскую, с Плавской – на Кузнечную, с Кузнечной – мимо яблоневого сада, мимо деревянной церковки Флора и Лавра – открывалась прямая дорога к пристани. По ней и пошли. Все. Кроме герра Заммеля.

Хитрый шкипер свернул за деревья так ловко, что князь и его люди не сразу и заметили, даже пришлось поискать, правда, недолго. Немецкое платье от русского отличается сильно, даже и в полутьме разберешь. Широкий, с накладными плечами, кафтан, узкие штаны-чулки, мягкие, с длинными носами, туфли. По ножкам тоненьким да кривым немца издалека углядеть можно.

Вот и один паренек углядел. Первый попавшийся, кого тиун ухватил за рукав:

– Немца тут не видал, отроче?

– Немца? А вона, туда пошел. Этак быстренько.

Яблоневый сад спускался от Застенья к реке, постепенно переходя в полнейшие заросли, где обнаружить кого-либо становилось не таким уж и простым делом. Ближе к реке густые кусты и деревья словно сплетались друг с другом, цеплялись за одежду колючие заросли репейника и чертополоха. Темнело.

Какой-то нищий в дурно пахнущем рубище вскинулся прямо из-под ног Довмонта, обернулся, сверкая взором:

– Там он! У старой ветлы ходит кругами.

– Эхкм… – князь лишь крякнул, узнав Осетрова Кирилла. Эко, как замаскировался парень! Нищим прикинулся – не отличишь.

Некуда было шкиперу деться! Как ни ходи, как ни оглядывайся, как ни води с подозрением крючковатым носом. Обложили его княжьи люди. Плотно, не дернешься.

Немец и не дергался. Просто сидел на упавшем стволе подле все той же ветлы и, видимо, ждал кого-то.

Довмонт улыбался. Это было бы здорово! Сразу обоих накрыть. Шкипера и того, кто к нему на встречу явится. А пока сиди, сиди, герр Йост Заммель! Жди. Мы тоже подождем. В охотку, ага.

Между тем стемнело уже. Отзвонили в церквах к вечерне, первые звезды зажглись в синих мерцающих небесах, и медно-золотой месяц повис над деревянным куполом церкви Флора и Лавра. Где-то невдалеке, на Застенье, слышались крики припозднившихся гуляк. Гулко залаяли псы.

Шкипер все сидел, привалившись спиною к бугристому стволу старой ветлы, все никак не уходил, но похоже было, что он уже никого не дождется. Или все-таки…

Покусав губу, князь подозвал сыскного:

– Проверь.

Кирилл Осетров кивнул, запахнул поплотней рубище. Весь собой скривился, зашагал, припадая на левую ногу, заканючил гнусаво, без всяких интонационных пауз:

– А пода-айте за-ради Христа на пропита-а-ание, спаси вас господи-и-и!

Так вот и подошел к немцу, протянул руку… и тут же вскинулся, оглянулся, махнул рукой.

Сам Довмонт, да Степан Иваныч, тиун, да сыскной парень Семен – все бросились к шкиперу. Только было уже поздно! Сидеть-то герр Заммель – сидел. Да только вот не живой – мертвый. В горле его, накрепко пригвоздив шкипера к дереву, торчала короткая арбалетная стрела – болт.

– Верно, оттуда стреляли, – прикинув возможную траекторию, князь обернулся и пристально посмотрел на черневшую в ночной полутьме церковь Флора и Лавра. На деревянную колоколенку.

– А ну-ка, скорей…

Хотя… могли уже и не спешить. Станет их там неведомый лиходей дожидаться, как же!

Глава 3

Отблеск выплывшей из-за тучи луны отразился на куполе Ивановского храма, сверкнул серебром, словно выпрыгнувшая из воды рыба. Сразу же посветлело. Ночная тьма, плотно окутавшая Застенье, теперь не казалась такой уж непроглядной. Уже можно было различить и темные утесы башен, и высокие хоромы бояр, и конечно же церкви, в большинстве своем деревянные, покрытые серебристым тесом.

Город спал, но тишина ночи вовсе не казалась мертвой. Где-то махали крыльями ночные птицы, где-то кто-то скулил, а вот вскинулись, залаяли на усадьбах цепные псы. Небось, почуяли вора… или крота… Ах, нет – кошку! Вон, замяукала… затихла. Убежала – судя по раздраженному лаю.

Ну, и где же? Он должен был прийти, непременно должен. Тот лиходей с арбалетом, убийца под видом простого слуги. Может, он и есть слуга? Тогда останется только узнать – чей? Но для начала – поймать бы, схватить бы…

Князь стиснул зубы до скрипа. Он лично сидел в засаде, доверяя лишь самым верным своим людям. В псковских высших кругах за версту пахло предательством! Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы чувствовать и понимать это. Просто прийти на любое заседание веча… и все становилось ясно. Многие бояре и богатые купцы откровенно поддерживали Новгород, навязчивого старшего братца, кто-то подумывал о великом владимирском князе Ярославе, а кто – и о литовцах, о Войшелке, заклятом враге Довмонта. Нашлись и такие, кто не прочь был бы видеть в качестве защитников Пскова ливонских рыцарей, как уже было когда-то, не так уж и давно. С рыцарями, кстати, нынче был мир – и у Пскова, и у Новгорода. Торжественно подписанный, провозглашенный… Надолго ли? Все понимали, что нет.

Край неба за рекою Великой уже начинал светлеть. Довмонт передернул плечом, искоса посмотрев на верного Гинтарса, настойчиво вглядывающегося в ночь, прислушивающегося к любому шороху. Чуть левее Гинтарса притулились тиун и сыскные – Семен и Кирилл Осетров. Вся компания разместилась в старом овине, на заднедворье усадьбы вдовицы Мордухи, и терпеливо ждала. Остальные воины обретались невдалеке, в избе – в овин все не влезли.

Нынче ловили на живца, и живцом тем был, вестимо, Кольша, лопоухий и востроглазый отрок, вовсе не дурачок. Игорь-Довмонт лично разработал план, по тайному приказу князя по всему Пскову пошли гулять слухи о спасшемся отроке, запомнившем лиходеев-убийц. Сегодня же – именно сегодня – Довмонт, как бы между прочим, упомянул о том на заседании веча. Так, вполголоса сказал, мол, отрока к гостям торговым приставили, да завтра он с ними – в путь дальний. Так что – одна ночь осталась…

Могли, конечно, и не прийти. Однако же – с чего бы они тогда отрока столь живо искали? Уж кто-нибудь да явится. Скорее всего, тот самый «слуга». Впрочем, может и…

Чу! В тихой ночи вдруг послышался шорох. Ну, конечно же – подозрительный. Его и ждали, еще загодя набросав на частокол ломкую сухую солому. Она-то сейчас и шуршала, негромко, но в овине услышали. Знали, что слушать. Частоколец на мордухином заднедворье был хиленький, колья местами сгнили, местами повалились, умелому да сильному человеку через такой перемахнуть – смех один…

Ага! Вот и шаги… тихие, крадущиеся. Все на усадьбе знали: Кольша-отроче летом завсегда в старом овине спал. Кому надо – тот тоже узнал, плевое дело. Узнал и пришел, явился-таки, гадина! Теперь уж главное – не упустить.

Все затаили дыхание – ждали, поглядывая на кучу соломы, набросанную прямо напротив входа. Там, под тряпьем, лежал набитый все той же соломой мешок, изображавший отрока Кольшу. Как раз с порога и виден, тем более – почти рассвело уже…

Чья-то тень затмила дверной проем, что-то просвистело – в мешок впился нож… В этот момент верный Гинтарс, вскочив, схватил лиходея за руку, за запястье, и, сильно дернув, потянул на себя. Воин ожидал сопротивления: злодей либо попытается вырвать руку, либо нанесет удар… Однако ни того и другого не произошло. Завидев ринувшихся на него людей, опытный убивец сразу же понял, что его миссия провалилась, да мало того – он сам угодил в капкан! Сыскные ловко бросились к дверному проему, перекрывая лиходею выход, Довмонт поудобней перехватил кистень…

Однако же ударить не успел – враг оказался хитрее, сделав то, чего от него не ожидали. Вместо того чтобы броситься из овина вон, убийца резко рванулся внутрь, словно бы сам себя загоняя в ловушку…

На миг все опешили… И этого мига лиходею вполне хватило, чтобы подпрыгнуть, ухватиться за балку… и вот его уже нет! Ушел через прохудившуюся крышу! С глаз пропал буквально в пару секунд…

Пустив в ход кистень, князь угодил ушлому врагу в ногу, но было уже поздно – лиходей уходил, коренастая фигура его мелькнула над частоколом… Довмонт усмехнулся: ну, беги, беги… У частокола он тоже посадил пару воинов. Они и выскочили, ухватили злодея… вместе с ним тяжело рухнув в заросли репейника и крапивы.

– Лови, лови! – перескочив через частокол, закричал Игорь. – Живым брать, гада!

К удивлению, беглец не сопротивлялся. Впрочем, и живым его назвать уже было нельзя… Смущенно оглядываясь на князя, воины перевернули тело… Широченные плечи, руки-клещи… мертвый затухающий взгляд.

– Эхх! – Довмонт в сердцах выругался. – Как же вы так?

– Это не мы, княже. Эвон, рана-то… От стрелы, видно.

От стрелы…

Велев зажечь факелы, молодой военачальник присел на корточки, присмотрелся, заметив небольшую кровоточащую ранку под самым сердцем убитого лиходея. Этакий пистолетный выстрел…

Арбалет! Снова арбалет!

Значит…

– А ну, обыщите здесь все! Живо!

Побежали воины да сыскные. Захрустели кусточками, распугивая идущих на первую зорьку рыбаков.

– Робяты, никто тут не пробегал?

– А кого надоть-то?

– Не, никого не видели.

Не видели…

– Черт! – князь снова выругался и сплюнул. – Ну, надо ж так…

– Ничо, княже, – подойдя, попытался утешить тиун. – Посейчас рыбачков опросим… да город небольшой, вызнаем.

Довмонт лишь махнул рукой – не повезло, чего уж. Как там пословица? И на старуху бывает проруха. Иль не пословица, поговорка это. Не может ведь так быть, чтоб все всегда удавалось, вот и нынче – переигрывал князя неведомый враг. Правда, людей терял, но – переигрывал. Опять же – пока.

Опрос рыбаков, естественно, ничего не дал, да Игорь и не надеялся: уж слишком хорошо подготовился неведомый арбалетчик, слишком точно все просчитал. И человечка своего, быть может, специально подставил – чтоб и дело сделать, а потом – избавиться.

– Думаю, так и было, княже, – устало согласился Степан Иваныч. – Навряд ли лиходей о нашей засаде знал. Просто от слуги своего хотел избавиться. Убил бы тот отрока… тут же и свою бы смерть нашел. Мертвяка куда велишь деть?

– Денек-другой пусть на леднике поторчит. А ты там подсуетись, тиуне, со своим. Может, и признает кто?

– Может.

С ночи Довмонт так и не выспался. Не успел – позвали на вече. Молодой человек едва прилег, едва примостился плющить щекою подушку, как заглянул в опочивальню Гинтарс, начальник внутренней стражи. Сверкнул светлыми очами, виновато так улыбнулся:

– Не хочу показаться навязчивым, мой кунигас, однако… Однако – зовут.

Довмонт лениво потянулся:

– Куда еще? Вече?

– Так, княже.

Вече так вече, дело важное, ничего не попишешь, уж придется идти. Князь быстро встал, умылся из рукомойника, прогоняя остатки сна. Натянув рубаху, подошел к висевшему в простенке меж окнами большому серебряному зеркалу, всмотрелся, причесал частым гребнем щегольскую бородку и усы. Подмигнув сам себе, ухмыльнулся невольно – сейчас бы пиджачок, галстучек – да на заседание кафедры. Обсудить чью-нибудь заявленную на диссертационный совет тему, как всегда, важную, животрепещущую, типа эволюции подков в княжестве Рязанском в период с конца одиннадцатого века и до начала двенадцатого.

Псковское вече ныне собралось не на площади, а в специально выстроенных палатах с длинными лавками и столом для председательствующего – посадника, новгородского выкормыша Егора Ивановича Сыркова. Собрались малым составом, этаким советом – «пятьдесят золотых поясов». Знатнейшие из знатных, лучшие из лучших, самые из самых. Про себя Игорь именовал их – Совет Федерации: такие же толстомясые хари, палец в рот не клади!

При появлении князя – а он чуть припозднился, важность свою показывая – все встали, поклонились. Довмонт тоже поклонился в ответ, заняв отведенное ему место рядом с посланником, ставленником новгородским. Посадник, Егор Иванович, сидел по левую руку от Довмонта, по правую же – епископ Псковской и Изборский, Финоген, старичок желчный, но умный, сам себе на уме.

Что же касаемо собравшихся… Князь сразу же кивнул своим – тем, кто за Псков выступал, за вольности городские, за то, чтоб ни в чем «братцу старшему» не подчиняться. Вон они, по левому краю сидят оба-два: осанистый бородач с пристальным взглядом, боярин Козьма Никифорыч Косорыл, да рядом – друг его и князя – боярин Митрофан Окуньев, гордый, светлобородый, одетый в щегольской немецкий кафтан с золотыми пуговицами. Других представителей «псковской» партии – боярского сына Митри Лобзева да Окинфея Акулова, заморского гостя – на совете не было, чином не вышли.

Сперва, как принято было, обсудили местные, внутригородские дела. Опять же – самые важные, всего города и посада касавшиеся. Строить ли за счет городской казны новые стены да башни, или лучше сперва улицы замостить? Многие мостовые уж совсем прохудились да сгнили – и ходить страшно, и смотреть стыдно! По данному вопросу тут же послышались выкрики:

– На Ивановской улице грязь одна – стыд!

– Мостить, мостить надоть!

– Третьего дня на Хвостова крицу медную потеряли. Слетела с телеги в лужу – до сих пор не нашли!

– Искать лучше надо!

– Так я же говорю – мостить!

– А я говорю – стены! – Козьма Косорыл степенно поднялся на ноги и, поклонившись президиуму, испросил разрешения сказать.

– Говори, Козьма Никифорыч, – скривившись, покивал посадник. – Может, чего доброго скажешь?

Многие засмеялись, не всеми были любы псковские вольности, во все времена большинство людей не очень-то жаждет хоть какой-то ответственности. Пусть уж лучше «старший брат» за все отвечает! Или – великий князь Ярослав. Да и литовцы… да хоть немцы – лишь бы не самим!

Боярин Козьма откашлялся и пригладил бороду:

– Друже мой – его все вы знаете – Акинфей Окулов, торговый гость, намедни из Новгорода вернулся. Вернулся – и вести принес.

– А ну-ка, ну-ка, – язвительно усмехнулся посадник. – Как же, как же – всем нам очень уж интересно новгородские сплетни да слухи знать.

По правде говоря, Сырков не очень-то и хотел допускать Косорыла к слову. Не хотел, да отказать побоялся, слишком уж влиятелен был боярин, слишком богат да силен. К тому же веское слово боярина Козьмы нередко звучало и против новгородских врагов – немцев.

Подумав так, Игорь невольно улыбнулся. Надо же – немцы. Да не было еще такой нации, не сложилась. Были бранденбуржцы, саксонцы, баварцы и прочие. Друг друга мало того, что не жаловали, а и понимали-то через раз. К тому же в Тевтонском ордене кого только не было! Вся Европа, вот хоть Анри де Сен-Клера взять. Где-то теперь рыщет сей славный нормандский шевалье?

Вспомнив своего приятеля, Довмонт неожиданно для себя расчувствовался, забылся, словно солдат-первогодок на политзанятиях, да пропустил слова Косорыла… Услыхал лишь, как поднялся шум.

– Да мало ли против кого пороки?

– Что такое? – придя в себя, князь с живостью повернулся к епископу. – Чего все орут-то?

– Козьма молвил, де, строят новгородцы пороки изрядны!

«Монтажат большие стенобитные машины», – перевел про себя Игорь.

– Вот и спорят наши – супротив кого? Чьи стены новгородцы рушить собрались? Не псковские ли?

Боярин Косорыл между тем повысил голос:

– К тому же известно другу моему стало – отправили новгородцы посланцев ко великому князю Ярославу!

– О как!

– И – к племяннику его, переяславскому князю Димитрию!

– Немцев надо призвать! Немцев! – неожиданно завопил худой чернявый бояришко с рыжеватою трясущейся бородой и злобным взглядом. Офонасий Пархов, купцов рижских покровитель и друг.

– Немцев? Да ты в уме ли, боярин?

– А что такого? Отобьем новгородскую рать, потом и с немцами посчитаемся!

Посадника аж перекосило от такого бесстыдства. Он уж поднялся было, да сказать ничего не успел – перебил Федор Скарабей, господине, многими в городе уважаемый.

Вскочил – молодой, красивый, статный, в свите червленой, и шелком, и златом украшенной – князю великому такую свиту одеть не стыдно. Ломанул шапку об пол:

– Не с орденом нам, друже, дружить надобно. Не с орденом, но с великим князем Ярославом.

Довмонт при таких словах поморщился, правда, не очень сильно. Великий Владимиро-Суздальский князь Ярослав Ярославич явно не проявлял к псковскому защитнику никаких симпатий – это ведь сына Ярослава выгнали ушлые псковичи, предложив место князя беглому литвину. Недоброжелатель – да, но не враг явный. Хотя… с Ярослава всякое станется!

– А не с Ярославом, так с племянником его, Димитрием.

Ну, с этим еще – куда ни шло. Сыну покойного Александра Невского молодому переяславскому князю Дмитрию Александровичу Довмонт еще насолить не успел, не пересекались как-то.

– Не о том спорите, други! – вновь повысил голос Козьма Косорыл. – Так мы улицы мостить или стены строить будем? Ты как, князь?

– Я – за стены, – Довмонт поспешно поднял руку.

– А я – за улицы! – резко возразив, посадник оглянулся на епископа Финогена. Хитрый старец тут же занял нейтральную позицию и при голосовании воздержался. Большинством голосов победили «стены», строительство коих и поручили курировать князю – а кому же еще? Кто город охранять обязан? Знамо дело – князь. На то, чай, и позван.

* * *

Пока высшие люди Псковской республики судили-рядили промеж собой на совете, обычная городская жизнь текла своим чередом, в большинстве своем – лениво, пришпориваясь лишь изредка, ввиду каких-нибудь важных событий. Нынче же никаких таких важных событий не было, и горожане, щелкая на торгу каленые орехи, щедро мусолили последние сплетни-новости. Обсуждали загадочную смерть немецкого кормщика, болтали о людокрадах и даже о людоедах, кои, говорят, крали отроков и молодых дев.

– На Черное болото их притаскивали, – со знанием дела пояснял какой-то краснолицый пузан с повадками корчемного подпевалы. – Там и ели.

– Прямо так и ели – сырыми?

– В котлах их варили, вон что!

– А чего ж дыма-то не заметили?

– Не, братцы – сырыми! Поначалу кровушку высосут, а потом – съедят. Помните, как лет пять назад глад велик был, и по лесам на людей охотились, ели?

– Так-то – глад велик. Ныне-то, чай, не глад.

Чернобородый лодочник слушал эти все бредни да посмеивался, покуда не надоело. А потом все ж не выдержал, вставил слово:

– И не на Черном болоте, а на Маточкином Мху! И не людоеды то были, а язычники. Идолищам своим поганым в жертву дев приносили и отроцев.

– Иди ты – язычники! Откуда они здесь?

– А по лесам да болотинам кто токмо ни шляется, паря!

Невдалеке от торга, у подножия большой деревянной башни, с внутренней стороны крепостной стены, сидел, прислонившись к бревнам, стражник – востроносый парень с круглым крестьянским лицом и заскорузлыми руками. Короткая кольчужка, длинный, привешенный к поясу нож да секира – топорик на длинном древке. Видно, до меча еще не дорос парень, меч-то дорог.

Сидел себя стражник, расслабленно вытянув в траве ноги, да, млея от солнышка, с любопытством поглядывал на рыночную площадь. Сплетен не слышал – далеко, а вот проходящих мимо людей примечал с интересом, особенно – молодых да красивых девок, а таких мимо проходило во множестве. Так ведь всегда и бывает: как свободен от службы, так и нет никого, а как стражу нести, так нате вам – девы, одна другой краше! Вот прошла синеглазенькая, в поневе, на голове, поверх толстой косы, плат скромненький. Босая, корзинищу тяжелую с рынка несла – видать, не свободная, а челядинка-раба. Верно, хозяйка на рынок послала…

А вон еще две! Идут, пересмеиваются, светлоокие подружки-хохотушки. Молоденькие совсем, с головами непокрытыми, с косами. Мимо проходя, на стража глаза скосили – прыснули смехом. Мол, сиди-сиди, недотепа.

Страж – звали его Федосием – в другой-то раз, может, и свел бы знакомство… коли б не постеснялся. Мог и застесняться, да, очень уж был стеснительный перед девками… вот если б они сами к нему – тогда оно конечно, а так – боязно! Вдруг отошьют, да еще об том сотоварищам известно станет. Засмеют ведь! На всю дружину, на весь Псков засмеют. Э-эх! Махнул Федосий рукой да с грустью посмотрел вослед девам… Одна возьми – да и обернись! Язык показала, да в хохот, и подружка следом за нею – туда же. Совсем парня смутили… Хорошо еще, служба ему нынче выпала не тяжкая… но стыдная – покойника охранять! Он, мертвец-то, в леднике, в башенном подвале, лежал… И зачем мертвому охрана, спрашивается? Что он, убежит, что ли? Украсть… да, украсть могут. Ведуны. Для всяких своих богомерзких снадобий. Жир покойника, говорят, оченно хорошо от старческой немощи помогает, а волосы – от бесплодия женского. Ногти тоже для чего-то толкут да с чем-то смешивают. Так что правильно десятник караул выставил. Одного, правда, стража… да куда ж больше-то?

Так вот и сидел себе Федосий у подножия башни, на девок проходящих смотрел, на шумное торжище поглядывал, и того не замечал, что за ним самим кто-то очень даже пристально наблюдает. Наблюдают – не один человек, а два.

Двое парней невдалеке орешки грызли. Постарше Федосия лет на пять-десять. Один бровастый, с косо подстриженной бородищею, другой лупоглазый, усатенький. По одежке судить – мастеровые или даже приказчики. У того и другого – добротного сукна рубахи, да и на ногах не лапти – поршни кожаные.

Посмотрели парни на стражника, на то, как провожал тот проходивших дев долгим взглядом… переглянулись, перемигнулись, пошушукались… Лупоглазый вдруг поднялся, да, сплюнув ореховую шелуху, побежал куда-то. Долго, правда, не бегал, вернулся быстро, да не один – с девкой. Красна девка, ничего не скажешь – медная коса, с поволокою очи, синий варяжский сарафан поверх льняной рубахи – так многие юные девы ходили, не только из варяжских родов.

Красива девица, красива, не смотри, что босая – зато на запястьях браслетики стеклянные искорками желтенькими горят. Дешевые, то правда, однако не в этом дело, в том, что девку-то эту многие в Пскове знали… и очень даже хорошо! Особенно – лодочники знали и те компании, что на ладьях развеселых по ночам катались. Вот и эта – веселая была девка, на все податливая, и звали ее Миленкой Розовой. Знали девку почти все… из определенного контингента. Но вот Федосию-то откуда ее знать? Чай, не боярский сын, не богатого купца отпрыск.

– Телок! – искоса глянув на стражника, вмиг определила девка. – Что делать-то, говорите?

– Ты только отвлеки… а мы уж там сами… Не за так, дева! Дочке своей на приданое заработаешь.

– Мне б и самой на приданое не помешало. Ну, ждите… я знак подам.

– Ты только подай, не забудь. А там и мы – с телегой.

Хмыкнув в кулак, Миленка одернула сарафан и, поправив на левом плече котомку, быстро зашагала к воротам. Вроде бы к воротам и шла, а все же как-то так получилось, что оказалась у башни… Постояла… бросила на стражника взгляд да упала на коленки в траву.

– Эй, эй! – Феодосий враз вскочил, приосанился, махнул для страху секирой. – Ты почто здеся ползаешь-то, а? Не можно здесь ползати, уходи живо!

– Я б и ушла, – чуть не плача, обернулась Миленка. – Да застежку, фибулу потеряла… вот. Сарафан на одной лямке висит – дело ли? Как домой-то пойду?

Видя такое дело, непреклонный страж смилостивился, секиру свою грозную к стене прислонил… тем более дева-то красивая, не оторвать глаз!

– А ты где живешь-то?

– Да недалече, на усадьбе… там… Челядинка я, а сарафан – хозяйкин подарок. Хозяйка у меня строгая, увидит, что фибулы нет… ой… хоть и не ходи на усадьбу, прямо здесь, под стеной, и ночуй… Может, поможешь фибулку поискать, а?

Тоненький голосок девы дрожал так, что смог бы разжалобить человека и куда искушеннее Федосия, светлые очи стали мокрыми от набежавших слез…

– Ладно, – стражник махнул рукой. – Поищем, ага.

Сказал, да, не теряя времени даром, кинулся рядом с девой в траву, зашарил руками… и – нашел! Нашел, отыскал – что-то такое в ладонь попалось… глянул – а вот и она, фибула! Бронзовая, с изображением какого-то чудного конька… или дракона.

– Ой, славно как, славно!

Не сдержав чувств, девчонка поцеловала стражника в щеку. Именно что поцеловала, а не просто чмокнула. Обдала жаром розовых чуть припухлых губ! Федосий тут же зарделся – никто его еще ни разу не целовал, – а прекрасная незнакомка не унималась!

– Мне б теперь ее на место приделать… Где-нибудь… где никого нет. Сарафан сниму и…

И снова глазищами – оп!

– Ты такого места не знаешь?

Знает ли он? Знает ли? Захолонуло у юного стражника сердце, совсем про службу свою думать забыл. Да уж забудешь, когда рядом – такая!

Сглотнул Феодосий слюну, собравшись с духом, отважно взял деву за руку:

– Идем, отведу. Ага.

Кивнув, девушка послушно зашагала рядом…

– Только ты это… в подвал далеко не ходи, – на всякий случай предупредил страж. – Рядом у входа сядь, вон, на солому.

– И ты со мной рядом побудь! А то мне одной стра-ашно.

Рядом так рядом. Федосий покраснел еще больше, правда, видно этого не было – как-то темновато было в подвале, особенно – сразу после улицы.

– Ты дверь-то прикрой…

Стражник, послушно затворив дверь, обернулся… и ахнул!

Дева как раз снимала с себя сарафан… стягивала через голову, да так неловко, что стянула вместе с рубахой. Встала нагая – однако ничуть не смутилась, лишь улыбнулась да молвила:

– Ой…

Молвила, подошла… и вдруг обвила парня руками за шею, с жаром целуя в губы… Тут Федосий-то и поплыл. Что было дальше, он толком и не помнил, знал только – что очень-очень сладко… и как-то быстро… хотя, может, и не быстро – кто знает? Наверное, вот эта вот краса, что сидит сейчас в углу и улыбается.

– Устал? Давай-ка кваску изопьем… у меня в котомке баклажечка… тебя как звать-то?

– Федосий…

– А меня – Забава.

Выпил стражник, глотнул. Вкусный оказался квас… и хмельной. Стены вокруг зашатались, низкий потолок поплыл, а застеленный соломою пол вдруг изогнулся дугою и ударил парня в лоб! На том все для Федосия и кончилось…

* * *

– Как так? Как так-то?!

Довмонт был в гневе. Какие-то черти, предварительно опоив стражника, выкрали из «холодной» подготовленный к опознанию труп. Выкрали нагло, можно сказать, средь бела дня, никого и ничего не стесняясь. Пришедший в себя страж толковал о какой-то девахе – «красной, как солнышко». Больше он ничего не помнил, разве что «очи светлы» – ну, да с такими приметами можно до конца света искать.

Опрос того народца, что шарился ближе к вечеру на базарной площади, тоже ничего толкового не дал. Ну да – телеги, возы проезжали… так они всегда здесь ездят – рынок же!

– Та-ак… – намахнув кружку холодного кваса, надежа и опора Пскова постепенно успокаивался, прикидывая, что можно сделать, а чего, увы, нельзя.

– Стражнику – плетей и сослать на засеку. Пусть там комаров кормит.

Вот только наказать виноватого и оставалось… дальше-то что?

– Всех молодых воинов собрать… провести учебу! Втолковать их жестко, что да как… Ты, Степан Иваныч, этим лично займись.

– Исполню, княже.

Довмонт вдруг улыбнулся и, склонив голову набок, посмотрел на собеседника с таким видом, с каким профессор на экзамене смотрит на попавшегося со шпаргалкой студента:

– Э-э, батенька мой! Ты ведь что-то еще хотел предложить, а?

– Девица, мой князь, – спокойно покивал тиун. – Не простая девица – ушлая. Таким не так и много… Поищем. Найдем. Время только.

– Не понимаю, – потянувшись к кружке, Довмонт покусал губу и пристально посмотрел в окно, вдаль, словно хотел увидеть там что-то чрезвычайно важное. – Почему стражника-то не убили? Уж травить, так до конца – оно надежнее.

– Мыслю, так им и приказано было, – почмокал губами Степан или «полковник», как его именовал про себя Игорь-Довомнт. – А почто же не так пошло – тут гадать только. Может, отвар слабый оказался, а может… – тиун прищурился, – а может, и дева душегубкой не захотела стать. Тут и помыслить можно – среди кого искать.

– Вот, вот, поищи… Ступай, Степане… Да! Испей квасу на дорожку.

Едва тиун ушел, как в горницу заглянул с докладом верный Гинтарс:

– Послание от посадника, мой кунигас!

Воин протянул берестяной свиток. На дорогущем пергаменте или бумаге в те времена писали только самое важное, для обычной же переписки использовали выделанную бересту, выцарапывая, выдавливая на ней буквы бронзовым острым писалом.

– Вече? Совет? – глянув послание, князь недоуменно моргнул. – Вчера ведь только собирались… Видать, важное что… А что? Что такое случилось, а, Гинтарс?

– Посланцы из Новгорода, мой вождь, – слегка поклонившись, пояснил молодой воин. – Боярин Мстислав Рогович, посадника Михаила Федоровича вернейший друг. С ним житьи люди.

Житьи люди… Мелкие свободные землевладельцы. Не бояре. Но и не смерды.

– Мстислав Рогович, говоришь… Вот ведь! – с неожиданной досадой Довмонт всплеснул руками. – Такие важные люди явились, а я – ни сном, ни духом! Князь я или не князь? Ты почему не доложил, Гинтарс?

Парень потупился и покраснел:

– Так вот, докладываю. Сам только узнал.

– Ладно, – махнув рукой, князь велел принести парадную одежду и седлать коня.

Хоть времена еще стояли простые, кондовые, а все ж негоже было князю идти на заседание вечевого совета пешком и без свиты. Невместно. Не положено. Не принято. Не комильфо.

Накинув на левое плечо дорогущий, с шелковым подбоем, плащ, Довмонт застегнул его золотой фибулой, прицепил к поясу меч и вышел на крыльцо.

– Слава князю! – отсалютовав копьями, воины приветствовали хором.

– Вольно, вольно, – садясь в седло, улыбнулся князь.

Затрубил рог. Не по-боевому – по-праздничному. Распахнулись ворота. Взметнулись в небо стяги, и первый – на лазоревом поле златая подкова, родовой герб Даумантаса, нальшанского и утенского кунигаса. Ни у кого еще в Литве, тем более на Руси, гербов не было, а князь уже себе завел. А пущай будет! Красиво, да и на имидж работает.

Такая же подкова сверкала и на треугольном щите Довмонта. Щит вез верный Гинтарс, верхом на белом коне, в сверкающей на солнце кольчуге и шлеме. Выехали из ворот, поехали… Впереди – двое воинов:

– Постор-ронись! Дорогу! Князь едет! Надежа-князь!

Случившийся на пути народишко торопливо шарахался в стороны и ломал шапки. Игорь давно уже не обращал никакого внимания на все это раболепие – такие уж были времена, привык. Да и в РФ слишком уж долго зажилась привычка лизать любому начальству задницу. Это в России. В двадцать первом веке! Чего уж про тринадцатый говорить.

К слову, не один Довмонт ехал на совет с такою вот помпою. Впереди, из-за угла показалась еще она кавалькада, ничуть не уступавшая, а, пожалуй, и превосходившая княжескую по мишуре и блеску. Правда, всего этого было там слишком много, без меры и вкуса. Какие-то разноцветные ленты, сверкающие шлемы с флажками-яловцами, яркие до безобразия плащи свиты… все это настолько бросалось в глаза, что напоминало цыганскую свадьбу. Ну да, точно – цыганскую. Медведя еще на цепи не хватало и залихватской песни, типа:

– Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором!

Посреди всего этого бедлама со свитой человек в тридцать, восседал на гнедом скакуне брыластый толстяк, всем своим чванливо-замшелым видом похожий на американских сенаторов или на членов Совета Федерации.

Довмонт покривил губы, еще издали узнав местного олигарха, боярина Гюряту Собакина, богатея из богатеев, владельца многочисленных вотчин, лесов, лугов и рек со специально строенными для рыбной ловли местами – тонями. В русской версии журнала «Форбс» (коли б журнал этот в те времена издавался) сей достойнейший персонаж, несомненно, занял бы полагающееся ему место. Как всякий олигарх, боярин Гюрята отличался неимоверной жадностью, злобой и полным презрением к окружающим. Что же насчет ума… так умным Собакин не был, ум ему вполне заменяла природная звериная хитрость, чутье, именуемое иначе – чуйкой. Без этой вот чуйки, без наглости, а, паче того, без родственных связей, не сколотил бы боярин и десятой доли того, что нынче имел.

Новоявленного князя Собакин презирал, называя про себя «литовским нищебродом», однако же одновременно и побаивался, чуя в нем сильную и на все способную личность, в чем нисколечко не ошибался – чуйка не подводила.

– Собакин, – подъехав ближе, молвил Гинтарс. – Верно, быстрее нас захочет проскочить. Ускоримся?

– Не захочет, – Довмонт меланхолично хмыкнул. – И ускоряться не будем… наоборот.

По приказу князя, вся свита его поехала как можно медленнее, и боярин Гюрята терпеливо ждал, злобно глотая слюни. А попробовал бы дорогу пересечь! Тут же бы и попал на поединок, в исходе которого Собакин нисколечко не сомневался и точно знал – от этого литовского проходимца надобно держаться подальше.

– Здрав будь, Гюрята Степанович, – проезжая мимо, поприветствовал князь.

– И вам не хворать, княже, – боярин поклонился в седле и довольно пригладил бороду – князь не унизил его перед всеми, наоборот – поздоровался первым, а ведь мог и вовсе сделать вид, что не заметил. Мог бы…

На прошлом заседании совета Собакин не был, подавлял у себя в далекой вотчине очередной бунт. У него всегда с людишками было неладно: то холопы сбегут, то недовольные смерды бучу затеют, а то и закупы сожгут хоромы. Не ладил с людьми боярин – потому что жадный.

Все уже собирались в хоромах, как и вчера, рассаживались на лавках. При появлении князя встали, принялись кланяться. Милостиво кивнув, Довмонт прошел на свое место, приветствуя посадника и епископа Финогена. Рядом с посадником сидели двое мужчин в богатом боярском платье. Сам посол, Мстислав Рогович – степенный бородач с внимательным цепким взором темных глубоко посаженных глаз, и рядом с ним – человек еще достаточно молодой, судя во сему, из житьих – секретарь. Как его звали, Довмонт пока не знал – да и не интересно было. Главное-то – посланник.

Посадник, Егор Иванович, тянуть дело не стал, как князь явился, так объявил сразу:

– Посланец Новгорода Великого, Мстислав Ефимьевич Рогович, боярин, слово к нам всем имеет.

Все притихли. Роговичи – один из знатнейших новгородских родов, такого человека не пошлют по пустому делу. И впрямь дело оказалось важным…

Боярин Мстислав Ефимьевич встал, приосанился и, поклонившись собранию, степенно пригладил бороду:

– Знамо вам всем о торговле нашей по Нарове-реке, и о землях тамошних наших. У Пскова-града, я чаю, там тоже землицы есть…

– Есть, есть, – не перебивая посла, пробормотал про себя Гюрята Собакин.

– Там же и даны-рыцари… совсем совесть да честь потеряли, а еще христианами себя мнят. Колывань-город, иначе Ревелем зовомый, да Раковор-град, что немцы Везенбергом кличут – словно чирьи, гнезда вороньи! Оттуда рыцарские отряды караваны новгородские грабят… да не токмо новгородские да и псковские тоже. По всей Нарове-реке урон гостям торговым чинят! Аль то вам не ведомо, славные мужи?

– Ведомо, ведомо, любезнейший боярин Мстислав Ефимьевич, – быстро закивал посадник. – И псковской земле от данов – поруха одна. С ливонскими рыцарями замирились, вроде – так эти теперь…

– Побить их надо, и побить крепко! – посланец резко повысил голос, седоватая борода его задрожала, грозно сверкнули глаза. – В первую голову – Раковор-крепость занять, порушить. Разбойничье гнездо! А там… там поглядим.

– Даны сильны, – негромко промолвил Козьма Косорыл. – И Раковор – крепость изрядная. А что, если и немцы данов поддержат?

– Эти могут! – выкрикнул кто-то. – Что и говорить – воронье.

Мстислав Ефимьевич ухмыльнулся:

– Немцев крест целовать заставим. Заново! Что же до крепости… Так у нас и пороки есть! И камнеметы и все такое прочее, и, самое главное, войско. Вся земля русская с нами! Великий князь Ярослав Ярославич обещался с войском сыновей своих прислати. Димитрий Александрович, переяславльский князь, самолично грозился с войском прийти. Тут, в псковских землях будем собиратися… За вами, псковичи, слово!

За словом дело не стало. Севернее псковские земли лежали в опасной близости от датских владений, и тут все было ясно. Воевать так воевать! Тем более не Псков это предложил – Новгород. Да еще великого князя войско… да переяславского… Сила! Этак у датчан не только Раковор можно забрать, но и Ревель!

Осенью уже стало собираться войско. Первым – в сентябре еще – явился переяславльский князь Дмитрий. Сын Александра Невского, он словно бы нес на своем челе отсвет побед знаменитого отца, и в том была великая сакральная сила. Потому с тем, чтоб именно Дмитрий командовал объединенным войском, согласились все, и Довмонт тоже. С Дмитрием, кстати, князь сошелся быстро. Переяславский властитель оказался вполне приятным молодым человеком, ровесником самого Даумантаса. Вовсе не чванливым, и внешним обликом напомнивший Игорю последнего русского царя Николая Второго. Такая же светло-русая бородка, усы, разве что шевелюра подлиннее. Характер Дмитрий Александрович, в отличие от своего отца, имел спокойный, ровный, что должно было в немалой степени способствовать успеху задуманного похода, в ожидании которого князья предавались охотам и прочим воинским развлечениям.

Отцвела, отблестела упавшими листьями золотая осень, грянули заморозки, и вскоре, по зимникам, потянулись во псковские земли остальные русские рати. Великий князь Владимирский Ярослав не обманул – прислал сыновей, Святослава и Михаила с войском. Юные княжичи сильно походили друг на друга, только старшенький, Святослав – повыше, посильнее, однако – кроток, нешумлив, как дядя Димитрий – спокоен. Михаил же Ярославич – верткий, громогласный, шумный, про таких говорят – в заднице шило. На внешность оба брата светлоголовые, круглолицые, с едва пробивающимися усиками и серо-голубыми глазами. Княжичи тоже с восторгом предались охоте – добывали и кабанов, и косуль.

Последними явились новгородцы. Привезли с собой разобранные стенобитные машины – пороки. Войско же их, понимая всю важность предстоящего дела, лично возглавили посадник Михаил Федорович и тысяцкий Кондратий. Торговля – то, чем жил Новгород, от чего богател, и для защиты оной сей свободолюбивый град послал на сечу лучших своих сыновей! Все прежние новгородско-псковские распри на время притихли. И впрямь – не время было.

Естественно, столь серьезные военные приготовления никак нельзя было скрыть от чужих глаз. Все соседи псковичей затаили дыхание, думая-гадая – против кого собирается рать? Особое беспокойство выказывали ливонцы – недобитые литовцами меченосцы, ныне – ландмейстерство Тевтонского ордена в Ливонии. Соседушки, чтоб им пусто было. В подтверждение прежнего мирного договора крестоносцы поспешно прислали послов, принятых на расширенном заседании вечевого совета.

Ганс фон Шверин, комтур и достойнейший воин, возглавил посольство. С ним божьи рыцари – Дитер фон Лаузе, Вольфрам фон Ашбах и Джэйсон из Фаринсборо, англичанин, давно ставший крестоносным братом. Комтур – высок, светлоглаз, насмешлив. Видно сразу – умен, жесток и способен на многое. Да и по виду – типичная «белокурая бестия». В отличие от остальных, темноликий и смуглый фон Лаузе, скорей, походил на итальянца, Вольфрам фон Ашбах повсюду хвастал своими португальскими предками, Джейсон из Фаринсборо… англичанин – он англичанин и есть. Все время говорил со слугой по-французски и важничал, задирая нос. Англию когда-то завоевали нормандцы, потомки викингов и вассалы французского короля, да и английская правящая династия – Плантагенеты – тоже была французской, и при королевском дворе, естественно, был принят французский язык, точнее говоря, один из диалектов оного, в том его виде, в каком он бытовал в описываемое время. До появления литературного французского языка (как, впрочем, и английского) оставалось еще века два-три в лучшем случае. Нынче же английская – англо-саксонская – речь считалась уделом простолюдинов, рыцари на ней не разговаривали.

– Магистр Ливонского ландмейстерства Отто фон Роденштейн прислал меня с заверениями в совершеннейшем к вам почтении и приверженности мирному договору, столь важному и выгодному для всех нас…

Слова посла лились, словно медоточивое варево, им хотелось верить… да и как было не поверить? Ведь и в самом деле, крестоносцы сами себе не враги. Снова воевать… не просто с отдельно взятыми новгородцами или псковичами, но с объединенным русским войском мог решиться не каждый. Впрочем, рыцари как раз могли, уповая на помощь божью… Могли, однако же не решались, о чем красноречиво свидетельствовала вся речь посланника ордена.

– Смею напомнить, у нас с вами мир. Датчане же нас нисколько не интересуют, хотите с ними воевать – воюйте, то ваше дело, не наше. Еще раз заверяю, мы в ваши дела не лезем.

Так вот изъяснялся крестоносец, вполне себе понятно, хоть, может, и несколько велеречиво. Однако особой веры к своим заклятым врагам у новгородцев не было – мало ли что там обещают эти крестоносные собаки? Вот если б поклялись! Мало того, целовали бы крест! Свой крест, в одном из укрепленных замков, на глазах у многих. Вот тут-то, дав клятву самому Иисусу, нарушить ее становилось весьма затруднительно.

– Целовать крест? Да пожалуйста! – крестоносец отнюдь не оказался удивлен, видимо, великий магистр предвидел подобную ситуацию и отдал соответствующие распоряжения.

– Со своей стороны и со стороны магистра, я имею все полномочия пригласить в один из приграничных замков – какой укажете – самых уважаемых рыцарей русских земель.

Толмач – белобрысый вьюнош в узком немецком кафтане – так и перевел – «самых уважаемых рыцарей».

Что ж… приглашение было получено, оставалось лишь определиться со списком бояр…

Вечером в княжеских хоромах давали пир. Именитые гости-рыцари без зазрения совести наслаждались русским гостеприимством, наплевав на собственный устав, строго ограничивающий все непотребства. Наедаться от пуза и пить вино кубками крестоносным братьям было строго-настрого запрещено… Однако этот строжайший пункт орденского устава рыцарями полностью игнорировался. Особенно усердствовал англичанин – вот уж кому поистине ничего не мешало!

Славный рыцарь Джейсон, четвертый сын одного из английских баронов, махнув пару кубков «зелена вина», принялся хвастливо рассказывать о своих великих предках и об их участии в боях за Гроб Господень. Никто англичанина не слушал, ни свои, ни чужие… разве что только Довмонт, вернее сказать – Игорь. Тому, как историку, интересно было.

– И вот славный граф де Ронсель берет лук и шлет стрелу прямо в толпу неверных… Вы слушаете меня, любезнейший герцог Домон?

– Да-да, – покивал князь. – Очень интересно. Однако же нынче в Ливонии столь же опасно, как и в Святой Земле. Я слышал, непокорные ливонцы восстали…

Собеседник хмыкнул и потянулся к кружке. Бледное вытянутое лицо его с рыжеватыми патлами и оловянным взглядом выражало высшую степень презрения.

– Восстали курши. А ливы так – скот. Мы уже справились с ними… и даже пленили их главную жрицу! Представьте себе, любезнейший герцог, эта чертова ведьма оказалась молодой девкой! Весьма привлекательной, рыженькой такой, с большими серыми глазищами… Мы бы позабавились с ней, ежели б не епископ. Запищал – ведьма, ведьма…

Рыженькая… сероглазая… жрица… Игорь-Довмонт ахнул и закусил губу. Сауле! Давняя подруга самых суровых дней… языческая жрица, предсказательница и гадалка… неужели она? Чушь! Мало ли сероглазых да рыжих…

– А как… как зовут, ну… ее имя… ну, ту ведьмочку?

– Да черт знает, как ее там зовут… – рыцарь вцепился зубами в вареный мосел, разгрыз и, сытно рыгнув, запил съеденное мясо вином.

Князь, однако же, не оставлял тему. Еще бы!

– Я однажды видал, как на площади в Полоцке пытали одну ведьму. Тоже молодую, рыжую… Со шрамом над правой бровью.

– Во! – поддакнул англичанин. – И у этой – шрам. Только, кажется, не над правой бровью, а над левой… Ну да не суть.

Сауле! Она! Теперь никаких сомнений не оставалось.

– Наверное, вы уже сожгли эту ведьму?

– О нет! Епископ ее потихоньку пытает. А сожжет, когда мы вернемся, не раньше. Как можно без разрешения комтура кого-то в его землях сжечь? Даже и епископу… Подумаешь, епископ! Ха, да кто он такой?

Довмонт поехал с посольством. Конечно, не под своим истинным именем, а под видом воинского слуги именитого псковского боярина Козьмы Косорыла. Кроме псковичей, в Ливонию еще поехали новгородские бояре и несколько епископов… и псковский Финоген – тоже. Приметливый и умный, он полностью поддержал идею князя.

– Всего нам немцы не покажут. Кое-что и исподволь вызнать можно. Благословляю тебя на то, Тимофей-княже!

Тимофей… Довмонт как-то и думать забыл о своем христианском имени, никто его так не звал, окромя духовника, отца Симеона.

Выехав в понедельник с утра, в среду вечером уже были в замке. Сложенная из массивных серых камней крепость горделиво возвышалась на вершине холма верстах в тридцати от Чудского озера, на берегу неширокой речки, уже покрывшейся льдом. Замок как замок, со всеми его атрибутами-причиндалами. Толстые стены, башни с крытыми галереями, массивные ворота, ров с подъемным мостом. На высокой главной башне – донжоне – развевалось белое с черным крестом знамя, рядом покачивался на виселице недавно повешенный труп. Вокруг трупа, каркая, летали вороны. Глаза уже выклевали, верно, теперь доедали мозг.

Гостей приняли по высшему разряду, поселив в обширных палатах, в первый же день устроили пир, пригласив на него, наряду с крестоносными братьями, и светских вассалов ордена. Часть посольских, во главе с новгородским епископом Лазарем Моисеевичем, на пир не попала – поехали дальше, в Ригу, там тоже было кого к крестоцеловальной записи приводить.

Братья же рыцари выказывали во всем нарочитую скромность, ели только рыбу и совсем не пили вина. Вассалы же – трое аквитанцев, шваб и еще один рыцарь из Фландрии – не отказывали себе ни в чем: ни в вине, ни в мясе, ни в сальных шуточках, отпускаемых по поводу запертой в подвале донжона ведьмы, о которой как раз и зашел разговор, быстро, впрочем, перекинувшийся на мировую политику. Братья вспоминали далекую Палестину, мавров и замок Монфор, до сих пор являвшийся резиденцией великого магистра ордена Святой Марии Тевтонской доблестного рыцаря Анно фон Зангерсхаузена. Ливонцы же имели своего магистра – Отто фон Родештейна, который и должен был вскорости прибыть.

Обо всех этих разговорах Довмонт узнал лишь со слов своего приятеля, боярина Козьмы Косорыла. Поскольку князь подвизался в посольстве инкогнито, под видом простого воина, то и к столу его, само собою, не звали – кормили в числе прочих на замковой кухне. Как и все воины, надежа и опора Пскова должен был нести караульную службу, охраняя вход в гостевой дом. От службы Довмонт не увиливал, справедливо надеясь вызнать все подробности о схваченной жрице через кнехтов и замковых слуг. Торжественная процедура целования креста его не интересовала нисколько. Литовский кунигас Даумантас рыцарям традиционно не доверял, на что имелись веские основания. Так что поцелуют орденские братья крест, поклянутся – и нарушат свою же клятву при первом же удобном случае, оправдывая себя тем, что клятвы схизматикам-православным никакой божественной силы не имеют.

Прибалтика не отличалась морозными зимами, однако промозглый, постоянно дувший ветер делал пребывание на улице не особо приятным, особенно в ночные часы. В такой вот час Довмонт и заступил на службу, сменив у пологого крыльца прежнюю смену. Заступил не один, с напарником – неким Микитой по прозвищу Уплетай. Ушлый, еще весьма крепкий мужик весьма солидного возраста – около тридцати пяти лет, – Микита любил не столько покушать, сколько выпить да закусить, причем желательно – на халяву. Князя он, естественно, не узнал – да никто не узнал, и вовсе не потому, что Довмонт так уж хитро замаскировался. Просто выкрасил бороду и усы басмой да натянул на голову плотную суконную шапку-колпак. В общем, не в этом было дело: просто никому и в голову не смогло прийти, что этот вот воин – сам князь! Зачем этот маскарад защитнику Пскова? Что он, прости, господи, скоморох какой? Захотел бы поехать, поехал бы и так, не прячась.

К простому же воину никто не приглядывался – была нужда! – и князь чувствовал себя вполне комфортно… Как вот и сейчас: сменив стражников, прислонил короткое копье к стеночке, подошел к напарнику, подмигнул:

– Неплохо бы, Микита, медовухи испить! В такую погоду-то, а?

Погода и впрямь была не ах, в замковых башнях угрюмо завывал ветер, с темного неба сыпалась какая-то омерзительная крупа – снег пополам с дождем. В людской, где расположились дружинники, не особенно и топили – экономные рыцари берегли дрова – воины согревались бражкой, но только те, кто сменился со стражи, остальным баловаться зельем строго-настрого запретил ответственный за караульную службу сотник, здоровенный, угрюмого вида, мужик из воинов боярина Федора Скарабея.

– Медовухи бы – славно, – хмыкнув в кулак, Уплетай обернулся, завистливо глянув на обширный замковый двор. – И у костерка бы погреться нехудо. Жаль, немчура не зовет.

На дворе замка, невдалеке от ворот, стражники-кнехты по ночам жгли костер: и для освещения, и так – погреться. Там в большинстве своем и толпилась крестоносная стража два воинов, в любой момент готовые броситься отворять тяжелые ворота и спускать подъемный мост. Мали ли, комтуру срочно куда-то понадобится… или великого магистра Ливонии на ночь глядя черт принесет.

– Так мы выпьем, иль что? – Игорь-Довмонт многозначительно хлопнул себя по кадыку.

Напарник сразу же оживился:

– А у тебя есть, что ли?

– Дак есть… Вона, за крыльцом припрятано. Будешь?

Склонившись, князь пошарил рукой в щели меж камнями и вытащил оттуда изрядную плетеную баклажку.

– Вот это дело! – обрадовался Уплетай. – А ну, давай-ко… Не пианства ради, а токмо сугрева для!

Скинув стеганый капюшон, сей достойный воин приложил к губам любезно предоставленную напарником баклажку, крякнул и сделал столь долгий глоток, что, не вмешайся Довмонт, верно, опустошил бы весь сосуд полностью!

– Эй, эй, паря! Мне-то оставь, ага.

– Уфф! Хороша медовушица! Небось настоянная, не какой-нибудь там перевар.

– А то! – отобрав флягу, князь тоже сделал пару глотков. – Не сомневайся – стоялая.

– Откель такая?

– Места надо знать рыбные. Верней – медвяные.

Стоялые меды делались долго и стоили дорого, не то что переваренные – пойло еще то! Медовый перевар еще болиголовом звали, хотя был он не так уж и крепок – меньше двадцати градусов точно. Впрочем, крепче тогда ничего и не ведали, разве что какие-нибудь алхимики водку гнали.

– Мы почто стоим-то? – Довмонт поплотней запахнулся в теплый, подбитый волчьей шкурою плащ и уселся на широкую ступеньку крыльца.

– Вот это правильно, – Уплетай тотчас сделал то же самое и вновь потянулся к баклажке. – Ну… за то, что в ногах правды нету.

Оранжевые отблески горевшего неподалеку костра выхватывали из темноты одухотворенные лица напарников, глаза их блестели, языки потихоньку развязывались, разговор становился все громче… так, что очень скоро это заметили и кнехты.

Начальник замковой стражи брат Гуго фон Аффенштайн расчетливо ставил в караулы тех кнехтов, что не смогли бы промеж собой сговориться да учинить какую-нибудь вредную для дела пакость. К примеру, просидеть всю ночь у костра, не желая обхода или, не дай бог, выпить винца на замковой кухне. Да что там говорить, могли и притащить непотребных девок, развеселых вдовиц с ближайшего хутора – такое в прежние времена случалось! И не такое случалось, что греха таить… но то – раньше, пока славный рыцарь фон Аффенштайн не стал начальником стражи.

Брат Гуго ставил напарниками врагов… или, лучше сказать, недоброжелателей. Шваба – с саксонцем, голштинца – с баварцем, воина из Тюрингии – с валлоном или фламандцем. Весь это сброд друг друга недолюбливал да и понимал плохо, так что сговориться для разного рода непотребства караульным было весьма затруднительно, тем более что они ревностно друг за дружкой служили и обо всем докладывали начальству.

Система эта в целом неплоха, однако в случае с караульными, державшими стражу в ту ночь, давно дала сбой. Впрочем, и не только с этими – со временем кнехты притирались друг к другу, бывшие враги становились друзьями, голштинец учил баварца своему диалекту, а тот его – своему. Сговаривались, чего уж – все же человеки-люди. Вот и нынешние караульщики, поджарый саксонец Готлиб и добродушного вида толстяк Клаус из Баварии сошлись уже давненько на почве общей любви к жизни во всех ее проявлениях. Цель у напарников была общая – скопить на орденской службе деньжат, вернуться домой да завести ферму, арендовав землицу у местного властелина. Об этом мечтал Готлиб, его же дружок, Клаус считал иначе:

– Зачем куда-то уезжать, дружище? Возьмем землю здесь!

– Так тут же язычники!

– Ну… не совсем здесь – можно и в Пруссии!

– Ну, ты и сказал – в Пруссии! Там же война.

– Тогда где-нибудь на побережье… Или даже именно здесь. Местные эсты народ спокойный, да и ливы тоже не склонны к мятежам.

– Эсты-то – спокойные… А русские? Они ж тут рядом. Вот уж свиньи так свиньи! – Готлиб недобро прищурился и посмотрел на русскую стражу: – Ишь, расселись! Нет, видано ли дело, эдак вот службу нести?

– Хо! Да они не просто так сидят, – обернувшись, присмотрелся Клаус. – Они пьют, кажется!

– Пьют? – саксонец завистливо покусал губу и сплюнул. – Баклага изрядная, да-а…

– Русские всегда так греются, – почмокал толстыми губами напарник. – И не такие уж они свиньи, я тебе скажу. Знаешь, дружище, прежде чем наняться в кнехты, служил я у одного купца из Любека. Купец сей хаживал в Новгород, имел там обширную торговлю и собственный двор. Я там как-то провел полгода и познакомился со многими тамошними людьми. Хорошие ребята, скажу тебе, веселые и выпить не дураки.

– Э-э, – протянул Готлиб. – Вот откуда ты знаешь русскую речь… Ого, ого… смотри! Вторую достали!

В руках русских стражей и впрямь появилась вторая баклага, ничуть не меньше первой.

Немцы уже не отрывали глаз, поминутно облизываясь:

– Интересно, что там у них? Верно, вино?

– Ха! Скажешь тоже, брат Готлиб, – вино! Откуда у них вино? Скорей, брага… или это… восхитительнейший напиток под названием «пер-реварр». Убойной силы, я тебе скажу, пойло!

– Вот бы попробовать… Клаус! Ты ж русский знаешь. А ну-ка их к костру позови!

Сделав очередной глоток, Микита Уплетай хмыкнул:

– Глянь-ко, друже, – немчура руками машет! Неужто к костру своему зовут?

– Так ведь и зовут, – покачав головой, князь решительно поднялся на ноги. – А зовут, так и пойдем! Не знаю, как ты, друже Микита, а я так до последней нитки вымок. И медовуха не помогает, ага.

Сказано – сделано. Честно говоря, Уплетаю тоже надоело дрожать… даже несмотря на пойло.

Напарники дружно оглянулись на крыльцо, словно бы боялись увидеть там грозного начальника стражи, перекрестились и дружно зашагали к орденскому костру. Немцы приветливо махали руками.

– Гутен таг! – подойдя, приветствовал Игорь. – Вернее, не день, ночь уже.

– Вот-вот, доброй ночки! – один из кнехтов – толстяк – отозвался на хорошем русском. Примерно так говорили в Новгороде и Пскове – заменяли «ч» на «ц», растягивали согласные… как Владимир Высоцкий в песнях.

– Меня Клаус зовут, а это – мой друг Готлиб. Он, как все саксонцы, чурка, но человек неплохой. Вы садитесь вон на поленья, грейтесь.

– А меня Савва зовут… это напарник мой, Микита. Ну, за знакомство…

– Ага, ага…

Так и стали дальше коротать ночь – у костерка, с выпивкой, с разговорами. Тон задавал князь, для начала раззадоривший немцев политикой.

– Вот ваш сюзерен – Фридрих-цезарь, так?

– Так, – услыхав про императора, оба кнехта кивнули.

– А верховный властелин – римский папа.

– Ну да, так оно и есть.

Довмонт хитро прищурился:

– А я вот слыхал, папа с императором друг друга не жалуют. Мало того, войну промеж собою ведут. И в Италии, и в немецких землях.

– И это – правда, – покивал толстощекий Клаус.

– Так, а вы тогда за кого – за императора или за папу?

– За папу! – кнехты откликнулись хором.

– Значит – вы неверные вассалы. Выходит так?

Немцы озадаченно переглянулись, и князь, решив, что зачин сделан, быстренько протянул им баклажку и перевел разговор на менее щекотливую тему:

– А что, говорят, у вас тут колдунья в башне сидит?

– Сидит, сидит! Да еще какая колдунья – язычница!

Вот этот разговор кнехты поддержали охотно… чего и добивался Довмонт. Оказывается, колдунья – закоренелая куршская язычница и ведьма – находится в башне уже полтора месяца. По личному приказу магистра особым пыткам ее покуда не подвергали, так, малость постегали плетьми да бросили в подземелье. Фон Роденштейн собирался лично ее допросить… да вот все как-то было недосуг.

– Ничего! Теперь уж вот-вот приедет – допросит.

Магистра ждали со дня на день, а он все не торопился: то ли тянул время, то ли показывал схизматикам-русским – кто есть кто. Мол, явились, так подождут, невелики птицы! А то ли и вообще собирался ехать не сюда, а в Ригу.

– Я вам так скажу, – после пятого глотка под большим секретом поведал герр Клаус. – Магистр только на следующей неделе прибудет. Мой земляк Адольф Бухгольц – начальник башенной стражи! И не дурак выпить, я вам скажу… Но! Болтать зря не будет.

– Да уж, да уж, – князь покачал головой. – Не торопится ваш магистр. Что и говорить – не торопится.

Адольф Бухгольц, начальник башенной стражи… любит выпить, ага…

– Так ведь куда ему спешить-то? – расслабленно хмыкнул баварец. – Еще и Рижский архиепископ не приехал… и Дерптский. Нет уж, магистр – после них! Чтоб знали!

– Так вы ж с епископами заодно вроде… – отпив, Микита протянул баклажку немцам.

Сделав долгий глоток, толстяк вытер губы ладонью и согласно кивнул:

– Ну да, заодно. Иногда. А иногда – нет. Вон, вмятину на каске видите?

Сняв с головы круглый, с небольшими полями, шлем, кнехт постучал пальцами по буквице «Т», изображавшей крест святого Антония, что считался покровителем всех простых воинов. Рядом с буквицей зияла внушительных размеров вмятина.

– От архиепископа Рижского на добрую память, – скривившись, пояснил баварец.

Уплетай округлил глаза:

– Неужто сам епископ?

– Не, не сам… воины его… монахи, чтоб им пусто было!

Дальше баварец добавил множество южнонемецких ругательств, из которых Довмонт не понял ни единого словечка. Впрочем, не только он один.

Непростые отношения ордена с епископами были, конечно, весьма интересны Довмонту в качестве псковского князя, однако – отнюдь не в данный конкретный момент.

– А что ведьмочка, говорят, красива? – хлебнув, князь скабрезно подмигнул кнехтам.

– Тощая, как кошка… – хохотнул Клаус. – А так – да, вполне. Глазастенькая, и кожа тонкая, белая.

– И что же, ее никто…

– Разве что наш палач, брат Рейнгольд. Остальные все боятся – все ж таки ведьма! – баварец что-то сказал напарнику и вдруг хитро осклабился. – Ежели вы девок хотите, то… Можем устроить. В обмен на пять… нет – полдюжины таких вот баклаг.

– У вас в замке – девки? – ахнул Уплетай.

Баварец скривился:

– А кто сказал, что в замке?

– Но… тут же ворота, стражники… Подъемный мост и эвон какой рвище!

– А нам ворота и не нужны, – немцы вновь переглянулись, алчно посматривая на баклагу. – Так что? Найдется у вас полдюжины?

Напарник, Микита Уплетай, зашмыгал носом, князь же махнул рукой:

– А, пожалуй, что сыщутся, да.

Первоначально Довмонт собирался вывезти освобожденную «ведьму» вместе с посольством, однако сейчас рассудил иначе. Раз из замка можно как-то выбраться незаметно для всех, то – почему бы и нет? Разузнать, что за способ, и думать, как вытащить Сауле. Впрочем, чего и думать-то – князь все давно уже придумал, еще у себя во Пскове. Действовать нахраписто и быстро – в этом виделся секрет несомненного будущего успеха. Вряд ли Сауле так уж сильно охраняли – куда она из замка денется-то? Разве что на метле улетит.

Сговорились на следующий вечер. Еще заранее Довмонт передал кнехтам баклажки. Как и договаривались – полдюжины, только за одного себя, Микита Уплетай что-то идти побоялся. Мало ли – попадешься? Ладно немцы, так свои-то потом со свету сживут, хотя, казалось бы – в свободное от службы время каждый мог делать, что хочет. Так-то оно так, однако не о вражеской крепости речь.

Тем не менее Микита торжественно поклялся не закладывать своего более авантюрного сотоварища, и даже получил от последнего заветную баклажку, с чем и коротал вечер, укрывшись от лишних глаз за теплою печкой. Князь же встретился с Клаусом в одном из переходов замка. Сделать это оказалось неожиданно легко – уже приехал дерптский епископ с немаленькой свитою, и народу в крепости толклось преизрядно. Шумно становилось, весело – не только кнехты повеселели, но и братья рыцари, задумав нечто вроде турнира! Подобные увеселения орденский устав строго-настрого запрещал, однако достойнейший комтур Ганс фон Шверин на сей раз решил ничему не препятствовать. За что, к слову, и последовал не один донос самому магистру, но это уже совсем другая история.

Нынче темнело рано, но новоявленные знакомцы – кнехты и князь – оказались на стенной галерее еще затемно. Немцы вели себя вполне уверенно, а вот Довмонт все гадал – зачем же они забрались на стену? Он-то ожидал увидеть нечто вроде заброшенного подземного хода или запасных ворот… а тут, нате вам, стена! Между прочим, высокая.

– Да не бери в голову, все хорошо будет, – усмехаясь, успокоил Клаус. – Нынче на угловой башне – наши друзья. Глаза закроют и, если что – прикроют.

– Башня? – «Савва» покусал губу и не удержался от шутки. – Так мы птицы, что ли? Полетим?

– Птицы не птицы, а… – махнув рукой, баварец расхохотался и указал на проем меж зубцами. – Нам сюда. Пфенниги прихватил?

– А как же!

Князь увидел перед собой какую-то несуразную деревянную башенку, прилепившуюся к стене, словно ласточкино гнездо. В башенке ничего не было… кроме деревянного седалища с дыркой.

– Старый нужник, – пояснил Клаус. – Новый на западной стене устроили. Ну, а выгребная яма – это для братьев только, для рыцарей. Мы ж, кнехты, вот так – на ветру… Давай! Что стоишь-то?

Подняв полусгнившую доску, кнехты ловко спустили вниз веревочную лестницу, прихваченную Готлибом в котомке. Саксонец, кстати, сам не полез, лишь пожелал доброго пути и удачи. Понятно, кто-то должен был прибрать лестницу… ну, и спустить ее в урочное время – ближе к утру.

– Вернемся, знак подадим. Готлиб ждать будет. Ну, с Богом…

Размашисто перекрестившись, баварец ловко полез вниз, сразу же исчезая в темноте навалившейся ночи. За ним, поплевав на ладони, последовал и Довмонт…

Быстро стемнело. Оказавшись под стенами, Клаус и «Савва» спустились в замерзший ров и, миновав его, выбрались на запорошенную снегом дорогу. Обернувшись, кнехт помахал рукой стражнику на угловой башне… Мог и не махать – темно было хоть глаз выколи.

Впрочем, баварец ориентировался вполне уверенно. По всему чувствовалось, этот поход у него далеко не первый и, верно, не последний.

– Тут недалеко совсем, – сквозь вой ветра подбадривал Клаус. – Скоро будем.

Старательно вырубленная проплешина возле замка вскоре сменилась густым смешанным лесом, кнехт шагал все так же уверенно и спокойно, различая дорогу в свете выглянувшей из-за туч луны.

– Хорошо, что луна, – громко промолвил князь. – Иначе заплутали бы.

– Заплутали? – немец гулко расхохотался, спугнув сидевшую на старой ветле крупную ночную птицу, филина или сову. – Да я здесь с закрытыми глазами пройду! Хочешь, так об заклад побьемся?

Биться об заклад Довмонт вовсе не собирался – и так на немцев много чего извел, – а потому на предложение не среагировал никак. Да ушлый его спутник, похоже, и не ждал никакого отклика, тем более что и путь-то уже подошел к концу.

– Пришли, – свернув с дороги, кнехт указал на хиленький частокол, за которым угадывались какие-то строения. – Мыза! Эдна-вдовица хозяйствует. Из местных, но отец ее был датчанин… Слышь, Савва… – Клаус неожиданно обернулся. – Ты к вдовице клинья не бей, ага. Там служанки есть… ничего себе такие девки.

– Как скажешь, – вот уж тут князю было все равно. – Нам ворота-то отворят аль нет?

– Отворят. Не спеши только.

Подойдя ближе к воротам, баварец, недолго думая, пнул их ногой и громко – по-кошачьи – мяукнул. Верно, тут тоже был свой условный знак, абы кого на мызу не пускали. Что ж, все понятно, люди везде люди, и свои сексуальные потребности должны были как-то решать. Кнехты, кстати, решали их куда лучше и не в пример изысканней, нежели братья рыцари – уж те-то имели почти каждого встречного-поперечного, включая друг друга – о содомии братьев ходило немало толков.

Ворота отворил какой-то косматый парень с рогатиной. Завидев Клауса, ничего не сказал, лишь слегка поклонился, кивая на длинный бревенчатый дом – мызу. На крыльце со свечкой в руках уже дожидалась какая-то полная женщина с необъятной грудью и довольно приятным лицом. Очень даже приятным, даже при тусклом мерцании свечки. Свеча, кстати, оказалась восковой, а вовсе не сальной, как следовало бы ожидать, исходя из грабительской задачи крестоносцев. Как видно, хозяйка мызы имела вполне стабильный и очень даже неплохой доход, который сейчас и демонстрировала этой вот свечкой, явно из новгородского воска выделанной.

– Здравствуй, Эдна, – кнехт поклонился, следом за ним отвесил вежливый поклон и его спутник.

Вдовушка улыбнулась:

– Здравствуй. Что-то давненько не заглядывали… Это кто? – она указала на князя. – Что-то я его раньше не видела.

– Это мой друг, – поднимаясь на крыльцо, улыбнулся Клаус. – Угощу вас нынче его напитком.

– Что за напиток? Вино? – хозяйка явно обрадовалась и, пропуская гостей вперед, что-то крикнула косматому служке. Крикнула вовсе не по-немецки, наверное, велела плотнее закрыть ворота.

Обиталища гостеприимной вдовы оказались весьма просторными, правда, внизу было несколько промозгло и холодновато. Большой зал отапливался лишь камином, в коем виднелись остатки давно прогоревших углей.

– Присаживайтесь, – вдовица кивнула на большой стол, сколоченный из толстых, потемневших от времени досок и что-то крикнула.

По ее зову в зал скользнули две девушки в длинных юбках и простых холщовых рубахах, как видно – служанки. Одна принесла большую миску капусты, вторая – толсто нарезанный хлеб с луком и сыром. Та, что с капустой, Игорю не очень понравилась – слишком уж пухленькая, этакая пышка. Зато та, что раскладывала на столе хлеб…

Усевшись за стол, князь невольно залюбовался ее стройной фигуркой, кою отнюдь не скрывала и юбка. Тонкая же ткань вышитой сорочки подчеркивала упругую грудь. Светлые волосы девушки были убраны под какой-то забавный чепец, вернее сказать – шапку, так что выбивалась лишь прядь. Бледное милое личико, светлые глаза, длинные, трепетно подрагивающие ресницы – все это производило на князя самое благоприятное впечатление… как на любого мужчину, уже несколько дней лишенного женской ласки и неги.

– Деньги! – повернувшись, негромко потребовала Эдна.

– Пожалуйста! – Клаус аккуратно положил на стол две серебряшки. То же самое проделал Довмонт.

– Выпьем, – сразу же повеселела вдова. – Девы, давайте кружки! Живо на стол!

Весело глянув на князя, хозяйка прищурилась:

– Стройненькую зовут Мартой. Вижу, как ты нее глаз положил.

– Ну и положил, – князь и не думал отнекиваться. – Допустим.

– Выпьем, и я оставлю вас здесь, – улыбнулась Эдна. – Мы же с Клаусом удалимся в другое место.

Это «другое» место, по-видимому, являлось хозяйской опочивальней, впрочем, об этом можно было уточнить у кнехта… если б Довмонт того захотел. Что же касаемо трапезной, или людской – верно, для этого использовался зал – то никаких кроватей князь здесь не заметил. Из всего пригодного для… гм… интимного дела виднелись лишь две колченогие лавки да старый сундук…

– Сейчас прикажу принести перину, – перехватив взгляд гостя, покивала вдова. – Сундук надежный, еще батюшки моего. Не бойтесь, господин, не развалится. Верно я говорю, Марта?

– Да уж не развалится, – пригубив разлитую по кружкам медовуху, девушка раскраснелась и отнюдь не выглядела смущенной. Ну, еще бы…

– Еще по одной… да мы и, пожалуй, пойдем… А, герр Клаус?

Ушлый баварец уже вовсю тискал вдовицу, ничуть не стесняясь чьим-либо присутствием. Да и чего стесняться-то? Все прекрасно знали, зачем сюда явились припозднившиеся гости. Два пфеннига с человека за неполную ночь – не так уж и плохо. Правда, вот как насчет различных нехороших болезней…

– Мои девочки не заразные, нет, – вдовица словно бы подслушала мысли. – Третьего дня наезжал герр Линденберг, доктор из Дерпта. Наконец-таки навестил нас. Осмотрел… заодно – отпробовал. Так что – не сомневайтесь.

– Да кто б сомневался-то? – пошутил Довмонт.

Да и правда…

Эдна с Клаусом ушли, вторая служанка тоже куда-то запропастилась, Марта же подвинулась к гостю ближе, положила на руку князя ладонь, такую горячую, белую… Довмонт в нетерпении обнял деву, чувствуя, как затрепетала под тонкой тканью грудь…

Тут подоспел и слуга с постелью. Разложил на сундуке… правда, обещанная перина на поверку оказалась набитым соломой мешком, зато девчонка была выше всяких похвал. Едва только слуга ушел, Марта быстро сбросила юбку и через голову стащила сорочку, явив стройное тело с упругой грудью, торчащими пупырышками сосков и белой тонкою кожей. Дурацкий чепец теперь не скрывал ее светлых локонов…

Призывно улыбаясь, девушка улеглась на сундук. Да уж, и впрямь – тощая, какая-то исхудавшая даже. Не красавица, но вполне симпатичная… тем более – не выбирать…

Довмонт, не раздумывая, навалился сверху… затрещал сундук… не развалился бы… не развалился…

Ко всему прочему Марта оказалась весьма словоохотливой девой. К тому же гость доставил ей удовольствие, это было видно по улыбающемуся личику, по томным стонам.

– Ты добрый, – когда князь в изнеможении откинулся на постели, девчонка погладила его по груди. – Добрый и сильный. И еще – красивый, да. Почему я тебя раньше не видела?

– Я недавно в замке, – уклончиво отозвался воин. – Если хочешь, буду тебя навещать.

– Хочу, – Марта улыбнулась легкой и светлой улыбкой, почти что детской. Улыбнулась и молвила с лукавым прищуром: – Только пфенниги прибереги. У нас с этим строго.

– Приберегу, – гладя девчонку по спинке, пообещал Довмонт. – Как бы мне и самому, без друзей, сюда приходить? Боюсь, не заблудиться бы.

– Все по дороге прямо, потом у старого дуба налево. Не заблудишься даже ночью, дуб-то приметный! Да, помяукать еще. Вот так… мяу-у…

Мяукнув, Марта выгнулась, словно кошка, и принялась осыпать любовника самими жаркими ласками… иные даже Игорь никогда раньше не знал!

Вернулись в замок тем же способом, что его и покинули. Пришли – уже ближе к утру – помяукали, минут через десять Готлиб-саксонец сбросил лесенку. Пока забирались, со стороны угловой башни слышался смех, даже не просто смех, а чистое ржание. Как бы то ни было, а ночная эскапада увенчалась успехом, в том смысле, что всем сошла с рук – и кнехту, и князю.

Уже пора было приступать к главному аспекту плана – освобождению Сауле. Несчастную девушку Довмонт так еще и не видел, что и понятно: в пыточные подвалы замка кого попало не пускали. Однако где именно держал узницу, князь знал точно. Как и состав стражи… уличной, в самой башне никакого дозора установлено не было, ибо в подвал можно было спуститься только через комнату караульной стражи. Над тем, как именно это проделать, молодой человек сейчас и думал, напрягая все свои извилины. Как-то надо было. Но как?

Дело внезапно осложнилось приездом рижского архиепископа, а сразу следом за ним – и пары часов не прошло! – наконец-то изволил пожаловать и сам магистр, явившийся в сопровождении множества братьев-рыцарей и кнехтов. В замке еще издали заслышали звук походной трубы, а потом и увидели развевающееся над крестоносным воинством знамя – на белом полотнище черный тевтонский крест с золотыми мечами, в центре же – изображение небольшого щита с имперским черным орлом на золоченом поле – герб императора Фридриха.

Суматоха в замке возникла изрядная. Этим тут же, сразу же и решил воспользоваться князь. И правда – чего теперь ждать-то?

Глава 4

– Я – начальник стражи его святейшества архиепископа Риги! – выпятив грудь, Довмонт вошел в помещение караульной стражи и коротко дернул шеей – кивнул. – Приветствую вас, славные воины.

Стражники поспешно встали. Их оказалось не так уж и много, всего-то четверо, остальные были на постах. Но парни дюжие, крепкие, да и вооружены неплохо: короткие кольчуги, каски все с тем же крестом святого Антония в виде буквы «Т». У каждого на поясе внушительный тесак в кожаных ножнах, в помощь ему еще и нож, а у кого и шестопер. Воины занимались каждый своим делом – двое подремывали, развалившись на широких лавках, другой деловито чинил кольчугу, разложив ее на столе, четвертый же яростно чистил шлем, зажав его между ногами.

При появлении важного посетителя все четверо – даже дремавшие – мигом вскочили на ноги:

– Начальник башенной стражи Адольф Бухгольц! – вытянулся тот, что чистил каску – плечистый, с круглым красным лицом деревенского пивовара. Не простой кнехт – орденский сержант. Тот самый «не дурак выпить», земляк толстощекого баварца Клауса. Князь рассчитал так, чтоб попасть именно в его смену.

Надо сказать, сейчас даже друг Клаус вряд ли бы признал в князе того хитроватого русского воина, с кем познакомился совсем недавно. Нынче Довмонт выглядел совсем не так. Короткую, новгородской работы, кольчугу сменил длинный кольчужный хауберк с капюшоном. Поверх хауберка была надета роскошная шапка, чем-то напоминающая тюрбан – восточная мода распространилась через крестоносцев по всей Европе, докатившись и до сих отдаленных мест. Гладко выбритое лицо князя выражало надменность и значимость, синяя накидка-котта была расшита желтыми шелковыми крестами, на поясе висел рыцарский меч. Даже небольшая котомочка – мешок, – висевшая на левом плече гостя, была расшита жемчугом. Все знали, что архиепископ Рижский настолько богат и влиятелен, что может держать в качестве начальника стражи и какого-нибудь родовитого рыцаря.

– Меня зовут Генрих де Монсер, – продолжал незваный гость, окидывая караульщиков цепким взглядом. – Его святейшество архиепископ поручил мне проверить стражу… Прошу не обижаться, вы же знаете, архиепископ всегда отличался подозрительностью… и предусмотрительностью.

– Да уж слышали, – хмыкнул в усы «сержант». – Но без разрешения комтура или брата Гуго фон Аффенштайна ничего вам показать не можем. Так что договаривайтесь с ними, уважаемый господин де Монсер.

– Признаюсь, я и не собираюсь ни о чем и ни с кем договариваться, – незваный гость неожиданно скривил губы в улыбке. – И совершенно не намерен проявлять недоверие ко столь достойным воинам. Просто сообщу архиепископу, что все в порядке. Правда, он вполне может прислать слугу – проверить мою службу… Так вы ведь подтвердите, что я вместе с вами… в общем, проверил все караулы лично.

С этими словами князь снял с плеч мешок и, вытащив оттуда серебряную фляжку, поставил ее на стол, рядом с разложенною кольчугой:

– За понимание… Ежели не против. Выпьете потом как-нибудь. Так подтвердите?

– Да конечно, о чем говорить?

– Ну… тогда желаю спокойной службы!

Довмонт уже заметил все, что так хотел рассмотреть, – узкую винтовую лестницу, проходившую как раз через «караулку». Лестница вела на верхние ярусы башни… и вниз, в подвал.

Простившись со стражниками, князь вышел на двор и поспешно зашагал к гостевому дому, где быстро переоделся и вскоре уже был готов сопровождать «своего боярина» в замковую церковь, на церемонию клятвенного целования креста.

К церкви уже проследовали оба епископа со служителями и магистр с комтуром. Ждали только русских – и те не замедлили пожаловать, оставив сопровождающих слуг на каменной площадке у церкви. Храм был небольшой и вряд ли смог бы вместить всех желающих.

Что там было внутри, Довмонт не видел и был весьма рад тому, что церемония не затянулась надолго, ибо с затянутого тучами вечернего балтийского неба уже начал накрапывать противный зимний дождь пополам со снегом. Судя по довольным лицам показавшихся на крыльце бояр, все прошло, как надо.

– На распятии поклялись, – погладив бороду, похвастал Козьма Косорыл. – Все честь по чести.

Князь хмыкнул – он вообще не доверял немцам, а крестоносцам – в особенности. Все же Даумантас был литовским кунигасом, а у тех отношения с орденом были простыми: или они его, или он их. Вот так. Компромиссы ежели и случались, так лишь обусловленные тактической хитростью – как вот Миндовг «подарил» рыцарям Жемайтию, приняв из рук папы королевскую корону вместе с католической верой. Что вовсе не помешало ему перейти из католичества обратно в язычество.

– Ты послал людей на лесную дорогу? – улучив момент, негромко поинтересовался Довмонт.

Боярин улыбнулся в бороду:

– Вчера еще. Самых лучших, с лошадьми. Все, как ты просил. Теперь вот только мыслю – не мало ли?

– Не мало, – ежась от непогоды, князь вдруг улыбнулся. – Хорошо нынче! Дождь, снег… То нам на руку.

– Так ты хочешь уже сегодня?

– Ну, а когда еще?

В самом деле, времени для вызволения Сауле уже практически не оставалось. Только лишь одна ночь… только лишь одна.

– И далась тебе эта девчонка, княже.

– Она – мой друг, – на полном серьезе пояснил надежа и опора Пскова. – К тому же очень нам пригодится во время похода на Раковор. Эта девушка много чего здесь знает, многие ее здесь поддерживают и, я бы даже сказал – любят.

Козьма Косорыл покивал и махнул рукой:

– Ну, как знаешь. Опасно это, князь! Вдруг да…

– Вот тогда будьте готовы меня выручать!

– Всегда готовы, княже! – по-пионерски ответил боярин.

Как еще раньше предполагал князь, магистр вряд ли бы упустил случай похвастать архиепископам пойманной колдуньей, для чего тоже оставалось уже не так много времени – одна ночь. Вот эта. Ибо все гости собирались отправиться по домам поутру, задерживаться в замке никто не собирался. Тевтонцам не доверяли не только русские, но и епископы. Неуютно себя чувствовали в крестоносной твердыне. Словно коты в мешке!

Ага! Вот, появились… Вышли на крыльцо. Первым – магистр Отто фон Роденштейн, осанистый, высокий, с косматой бородой и густыми бровями, в белом, без всяких украшений плаще с вышитым красным мечом и остроконечной звездою. Не тевтонский герб – меченосцев, разбитых литовцами под Шауляем, заодно, кстати, со псковичами. Те тогда помогали рыцарям, и вообще, здесь, в Прибалтике, всегда была изрядная кутерьма, так что друзья-враги частенько менялись. Под нажимом папы тевтонцы вынуждены были принять остатки разгромленных меченосцев под свое крыло, образовав ландмейстерство Тевтонского ордена в Ливонии… пользовавшееся полной самостоятельностью во всех военных и дипломатических делах. Даже свой магистр имелся – фон Роденштейн. У тевтонцев же – великий магистр – Анно фон Зандерсхаузен, обретавшийся в далекой Палестине. Формально фон Роденштейн должен был подчиняться именно ему. Формально да.

Следом за магистром на крыльце показались прелаты. Архиепископ Рижский – хитроглазый, с улыбчивым моложавым лицом и маленькими, почти детскими, ладонями – поморщившись, глянул на затянутое тучами небо и что-то шепнул своему дерптскому коллеге, епископу Александру. Тот – круглолицый жизнелюбивый толстяк – лишь возвел пухлые руки вверх, дескать – на все воля Божия. В отличие от магистра, епископы вовсе не ограничивали себя в одежде: дорогая парча, щелк, меха – всего этого было в избытке, так что почтенных прелатов можно было принять за богатых светских дворян, каких-нибудь там герцогов или графов. Правда, у каждого на шее висел крест на толстой золотой цепи. Отличие!

Ага… вот магистр что-то сказал обоим… Те закивали, пошли к донжону… Туда же и русские двинулись – на пир. Скрепить крестоцелование и «вечную дружбу». Пакт Молотова – Риббентропа, блин.

Как и положено по этикету, гости явились на пир со своими слугами – чтоб прислуживали за столом, ну и так, для почету, чай, не голытьба в гости приехала. На пару с еще одним воинским служкой Довмонт стоял за спиной усевшегося за пиршественный стол боярина Косорыла, цепко поглядывая на епископов и магистра. Нынче была пятница, и мясного не ели – подавали рыбу и даже полбу, впрочем, князь за едой не следил, ждал другого.

Дождался. Вот магистр встал, поблагодарил всех гостей за то, что явились, а затем откланялся, сославшись на свое духовное звание, запрещавшее всякого рода излишества. То же самое сделали и архиепископы, и тут уж Довмонт был начеку, видел, как сии достойнейшие пастыри спустились по винтовой лестнице вниз. Ясно куда. К ведьме!

Теперь оставалось ждать, а если все пойдет не так, то действовать быстро и нагло – нахрапом, чего, честно-то говоря, совсем не хотелось бы. Однако… Однако все пошло, как и предполагал князь! Магистр и епископы отсутствовали где-то около получаса, после чего вновь появились на лестнице. Фон Роденштейн, простившись, поднялся наверх, гости же зашагали к выходу…

В один миг Довмонт оказался у лестницы и, оглянувшись по сторонам, быстро спустился вниз, миновав какой-то склад. Накинув на плечи припасенный в котомочке синий дорогой плащ, стукнул ногой в люк, преграждавший дорогу, закричал:

– Это я, рыцарь де Монсер из Риги! Отворяйте!

В котомочке, кстати, имелся и ломик – закаленный стальной прут.

– Да что стряслось-то? – снизу послышался недовольный заспанный голос.

Заскрипела защелка, в проеме отворившегося люка появилось усатое лицо начальника замковой стражи.

– А! Это вы… Вина, кстати, мы еще не пробовали – служба. А епископ про вас и не спросил.

– Славно, что не спросил, да не в этом дело! Крест он свой потерял, золотой, нагрудный. Видать, хотел ведьму приструнить, да потом там и оставил. Забыл! Это с ним бывает. Меня послал поискать. Поможете?

– Да уж проходите, сделайте милость. Поищем.

Радушно пропуская знакомого, Бухгольц погладил усы:

– А точно у нас потерял? Ну, в смысле – у ведьмы.

– Может, и не там. Но проверить надо!

– Проверим… Осторожнее, здесь ступенька скользкая. Вчера масло пролили. Вытирали-вытирали, а все одно – не высохло еще… Гейнц, подай-ка свечку… Да не ту! Горящую, остолоп!.. Сейчас люк отворю… оп! Ну, вот… Давайте за мной, славный рыцарь.

Едва только князь и караульный «сержант» спустились в подвал, как наверху послышался сильный шум и крики. В караулку же вновь постучали, поднимая на ноги недовольных стражей.

– Скорее, парни! Скорей. Там драка. Помогите разнять.

Драка в зале и впрямь оказалась знатной. А началось все с какого-то пустяка, про который потом никто и не вспомнил. Даже зачинщика не вспомнили, кто там кого первый оскорбил да ударил. Вроде немцы – русских. Или наоборот, русские – немцев, кто уж теперь точно скажет? Один только боярин Козьма Косорыл знал все наверняка. Он драку и учинил… по слову князя.

Довмонт действовал решительно и быстро. Как только кнехт отворил замок, князь ту же оглушил его ломиком и, подхватив свечку, откинул люк, заглядывая в подземелье. Пахнуло промозглой сыростью и тленом…

– Ты здесь, Солнышко?

Отважный молодой человек кричал по-литовски, Сауле так и значило – Солнышко.

– Слышу знакомый голос… – глухо отозвались из темноты. – Какой славный сон…

– Некогда про сон! Давай выбирайся скорее! Ходить можешь?

– Да… но не могу. Цепь!

Снизу послышалось характерное звяканье. Недолго думая, спасатель спустился в подвал, дрожащее пламя свечи выхватило из темноты бледную босую девчонку, одетую лишь в разорванную рубашку. Кроме синяков под глазами и кровоподтека на нижней губе, узница выглядела вполне себе транспортабельно. И, конечно, узнала!

– Ты!

– Одевайся, – князь швырнул на пол котомку. – Там башмаки, порты. Накинешь на плечи мой плащ… Давай поторапливайся. Я пока наверх – свяжу караульщика. Как бы он раньше времени не очнулся.

– Цепь! – тут же напомнила Сауле.

– Ах да… – Довмонт покусал губу и хмыкнул. – Однако не такая уж и толстая. Ржавая вон вся. Да и вообще, против лома нет приема!

– Что ты там шепчешь?

– Свечечку, говорю, подержи, ага…

С цепью князь справился быстро, не столь уж она оказалась и прочной. Правда, у Сауле оставались оковы на ногах – этакие ржавые железные браслеты – и звенящие обрывки цепей.

Однако же делать нечего – так, позвякивая, и пошли, не забыв покрепче связать незадачливого стражника. Грузное тело осторожно спустили в подвал, заперли вместо узницы… До утра хватиться не должны бы.

Наверху, в зале все так же самозабвенно дрались! Да что там и говорить, с момента проникновения князя в «караулку» прошло от силы минут пять, а может, и того меньше. Игорь-Довомнт заранее рассчитал все, что можно было рассчитать, в том числе и эту добрую драку, в которой почему-то больше доставалось стражникам. Боярин Козьма Косорыл был человеком не слабым и недаром считался во Пскове не последним кулачным бойцом, очень даже недаром. Как и второй его слуга…

Стражников быстренько оглоушили, после чего, пользуясь всеобщей суматохой, утащили обратно в караулку, где накрепко связали и сунули по кляпу во рты. Можно было бы их, конечно, убить да и не возиться – кунигас Даумантас так бы и сделал. Кунигас… Но только не князь… не Игорь Ранчис. Тупое убийство ему все же претило, к тому же незадачливые стражи явно указали бы на неверный след. Кто там к ним приходил-то? Ах, некий господин де Монсер, доверенное лицо рижского архиепископа? И где он сейчас? Ах, уехал с утра обратно в Ригу, вместе со своим господином… Ну, ищи его теперь, свищи… Хотя… что же выходит – столь славный господин помог бежать язычнице-колдунье? Тогда, может, он и сам язычник, какой-нибудь литовец или курон? Втерся в доверие к духовному лицу, даже, верно, крестился для вида… и вот! Да-да, так все и есть! Язычники… литовцы! Что же насчет русских? Ну, они, конечно, тоже могли… то есть – имели такую возможность. Однако зачем им язычница-то, ага?

К слову сказать, так впоследствии и рассудили. Комтур даже распорядился отправить письмо в Ригу… однако славного рыцаря де Монсера так и не нашли. Верно, и впрямь в жизни такого нет было. Никакой это не рыцарь – литовец, язычник, гад! Незадачливых стражей магистр поначалу хотел казнить, но тут уж вступился комтур. И правда, как на вулкане живем – зачем же верными людьми разбрасываться? Ну, провинились, с кем не бывает. Накажем! Но зачем же жизни лишать? Тем более из-за какой-то там непотребной куронской девки, пусть даже она трижды колдунья и ведьма. Да попадется еще! По всем замкам гонцов отправить…

Это все случится уже после отъезда гостей, после обедни. Башенная стража сменялась в полдень, вот тогда и обнаружили связанных караульщиков, а беглецам было вполне достаточно времени, чтобы спокойно уйти. Тем самым, хорошо знакомым князю путем – через старый нужник, притулившийся к могучей стене замка. Спустились по веревке, ушли, не забыв промяукать. Сработали чисто, и не сказать, что беглецам просто-напросто сильно везло. Вовсе нет! Довмонт же продумал все заранее. Правда, и элемент везения все же со счетов сбрасывать не стоило. Ну, так правда и есть – судьба любит отважных!

Уже забрезжил рассвет, когда князь с юной жрицей обнаружили на дороге небольшой отряд – полдюжины воинов личной охраны именитого боярина Козьмы Косорыла. Первой заметила их Сауле, у девушки был тонкий слух, да и привыкла она к лесам, к густым непроходимым чащобам. Во и услыхала хрип лошадей – Довмонт бы ни за что не просек, не услышал бы.

– Княже! – спешившись, старший над воинами, плечистый чернобородый мужик лет тридцати, поклонился Довмонту, прижав руку к груди. Поклонясь же, не удержался, хмыкнул:

– Непривычно видеть вас без бороды, господине.

Довмонт тоже посмеялся:

– Борода, чай, не глава – отрастет. Медовуха есть?

– А как же! Вона…

– Дайте допрежь деве.

Они согрелись лишь в придорожной корчме, что стояла на Псковском тракте. Это еще была территория ордена, и в заведении хватало всякого подозрительного люда. Какие-то странствующие католические монахи, артельщики, торговцы, скоморохи… Жукоглазые мужики-артельщики больше походили на разбойников с большой дороги, кем, скорее всего, и являлись. Нападать на семерых хорошо вооруженных мужчин, вполне способных за себя постоять, лиходеи, конечно, побаивались. В открытую, вот прямо здесь, в корчме, явно не напали бы… а вот устроив на дороге засаду – кто знает?

Впрочем, все эти мелочи сейчас мало интересовали Довмонта, гораздо важнее было то, что случилось. Князь все же сумел спасти от жуткой доли далеко небезразличного ему человека – Сауле, юную куршскую жрицу. К тому же и русское посольство сладило свое дело – тевтонцы целовали крест в том, что не будут поддерживать датчан. Ливонский магистр Отто фон Роденштейн так прямо и заявил, точнее, речь его тут же перевел молодой толмач из Пскова: «Нам с вами мир, переветывайтесь с датчанами, колыванцами и раковорцами, а мы к ним не пристаем». И хотя особого доверия к ордену ни у новгородцев, ни у псковичей не было, тем не менее считалось, что теперь можно вести полки в захваченные датскими рыцарями земли северных эстов.

Здесь, в корчме, и дождались возвращающееся на родину посольство – епископа Финогена, бояр да возвращавшихся из Риги новгородцев с епископом Лазарем.

– Ах, друже княже, как же славно сладилось все! – Козьма Косорыл от души обнял Довмонта. – Рад, что и у тебя все так же славно.

Князь предложил Сауле ехать с ним во Псков, но гордая девушка отказалась.

– Крестоносцы умучили моих родичей, отняли нашу землю, – жестко прищурилась дева. – Ты это знаешь и ведаешь, что место мое – здесь. Курши, ливы, эсты… Их земля нынче – чужая.

– Так и будешь все время мстить?

– Да!

– Но рано или поздно ты снова попадешься и…

– На все воля богов, – Сауле безразлично пожала плечами и вдруг улыбнулась: неожиданно, с озорной непосредственностью – так обычно улыбаются дети. Изможденное лицо ее, озаренное этой легкой детской улыбкой, вмиг преобразилось, став невероятно красивым и женственным.

– И все же спасибо, князь, – порывисто схватив руку Довмонта, промолвила жрица. – Знаешь, мы много чего задумали здесь… Быть может, сожжем пару замков, пока рыцари будут помогать данам!

– Но они вовсе не собираются помогать данам! – князь резко дернул шеей.

Солнышко засмеялась:

– Можно подумать, ты плохо знаешь рыцарей, кунигас.

Все же Довмонт не хотел отпускать девчонку, побаивался – слишком уж слаба еще была куршская жрица. К тому же – куда она тут пойдет? Пока еще отыщет своих…

– Не надо никого искать, мой друг, – Сауле на полном серьезе указала на двух нелюдимых парней – приказчиков или разбойных. Светлоголовые, сильные… теплые плащи, меховые шапки, за поясом – широкие тесаки.

– Это твои, что ли? – прищурился кунигас.

– Мои, – девушка повела плечом. – Они давно меня увидали. Теперь ждут только знака… Не переживай, Даумантас! Эти парни готовы умереть за меня. Нет, чес-слово!

Игорь-Довмонт вздрогнул. Показалось, будто Солнышко сказала именно так «чес-слово», как всегда говорила Оленька… та самая Оленька, которую Игорь когда-то любил… Любил и сейчас, и это тягостно-светлое чувство никак не хотело умирать в мятущейся душе молодого князя. Кстати сказать, именно Сауле когда-то предсказала…

– Я помню, – кивнув, тихо произнесла девчонка. – Все так и будет, ты знай. Ты встретишь ее, обязательно встретишь, просто… пока еще не пришло время.

– О господи! – не выдержал князь. – Так когда же, когда же оно придет?

– Придет обязательно. Ты жди. И не будь таким нетерпеливым.

– Легко тебе говорить…

– Мне? Легко?

– Ла-адно…

Они сидели за дальним столом, в самом углу полутемного зада, освещенного лишь парой факелов. Никто не подходил, не подсаживался, даже корчемные служки не тревожили – об этом по княжеской просьбе позаботился Козьма Косорыл. Сбрив бороду и усы, Довмонт словно помолодел лет на пять, а то и больше. Мало кто мог бы узнать его в таком виде, вот и русские не узнавали, косились – кого-то привечает именитый псковский боярин? Один Финоген-епископ знал, но не подавал виду.

Наконец, Сауле поднялась на ноги.

– Куда ты? – замахал руками Довмонт. – Посиди, поешь, отдохни.

– Я уже насытилась, кунигас, – Солнышко лучезарно улыбнулась. – И со всей искренностью благодарю тебя за свое спасение. Мыс тобой еще обязательно свидимся и… сочтемся.

– Сочтемся? Ты хочешь сказать…

– Я найду тебя, князь. Если вдруг будут важные вести.

Довмонт проводил Сауле на двор. Угрюмые эсты уже поджидали у самых ворот, поглаживая по гривам коней – трех мохнатых скакунов выносливой татарской породы.

Ишь ты, покачал головой князь. Припасли и для Солнышка лошадку. Заботливые. Интересно, чем им так дорога жрица? Ведь боги-то у куршей и эстов – разные. Впрочем, боги-то разные, а вот враг – один. Рыцари!

– Прощай, кунигас, – поцеловав Довмонта в губы, Солнышко прыгнула в седло и, дернув поводья, погнала коня к лесу. Не говоря ни слова, угрюмые парни-эсты последовали за жрицей, поднимая поземку копытами лошадей.

Князь все глядел деве вослед, пронзая взглядом предвечернюю зимнюю хмурость. Обернется… нет ли? Обернулась. Помахала рукой. И скрылась за деревьями, в зарослях ольхи и осины.

– Уехала, – поглядев на подошедшего боярина, вздохнул Довмонт.

Козьма Косорыл, хмыкнув, пристально посмотрел на князя:

– Гляжу, ты что-то не очень рад этому.

– Отчего же не рад? Просто хотелось бы, чтоб эта дева пробыла со мною подольше.

– Она и впрямь ведьма? Аль врут немцы?

– Пожалуй, ведьма. Но немцы, конечно, врут.

Светлые глаза князя затуманились, в сознании вдруг четко представилась та, о которой только что говорила юная жрица.

«Ты встретишь ее. Обязательно встретишь. Просто время еще не пришло».

На двор корчмы вдруг вывалили скоморохи, принялись кувыркаться, ходить на руках – как видно, репетировали, тренировались. Любопытные быстро сбежались посмотреть. Много народу набралось, почитай, почти все посольство, да еще какие-то странники, приказчики, купцы…

Особенно ловко кувыркался тощий поджарый малый. Настоящий паркур устраивал: разбегался, высоко подпрыгивал, кувыркался в воздухе, ловко приземляясь на ноги… или спиною в сугроб.

– А ну, давай, давай, паря! – со всех сторон подбадривали скомороха зрители. – Ишшо раз тако прыгнешь – куну дам!

– Лучше – пфенниг немецкий, – обернувшись, парень подмигнул собравшимся и, задорно тряхнув светлыми кудрями, сделал с разбега двойное сальто.

– От дает! – качали головами купцы.

Тут же с любопытством подвизались и странники, судя по длинным черным рясам и бородам – монахи. Глянув на них, как и вообще на все это веселье, Финоген-епископ нахмурился и, плюнув, ушел обратно в корчму. Скоморошьи игрища церковь не жаловала, обзывая все действо «глумами и кощюнами», однако Финоген не стал прогонять мимов, стар был, опытен, видел хорошо – и дружине, и боярам, и самому князю сия забава нравится. Так что – пущай. Потом грех сей отмолят.

Чтоб лучше видеть, кто-то из паломников откинул капюшоны. Не у всех там оказались седые космы, вовсе не у всех. Нашлись среди странников и молодые люди… Вот один из таких тряхнул волосищами, обернулся на чей-то зов…

Князь вздрогнул, не поверив своим глазам! Присмотрелся повнимательнее… Узнал монаха, узнал!.. Знакомое неприятное лицо, мосластое и вытянутое, как у лошади. Темные волосы, прикрытые сальными прядями оттопыренные лопухи-уши. Тот самый парень на коричневой «ауди»-селедке! С кого все началось… Йомантас, жрец!

Ну, точно он! Все всяких сомнений. И лицо, и фигура, и наглый пронзительный взгляд… И улыбка, надо сказать, весьма обаятельная…

– Монахов видишь? – Довмонт скосил глаза на Козьму.

Кивнув, боярин сразу же насторожился:

– Ну?

– Имать их надобно, – жестко приказал князь. – Всех четверых. Особенно – вон того мосластого.

– Имать? – Козьма Косорыл любил все уточнять, даже прямой приказ защитника Пскова.

– Имать, – подтвердил Довмонт-Игорь. – Жестко, незаметно и быстро.

– Сделаю.

Приложив правую руку к сердцу, боярин подозвал воинов…

Четверых схваченных монахов допросили уже на псковской земле, устроив ночевку. Допрашивал лично князь, как ему и положено по статусу – вел дознание. Уже поднабравшись опыта в этом деле, Довмонт не стал говорить с подозрительным типом вот так, сразу, нахрапом. Сперва допросил «монахов». Причем в присутствии епископа, смиренно попросив старца Финогена задать задержанным несколько простеньких богословских вопросов. Кивнув, хитрый епископ тут же поинтересовался единосущностью Троицы и филиокве – исходит ли Святой Дух только от Бога-отца или еще и от Бога-сына тоже?

Задержанные в ответ не сказали ни слова. Троих старших «монахов» допрашивали по очереди, к «Йомантасу» же Довмонт еще и не приступал, оставил «на сладкое».

– Не монаси они, – твердо заявил отец Финоген. – Нет, не монаси.

Кто бы сомневался…

Не добившись от странников ни слова «по добру», князь, однако же, не спешил приступать к пыткам. Если это упертые язычники литовцы, так любое воздействие бесполезно в принципе. Смерти язычники не боятся, наоборот, считают ее высшей доблестью, к слову, и самоубийство чтут так же.

– Давайте молодого, – наконец, приказал Довмонт. – Этих же покуда связать – и в возок. Во Пскове бросим в поруб… а там поглядим.

Допрос князь вел на неширокой опушке невдалеке от главного тракта – на Изборск и Псков. Место было открытое, ветра дули, да и снега нападало маловато, так что видна была, торчала тут и там жесткая желтая стерня, за которой унылой стеною вставал лес.

Парня привели под руки, притащили, бросили на колени в снег.

Довмонт ласково улыбнулся и произнес по-литовски:

– Ну, здравствуй, Йомантас. Лабас ритас!

Парень вздрогнул, затравленно посмотрев на князя. Вздрогнул и что называется – «поплыл», явно не отличаясь стойкостью своих старших товарищей.

– Откуда вы знаете мое имя, господин?

– Ну, хватит притворяться, парень, – нахмурился Игорь. – Давай рассказывай, как очутился здесь?

– А, вот вы о чем… Дак как… – Йомантас пожал плечами. – В Плесков вот решил податься… на зиму. Подзаработать, я ведь каменщик.

– Каменщик? – насмешливо хмыкнул князь. – А я-то думал – монах.

– Ах, вы про рясу? Ряса – их. Ну, моих спутников… Эти добрые люди дали, а я… а моя одежда… ее почти всю отобрали разбойники, и вот…

Да уж – вот вам и «поплыл». Задержанный явно валял дурака, не собираясь признаваться ни в чем.

Игорь закусил губу и недобро прищурился: не хочешь говорить? Ну, это мы еще посмотрим…

– Хватит болтать попусту. Ты, может быть, не узнал меня, парень? Так я не гордый, отойду, повернусь к солнышку… Так лучше видно?

Издевательски хмыкнув, Довмонт встал лицом к солнцу, только что выглянувшему из-за плотных серовато-белых облаков. Постоял немного, прикрыв глаза, потом вновь подошел к парню и устало сказал:

– Ты ведь язычник, Йомантас, я знаю. Мало того – языческий жрец. Криве!

– Кунигас! – это слово, казалось, вырвалось наружу помимо воли жреца. Тот просто не сдержался, узнав князя.

Без бороды и усов, верно, сделать это было непросто. Тем более Йомантас видел Игоря уже довольно давно.

– Помнишь Ольгу, Утену, языческий праздник? Как ты заманил нас… Как твой дружок, чертов жрец…

Заходясь гневом, кунигас вытащил меч… Еще немного, и он срубил бы поганую голову молодого жреца одним ударом. Срубил бы, если б не отец Финоген.

Епископ вовремя подхватил Довмонта под локоть:

– Не спеши, княже. Успеешь еще убить.

И в самом деле – особенно-то спешить некуда.

– Благодарствую, отче…

Сунув в ножны добрый, новгородской работы, меч, князь окинул Йомантаса взглядом и спокойно продолжал разговор:

– Кто ты – я уже сказал. И все твои спутники – тоже язычники. Явились вы за моей душой. Ах, Войшелк, Войшелк… все не можешь никак успокоиться. Плохой ты христианин, Войшелк…

Покачав головой, князь обернулся к воинам и махнул рукой:

– Оставьте нас.

Потом перевел взгляд на епископа:

– Отче! Я хочу поговорить с ним наедине.

Понятливый старец ничего не сказал, лишь, уходя, осенил Довмонта-Тимофея крестным знамением.

Князь снова вытащил меч… Йомантас насмешливо улыбнулся и поднял голову к солнцу. Нет, смерти язычники не боятся, смертью язычников не напугать.

Подойдя к стоявшему на коленях жрецу сзади, Довмонт острием меча перерубил стягивающие руки задержанного путы:

– Вставай. Поднимайся же, ну!

Парень поднялся, пошатываясь. Вытянутое лицо его казалось бледным, в глазах бегали желтые солнечные зайчики.

– Ну, узнай же меня! – вскричал, взмолился Игорь. – Я же не только князь, кунигас… ты знаешь! Помнишь Вильнюс, Каунас, Утену… Как ты за нами следил. За мной и Ольгой. Как вышел на меня в социальных сетях, как заманил на жертвенник? Что молчишь? Не помнишь? А я вот помню, да. И не забыл твое имя.

Ни один мускул не дрогнул на лошадином лице жреца! Взгляд Йомантаса был таким же отрешенно пустым, что и раньше.

– Ты был на старой коричневой «ауди», – не отставал Игорь. – Я твой автомобиль помню…

Слово автомобиль князь машинально заменил на «самобеглая повозка». И вот это-то как раз и проняло молодого жреца! Проняло без шуток, до самого ливера, до самой души, если она вообще есть у язычников.

Услыхав про повозку, Йомантас вздрогнул, посмотрев на Довмонта с таким ужасом, будто князь был не князем, а самим Пикуолисом-Велнясом, жутким правителем подземного мира мертвых, явившимся по душу криве.

– Вижу, ты все же хочешь что-то сказать?

– Кто ты? – облизал пересохшие губы жрец.

– Ты знаешь!

– Не-ет! – вскрикнув, Йомантас закрыл лицо ладонями. – Клянусь всеми богами – нет! Знаю, что ты нальшанский кунигас, видел раньше в Утене… и где-то еще… где – я не знаю. Не знаю, не помню, не-ет!

– А ты вспомни… Гнедая самобеглая повозка… «Ауди», да…

– Я явился убить твою душу! – неожиданно выкрикнул парень. – А потом – убить тебя. Монахи – мои помощники… Я – старший! Я – старший жрец, криве кривейте, наследник великого жреца Будивида. Все! Что ты хочешь еще знать? Зачем тянешь душу?

– Кто вы, я и так давно уже понял, – князь насмешливо скривился и, наконец, убрал меч. – Невелика хитрость. Дураков издалека видать, да. Расскажи мне про будущее! Все, что знаешь.

– Про будущее? – Йомантас побледнел еще больше, хотя, казалось бы, куда уж еще… – Я… я не знаю… Но я вижу сны! Ужасные сны, кунигас. Будто не я, а кто-то другой, живущий в непонятном мире. Там есть повозки, двигающиеся без лошадей, да. И тебя я там тоже видел, теперь вспоминаю! То есть видел не я, а тот, другой… чьими глазами я иногда смотрю во сне.

– И что ты там видишь?

– Я уже сказал. Много всего непонятного, – постепенно успокаиваясь, жрец пригладил растрепанную шевелюру рукою. Сейчас он, похоже, был честен. По крайней мере – судя по виду.

– Это началось с полгода назад, – Йомантас продолжал тихим бесцветным голосом, словно бы разговаривал сам с собою. – Я мчался куда-то… было так страшно, ужасно… Потом я молил богов. Приносил жертвы… даже купил юную девушку-рабыню. Поначалу думал – помогло. Но нет, месяца не прошло – и опять.

– Ты сказал, что видел меня.

– Да. На белой повозке. С очень красивой молодой девой.

– И где я был, что делал?

– Где – не знаю. Кажется – мельница, – вспоминая, жрец прикрыл глаза. – Да, мельница. Водяное колесо, речка, лес… Какая-то непонятная серая дорога. Серая, с белою полосой. Он следил за тобой! Тот, чьими глазами я видел… Еще видел город. Очень непонятный город, чужой…

Полученные от Йомантаса сведения оказались весьма расплывчатыми и отрывочными. Однако стало окончательно ясно: этот молодой жрец и тот Йомантас из будущего связаны меж собой. И, может быть, не только снами…

– Поедешь с нами во Псков, – выслушав, распорядился Довмонт. – Отныне ты мой пленник. Да не переживай – в темнице гноить не стану.

Оставшихся троих язычников князь приказал бы убить… но это было бы не по-христиански. Впрочем, их убрали и без воли Даумантаса-Довмонта. Улучив момент, мужички затеяли свару со стражей, попытались бежать – и были тут же убиты. Двоих закололи мечами и копьями, третьего – самого из них хитрого или быстроногого – достали уже у леса, стрелой.

По возвращении во Псков князь велел держать пленного жреца в кроме. Голодом не морить, ни в чем не примучивать, однако строго следить и, паче того, записывать все сны узника в точности и подробно.

* * *

Удачно сладив посольство, объединенное войско русских князей во главе с Дмитрием Переяславльским собралось в новгородских землях и выступило в путь, вскорости подступив к заснеженным берегам реки Кеголы. Там встали лагерем, совещаясь, каким путем идти далее к Раковору.

Особенно-то спорить было не о чем – в датскую крепость вели три большие дороги, по ним и пошли отряды. Князь Дмитрий со своей переяславльской дружиной – по одной, Довмонт с новгородским посадником Михаилом Федоровичем и тысяцким Кондратием – по другой, владимиро-суздальские княжата – Святослав с Михаилом – по третьей. С новгородцами еще был князь-наместник Юрий Андреевич, надменный и гордый, он постоянно собачился с посадником, оспаривая любой его приказ. Ни к чему хорошему сие противостояние привести не могло, но Довмонт с этим ничего не мог поделать, новгородцы ему не подчинялись. Ему вообще здесь никто не подчинялся, кроме псковичей. Всего же воинов набралось изрядно – около тридцати тысяч. Такую ораву нужно было кормить – за всеми тремя отрядами тащились обозы. Везли продовольствие, запас стрел и вооружения, разобранные стенобитные орудия – пороки, и даже деревянные корабельные помпы – откачивать воду изо рва!

Новгородцы хорошо подготовились к осаде: в их обозе везли на больших санях разобранные стенобитные орудия и метательные машины. Погода благоприятствовала походу, не такому уж, впрочем, и дальнему. Особых морозов не было – отгремели еще в Крещение, почти все время пути лишь иногда шел снег, и то небольшой, по большей же части в бледно-голубом небе ясно сверкало солнышко, вселяя в души воинов уверенность в правоте своего дела. И правда, зарвавшихся датских захватчиков давно нужно было проучить.

Кстати сказать, о датских завоеваниях в Прибалтике аспирант Игорь Викторович Ранчис мало что знал, как-то не интересовался, да и не особенно-то на слуху они были, эти самые завоевания. Традиционная советско-российская история все больше ругала немецкие ордена, время от времени доставалось и шведам, и литовцам, и полякам, а вот о датчанах как-то забыли, что ли. Хотя Таллин ведь так и переводится – Да-Линн – «датский город», и основали его датские рыцари, правда, на месте древнего городища прибалтийских финнов – эстов. Этих последних славные потомки викингов, кстати, не очень-то ущемляли, и хотя большинство горожан составляли даже не сами датчане, а немцы, но и многим эстам тоже предоставлялось дворянское звание, на что неоднократно пеняли тевтонцы, традиционно не доверявшие местному населению и не ставившие его ни в грош. В чем-то рыцари были правы: если бы крестоносные правители в Палестине привлекали колонистов – крестьян из Европы с той же активностью, что тевтонцы в Пруссии и Прибалтике, то, верно, мавры так и не отбили бы Гроб Господень, и цвело бы Иерусалимское королевство по сей день.

Погруженный в подобные размышления, Игорь-Довмонт не сразу и заметил, как едущий впереди арьергард вдруг замедлил ход… и, теряя людей, повернул коней обратно.

– Вражины! – отдышавшись, доложил тысяцкий Кондратий, командир новгородского ополчения, весьма неглупый и знающий свое дело муж. Круглое, с заиндевевшею бородою, лицо его выражало немалую озабоченность и ярость.

– Засаду устроили, шпыни! – поясняя, тысяцкий выругался и смачно плюнул в снег. – Стрелами как начали швырять… некоторых достали. Я вот думаю, господа мои, не худо б было обойти вражин лесом!

Довмонт переглянулся с новгородским посадником Михаилом Федоровичем, осанистым чернобородым боярином, державшимся весьма достойно.

– По лесу, однако же, не пройдут кони, – подал голос молодой псковский олигарх Федор Скарабей. Красивый, светлоликий, в сверкающем на солнце чешуйчатом панцире и шлеме, он чем-то напоминал былинного русского богатыря Алешу Поповича. Треугольный червленый щит боярина украшал серебряный крест с косой нижней перекладиной.

– Боярин прав, – быстро сообразил князь. – Михаил, пошли своих пеших. Я же возьму латников… Вперед!

Тотчас же так и сделали, как сказал Довмонт, к слову которого в объединенном войске весьма прислушивались. Отряд пеших новгородских ратников ломанулся в лес, закованные в железо дружинники пустились вслед за своим князем. Конечно, в те времена еще не создали сплошной рыцарский доспех, однако двойная кольчуга и разного рода панцири создавали почти непреодолимую защиту от вражеских стрел. Пробить ее лучник мог, если только о-очень повезет, да и то – навряд ли. Разве что английский высокий лук… но тут таких не имелось. Зато имелись арбалеты. Не сказать, чтоб в избытке, – но были. Один из таких самострелов висел за спиной боярина Федора Скарабея.

Обходя лесок, конные русские витязи наметом ринулись через небольшое болотце, промерзшее до самого дна. Впереди, на верном лихом коне несся сам князь – надежа и опора Пскова. Сразу за Довмонтом скакал верный оруженосец Гинтарс, за ним – друг детства, литовский боярин Любарт, потом псковские латники-бояре – Козьма Косорыл, Федор Скарабей и – неожиданно! – Гюрята Собакин. Надо сказать, Гюрята Степанович, несмотря на всю свою спесь, особенно в походе не чванился, исполняя все приказания князя. Правда, большую часть пути Собакин провел в арьергарде, ближе к обозу. Имелся у него и свой обоз – с шатрами, запасом изысканных яств и даже с гулящими девками. Ну и что с того, что девки? Зато сколько денег боярин на поход дал! Дал не просто так, и в поход отправился не зря – датчане-то и на его северные вотчины да рыбные тони зарились.

По вооружению своему русские доспешные всадники мало чем отличались от тех же датчан или тевтонцев. Как и у рыцарей – двойная кольчуга с капюшоном – хауберк, у иных еще и усиленный панцирем-бригантиной. Кольчужно-бригантинный доспех, обеспечивающий более сильную защиту, чем просто кольчуга. Бригантиной называли доспех из металлических пластин, наклёпанных на суконной или стеганой льняной основе, или просто одеваемые поверх кольчуги нагрудники.

Треугольный шит, меч, длинное копье, палицы-шестоперы – все это тоже было одинаковым, разнились разве что шлемы. Ну, не любили русские витязи нахлобучивать на головы тяжелые ведра! Такой шлем, именуемый на немецкий манер топфхелмом, надевался поверх кольчужного капюшона, под который, в свою очередь, надевался подшлемник из войлока, для смягчения ударов по голове. Всем бы и хорошо, надежно, да вот беда – очень плохой обзор. Потому и использовались топфхелмы, как правило, только в копейной сшибке. Для рукопашной же схватки подобный шлем-топфхелм подходит плохо, и рыцари, если дело доходило до рубки, сбрасывали его. А чтобы дорогой шлем не потерялся во время боя, его крепили к шее специальной цепочкой или ремнем. В последнее же время под топфхелм стали надевать еще один шлем – каску – цервельер или хирнхаубе. В общем, много всего, однако ж русские воины обходились без этого, предпочитая конусообразный шелом восточного типа, иногда с флажочком – яловцем, вытянутый кверху и почти всегда – богато украшенный. Шею защищала кольчужная сетка-бармица, и почти у каждого имелась «дичина» – поднимавшееся забрало, железная полумаска с прорезями для глаза, в целях устрашения обычно оформлявшаяся в виде морды какого-нибудь чудовища.

Миновав болото, всадники князя с ходу вылетели к лесной опушке, где и стали дожидаться своих ополченцев – пехоту. Те так и не появились, прислали вестника, белобрысого быстроного парня с простецким лицом и внимательным взором. Звали парня Никодим, и был он подмастерьем у одного бондаря, из тех подмастерьев, что еще называют «вечными». Бедный, как церковная мышь, Никодим все же мечтал хоть когда-нибудь завести свое дело. Нужны были деньги – за этим-то парень и отправился в поход.

Все это Довмонт знал со слов Степана Иваныча, сыскного тиуна, давно положившего на Никодима глаз. Что ж, поглядим, как проявит себя парень в походе… а там и решим. Никодим, кстати, был из Гюрятиных рядовичей… как и его хозяин, кузнец. Все на Собакина работали, на его усадьбе и жили.

– Уходят, сволочи! – подбежав, быстро доложил вестник. – Наши преследуют по пятам.

– Кони пройдут? – Довмонт прищурил очи.

– Не! Лес там – на конях не можно.

По приказу князя всадники спешились и зашагали следом за Никодимом. Шли быстро, снега в лесу было немного, но деревья и кусты росли густо, да и буреломы случались – лошади не прошли бы.

Уже минут через десять князь увидел своих – спины ополченцев серели за орешником и разросшейся густо ольхою. Кое-кто был в короткой кольчуге, большинство же – в кожаных панцирях, усиленных нашитыми на них металлическими бляшками и пластинами. Секиры на длинных древках, толстые охотничьи рогатины, тесаки, и лишь не у многих – луки. Понятно, ополченцы не профессиональные воины, а чтоб метко бить из лука, надобно тренироваться всю жизнь. В этом смысле самострел – неплохая альтернатива, арбалеты имелись у многих.

Подумав про арбалеты, псковский защитник недовольно поморщился: именно из подобного оружия неведомый враг достал немецкого шкипера – агента. Да что там говорить, собственного подручного не пожалел, взял на стрелу, словно белку.

– Исчезли вражины, князь! – подбежав, доложил осанистый бородач сотник в наброшенной поверх кольчуги овчине. – Как сквозь землю провалились, гады.

– Искать! – приказал Довмонт. – Никуда они не делись. Где-то здесь, в лесу, прячутся. Балки, овраги и прочие урочища. Будем искать.

Князь приказал воинам вытянуться цепью, следом за которой выстроил еще одну, добавив и третью, и четвертую. Оставшихся воинов – спешенных всадников! – оставил при себе единым отрядом быстрого реагирования.

– Заметите врага – трубите два раза. А ежели что подозрительное увидите, тогда три.

Пошли. Зашагали по густому лесу, старательно всматриваясь в заросли. На левом фланге вспугнули кабанов, на правом – волчью стаю. Обо всем тотчас же докладывали князю, посылая гонцов-вестников.

– Медведя только из берлоги не поднимите, – пошутил кунигас. – Нам столько мяса не скушать – некогда.

Боярин Козьма Косорыл рассмеялся:

– Ой, княже, кабы мясо! А скушать – скушаем.

Пошел снег, мягкий и редкий. Здесь, в лесу не было ветра, и пушистые снежинки падали, тихо кружась, с таким дивным спокойствием, словно бы и не было никакого похода, никакой войны.

Князь поднял голову, невольно любуясь перламутрово-бархатным небом. Прятавшийся за облаками желтенький мячик солнца, неожиданно выглянув, весело мазнул лучиком по вершинам деревьев, тут же вспыхнувших золотом. Красиво! Была бы весна или лето – была б и радуга.

Справа показалась заснеженная пустошь – река. Тонкий, покрытый коричневатыми разводами лед даже на вид казался не столь и крепким.

– Не, здесь они не шли, – задумчиво промолвил Козьма. – Провалились бы, да и следов не видать. Поворачиваем, княже?

– Погоди, – Довмонт указал затянутой в кольчужную перчатку рукой в сторону густого ельника. – С чего б это воронье-то раскаркалось?

Действительно, вороны или какие-то другие птицы тучей взвились к небу.

Козьма Косорыл покусал губу:

– Не, не просто так поднялись. Небось, чуют кого-то. Не нас, мы-то от них далече. А вон, вон, гляньте-ка!

Из ельника вдруг выскочила лиса. Рыжая красавица, махнув пушистым хвостом, бросилась к реке и, шустро перебежав ее, скрылась в желтых зарослях камыша и осоки. Довмонт махнул рукой, приказав осторожно окружить ельник, что и воины и проделали… нарываясь на целую тучу стрел!

Затаившиеся вражины били метко – пораженный в шею, упал один ополченец, второй…

Видя такая дело, князь немедленно приказал трубить отход, после чего вызвал к себе всех сотников на небольшой совет.

Тут соизволил явиться и боярин Гюрята Собакин. Надменно прищурившись, поглядел на всех, да, не дожидаясь вопросов, щелкнул пальцами – подозвал своего человечка, Никодима.

– Говори, паря, ага.

Никодим оглянулся на князя – тот кивнул.

– Там, в ельнике, овраг преизрядный. В нем они и прячутся, – быстро доложил молодой воин. – Оттуда стрелы летят. Укрепились славно – и бревна, и камни, и заросли, цельная крепость!

– Пошли, – хмыкнул Довмонт. – Покажешь свою крепость. Поглядим.

– С осторожкою надоть. Там самострелы настороженные. Ну, как на дичь.

Вовремя предупредил, чего уж… Услыхав резкий звук спущенной тетивы, князь едва успел оттолкнуть Собакина. Звякнув доспехами, толстяк-боярин полетел в снег. Короткая охотничья стрела, просвистев, воткнулась в толстый ствол росшего неподалеку ясеня и зло задрожала, словно рассерженная тем, что не нашла на своем пути достойной жертвы. Если б не князь – нашла бы!

К поверженному тут же бросились слуги, помогая своему надменному хозяину подняться, отряхивая богатый плащ от налипшего снега.

Встав на ноги, Собакин прищурился:

– Благодарствую, князь. Не забуду.

Бросил слова, словно собаке – кость. Пробурчал вроде как про себя. Однако ж слова-то были хорошие.

– Ничего, Гюрята Степаныч, сочтемся, – улыбнулся зашита и опора Пскова. – Воинское дело такое. Сегодня я тебе помог, завтра – ты мне.

Немного погодя, псковичи вышли к оврагу… и тут же залегли за деревьями, скрываясь от града стрел!

– Однако быстро заметили, – падая в снег рядом с князем, крикнул Козьма Косорыл. – Интересно – как?

Как – вскоре стало ясно. Кто-то из воинов заметил растянутые промеж деревьями толстые нитки.

– Видно, от них сигнал и идет. Дернутся – колоколец звякнет.

– Да, видно, так…

Так было или не так, а Довмонт все же велел от греха перерезать все нитки к чертям собачьим. Именно так он и выразился, потеряв еще парочку воинов. Ползком подобравшись ближе, князь и бояре, наконец, смогли рассмотреть пресловутую «крепость». Поперек оврага лежали массивные древесные стволы – бревна, по краям которых виднелись кучи камней, за которыми и прятались лучники. Стрелы им подавали прямо из оврага, так же происходила смена воинов. Настоящая крепость, только рвущаяся не кверху, а вниз, в овраг. Блиндаж или, лучше сказать – дот.

Все пространство по краям оврага было заботливо расчищено: деревья срублены, кустарник выкорчеван… Вероятно, летом здесь даже скашивали траву. Не подберешься! На рывок не возьмешь.

– Что скажете, други? – собрав совет, осведомился Довмонт.

– Брать их надобно, вот чего! – Гюрята Собакин сварливо чмокнул губищами и добавил: – Я людишек своих пошлю.

– Останешься без людишек, Гюрята Степанович, – отмахнулся князь. – Сам видел – даже не подползти. Стрелами всех достанут! Это ж не просто так – постоянное убежище. Крепость.

– Ну, погоди, чудь белоглазая! – обернувшись, боярин погрозил ельнику кулаком и угрюмо прищурился: – Я свое слово сказал!

– Ты сказал – мы услышали, – жестко перебил Довмонт. – Еще какие предложения будут?

Олигарх Федор Скарабей, кутаясь в изысканно расшитый плащ, высказал идею поджога.

– Выкурим нехристей, аки ос жалящих!

– Однако зима нонче, – вступил в спор Козьма Косорыл. – Лес-то может и не загореться. Да и вырублено там все.

– Я ж говорю – пошлем людишек! – боярин Гюрята Собакин все же не оставлял своей идеи. – Одних стрелами посекут, других… пятых! А шестые – прорвутся.

Как и ранее, предложение сие положительных откликов не снискало. Терять воинов еще до главной битвы не хотел никто. Впрочем, и оставлять врагов в тылу было никак нельзя, по вполне понятным причинам.

Довмонт даже подумывал было просто оставить здесь небольшой отряд – караулить затаившихся эстов. Однако еще было не известно, сколько здесь врагов… да и лес был чужой, и явиться на выручку вражинам могли запросто. Проблему нужно было решать сейчас. Возможно даже – так, как и предложил Собакин. Если иначе просто нельзя. Жаль вот людей только…

– Вот бы Боженька дождь послал, – вслух промолвил кто-то. – Даже не дождь, а целый ливень. Затопило бы гадов ползучих, а!

Затопило… затопило бы! Князь вдруг хлопнул себя по лбу:

– Место здесь низкое… и рядом река – так?

– Истину молвишь, княже. Все так.

– И сдается мне, в новгородском обозе помпы корабельные есть.

– Чего есть, княже?

– Ну, приспособления такие. Воду качать.

Помпы доставили уже через пару часов. Привезли на санях, опустили в заранее прорубленную во льду реки прорубь. Дюжие ратники принялись качать, упарились, поскидали армяки с полушубками. Не успевая замерзнуть, вода побежала по мерзлой земле набирающим силу потоком, стекала по ложбинке, достигнув оврага…

Уже совсем скоро эсты покидали свое убежище, вернее – пытались покинуть. Выскакивали из пещеры, словно крысы с тонущего корабля! Наверху их уже ждали стрелки, по приказу Довмонта давно уже приготовившие добрые самострелы да луки. Быть может, в теплое время года вода и ушла бы, но только не сейчас, зимой! Конечно, уходила, но медленно, так что вскоре все подземное убежище напоминало бассейн.

Враги пытались прорваться, но, получив достойный отпор, предпочли сдаться на милость победителя. Бросали оружие, выползали из оврага, жалкие, мокрые и дрожащие – вот уж поистине крысы.

Искоса глянув на пленников, князь велел привести старшего, кое-что поспрошать.

– Говорят, нет у них старшего, – тряхнув темной шевелюрой, озадаченно доложил верный воевода Любарт. – Были, аж двое. Староста и военный вождь. Однако остальные убили их – те запрещали сдаваться.

Довмонт осуждающе покачал головой:

– Вот так войско! Верное, блин.

– Какой-какой блин?

– Ну, это я так, к слову… Ты вот что, друже Любарт. Коль нет вождей, веди хоть кого-нибудь.

Слегка поклонясь и приложив руку к левой стороне груди, верный воевода повелительно кивнул своим воинам. Немного погодя князю доставили воина лет тридцати пяти, молчаливого, с копной светло-русых волос и растрепанной бородою. Светлые, чуть навыкате глаза смотрели как-то застывше и обреченно, видать, сей доблестный ратник ничего хорошего уже не ждал, ни для себя, ни для своих сотоварищей.

– Как звать? – по-немецки осведомился Довмонт.

Пленный ничего не ответил, лишь скрипнул зубами и опустил очи долу.

– Не хочешь говорить – не надо, – сплюнув, пожал плечами кунигас. – Я вовсе не собираюсь тебя пытать. Да и людей ваших не велю казнить, нет. И знаешь, почему?

Эст торопливо поднял глаза – похоже, что не поверил.

– Потому что вы – крепкие рукастые парни, – охотно пояснил псковский защитник. – Вас можно выгодно продать. Очень и очень выгодно. Так что ступай себе, утешь своих… если это, конечно, утешение. Да! Постой! – Довмонт вдруг вспомнил что-то важное. – Вы что так за рыцарей-то впряглись? Что, так их любите?

– Нет, не за рыцарей, – неожиданно отозвался пленник. – За свою землю. Вы, русские, не раз приходили сюда с огнем и мечом. Сжигали посевы, угоняли скот и людей.

Услышав такое, князь презрительно ухмыльнулся:

– За свою землю, говоришь? А она ваша, эта земля-то? Сдается мне – датская. Датские рыцари да немцы над вами господа, а вы – холопы. Что молчишь? Сказать нечего? – Довмонт перевел взгляд на воинов Любарта и махнул рукой. – Увести. Полон накормить и приставить стражу.

На низком заснеженном берегу неширокой Кеголы-реки, невдалеке от зарослей ольхи и вербы, разбили парчовый шатер. Избранный главой всего объединенного войска молодой перяславльский князь Дмитрий Александрович собирал всех своих воевод на совет. Прекрасно понимая, что своим избранием он обязан не собственным заслугам, а воинской славе покойного отца, Александра Ярославича Грозные Очи (впоследствии прозванного Невским), Дмитрий не хотел рисковать по-пустому и внимательно прислушивался к советам людей, в воинском деле куда более опытных, чем он сам.

В просторном шатре собрались все князья и воеводы, пришли и новгородский посадник с тысяцким. Молодые владимиро-суздальские князья Ярославичи скромненько уселись позади всех, чуть ближе к Дмитрию пристроился и Довмонт, остальные рассредоточились по всему шатру, загомонили.

Надменный новгородский князь Юрий Андреевич, повысив голос, призывал всех идти не на Раковор, а сразу на Ревель:

– Разрушим там все, пожжем. К ногтю прижмем!

Еще князь Юрий требовал разрушить Нарву, ну а Раковор, или, как его называли рыцари, Везенберг, оставить напоследок.

– Ревель? Нарва? Да хватит ли сил-то?

– А почто их на Раковор тратить? Что толку с этого Раковора?

Новгородский посадник Михаил Федорович и тысяцкий Кондратий своего князя поддерживали, кивали. Всем было ясно – почему. Ревель да Нарва – морские порты, старинные новгородские соперники-конкуренты. Разорить их, а уж потом можно и Раковором заняться.

– Гиблое дело предлагаете, – не выдержав, поднялся с лавки Довмонт. – В Раковорской крепости большое войско. Ну, пойдем мы на Ревель или Нарву – раковорские рыцари нам обязательно в тыл ударят.

Не успел князь закончить, как тут же послышались одобрительные голоса:

– Верно говорит литвин! Верно!

Юрий Андреевич, впрочем, не унимался, все звал походом на Ревель.

Выслушав, Дмитрий Александрович призвал всех к порядку, пригладил ладонью небольшую черную бороду и с хитрецой глянул на князя Юрия:

– У вас, новгородцев, вече сильно. Вот и мы тут сейчас устроим вече. Поглядим, кто тебя поддержит, а кто – Довмонта Псковского?

– Ха! Псковского… – Юрий нехорошо ухмыльнулся, явно не считая литвина законным псковским князем.

Эх… двинуть бы ему промеж глаз! Прямо по наглой морде, помечтал Довмонт-Игорь, глаза прикрыв… Слышал, как многие именно его поддержали… Не в том, конечно, чтоб морду наглому князю набить, а в том, чтоб сначала рыцарское войско в Раковоре… если и не разбить, так хотя запереть осадой. А уж потом можно и подумать насчет Ревеля-Колывани.

Большинством голосов победила точка зрения псковского защитника-князя. Еще бы… Новгородцы-то понятно, в свою дуду дудели… но ведь и обо всех остальных тоже думать нужно. И об общей безопасности – того паче. Не тот противник рыцари, кого можно с нахрапа взять.

– Да не так их и много, данов-рыцарей, – уходя, бурчал себе под нос князь Юрий. – Тем более немцы им помогать не станут – не зря ведь крест целовали, клялись.

Посадник, Михаил Федорович, лишь хмыкнул:

– Ой, не верю я немцам, княже! Ой, не верю! Мало они нас обманывали-то, а?

* * *

У каждого воеводы, у каждого боярина в лагере псковичей, вытянувшемся подальше всех прочих от реки, на самой опушке густого смешанного леса, был свой шатер. У кого поскромней, у кого – побогаче, но самый скромный – у князя. Обычный походный шатер – палатка с развевающимся флагом-гербом – златой на лазоревом поле подковою. Самый же богатый шатрище, ясно, у кого – у боярина Собакина, Гюряты Степаныча. У него и обоз большой самый… Туда Довмонт пленных эстов отправил, велел стражей приставить, следить да подкармливать. Боярин зубами скрипнул, однако же отказать – не отказал. Может, просто побоялся спорить, а, может, все же испытывал благодарность за собственное от вражеской стрелы спасение. Как бы то ни было, а взял Собакин пленников, исполнил приказ княжий.

Однако ж вечером Довмонта в шатер свой не пригласил… впрочем, никого не пригласил Гюрята Собакин. Он наособицу, сам с собой, любил гулять, с клевретами верными да подпевалами-льстецами. Вот и неслось на весь лагерь:

– Слава нашему родному Гюряте Степанычу!

– Ох, Гюрята Степаныч! Ты один – наша надежа и опора. Побольше б таких во Пскове людей.

Таковые слова хорошо были слышны в соседнем шатре – тоже боярском, но куда скромнее. Впрочем, на собакинские славословия там не обращали внимания, не прислушивались. Там другая игра шла.

Хозяин шатра сидел спиной к жаровне, к углям, так что не видно было лица, да и вообще в шатре было темновато. Перед ним, поминутно кланяясь и зажав снятую шапку в руке, стоял невысокий воин. Обычное крестьянское лицо, борода клочками, поверх короткой кольчужки – овчина мехом наверх. На поясе, однако же, не простой тесак – меч! Видать, трофей… или подарок. Однако ж кто бы мог простолюдину столь дорогой подарок преподнести? Гм, гм – меч… Не по Сеньке шапка!

– Подойди, Дементий, возьми… – милостиво кивнув, боярин протянул воину некий весьма необычный предмет, в котором опытный взгляд признал бы рукоять рыцарского меча с серебряным крестом на самом навершье. Верно, из Палестины тот крест, а в полой рукоятке – мощи какого-нибудь почитаемого святого.

– Покажешь это любому рыцарю. Тебя проведут к магистру или к одному из комтуров. Расскажешь, сколько воинов, кто командует и все то, что магистр или комтур спросит. Потом вернешься сюда, все так же незаметно, лесом. Все понял, Дементий?

– Понял, мой господин! – воин низко поклонился и сунул рукоять меча за пояс.

– Смотри, не потеряй. И помни – уже очень скоро ждет тебя награда! Когда рыцари явятся во Псков, ты будешь назначен тысяцким.

– Тысяцким! – счастливо ахнул Дементий. – Но, господине… я же…

– Не боярского рода, хочешь сказать? Это ничего. В Новгороде, чай, не все бояре в тысяцких. Верь – так и будет, Дементий! А теперь – ступай, и да пошлет Господь тебе удачу.

Выпроводив ратника, хозяин шатра вальяжно вытянул ноги и потянулся к походному столику, где стоял невысокий кувшинец с вином. На поясе боярина глухо звякнули серебристые бляшки, украшенные затейливой арабской вязью.

* * *

Никодим-рядович, обычный подмастерье, а ныне – доблестный воин батюшки боярина Гюряты Степаныча, задумал починить прохудившийся бочонок. В рассохшемся бочонке хранилось сало, нынче привлекавшее своим аппетитным запахом всякую живность, в основном – ворон. Наглые птицы так и вились над шалашом, а, скорее, просто навесом из лапника, который Никодим делил с еще одним ратником, Ивановым Карасем, большим любителем поспать, к слову. Вечерело, и приятели развели рядом с навесом небольшой костерок. Все, как надо, сладили – расчистили от снега землю, притащили из лесу хвороста. Как все. Хоть и не шибко-то большой морозец нынче стоял, а все ж замерзать как-то не очень хотелось. С костерком же ночлег в чужом недобром краю казался куда как уютнее, и костерков таких вокруг горело – множество, ибо кругом рос густой лес, и дровишек, слава богу, хватало.

Напарник, Иванов Карась, храпел так, что временами казалось, будто это именно его могучий храп прижимает к земле хиленькое оранжево-желтое пламя, что, конечно же, вряд ли соответствовало действительности. Осуждающе покачав головой, Никодим осмотрел бочонок и причмокнул губами. Однако не так ведь и трудно починить! Обруч только новый сплести взамен старого. Запросто: ольхи неподалеку, у леса – целые заросли. Тем более еще и не начинало темнеть, хоть тусклое зимнее солнышко и подмигивало из-за кучевых облаков над дальним лесом. Маленький оранжевый шарик уже цеплялся за вершины деревьев, и надо было поторапливаться – с наступлением темноты Довмонт-князь удваивал караулы, так, что к ольховнику уже нельзя будет подойти, без риска словить стрелу или сулицу.

Поставив бочонок поближе к безмятежно храпящему сотоварищу, молодой воин поднялся на ноги и, швырнув в костер побольше хвороста, поспешно зашагал к реке. Именно там и росла ольха, в количестве просто неимоверном.

Добравшись до заветных зарослей, Никодим вытащил нож… и вдруг замер, увидав, как кто-то из воинов, таясь, пробирается по льду реки! Незнакомец шел именно что таясь, воровски. Не по натоптанной водоносами-ратниками тропинке шагал, взял куда круче, пробираясь той же ольхою, зарослями. Небось, не думал, что кто-то заметит, и все же – оглядывался. Вот и сейчас оглянулся…

Прищурился Никодим – узнал!

Аж присел, хлопнул себя по армячку руками:

– Ох, епстать! Это ж никак Дементий-слуга! Ну, точно – он! Что же воевода-то его, боярин…

Чьи-то шаги послышались вдруг прямо за спиною Никодима. Легкие такие шаги, крадущиеся…

Выхватив тесак, ратник резко повернулся… и растерянно сунул свое орудие обратно в ножны, поклонился, узнав того самого боярина, воеводу, чей холоп Дементий сейчас куда-то подался, похоже, задумал сбежать!

– Тсс! – кивнув, боярин прижал к тонким губам указательный палец. – Я, паря, давно за чертом этим присматриваю. Мыслю – перебежчик он.

– Ой, господине…

– Мы посейчас с тобой вместе его и возьмем. Никуда он от нас, паскуда, не денется.

Никодим аж покраснел от ощущения собственной важности. Еще бы, видано ли дело – сам боярин его в напарники берет! Так ведь и сказал – «вместе».

– Давай-ка побыстрее пойдем… Оружие – тесак у тебя? – спросил-улыбнулся боярин. Поясок поправил. Красивый такой поясок, с серебряными бляшками, а на них узоры какие-то.

– Ишшо и ножик найдется!

– Добро… Ну, иди, иди, а язм за тобою…

Взыграла у парня кровь, пуще прежнего собой загордился. Одно сейчас тревожило – не сплоховать бы! А ну, как упустят переветника? Боярину-то что, он, небось, неуспех на того же Никодима и повесит. Нельзя сплоховать, не-ет. Никак не можно.

– Хорошо б его прям на реке имати…

Обернулся Никодим. Что-то в руке боярской блеснуло… Блеснуло, да, пронзив армячок, ужалило прямо в сердце. И померкло все. Словно – вот так вот резко, сразу – наступила-пришла ночь.

– Ну, лежи, дурачок, – наклонясь, боярин тщательно вытер нож об рубаху убитого. – Лежи… А нож добрый! Славный подарок… помнится, от шкипера. Тот тоже славный человек… был.

Снова улыбнулся боярин, теперь уж – сам себе. Сам себя же и похвалил – недаром проводить слугу вышел. Не вышел бы, бог его знает, как бы тут все еще сладилось?

Сунув нож за голенище мягкого замшевого сапога, боярин проводил взглядом благополучно скрывшегося на том берегу Дементия и спокойно зашагал себе обратно в лагерь. Только вот путь его неожиданно прервали.

Слева, откуда-то из кустов выпрыгнул вдруг ухватистый парень в лаптях и добротном полушубке, подпоясанном кожаным поясом, за которым болтался изрядных размеров нож.

Боярин вовсе не был трусом, живенько отскочил назад, выхватил из ножен меч да возопил грозно:

– А ну, на колени!

Бродяга послушно упал коленями в снег и, сунув руку за пазуху, вытащил оттуда круглый кусочек пергамента:

– К герцогу Довмонту слово имею! К нему пришел.

Ежели б не набежали тут же ратные людишки, пришил бы бродягу боярин, от греха. Однако же не вышло – народищу сбежалось изрядно. И самое-то худое, Довмонтов оруженосец, Гинтарс – тут как тут. Ну, понятно – его нынче очередь держать ночную сторожу.

– К Довмонту, говоришь, слово имеешь?

– О, да, да. Вот! Ему передай… он поймет.

Взяв в руки кусочек пергаметна, молодой литвин едва не расхохотался. На листике, прямо посередине, было нарисовано забавное лучистое солнышко.

* * *

Переправившись через реку Кеголу, объединенное русское войско выступило в направлении Раковора. Князья и воеводы отдавали приказы, строились в походные колонны полки. Правда, если б кто-то из лазутчиков мог сейчас видеть (а, впрочем, быть может, и видел, наблюдал) русских, он был бы, мягко говоря, в недоумении. Вроде бы готовились к переходу, пусть к не такому уж и дальнему, однако оружие уже сейчас было приведено в состояние ожидаемого близкого боя. Шлемы на головах у всех, щиты, длинные копья. Длинная двойная кольчуга и тяжелый шлем – не такая уж и удобная вещь для похода, не говоря уже о тяжелом таранном копье. Тем не менее даже князья надели шлемы с личинами, взяли в руки копья и шиты, освобождая оруженосцев.

Правда, так поступили не все. Лишь только те, кто поверил взволнованным словам псковского князя. Главный в этом походе, Дмитрий Переяславльский, может быть, и не поверил, но все же проявил разумную осторожность и предусмотрительность, став примером для своих воинов… но, увы, не для всех воевод. Лишь молодые владимиро-суздальские князья, Святослав с Михаилом, в любой момент были готовы к бою, так же – и псковичи. Новгородцы же беспечно посмеивались: мол, успеем еще шеломы надеть, недолго. Юрий Андреевич, надменный новгородский наместник, так и ехал без шлема, нахлобучив на голову мохнатую бобровую шапку. Тяжелый чешуйчатый панцирь князя пока пылился в обозе, лишь легкая короткая кольчужка прикрывала грудь. Щит и неудобное в походе копье, само собою, вез верный оруженосец, гарцевавший позади князя на не таком уж и лихом коне.

– Эй, пскобские! – смеясь, задирали новгородцы. – Не рано ли на осаду собрались?

– Они копьями, копьями стены раковорские собрались таранить!

– Или шеломами – с разбегу!

Псковские ратники угрюмо молчали, лишь некоторые огрызались, но, слава богу, не доходило дело до драк. Низкое балтийское небо затягивали перламутровые облака, иногда шел мягкий снег, а бывало, что и проглядывало солнышко… вот как сейчас. Выглянуло, улыбнулось, отразилось в шеломах, словно благословляя ратников, вселяя удачу.

Но тут вдруг…

Что-то заблестело впереди, совсем рядом, за редколесьем. Интересно, чему б там блестеть? А тоже шлемам! Тяжелым рыцарским «ведрам»-топфхелмам!

Врагов оказалось много, очень много, куда больше, чем рассчитывали русичи. В лучах золотистого солнышка сверкали латы и шлемы. Угрожающе покачивались наконечники копий. Нетерпеливо перебирали копытами покрытые длинными накидками кони. Легкий ветер развевал над вражеской ратью знамена, красовались на щитках и рыцарских коттах разноцветные гербы. Средь них – черный тевтонский крест на белом фоне!

– Немцы! – ахнули воеводы. – Вот ведь сволочи! Нарушили целовальную запись, ага!

– Да плевали они на эту запись!

– Правду говорили – нельзя немцам верить.

– Покарай их Господь!

Да, на помощь датчанам, нарушив недавно данную клятву, явились и немцы, точнее – ливонские рыцари-крестоносцы, кроме немцев, имевшие в своем составе целую тучу рыцарей почти со всех европейских земель, разве что окромя самых дальних – Португалии с Испанией – тамошним рыцарям было чем заняться и у себя, отвоевывая захваченные маврами земли.

Презрев целование креста, крестоносное воинство явилось во главе со своим магистром, Отто фон Роденштейном. Рыцари уже выстроились в «свинью», удобнейший строй для атаки. Удобнейший вовсе не для того, чтоб, как писали позже некоторые историки, нанести таранный удар по врагу. Толку от такого удара было бы мало, ведь большинство воинов оставались в задних шеренгах и ничем не могли помочь своим сотоварищам, пусть даже самым опытным и крутым. Да и окружить такую колонну было бы довольно легко – враги ведь тоже не дурни! «Свинья» или «кабанья голова», как говорили сами рыцари, нужна была для того, чтобы воины, приближаясь к врагу, смогли сохранить четкий и плотный строй. Достигнув противника, непосредственно перед атакой, тевтонцы, словно разбитые бильярдные шары, рассыпались по всему фронту.

Немцы! Все-таки решили помочь датчанам, несмотря на все разногласия. Ударить единым фронтом – и победить. Русских, правда, было больше, – но когда превосходство врага останавливало рыцарей?

Крестоносцы послали гонцов к датчанам почти сразу же после того, как поклялись русским не вмешиваться! Вмешались, не боясь самого Иисуса Христа. Клятвопреступники, сволочи, лживые твари! Все же пришли…

Именно об этом еще вчера Довмонта предупредила Солнышко, послав своего человека. Решение магистра помочь данам быстро распространилось среди орденских братьев и кнехтов, да подготовку стремительного похода и невозможно было скрыть. Об этом предупредила Сауле, и ради этого кунигас поспешил на ночь глядя к Дмитрию, срочно созывать совет. Предупредил! Однако ж не все вняли. Что ж, Бог им судья.

Грозная рыцарская «свинья» уже начала свой разбег! Затрубили трубы. Взметнулись в небо сигнальные стяги. Опустились, легли на упоры длинные тяжелые копья. Под копытами лошадей задрожала покрытая снегом земля. Не так уж и много нынче было снега. Ветер сдувал, да и почти всю зиму частенько шли дожди.

Глава 5

Русские войска перестраивались прямо на глазах у врага – быстро и четко. Все – благодаря Довмонту и поверившему ему переяславльскому князю. От занятого новгородцами центра понеслись на правый фланг отряды Дмитрия и верная дружина псковского князя. Крайнюю правую точку занял владимиро-суздальский князь Святослав Ярославич, брат его, Михаил, вместе с другими князьями прикрыл левый фланг.

Дрожала мерзлая земля, реяли в небе стяги. Неслись, неудержимо неслись рыцари!

– А ну, братие! – выхватив меч, закричал новгородский посадник Михаил Федорович. – Накажем клятвопреступников! Постоим за вольности и торговлю нашу! Кто против Бога и Святой Софии?

– Кто против Бога и Святой Софии?!

Дружным рыком новгородцы воины подхватили клич. Взметнулось вверх златотканое парчовое знамя, забили барабаны, затрубили трубы и рога. Не дожидаясь подхода врага, новгородская конница помчалась в атаку, за ней поспешала к пехоте и замешкавшаяся дружина князя Юрия, вмиг потерявшего всю свою самонадеянность и надменность.

Миг – и два войска с грохотом сшиблись! Ржали, взвивались на дыбы кони, с треском ломались копья, звенели мечи. Поднятый копытами коней снег стал черным от мерзлой земляной пыли. Пешие ратники тысяцкого Кондратия ловко стаскивали крестоносцев с коней коваными крючьями, прикрепленными на древки топоров и пик. Стаскивали, забивали палицами и дубинами. Впрочем, не столь уж часто это случалось: закованные в броню крестоносцы были грозным соперником.

Вот дюжина рыцарей окружила пеших, ударили в копья да, выхватив мечи, принялись рубить, сея страшные удары, оставляя вокруг обезглавленные и разрубленные тела. Новгородцы огрызались без страха:

– Кто на Бога и Святую Софию?

То же самое творилось сейчас везде. Две рати сшиблись, смешались, и вскоре, как это часто бывает, сеча разбилась на отдельные конкретные схватки. Довмонт-князь в серебристом шлеме с золоченой полумаской-забралом с ходу ударил копьем всадника в синей накидке-котте с большим желтым крестом на груди. Такой же крест, в окружении золотых корон, был изображен на щите рыцаря и на попоне коня, расшитой пышною бахромой. Над глухим шлемом врага колыхались разноцветные перья, золоченая рукоять меча сверкнула – больно глазам!

Датчанин! Явно не тевтонец, те все-таки одеты поскромнее – выделываться устав ордена не велит. Что ж, а ну-ка, посмотрим, чей меч лучше? А ну…

Ловким движением Довмонт поставил под удар свой лазоревый щит с изображением золотой подковы. Такая же лазоревая котта покрывала доспехи князя, а лазоревая попона – коня. Удар… Звон… Навершие щита, покрытое стальной полосою, выдержало, даже не треснув. Правда, чуть выгнулось… Добрый у вражины меч… Оп! Князь ударил сам, резко, быстро… однако соперник оказался ловок, встретив клинок врага щитом.

Обменявшись ударами, всадники разъехались, насколько это им позволяла накаляющаяся обстановка битвы. Повсюду смешались люди и кони, слышались крики и стоны, проклятия, конское ржанье и звон мечей. Кровь лилась рекою, и отрубленные конечности падали в вязкий черный снег. Вот, подпрыгивая на кочках, покатилась чья-то голова… русская, датская, немецкая? А черт ее… может, эта голова принадлежала какому-нибудь кнехту или эсту… Сразу двое таких чертей бросились вдруг на Довмонта, как видно, желая помочь своему. Крестоносец, верно, вовсе не нуждался в подмоге простолюдинов… повернулся, гневно махнул мечом…

Князь тоже взмахнул. Но не угрожал – рубил! Взвил коня на дыбы, да со всего размаха… Страшная вещь! Не особо и стоящая кольчужка у кнехтов… Враг даже не вскрикнул, разрубленный почти напополам ужасным ударом.

Не тратя времени на второго – им тут же занялся верный оруженосец Гинтарс, – князь повернул коня к рыцарю. Тот уже мчался, вертел над головою мечом, выбирая момент для удара… И удар вышел славный! Щит с изображением подковы не выдержал, лопнул почти точно посередине. Отбросив бесполезные обломки, Довмонт вынужден был поставить под следующий удар клинок, рискуя его сломать.

Раздался звон, а затем – противный железный скрежет, полетели искры. Противники уже не разъезжались, однако молотить друг руга мечами в такой близи было как-то несподручно. Отбросив щит, враг быстро сбросил с головы мешающий обзору топфхелм, под которым оказался еще один шлем – обычная круглая каска, надетая поверх кольчужного капюшона. Лицо врага неожиданно оказалось смуглым, быть может, он недавно прибыл из Святой Земли, либо являлся таким от природы. Однако же усы и борода были светлыми и густыми.

Датчанин закружил, выбирая момент для удара. Нож его, а, скорее, кинжал, похоже, ничуть не уступал мечу и был вполне способен пробить княжеские доспехи. Действовать нужно было быстро, буквально в секунды. Князь так и сделал: свободной рукой, закованной в латную перчатку, от всей души саданул по голове вражеского коня! Руку, конечно, отшиб – рыцарский конь тоже был защищен доспехом, – однако вражескую задумку испортил и сам, в свою очередь, ринулся в контратаку… Собственно говоря, даже не ринулся – просто выхватил из-за пояса шестопер да нанес удар в горизонтальной плоскости, целя врагу в висок.

Куда целился – туда и угодил. Будь на голове рыцаря тяжелый топфхелм, ничего бы вражине не сделалось. Однако легкая каска – не закрытый шлем, а капюшон хауберка оказался не слишком надежной защитой.

Удар! Треск… Левый глаз врага окрасился кровью. Рыцарь пошатнулся в седле, выронив из руки кинжал… Не теряя времени даром, Довмонт обрушил на датчанина целый каскад ударов, так, что бедолага, теряя сознание, повис на луке седла.

– Не добивать! Это мой пленник.

Князь обернулся к верному Гинтарсу, ни на шаг не отстававшему от своего господина. Оруженосец все понял, подозвал воинских слуг, – те ловко стащили рыцаря с коня, спеленали. Конь тоже далеко не ушел – трофей знатный!

Взяв в руки запасной щит, поданный Гинтарсом, Довмонт внимательно осмотрелся вокруг, силясь понять, во что превратилась битва. Правый фланг во главе с Дмитрием Переяславльским сражался достойно, даже начал теснить рыцарей к балке. То же самое – к удивлению князя – делалось и слева, где бразды командования держал молодой Ярославич. Впрочем, там было мало рыцарей, все больше кнехты да ополчение эстов. Владимиро-суздальский князь громил их и в хвост и в гриву, любо-дорого было посмотреть. Помощь к пешему крестоносному воинству что-то не очень спешила, похоже, магистр потерял нить управления боем, что тоже случается, и довольно часто.

Фланги теснили врагов, а вот центр… Славные новгородцы слишком уж сильно понадеялись на свое ополчение. Всадников посадника Михаила оказалось мало, а дружина князя Юрия, как видно, билась отдельно, не обращая никакого внимания на положение пеших ратников. Ну да, он же князь – какое ему дело до простолюдинов? Под ногами только путаются, мешают.

Оценив положение дел, Довмонт подозвал знаменосцев и вестника.

– Поднять желтый стяг! Трубить тревогу!

Желтый стяг означал: внимание, есть важное сообщение. С сообщением бросился вестник, со всей прытью, на которую только был способен его конь. Князь очень надеялся, что Дмитрий либо услышит звук трубы, либо увидит флаг. И сделает все, чтоб дождаться гонцов… Ага! Вот взвилось над толпой ратников зеленое знамя. Гонец достиг цели. Сообщил. Дмитрий Александрович все понял.

Понял и сам понесся к Довмонту вместе со всей своей дружиной, предоставив добивать врагов владимиро-суздальскому князю Святославу.

– Новгородцам худо, князь! – псковский защитник приветствовал главнокомандующего кивком, не до вежливых поклонов было. – Надо помочь!

– Как у вас? – Дмитрий сверкнул взглядом.

– Справимся, – улыбнулся Довмонт.

– Тогда поможем. Вперед!

Они понеслись вместе, конь о конь. Два князя. Переяславльский Дмитрий и псковской – Тимофей-Довмонт. За ними ринулись обе дружины. Довмонт лишь оставил за себя верного и многоопытного Любарта.

Радостно затрубили трубы, забили барабаны, громко и бодро. Развевались за плечами князей цветные плащи. Все видели – помощь идет, она уже близко! Это сильно воодушевило новгородцев… Тех, кто еще сражался, кто оставался в живых. Уже не было видно ни грузной фигуры посадника, ни тысяцкого. Верно, ранили или убили.

Что касаемо князя Юрия, то тот и вовсе спасался бегством, наплевав на участь пеших. Его дружина с прытью, достойной лучшего применения, улепетывала от врага почти всем своим составом. Что ж, случалось и такое…

– Эй, мужи новгородские! – выехав на пригорок, вскричал что есть мочи Довмонт. – С нами князь! И Господь – с нами! Кто на Бога и Святую Софию?!

– Кто на Бога и Святую Софию?! – потрясая секирами, откликнулись ратники.

– Кто на Бога?!

Битва продолжилась с новой силой, только теперь перевес оказался на стороне русичей, и ближе к вечеру это стало ясно любому. Неистовое сопротивление новгородцев не позволило ливонским рыцарям оказать помощь своим союзникам, и те были остановлены еще раньше. Довмонт и Дмитрий поспешили на помощь новгородской рати, владимиро-суздальский князь и псковские бояре во главе с воеводой Любартом довершали разгром датчан.

Кованая рать магистра Отто фон Роденштейна оказалась в окружении, и многие рыцари обрели покой на мерзлой эстонской земле. Погиб и дерптский епископ Александр, но об этом русские узнали много позже, сейчас же…

Рыцари позорно бежали! Грозное войско магистра предпочло скрыться под защиту неприступных стен Раковора. Однако часть крестоносцев все же нанесла напоследок неслабый урон!

– Смотри, княже! – улучив момент, к Довмонту подскочил верный оруженосец, указывая острием меча назад, за реку, откуда поднимались густые черные клубы! Налетевший с моря ветер разносил дым над рекой и над лесом, даже видны были отблески пламени.

– Немцы обоз громят! – покусал губы князь. – А ну, быстро, Гинтарс. Может, успеем.

Юный знаменосец вскинул над головой зеленый вымпел. Призывно затрубила труба. Псковская дружина, предоставив остальным гнать воинство Роденштейна, вслед за своим князем устремилась к реке.

Увы, было уже поздно! Рыцари разграбили все. Близ самой реки догорали остатки возов. Часть лошадей крестоносцы угнали с собой, прихватив и значительную часть трофеев, а самое главное – были уничтожены стенобитные орудия и прочие осадные машины. Порублены, сожжены напрочь! Зарубленная и проткнутая копьями прислуга лежала в кровавом снегу.

– Сволочи! – Довмонт гневно взмахнул мечом. – Вперед! Догоним гадов! Догоним и перебьем!

Между тем уже смеркалось. Солнце село уже, хотя западный край неба еще оставался светлым. Впрочем, ждать темноты оставалось недолго.

– Что ты, князь! – подъехав, Дмитрий Переяславльский скорбно покачал головою. – Куда ты собрался на ночь глядя? Преследовать врагов во тьме? Переломать лошадям ноги и случайно перебить своих? Этого ты хочешь? Охолонь. Остынь, говорю тебе! Утро вечера мудренее. Сейчас отдохнем, перевяжем раненых, напоим лошадей…

– Рыцари могут спрятаться в Раковоре! – возразил кунигас.

Дмитрий Александрович хмыкнул:

– Думаю, они уже там. Раковор близок.

Довмонт не стал перечить: действительно, князь Дмитрий был прав. Зачем куда-то нестись ночью, во тьме? Люди и кони устали и нуждались в отдыхе.

Вновь вдоль реки Кеголы и на опушке леса оранжевыми звездочками запылали костры. Воины грелись, перевязывали раны, в большинстве же своем – спасли. Тупо, без снов, и часто – на голой промерзлой земле. Просто ложились у костра, накидав лапника и подстелив сверху плащ.

Рыцарей разбили – это было приятно. Однако разбили не до конца, вражеское войско все ж таки смогло укрыться за стенами Раковора. Раковор… он же – Везенберг, Раквере… Игорь как-то был там, отдыхал в spa-отеле. Эстония от Петербурга недалеко, многие ездили. Рядом с отелем – старинная кирха, а на высоком холме – замок. Вход не бесплатный, Игорь сейчас уже и не помнил, сколько. Недорого. В самом замке – парни в рыцарских накидках, стрельба из лука, пивные и прочее развлекалово для туристов. Надо сказать, замок смотрелся весьма солидно. Крутые склоны холма, ров, могучие стены и башни… На рывок не возьмешь, нет. Тем более без осадных машин. Только если окружить, взять в плотное кольцо долгой и терпеливой осады.

Тимофей-Довмонт-Игорь не помнил, как заснул. Как и все – провалился в темноту, глаза сами собой закрылись. Неимоверная, накопившаяся за день усталость брала свое, и большинство ратников проснулось лишь ближе к полудню. Подсчитывая потери, предали земле мертвых. С особым почетом – новгородского посадника Михаила, тысяцкого Кондратия и еще тринадцать бояр. Всего убитых оказалось около пяти тысяч, у крестоносцев же – бог весть. Наверное, меньше… рыцарей вообще было меньше. Из русских же войск меньше всего пострадала псковская дружина, что было заслугой Довмонта… и Сауле.

Самое неприятное – в ходе битвы безвестно пропал Любарт, литовский и псковский боярин, воевода и друг детства Даумантаса-Довмонта. Человек, которому князь безгранично доверял. Средь убитых Любарта не отыскалось… как и среди живых. Осталось предположить, что воеводу могли пленить. Немцы, датчане, эсты… Естественно, Довмонт хотел бы как-то выручить друга… но для этого нужно было сначала узнать, что с ним и где он есть.

Похоронив убитых, отслужили скорбный молебен, после чего князь Дмитрий созвал всех воевод на совет. Там присутствовал и надменный князь Юрий, ловко оправдавший свое бегство тем, что пытался спасти обоз. Действительно…

– Если у нас еще хоть что-то осталось – это моя заслуга!

Вот так вот. Не больше, не меньше. Тля!

– Чего ж ты, княже, пороки-то не упас? – ехидно спросил кто-то из суздальцев.

– Не успел. Поспешал, как мог, однако же увы… – Юрий развел руками.

Потеря осадных машин казалась роковой – штурмовать крепость было не с чем. Для долгой осады, увы, уже не оставалось припасов.

– Не знаю, как немцы, – шумно выдохнул молодой владимиро-суздальский княжич Михаил Ярославич. – А даны больше не сунутся. Хватило!

Ну, хоть так… Щелчок по носу рыцари получили, конечно, ощутимый. Однако Раковор-то оставался у них. От крепости всего ничего до Нарвы реки, до земель новгородских.

– Раковор богат. Припасов много, – тихо промолвил князь Юрий.

Дмитрий с досадою покусал ус:

– Вот то-то и оно…

Простояв на месте битвы три дня и похоронив всех погибших, русские рати тронулись в обратный путь. Все. Кроме Довмонта с дружиной и некоторых, примкнувших к нему бояр.

Инициатором похода по северным эстонским землям неожиданно для князя стал боярин Гюрята Собакин. Ну, не давали Гюряте Степанычу покоя богатства датских рыцарей. Откуда у рыцарей богатства? Ясно, с крестьян, да еще – с торговли. Оброки, пошлины и все такое прочее.

– Мы, князь, села да хутора их пожжем, малые городки пограбим, – чмокая толстыми губами, пояснил свою мысль боярин. – Какой-никакой, а урон нанесем. Тем битву и закончим. А трусы эти немецкие, шпыни ненадобные, пущай себе сидят в своем замке.

Интерес Собакина был, что называется, на виду. И пограбить, и… земли-то его, вотчины, здесь, рядом, по северному берегу Чудского озера.

Боярина охотно поддержали. Действительно, какая-то незаконченная вышла битва. Бились-бились, и на тебе! Ушли рыцари, в Раковоре заперлись. Ну, сидите, сидите… а мы пока земли ваши разорим! Посмотрим, сколько у вас потом богатства будет.

Довмонт решительно поддержал Гюряту. Князь вовсе не собирался возвращаться домой, не выяснив судьбы сгинувшего Любарта. Скорее всего, пленник – в Раковоре… Хотя рыцари ведь могли и не успеть прихватить с собою всех пленных. Может, боярина держат на каком-нибудь хуторе… Кто знает? Вполне…

Обойдя Раковор с востока, лихая псковская дружина уже через пару часов выбралась к побережью. Неширокая замерзшая речка впадала в залив, покрытый желтоватым льдом. Невдалеке от реки, на побережье залива, виднелись бревенчатые причалы-пирсы, около которых вмерзло в лед полдюжины торговых судов. Небольшие одномачтовые корабли с высоким надстройками – когги – все же были достаточно массивными для того, чтобы просто вытащить их на берег, как местные жители поступили с рыбацкими лодками.

Невдалеке от залива, вдоль реки рос небольшой лесочек, за которым укрылось селение. Невдалеке, ближе к реке, виднелась выстроенная на холме деревянная башня, защищавшая гавань. Башню окружал массивный частокол с мощными воротами, обитыми толстыми железными полосами.

– Эх, был бы таран, княже… – боярин Козьма Косорыл с досадою покусал губу и сплюнул.

– Можно его просто сжечь! – скосив глаза на молчавшего князя, Гинтарс осмелился подать голос.

– Можно и сжечь, – неожиданно нахмурился князь. – Дурацкое дело нехитрое. Только знать бы сперва – может, там Любарта держат?

Боярин негромко рассмеялся:

– Так узнаем! Выставим на дороге засаду. Пусть схватят кого-нибудь да приведут.

– Пожалуй, так и поступим, – согласился Довмонт.

Кивнув, князь осторожно опустил придерживаемые руками еловые ветки и зашагал к опушке, к коням. Нынче Довмонт лично возглавил разведку, хотелось самому глянуть, составить мнение – что тут да как.

С полдюжины разведчиков-соглядатаев сейчас пряталось в ельнике, невдалеке от бревенчатых укреплений замка. Вдоль реки, от Раковора к замку вела наезженная дорога. Не доходя до холма версты две, дорожка раздваивалась – одна повертка вела к замку, другая – к лесу, к расположенному невдалеке от моря селению. В перелеске тут и там попадались заснеженные пустоши – распаханные поля, луга, сенокосы. На пустошах виднелись стога, заботливо укрытые рогожками.

– Богатое селение, – хмыкнул Козьма. – Мыслю – будет, чем покормить лошадок.

– Покормим, – Довмонт покусал губу и задумался, поглаживая коня по холке.

Прежде чем нападать, нужно было перекрыть все пути-дорожки, чтоб местные жители не вызвали раньше времени помощь из Раковора.

– Да не сунутся они, – придерживая поводья, уверенно протянул боярин. – Не знают же – ушло наше воинство или нет.

– Верно, так, – князь отрывисто кивнул, соглашаясь. – Не знают. Но скоро узнают.

– Так, пока не узнали, надобно и напасть!

– Согласен. Что там с засадой? Поймали кого-нибудь? Привели?

– Пока еще нет, княже. Ждем.

Ждать, слава богу, пришлось недолго. Не прошло и получаса, как оставленные у дороги воины привели какого-то испуганного мальчишку, растрепанного белобрысого пацана лет десяти-двенадцати, одетого в овчинный полушубок и теплые сапоги.

– Нашли кого, – хмыкнул за спиной князя Гинтарс.

– С ним второй был, – ратник пригладил бороду и нахмурился. – Ушлый такой мужичонка. Нефеда едва не пришиб, да бежать бросился со всех ног. Пришлось на стрелу взять.

– Ладно, – спрыгнув с коня, князь бросил поводья коня слугам. – Кто есть – тот есть. Другого ловить некогда… Эй, парень! Немецкую речь ведаешь? Вижу, что ведаешь. По глазам вижу, ага.

– Ишь, как зыркает, волчонок, – недобро прищурился Косорыл. – Небось, его бы воля, он бы нас… Отвечай, когда князь спрашивает!

С этим словами боярин отвесил парнишке затрещину, так что лохматая голова отрока дернулась, а по щекам покатились слезы. Впрочем, пощады пленник не просил, да и вообще вел себя нагло – молчал, как партизан на допросе. Впрочем, почти так оно и было.

– Я не буду спрашивать, сколько в вашем селении мужчин, – промолвил Довмонт, тщательно выговаривая каждое слово. – Поверь, это меня не интересует. Скажи лишь одно – есть ли там русские пленники? Если есть – может быть, мы сможем договориться. Так есть?

Парнишка презрительно молчал. Даже отвернулся.

– Сейчас мы будем тебя пытать, – злобно ощерился Косорыл. – Дурень! Ну, как есть – дурень.

Боярин Федор Скарабей, как всегда, изысканно одетый и очень красивый лицом и фигурой, повернулся к Довмонту, предложив помощь одного своего человечка, знающего толк в пыточном деле.

– Не надо, – угрюмо отказался князь. – Некогда нам тут, с пытками. Сожжем мы эту деревуху ко всем чертям!

Псковский оборонитель произнес эту фразу по-русски, но упрямый мальчишка ее, похоже, хорошо понял. Побледнел и, наконец, соизволил раскрыть уста:

– Мы не воюем. Мы – мирные. А пленные у нас были. Их дальше, к Ревелю повели.

– Точно в Ревель? – грозно нахмурился князь. – Не путаешь?

– В Ревель, да, – отрок повел плечом. – Так говорили ратники. А уж какой они дорогой пойдут – то я не ведаю.

– Пора, князь, – нетерпеливо промолвил Козьма Косорыл. – Увидят нас скоро, как пить дать, увидят. Больше ждать невместно. А тут вон много всего!

– Слушай мою команду! – вскочив в седло, Довмонт приподнялся на стременах. – Моя дружина и воины Гюряты Степаныча атакуют деревню. Федор, останетесь с отрядом здесь – прикрывать, буде из замка подмогу вышлют. Козьма! Ты со своими – пожжешь к черту все корабли!

– Сделаем, княже, – в ответ усмехнулся боярин. – Сла-адим.

– Тогда вперед!

– А с этим что делать? – наклонившись в седле, верный Гинтарс схватил за шиворот пленника.

– А что хочешь, – отмахнулся князь. – Нам он больше без надобности.

Дав коню шенкелей, верный оруженосец все так же за шиворот оттащил отрока к лесу и, швырнув в снег, погрозил кулаком:

– Смотри у меня, еще попадись только!

Сказал, поворотил коня и, поднимая снежную пыль, пустился догонять князя.

Уехал, а пленник остался. Поднялся на ноги, размазывая по щекам злые слезы, да бросился в лес… Отрок понимал – селение ему не пасти, не успеть просто. Но можно добраться до замка и позвать на подмогу отряд! Да! Так и сделать. Скорей…

Сын местного охотника, парень знал в этом лесу все тайные тропки. По ним и побежал в замок, далеко обходя оставленный в засаде отряд. Надеялся, что стражники его помнят – не так давно они с отцом привозили оброк. Ноги скользили в снегу, глаза застилали слезы – было жалко убитого отца, вообще – всех своих. Только бы кнехты не взяли его на стрелу! Не приняли бы за лазутчика. Не должны, сам комтур, господин Юхан Лундстрем его знает, отец как-то показывал ему охотничьи места.

Вот уже и ров! И мост, и ворота… и летящие вослед русские стрелы! Не попали – уже было слишком далеко.

– Эй, кто таков? – грозно окликнули сверху.

– Я Томас! Сын охотника Ларга. Мой отец…

Стражники и правда узнали. Только ворота не распахнули, не опустили подъемный мостик. Просто сбросили со стены веревку – лезь!

Томас и полез – что ему? Вмиг оказался за частоколом. Завидев комтура, упал на колени:

– Господин Лундстрем! Там русские! Они сейчас сожгут селение и корабли. Надо поскорее выслать отряд!

– Отряд, говоришь? – комтур насмешливо прищурился. Длинный синий плащ его напомнил отроку безбрежное море. – Ты полагаешь, стоит отдать отряд на растерзание русским? А я вот так не считаю!

– Но, господин комтур…

Щелкнув пальцами, рыцарь обернулся к воинам. В синих глазах его вспыхнул благородный гнев, седоватая борода дернулась;

– Этого хитрого парня, несомненно, прислали русские. Чтоб выманить наш отряд и оставить крепость без гарнизона. А ну-ка, парни, вздерните-ка его над воротами. Живо!

Приказ исполнили тут же. На воротной башне как раз имелась удобная перекладина… Накинули петельку, и… Закачался бедняга Томас, захрипел… дернулся пару раз и затих, бессильно вытянув ноги.

– Пусть пока повисит, – бесстрастно улыбнулся комтур. – Потом отдадите труп господину лекарю. Пригодится для снадобий. Смотрите у меня, сами сало не срежьте!

– Да нет в нем сала-то, господин.

* * *

Псковские отряды ворвались в селение с намета. Оно не было слишком укреплено, так, хиленький частокол – больше для зверья, нежели от вражеских воинов. Довмонт и Гюрята наступали с разных сторон, взяв селение в клещи. Так, чтоб ни один не ушел, а паче того не смог ничего вывезти.

Отгоняя редких защитников целой тучею стрел, псковичи просто изрубили ворота секирами. В щепки! Впрочем, наиболее ловкие воины уже перебрались через частокол и так! Просто приставили к нему с разбегу заранее вырубленные колья – подходящих деревьев в округе хватало.

Перепрыгнули, перебрались с молодецким посвистом! Да на рогатины всех! Да в секиры!

Местные, конечно, защищались отчаянно. Только вот было их слишком мало. Да и не воины – рыбаки, крестьяне. Псковские латники делали с ним все, что хотели, а хотели они одного – разорить, отомстить, пограбить!

Конечно, у защитников нашлось и оружие – топоры, палицы-дубины, у кого-то даже и тесак, и сплетенные из прутьев щиты, обтянутые бычьей кожей. А вот кольчуг почти не имелось, как и надежных шлемов.

Когда пали ворот, в селение ворвались конные ратники, принялись колоть, рубить, топтать лошадьми…

– Слева, княже!

Гинтарс предупредил вовремя, и Довмонт ловко уклонился от пущенного копья. Уклоняясь же, в свою очередь метнул шестопер в здоровенного эста, угодив тому прямо в голову! Тут же подскочили и прочие воины, быстро покончив с небольшой группой вооруженных мужчин. Просто зарубили всех, да перетыкали копьями.

Лишь очень немногие все же сумели бежать, вырвались и со всех ног улепетывали к лесу. Псковские лучники посылали вслед беглецам стрелы. Кого-то достали, кого-то нет. Ну, да пес с ними… два-три человечка погоды не делали.

Покончив с организованным сопротивлением, воины пошли по избам. Сгоняли на небольшую площадь женщин и детей-подростков, всех тех, кого можно было выгодно продать иль обратить в холопов. Здесь же, на площадь, стаскивали и все найденное добро – нехитрые крестьянские пожитки перемежались с инструментом ремесленников, редким оружием, кожами и посудой. Стоял страшный шум: радостно крича, воины ловили домашнюю птицу, горестно стенали женщины, орали лети. С моря потянуло дымком – ратники Козьмы Косорыла жгли корабли.

Тут же пошла и потеха: ратники ловили молодых девок, затаскивали на сеновалы, задирали подолы… А как же! Победитель всегда прав. Горе побежденным!

Сие безобразие неожиданно прекратил боярин Гюрята, пригрозив лишить охальников доли. Непорченые светловолосые девки стоили на новгородском или полоцком торгу гораздо дороже тех, коих уже отпробовали. Намного, намного дороже. Девственниц охотно покупали татары, увозили в Орду. Кстати, юные мальчики тоже шли ничуть не хуже девиц. Гюрята обо всем этом прекрасно знал, а потому живенько прекратил непотребную порчу живого товара. Угрозы боярина подействовали весьма быстро, никому не хотелось вот так запросто лишаться добычи. Наиболее же упертых охаживали батогами. А чтоб знали!

Следующими на пути Довмонтовой рати оказались несколько приморских мыз, разграбленных и сожженных походя, без особых заморочек, пополнив обоз возами с зерном и бочками с засоленной рыбой. Весть о русском войске разносилась по датским землям в Эстляндии не слишком-то быстро: телеграфа не было, а редким вестникам на дальних хуторах да мызах верили слабо. Все же знали – крестоносное воинство победило русских варваров, и те поспешно убрались к себе. Именно об этом трубили на всех площадях посланные ливонским магистром глашатаи.

Да и Довмонт шел быстро, буквально летел, словно на крыльях. У слишком укрепленных замков не задерживался, проходил мимо, не оставляя в округе ни единого не разграбленного хутора и полностью игнорируя гарнизон. Псковских ратников все равно было намного больше гарнизона любого замка!

Князь все же хотел разыскать и освободить Любарта, если сей славный воин был еще жив. Князь шел по пятам за разбитым войском архиепископа Ревеля, именно там находился полон – пленники, которых гнали в город. Кого-то хотели казнить на ратушной площади, а кого-то вешали по пути, отмечая дорогу покойниками. Псковичи опознавали своих, снимали с деревьев, хоронили, наливаясь праведным гневом. Довмонт же строго-настрого приказал щадить пленников, особо не бесчинствовать и не жечь все подряд. Так и делали. До тех пор, пока…

Как-то ближе к вечеру войско остановилось на ночлег в сосновом лесу. Было тихо, солнце садилось, и вершины деревьев горели закатным пожаром. Вкусно пахло смолой, почему-то – теплой, почти как летом.

Как обычно, выставив караулы, отправили по округе разъезды – высмотреть удобные дорожки-пути. Хотя направление движения и так было предельно ясным – прямо по побережью, не ошибешься никак, мимом Ревеля не проскочишь. Ревель, кстати сказать, Довмонт вовсе не собирался брать – не хватило бы сил. Словно гребень, псковское войско проходило по хуторам, городкам и селам, буквально вычесывая добычу, угоняя в полон тех, кто не успел убежать.

Первый разъезд вернулся вечером, второй – чуть позже, когда уже почти совсем стемнело. Вернулись не пустые – привели на аркане пленников, коих князь и бояре тут же пожелали допросить.

Выбрали одну немолодую женщину лет тридцати, уж та должна была знать куда больше подростков, захваченных вместе с нею. Кожаные башмаки и серое шерстяное платье с накинутым поверх него полушубком, янтарные бусы – сорванные, но представленные боярам и князю. Пленница явно не казалась бедной, впрочем, и особенно богатой также не выглядела. Скорее, хуторянка, супруга хозяина мызы… или сама – хозяйка, быть может, даже вдовица.

Так и оказалось.

– Меня зовут Яуне или, в крещении, Мария. Люди называют меня Яуне-вдова. У меня хутор… был…

Женщина едва сдерживала слезы, однако стенания врагов здесь никого не трогали.

– Не видела ли ты здесь ревельское войско, Яуне-вдова? – велев усадить вдовицу к костру, негромко поинтересовался Довмонт.

Пленница тут же кивнула:

– Они шли в Ревель.

– При них было много пленников?

– Были… – Яуне задумчиво поднесла руку к груди. Видно, как обычно, хотела перебрать бусы. – Не сказать, что много, но были. К некоторым ревельцы относились с почтением.

– А ты запомнила хоть кого-нибудь?

– Нет. Мне ни к чему.

– И давно они проходили?

– Сегодня с утра.

С утра! Значит, князь шел по пятам. Скорей бы нагнать… освободить Любарта… если он все же там, среди пленных.

– И куда пошли? Какой дорогой?

Вдовица пожала плечами и зябко поежилась:

– Вот уж этого я не знаю, господин. У нас тут к Ревелю тремя путями можно дойти. Можно по побережью, через хутора Высу да Локсу. Но там ветры все время дуют, заносят путь. Можно – через лесные мызы, а можно и вообще через Пайде.

– Пайде? – изумился князь. – Это ж далеко к югу!

– Не так уж и далеко. А дороги там лучше и безопаснее.

Утром Довмонт все же рискнул, разделив войско на три отряда. Первый – боярина Гюряты Собакина – помчался берегом на Высу, второй – боярина Козьмы Косорыла – пошел лесом, третий – княжеская дружина на быстрых конях – собрался перехватить ревельцев по пути в Пайде.

– Мы просто поскачем с полсорока верст и, если никого не обнаружим, выйдем обратно к морю, – вскакивая в седло, пояснил Довмонт.

– Ужо будем ждать, – Козьма намотал на руку поводья. Он нынче шел лесом и не собирался никуда спешить. Да и при всем желании не смог бы – с захваченным-то добром, с пленниками.

Князь обернулся быстрее всех прочих. Разграбив пару-тройку лесных хуторов, надежа и опора Пскова расспросил, кого смог, лично убеждаясь, что никакими ревельцами тут и не пахло, ни с пленными, ни без. Ну да, что они, дураки – триста верст киселя хлебать? Верно, пошли себе лесом или вдоль побережья. Подумаешь, ветер!

Боярина Косорыла с приданным ему для усиления отрядом Федора Скарабея Довмонт нагнал уже часа в три пополудни. Искать долго не пришлось – увидев поднимающийся высоко над лесом дым, князь повел дружину именно туда и не прогадал – псковичи как раз жгли очередную мызу.

Велев боярам продвигаться к побережью, Довмонт помчался туда же, ориентируясь по ветру – тот как раз задул с моря, нагнал на небо серые снеговые тучи, тотчас же разродившиеся мокрым и липким снегом. Запевшая было метель тут же и прекратилась, ветер вовсе не собирался сдаваться и быстро уволок тучи на юг, явив ратникам чистое голубовато-белесое небо.

Заблестевшее на небосклоне солнышко золотом вспыхнуло на кольчугах и шлемах, отразилось в уставших глазах.

– Там, впереди, князь! – едущий впереди Гинтарс вдруг придержал коня, обернулся и вытащил меч. – Кто-то скачет…

Все сразу же рассредоточились, закрылись щитами, выставили копья вперед. За голыми деревьями показались всадники, судя по остроконечным шлемам – свои.

– Боярина Собакина люди, – присмотревшись, переглотнул Козьма. – Ну, слава Господу.

– Ну, здрав будь, князь! – боярин Гюрята Степаныч подъехал ближе и почмокал губами. – Кажись, напали мы на след. Полон по ревельской дороге ведут. По той, что близ моря.

– Перехватить! – радостно воскликнул Довмонт. – Быстро! Сейчас же.

Собакин покачал головой и скептически покривил губы:

– Быстро, пожалуй, не выйдет. Покуда скачем, покуда ищем, туда-сюда – до темноты не управимся.

– Ты ж, боярин, только что про ревельскую дорогу молвил! – недоуменно уточнил князь.

– Мыз в той стороне много. Лесных хуторов, селений. Поди, угадай, куда супостаты на ночлег свернули, зашли.

Боярин был прав, и Довмонт понимал это. Понимал – умом, но не душою, не сердцем! Желание отыскать старого друга и выручить его из беды – вот что сейчас двигало князем куда больше, чем желание устрашить рыцарей или захватить богатую добычу.

В конце концов, решили ехать к побережью, а уж там, как Бог даст. Встретят, нагонят врагов – хорошо, ну, а коли Господь того не даст, так можно и поискать ночлега. До Ревеля оставалось не так уж и далеко, и уже через неделю князь планировал вернуться домой. Разорить как следует все, что еще осталось в пределах досягаемости, да вертать назад. Этот нехитрый план устраивал всех воинов и бояр. Однако князь хотел большего! Любарт должен быть освобожден… если он вообще еще жив.

Солнце уже начинало клониться к закату, когда высланный вперед дозор вернулся с пленником – скрюченным мужичонкой неопределенного возраста, до самых глаз заросшего светлой кудлатой бородищей. Старая одежонка в заплатках, овчинный полушубок, засаленная суконная шапка – пленник явно не принадлежал к благородному сословию. Да и пахло от него – мама, не горюй! Не один Довмонт заколдобился, зажимая пальцами нос. Утонченный красавец Федор Скарабей даже спал с лица и поспешно отъехал подальше. Правда, очень скоро вернулся – любопытно стало, что тут да как.

Дело усложнялось еще и тем, что этот вонючий черт (как тотчас же прозвал пленника Козьма Косорыл) не особенно-то хорошо говорил по-немецки… как и по-датски… впрочем, датского языка никто из русских витязей не знал.

– Так ты кто таков-то? – махнув рукой на приличия, Довмонт лично допрашивал пленного… вернее, пытался.

– Я-а-а… Я-а-ак…

– Ага… понял. Ты, значит – Яак!

– Яак? – переглянулись бояре.

– Ну да, – князь хмыкнул в кулак и неожиданно для всех рассмеялся, явно что-то вспомнив.

И впрямь вспомнил. Из той, прошлой, жизни… Даже пояснил с охотою:

– Ну, как Яак Йоала! Мачеха моя его очень любила. Ну, помните: Я пою в тихом городке… Или эту: Лава-анда, горная лаванда… как-то так.

Бояре снова переглянулись. Как-то очень даже озадаченно.

– Ах, да не берите в голову, парни!

Быстро вспомнив, кто он и где, Игорь вновь повернулся к пленнику:

– Ну, так кто ты? Понимаешь – кто?

– Свиней я пасу, – наконец, отозвался мужичонка. – Не своих – хозяйских. Там дубрава недалеко. Желуди. Свиньи их – ам, ам. Желуди, понимаешь? Ам, ам.

– Ах, свинопа-а-ас, – протянул князь. – Все с тобой понятно. А хозяин твой кто? Небось какой-нибудь благородный господин, рыцарь?

– Господин, у-у-у! Не рыцарь, нет. Этот… бауэр!

– Бауэр! И что, большая у твоего бауэра ферма? Не понял? Земли, спрашиваю, много ли?

Свинопас часто закивал и так же часто заговорил, затараторил так, что едва можно было понять. Князь уловил только, что бауэр не датчанин, а немец, и весьма зажиточный. Пахотной земли много, а еще и лес, и луга, и выгоны, а вот покосов хороших маловато. Все добрые покосы заграбастали клятые жители Локсы. Локса – то ли небольшой городок, то ли селение… то ли это просто болото так называлось, а городок – как-то по-иному, этого никто уже не разобрал.

– А что, не знаешь ли, ревельцы, воины, куда подались? К хозяину твоему или в эту… как ее… в Локсу? Ну, в городок…

– К хозяину – не-а! – уверенно отозвался пленник. – Хозяин их – у-у-у! Палками приказал прогнать.

– О как! – Довмонт изумленно моргнул. – Это за что же палками?

– Ревельцы – те еще жуки, у-у-у! Завсегда нашего брата крестьянина обидят. Вот и в прошлый раз – трех свиней украли, у-у-у!

– Воры, значит, ревельцы.

– Воры, ага! Я и говорю. Три свиньи сожрали – не подавились. У-у-у!

– Значит, я так понимаю, ночевать они в Локсе будут… Ну, или так там эта чертова дыра называется…

– Угу, угу, – закивал свинопас. – Туда и пошли, ага. На конях, пешие. Полон погнали.

Полон…

Свинопаса не тронули – отпустили. Рассказал он не так уж и мало, к тому же прояснил самое главное. Да и так… воевать со свинопасами было как-то не комильфо. Повезло мужичку, чего уж. Даже по шее не настучали, просто объехали. Пришпорили лошадок, понеслись так, что при всем своем желании недалекий эст Яак не успел бы никого предупредить.

Селение взяли с налета. Эту самую Локсу или как ее там. Никаких особенных укреплений там не было, похоже, местные жители больше надеялись на лес. Однако нынче укрыться не успели, просто не подумали, надеясь на ревельское войско. Ну, ревельцы же только что были, прошлись походом, даже наскоро повесили каких-то чертей.

– Каких чертей? – сняв шлем, Довмонт хмуро посмотрел на старосту, не старого, но уже изрядно поседевшего мужчину с желтым скучным лицом провинциального аптекаря.

– Да, коли изволите взглянуть, так идемте… Там, на заднем дворе, где липы…

На заднем дворе обширной усадьбы действительно росли высокие липы, смотревшиеся настоящими красавицами даже сейчас, без листвы. Их было семь, этих красавиц. И на каждой – по два висельника. Всего, стало быть, десять повешенных.

– Почтенный олдерман Питтс говорил, что эти люди задумали побег… и попались, – пояснил староста.

Он еще что-то говорил… Довмонт не слушал. Он смотрел… смотрел на длинную фигуру своего старинного друга. С кем когда-то играл, бегал, смеялся, с кем провел детство… там, в Литве, в Нальшанах и Утене. Нынче товарищ детских игр недвижно висел на ветке… на перекинутой через ветку веревке, точнее сказать. Висел, покачивался на ветру, среди прочих трупов.

Ах, Любарт, Любарт… боярин, воевода… А ревельцы – сволочи! Ну, надо же, так подло поступить с благородным мужем. Ладно бы голову отрубили или посадили на кол. А то повесили! Словно никому не нужного бродягу… Вот ведь судьба – поистине злодейка.

– Любарт… – спешившись, тихо прошептал верный Гинтарс. – Воевода… Мы отомстим за него, кунигас!

– Отомстим, – посерев лицом, Довмонт жестом подозвал воинов. – Снимите всех, достойно похороните… Хотя… Любарта мы похороним сами. Я, Гинтарс и все литвины…

С моря завывал ветер, швырял пригоршнями снег, срывал плащи. На скорбных лицах верных воинов Даумантаса плясали отсветы факелов. Всех повешенных похоронили на склоне холма, а вот Любарта – в дубраве. Не только потому, что он был воевода, боярин и близкий друг князя, нет. Просто всех остальных отпевал бывший при войске священник, отец Власий, Любарт же…

Сей достойный литвин вовсе не считал себя христианином и крестился он чисто формально, не оставив веры в древних литовских богов, которым время от времени приносил жертвы – черных петухов, уток, а иногда – и людей. Обо всем этом доложил князю Гинтарс, вовсе не разделявший языческие пристрастия воеводы. То есть Гинтарс тоже чтил старых богов, но так, без излишнего фанатизма и не отвергая веры в Иисуса Христа. Раз в месяц приносил в жертву курочку… сам же ее потом и съедал вместе с молодой женой.

– Так он не оставил язычество? – Довмонт покачал головой и сурово стиснул зубы. – Что ж. Тем хуже для наших врагов. У нас ведь есть пленные ревельцы?

Кровавый поход и гнусная смерть друга сделали свое черное дело – в кунигасе просыпался язычник! Тот, для кого смерть была лишь частью мира, а человеческая жизнь не стоила ничего. Ни своя, ни чужая…

Воины-литвины совершенно правильно поняли своего князя и одобрительно зашумели. Кто-то, вскочив на коня, сразу же направился в град, к пленникам… Оставшиеся принялись рыть могилу, и первым взялся за лопату сам кунигас. Мерзлая эстляндская земля поддавалась плохо, правда – только поначалу. Потом пошло легче, но Довмонт уже больше не копал. Просто присел рядом с мертвым товарищем и тихо вздохнул:

– Любарт, Любарт, друже… Как мне тебя будет не хватать! Сколько себя помню, ты всегда был рядом. И в битвах, и на пиру, и в скорби, и в радости. Я верил тебе, как себе, друг. Ты знал об этом… знаешь, и всегда будешь знать… даже там, где скоро окажется твоя душа. Не сомневайся, мы похороним тебя достойно. Так, как ты сам бы хотел. И пусть рядом нет криве-жрецов, мы сами споем погребальную песнь…

– Могила готова, княже, – подойдя, тихо доложил Гинтарс. Постоял, подождал, когда князь поднимется на ноги, и добавил:

– Воины привели рыцаря с конем. И еще – дев. Трех местных красавиц.

Довмонт ничего не ответил, лишь кивнул – хорошо. В конце концов, верный Любарт заслужил славную тризну…

Глубокая яма, вырытая меж корнями кряжистого дуба, зияла чернотою и холодом. Казалось, это был вход в иной мир, дорога на тот свет, к чертогам древних богов и богинь – Дьяваса, Перкунаса, Ауштры… Нынче они принимали к себе Любарта… и властно звали Даумантаса… и кунигас вовсе не противился этому зову. Не мог… или не хотел? Игорь Ранчис, оставшийся ныне где-то далеко на задворках княжеской души, не мог ни на что повлиять, лишь с ужасом наблюдая за происходящим. Впрочем, даже и не с ужасом, а так, отрешенно… как телезритель.

Воины-литвины негромко затянули погребальную песнь. В ней пелось о храбрости и мужестве воеводы, о его удаче в боях, о том, как славно станет его душе уже совсем скоро. Тело мертвого боярина опустили в могилу… Один из воинов скинул с себя кольчугу и рубаху, и, голый по пояс, подошел к Довмонту:

– Меня зовут Вайшнорас, княже. Мой дед был криве, жрецом. Я кое-что умею…

– Делай, – бесстрастно кивнул кунигас.

Низко поклонившись князю, Вайшнорас встал на самом краю могилы и, обернувшись, подал знак воинам. Сейчас он, внук жреца, был здесь за главного. Именно через него образовывалась сакральная связь с богами, и Вайшнорас четко осознавал это. Понимал – сплоховать нельзя, нужно все сделать так, как требовали обычаи… и древние, но вовсе не забытые литовцами боги!

Этот молодой воин и сам нынче был как бог. Внук жреца сам стал жрецом, по крайней мере на время… и совсем не ощущал холода. Мускулистый торс его казался красным в дрожащем пламени факелов… красным, как кровь.

Воины с суровыми лицами подвели к Вайшнорасу трех юных дев. Босые, в одних тонких льняных рубашках, девушки, однако же, дрожали вовсе не от холода, а от страха. Одна из пленниц плакала, размазывая слезы по щекам, две другие обреченно опустили головы…

– Не плачь, девица, – взяв жертву за руку, мягко улыбнулся жрец. Улыбнулся… достал левой рукой нож и, поставив девушку на колени, одним взмахом перерезал ей горло.

Тут же на колени поставили и двух других дев… Вайшнорас сделал свое дело быстро и ловко – и впрямь внук жреца не потерял сноровки! Алая дымящаяся кровь оросила мерзлую землю, воины тут же столкнули в могилу теплые тела жертв.

Жрец затянул песнь… ее подхватили все, включая князя…

– Теперь у тебя есть красивые наложницы, славный Любарт, – подняв к небу окропленные жертвенной кровью руки, с улыбкой промолвил Вайшнорас. – Славные молодые девы. Владей ими, герой! Будет у тебя и боевой конь… и достойный оруженосец…

Тотчас же послышалось ржание – воины подвели к могиле коня, а следом за ним – молодого светловолосого парня, недавно посвященного в рыцари. С ним долго не церемонились.

– Славный рыцарь Михаэль? – негромко уточнил криве.

Парень отрывисто кивнул:

– Да!

Это было его последнее слово. В свете факелов зловеще сверкнул нож, и алая кровь вновь окропила могилу. Туда же полетело и тело.

– Вот тебе оруженосец, славный Любарт!

Наконец, дошло дело и до коня, но и его опытный внук криве зарезал быстро. Десяток воинов тут же столкнули тушу вниз.

– А вот и верный конь! Владей им.

Снова затянули песнь… Ветер стих, и мокрый снег падал на головы воинов.

Вообще-то погребенных нужно было сжечь, однако, ввиду полного отсутствия времени, могилу просто забросали землей, закопали. Холма не насыпали, не ставили и каких-то знаков – сам дуб и был таким знаком и памятником.

С этого времени Довмонт не знал пощады, предав огню и мечу все северные эстляндские земли, от Нарвы до Ревеля. Верная дружина псковского князя разрушала, грабила, жгла все, до чего могла дотянуться, оставляя после себя выжженную землю, горе, слезы и страх. А еще – ненависть!

Князь закусил удила, словно взбесившийся конь. Именно что взбесившийся, от слова «бес». Древние боги языческой Литвы снова воспрянули в мятущейся душе Даумантаса, так, что славный князь почти забыл о своем христианском имени. Имя же Довмонт отныне вызывало ужас.

Небольшое селение попалось на пути Довмонта уже у самого Ревеля и, как всегда, было захвачено с ходу. Воинов и всех защитников селения убили, тех же, кого можно было оставить в живых – оставили, взяли в полон. Кроме людей, захватили муку и зерно, лошадей и телеги – все это было на руку быстро богатевшей дружине. Каждый воин – без разницы, язычник ли, христианин – все больше и больше уважал своего князя. Еще бы, ведь поход выдался на редкость удачным! Ни одного поражения псковичи не потерпели, преследовали и громили всех. Что же касается рыцарей… то те трусливо прятались за стенами Ревеля и Раковора! Прятались, исходя лютой злобой.

Облачное перламутровое небо слегка подсвечивалось невидимым желтым солнцем. Было довольно тепло, правда, снег еще не таял. Главная площадь селения наполнилась народом – сюда согнали всех пленных. Невдалеке, исходя искрами, догорали деревянные стены. Сквозь синеватый дым, стелющийся над вершинами сосен, виднелись серые стены замка, расположенного верстах в трех к северу от селения. Кто смог, тут ушел под их защиту. Успели не все.

– Пленные олдермены хотят говорить с тобой, князь, – доложил верный Гинтарс, отвлекая Довмонта от невеселых дум.

– Я не хочу их видеть, – отмахнулся князь. – И слышать их не хочу. Они виновны в смерти Любарта.

– Прикажешь отрубить им головы?

– Много чести. Повесить! Прямо сейчас и здесь же, на площади.

Довмонт не присутствовал на церемонии казни – вот еще, много чести для всяких там. Князь отправился подсчитывать трофеи, вполне справедливо посчитав это куда более приятным, чем смотреть на дергающиеся в петельках тела. Казнь же происходила буднично и быстро. Трех олдерменов – купеческих старейшин из Ревеля, некогда бывших со своими отрядами под стенами Раковора – повели к виселице, надели на шеи петли. Виселицу специально не строили, обошлись местной, случайно уцелевшей в огне пожарища. Кто-то из сотников зачитал приговор…

Олдермены приняли свою судьбу стойко. Не просили пощады, не пытались вырваться – все равно не удалось бы. Просто, когда пришел смертный час, гордо вскинули головы, а один, с бритым красивым лицом, завопил:

– Прощайте, други! Прощайте, и не поминайте лихом, да хранит вас…

Кто там должен был хранить попавших под замес жителей – сам Господь или Святая Дева – олдермен сказать не успел. Захрипел, задергался… и затих, вытянувшись струною.

В толпе пленных прошелестел горестный вздох. Женщины и дети заплакали. Лишь один отрок не плакал, сдерживался, крепко стиснув зубы. Его узкое, еще совсем детское лицо, обрамленное каштановыми локонами, скривилось от ненависти и горя, синие глаза побелели, изо рта же вырвался сдавленный крик:

– Отец!

Да, один из только что повешенных олдерменов, увы, приходился несчастному парню отцом. Что ж, бывает…

– Ах, бедный Альбрехт, – стоявший рядом высокий старик с растрепанной седой бородою обнял парня за печи. – Мужайся, мой мальчик, мужайся. И помни – на все воля Божия.

– Я отомщу, – сузив глаза, яростно прошептал отрок. – Обязательно отомщу. И буду жить только ради этого.

– Тсс! – старик тревожно оглянулся по сторонам, – Тихо, Альбрехт, тихо. Поверь, здесь многие могут донести.

– Пусть доносят! Трусы.

Пошел снег, мягкий, как вата. Каштановые волосы юноши быстро стали белыми… словно седыми. Тонкие губы, кривясь в едва сдерживаемом плаче, шептали:

– Я отомщу за тебя, отец! Обязательно отомщу.

* * *

Довмонт вернулся во Псков в самом начале марта. Серый ненастный день взорвался ликующим колокольным звоном, на глазах превращаясь в праздник. Первыми ударили колокола Троицкого собора, их подхватили на колокольнях многочисленных местных церквей, в большинстве своем – деревянных, малиновый звон поплыл над Мирожским монастырем – грозной псковской крепостью.

Весь честной люд ринулся на торговую площадь – встречать возвратившуюся дружину. Спугнутые многолюдством и колоколами птицы – вороны и галки, – недовольно галдя, закружили на Кромом.

Православный люд радовался – собакам-рыцарям наконец-то начистили морду! И поделом, за все их обиды. Слухи о походе ходили самые разные:

– Говорят, Довмонтий-князь сам Ревель град сжег!

– Да что там Ревель! Бери дальше – Ригу!

– Неужто и Ригу?

– Ригу, Ригу… ага.

– Это что ж, братцы, Нарва теперь наша?

– Нарва-то – Нарва… А Раковор? Говорят, ведь так и не взяли.

– Наш-то князь – да не взял?

– Гляньте, гляньте, православные! Едут! Вона, за леском показались.

– Да где?

– Да вон! Ты, паря, совсем уж ослеп? Точно – тетеря.

– Сам ты тетеря, ага.

Колька Шмыгай Нос обиделся. Никогда его еще слепой тетерей не обзывали. Ладно бы – глухой. Но слепой – это что-то новенькое.

О возвращении войска стало известно еще поутру – прискакали в Кром загодя посланные князем гонцы, принесли весть радостную. Вместе с другими псковскими мальцами, Кольша побежал к западным воротам, еще иногда прозываемых – немецкими. Отроки забрались было на стены, так их оттуда живо шуганула стража, пришлось бежать к деревьям, а уж с них и смотреть. Вот первыми и заметили дружину, закричали, загалдели радостно.

Особенно радостно было Кольше. После той жуткой истории с язычниками Довмонт-княже не обманул, приставил парня к сыскным – под начало тиуна Степана Ивановича, обликом, к слову, больше напоминающего немца. Впрочем, во Пскове многие так ходили – бороды стригли, подвивали усы, даже, случалось, завивали щипцами локоны. Кольша, правда, не завивал – и без того был лохматый, так, что даже уши лопухастые не торчали.

– Вон он, князь, вона-а!

– Довмонт наш!

– Защита и опора!

– Ужо показал немчуре, где раки зимуют! Небось, теперь будут знать.

Довмонт нарочно сделал остановку невдалеке от города. Чтоб воины привели себя в порядок, почистили кольчуги и шлемы, выстроили бы в стройную колонну полон… Так вот и вошли в Немецкие ворота под приветственные крики горожан: впереди, на гнедом коне – сам князь в золоченом шлеме с поднятым забралом-личиною, следом за князем – бояре в сверкающих доспехах, за ними – простые ратники в роскошных трофейных плащах да шубах, а уж потом – нескончаемой вереницей – пленники, и уже за ними – возы с немецким добром. А добра вышло – дай бог каждому! Золотые и серебряные монеты, медь да олово в кованых слитках – укладах, драгоценная посуда, оружие, бочонки с красным и белым вином, увесистые кипы сукна. Это уже не говоря о зерне, о мешках с мукою…

– Слава князю!

– Воинству псковскому – слава!

– Во веки веков!

Всем было лестно – давненько уже не удавалось вот этак вот прищемить рыцарям хвост! Последний, кому удалось – Александр Ярославич Грозные Очи, некогда прищучивший рыцарей на хрупком весеннем льду Чудского озера. Так это когда было-то? Да и полон, и добычи Александр не взял. И, что там греха таить, вовсе не псковский он герой… где-то наоборот даже. Иное дело – Довмонт, Тимофей-княже. Пусть и литовец – и что ж? Псков его приютил – и не пожалел о том ни разу!

– Слава Довмонту-князю-у-у-у!!!

У широко распахнутых ворот князя встречали все именитые люди города во главе с посадником, Егором Ивановичем и епископом Финогеном. За ними толпились бояре, старцы градские, игумен Мирожского монастыря Ферапонт и прочие священнослужители.

– Рад видеть тебя в добром здравии, княже!

Посадник и епископ обняли по очереди всех спешившихся героев: самого князя, его воевод и бояр.

– И тебе не хворать, Гюрята Степаныч!

– Козьма Никифорыч – долгие лета!

– Будь здоров, Федор Иваныч!

Все они были теперь не просто бояре да воеводы – герои! Даже боярин Собакин, про которого все знали, что сволочь, и тот – герой. А как же! От стрел да стычек не увиливал, держался стойко… ну а насчет того, как добычу делить – так это только еще предстояло.

Одно нехорошее известие ожидало Довмонта во Пскове. Впрочем, назвать ли его нехорошим, недобрым или каким другим – все зависело от того, как на то посмотреть, принимать или не принимать близко к сердцу. Дело в том, что некий язычник Йомантас – бежал! Тот самый черт, с помощью которого князь, а вернее – Игорь, так надеялся узнать хоть что-нибудь о самом себе. Теперь вот не узнаешь. Бежал, собака! Ушел, обхитрил караульных… да никто его толком-то и не охранял, особенно после отъезда князя.

Как бы то ни было, а известие о побеге Йомантаса особого впечатления на Довмонта не произвело. Как-то не до того стало по возвращению надеже и опоре Пскова. Под колокольный звон, а особливо – после торжественного молебна, постепенно исчезало, испарялось, уходило из души князя языческое наваждение, нахлынувшее в походе под влиянием позорной смерти Любарта. Довмонт-Тимофей вновь ощутил себя христианином. Мало того – христианином кающимся, грешником!

Целыми днями Довмонт ходил по церквам и молился, молился, молился. Строил храмы, жертвовал монастырям и пу́стыням изрядные средства. Духовник, отец Симеон, да Финоген-епископ нарадоваться на князя не могли. А как были рады духовные! Раньше-то новообращенный язычник как-то особого рвения в святой православной вере не проявлял, исключая разве что самых первых дней сразу после крещения. Нынче же – вот! Настоящий духовный подвиг.

Слава об особой набожности псковского князя быстро разнеслась по всем русским землям, вызывая у многих самое горячее одобрение, у иных же – искреннюю зависть, а у некоторых – и злобу. Довмонт не обращал ни на кого внимания: молился, общался с духовными, посещал церкви и монастыри, а еще делал все для укрепления мощи Пскова. Строил стены и башни, задумал даже расширить Кром, пригласив архитекторов из далеких фряжских земель.

Так что бежал ли Йомантас… не бежал ли… на все Божья воля! Тем не менее князь на всякий случай объявил о побеге и назначил за поимку беглеца награду. Не маленькую, однако, и не очень большую, на церкви и монастыри Довмонт жертвовал куда как щедрее.

Степан Иваныч, тиун, начальник сыскного ведомства самолично составил словесный портрет сбежавшего язычника, не забыв упомянуть и мосластое, вытянутое, словно лошадиная морда, лицо, и оттопыренные уши. Упомянутый портрет был разослан грамотцами по всем городским воротам и корчмам, так, что нельзя сказать, чтобы беглеца совсем не искали. Землю, правда, не рыли, ибо князь-надежа не требовал. Он вообще в последнее время ничего ни от кого не требовал – все молился, молился и молился.

* * *

Многих в окружении великого литовского князя Войшелка Йомантас знал еще язычниками. При православном князе они, конечно, тоже стали православными… но так, немножко, краешком. Слегка христиане, но больше – язычники, тайно, но неутомимо славящие древних богов.

Эти-то «слегка христиане» и занялись интригами против бежавшего во Псков Даумантаса-Довмонта. Занялись с благословения Войшелка, вполне справедливо полагавшего, что убийца его отца и малолетних братьев должен быть наказан. Повинен смерти есть! А уж, каким образом «повинен» – то дело десятое. Вот бояре и действовали, призвав на помощь старых богов, так и получилось, что великий князь литовский – православный христианин, а исполняющие его приказы люди – самые закоренелые язычники. Иных-то в литовских пущах, почитай, что и не было.

Молодого криве Йомантаса тоже привлекли к делу. Кроме как поить молоком священных ужей, парень еще неплохо знал русский, тот его диалект, на каком говорили в Пскове. Это все и решило! Потеряв первую группу убийц, доверенное лицо Войшелка, боярин Таутвидас с родовым прозвищем Дудочка – Скудучай, неспешно отправил вторую и теперь уж, верно, подумывал и о третьей. Не мытьем, так катаньем, ага.

Йоманатас, к слову, с побегом не торопился. Несмотря на свою молодость, он вообще не любил спешить, особенно в каком-нибудь важном деле. А еще молодой жрец очень уж дрожал за свою шкуру, и даже, сидя в заточении, старательно продумывал, что бы такого рассказать Даумантасу. Что-то эдакое, необычное, якобы увиденное во снах. Парень далеко не глупый, Йомантас сразу понял: именно в них, в этих его снах – все и дело! Именно поэтому и пощадил его Довмонт-князь.

Увы, подобные необычные сны жрец видел редко, даже особенно их и не запоминал. Потому что и запоминать-то было нечего! Не сны, а какие-то отрывистые картинки. Странно одетые люди, огромные дома, повозки без лошадей. Все это пугало. Йомантас даже пару раз принес в жертву богам трех белых куриц. Однако не помогло – все равно так ничего и не понял в этих своих снах. Хитрый жрец знал лишь одно – они как-то связаны с Даумантасом, которого он тоже видел во снах и запомнил. Самого князя запомнил и его спутницу… или жену – красивую молодую деву в срамном одеянии, каких-то куцых штанишках, совсем не закрывающих ноги. Это кем же надо быть, чтоб вот так бесстыдно на люди выйти?

Совершить побег оказалось легко, легче, чем думал Йомантас. После отъезда князя и его верных людей к Раковору, никто за узником особенно не следил и запирали его на засов лишь на ночь. Все остальное время молодой жрец спокойно гулял по обширному двору и даже пару раз выходил за ворота, правда, к обеду всегда возвращался, так что стражники и слуги к его виду привыкли. Особых надежд на то, что князя убьют в походе, Йомантас не питал, а потому сразу же после отъезда Довмонта принялся готовиться к побегу.

Собственно, сложность представлял не сам побег, а то, куда потом деваться? Пробираться обратно в Литву что-то не очень хотелось, Скудучай-боярин спросил бы строго – почему вернулся, не исполнив приказ великого князя? Почему подлый убийца Даумантас до сих пор жив? И что мог ответить на то Йомантас? Литва – не вариант, нужно было искать что-то еще… скажем, Новгород или Владимир, Суздаль… или даже Рига, Дерпт – куда б не смогли дотянуться длинные руки великого литовского князя. Опять же, если какое-то время жить в тех местах, так надобно прикинуть – на что? Одиночке не выжить, ясно, значит – пристать к какой-нибудь ватаге, артельщикам. Куда и к кому можно податься изгою? Само собой – в послушники, в монахи…

В монахи Йомантасу что-то совсем не хотелось, все-таки он был жрец и побаивался мести своих древних богов. Да и скучновато в монахах, если уж откровенно. Работать во славу чужого бога не покладая рук, денно и нощно молиться и класть поклоны – нет, все это вовсе не привлекало хитрого парня. Податься в бродячие артели, к плотникам или каменщикам… так там работать придется, вкалывать, что тоже не хотелось, да и дела жрец никакого не знал. Умел только возносить требы… и еще играть на маленьких деревянных колокольчиках – скрабалай – с трещотками и без. Обычно Йомантас играл на таких по большим языческим праздникам, а иногда – на свадьбах… Нехудо так играл…

Вот тогда-то парня и осенило! Как только про колокольчики вспомнил. Скоморохи! Вот куда и податься на первое время, со скоморошьей ватагой уйти… а там видно будет. Скоморохов Йомантас приметил еще на Крещение – кувыркались в масках да вывернутых тулупах на площади, играли на дудках, пели… Дева там еще была красивенькая – светлые волосы, миленькое тонкое личико, большие голубые глаза… Где искать скоморохов, Йомантас знал. Да их и искать-то не надо было! Почитай, каждый день на торгу преставление давали.

За скоморохами узник и пошел. Посмотрел представление да зашагал следом. Знал – ватажники люди вольные, а вот где те живут – не ведал. К радости беглеца, скоморошье пристанище оказалось не так уж и близко от города. На берегу Великой-реки сложена была бревенчатая полуземлянка-избенка. Вокруг кусты густые, ольховник с вербой, и совсем рядом – лес.

Собравшись с духом, постучался Йомантас в избенку, да с порога бухнулся на колени – не гоните, мол. На вопрос – кто таков, отвечал то, что придумал: беглец с земель орденских, рыцари-собаки примучили вконец, вот и пошел по миру горе-злосчастие мыкать. За приют готов все, что угодно: дровишки заготовлять и все такое прочее.

– Дровишки мы и сами заготовим, ништо, – хмыкнула голубоглазая дева. – А что ты еще умеешь? Ну, песни петь или еще чего?

– На колокольцах играю, – жрец застенчиво опустил глаза. – Из дерева вырежу… да трещотки…

– Трещотки и у нас есть! – живо заинтересовался скомороший староста, патлатый, с кудлатой бородищей почти до самых глаз. Все кликали его почтительно – Старче, однако слишком уж древним староста вовсе не выглядел, даже вон патлы не седые, а черные.

– Трещотки есть, и колокольцы сыщутся. Правда, не деревянные – медные. А ну-кось, дайте-ка ему, робяты…

Сыграл Йомантас от души. Как играл для богов, когда тем приносили жертвы. Скоморохам понравилось, лишь девчонка – Маруськой ее звали или еще – Машенькой – хмыкнула, да попросила «малость повеселее». Беглец не кобенился, плясовую сыграл. Так вот и приняли его в ватагу, маску-личину сладили, и стал бывший криве с ватагой по дворищам таскаться, представления устраивать, на колокольчиках да трещотках играть. Не сказать, чтоб все это Йомантасу сильно по душе пришлось… однако все ж сам себе хозяин. Не надобно думать-гадать – а ну, как князь вернется – и что? Что еще он узнать захочет? Не вздумает ли казнить от греха?

* * *

Булгарский купец Али-Адбрахман сторговал почти четверть полона, пригнанного из ливонских и латгальских земель. Торговался, но особенно за ценой не стоял, не скупился, знал – за красивых мальчиков и юных светловолосых девственниц в Орде дадут такую цену, что окупится всё! К тому же купец спешил – скоро весна, растают все зимники, все пути дорожки, наступит распутица, и тогда уж жди, пока стает на реках лед, а уж потом – лодочным караваном. Путь труден – реки, куда надо, не текут, много волоков, переносов. Зимой-то – напрямик, по наезженному санями тракту, куда как удобнее. Правда, холодно, – но тут уж приходилось терпеть, брать с собой в сани жаровню и парочку молодых дев… а лучше – мальчиков. Али-Абдрахман ни теми, ни другими не брезговал, хотя имел четырех жен в славном ордынском городе Джукетау, что на Итиль-реке. Вообще-то юные девушки были торговцу куда более по душе, но… мальчики-то лучше, потому как девы должны девственными остаться – за таких куда больше денег дадут. Хитер был купец, умен, деньги считать умел – и свои, и чужие.

Вот и ныне, скупив часть полона, лично осмотрел всех, велев по очереди привести в разбитый на берегу шатер всех невольников. Девок заставлял раздеваться, лично осматривал, ощупывал… и довольно цокал языком:

– Якши!

Красивые нынче в полоне девы! Светловолосые, светлоокие, вот только тощие, исхудали больно. Ну, так то невелика беда, чай, в пути-то и подкормить можно. Вложиться, чтоб потом заработать – первая заповедь любого удачливого купца! Красивых белокожих дев – можно и в возках везти, чтоб ноженьки не натерли, да не замерзли… остальные и пешком за санями побредут, невелики бояре.

Вот и выбирал купец:

– Эту – в сани… Эту, глазастенькую – тоже…

Насчет девственности рабынь Али-Абрахман не сомневался, всех девушек еще на стадии покупки тщательно смотрел лекарь-табиб.

– Так… эту тоже в сани… А эти чернавки и пешком дойдут… Кто еще остался?

– Мальчики, любезнейший господин Али.

– Ну, давай мальчиков… Э! Ты кого привел? Волос черен, как вороново крыло… пешком пускай… Ага… Беловолосых да белоглазых что, нету?

– Нету, господин, – верный слуга Фартах поклонился, приложив руку к отвороту теплого зимнего халата. – Еще один остался… Но тоже не светленький… Хотя кожа хорошая, белая…

– Ладно, поглядим, – купец щелкнул пальцами, с подозрением оглядывая введенного парня, совсем еще юного отрока с узким детским лицом и синим взором. Волосы да, не светлые… какие-то рыжеватые, что ли… Но в общем…

– Снимите с него рубаху… ага…

И впрямь кожа белая, чистая…

– Как тебя зовут, славный юноша? – улыбнулся Али-Абдрахман.

Повторив вопрос по-немецки, Фартах хлестко ударил невольника по губам тыльной стороной ладони.

– Отвечай, свинья, когда хозяин спрашивает! Или хочешь, чтоб с тебя содрали кожу?

– Меня зовут Альбрехт, – выдавил из себя парнишка.

Слуга тут же перевел:

– Его зовут Али-Брехт, господин.

– Надо же! Почти как меня.

Хохотнув, купец велел поместить юношу в возок. Невдалеке от его собственного.

Отдав все необходимые распоряжения, Али-Абдрахман велел готовиться к отъезду. Да все уже было готово – и возы, и телеги, и воины. Купец даже нанял дополнительно две дюжины местных стражей. Не до конца пути и даже не до Твери – до Торопца только. По всему Пскову ходили слухи о каких-то ужасных разбойниках, что завелись в пригородных лесах по берегу реки Великой. Вот их-то и опасался купец, расчетливо наняв дополнительную охрану.

Выехали еще засветло, едва только начало светать. Стоял небольшой морозец, и полозья саней и кибиток ходко скользили по зимнику, так что не приходилось даже погонять лошадей. Если б не пеший полон, так могли бы рвануть так, что уже очень скоро были бы дома… Если б не пеший полон. Ну, а куда их было девать-то? Саней на всех не хватало. Так что в загородные леса добрались, лишь когда совсем рассвело. Славно стало – покрытые сребристым инеем деревья, солнышко, хрустящий под полозьями снег.

Задремавший было купец совсем проснулся и приказал привести к нему юных светлооких рабынь. Чтоб пели песни, плясали в просторной кибитке и вообще всячески развлекали. Явившиеся невольницы покорно уселись в углу. Для танцев все же не хватало места, а песни они пели такие заунывные, что почтеннейший работорговец с досадой махнул рукой и, прогнав девок обратно, вспомнил о мальчике Али.

– А приведи-ка, Фартах!

Мальчишка держался скованно, дергал тонкой шеей, косил глазами, словно угодивший в капкан волчонок.

– Садись, садись, вьюнош, – ласково велел Али-Абдрахман. – Вот шербет, изюм – кушай. А овчину свою сними, у меня здесь тепло… вот, смотри – жаровня. Фартах. Ты подложи еще углей, а потом ступай себе… Ступай, ступай, когда понадобишься – позову.

Подбросив в жаровню углей, тощий слуга, кланяясь, потряс редкою бороденкой и удалился, выпрыгнув из кибитки.

Купец юному Альбрехту не понравился. Да и как может понравиться работорговец? Толстый, похожий на жабу, с круглой физиономией сварливой и алчной бабы, торговец все же показался человеком не злым. Отправив слугу, разговаривал с отроком ласково, угощал… Говорил, говорил что-то непонятное, сверкая маслеными глазками… А потом вдруг прижал к себе, полез потными руками под рубаху…

В ужасе отпрянув, Альбрехт схватил висевший на поясе работорговца купца кинжал…

Красавица Рогнеда осадила коня на берегу покрытой снегом реки, поправив на голове беличью шапку, окинула зеленым взором идущий по замерзшему льду караван – возы и кибитки.

– А людишек купчина прикупил богато, – хмыкнула юная атаманша.

Гарцевавшие рядом разбойники почтительно молчали. Лишь один – чернобородый мужик с угрюмым взглядом – напомнил о дополнительной страже.

– Справились бы и со стражей, – Рогнеда презрительно усмехнулась. – Только этот вот караван нам ныне без надобности. Абдурахман-купец живым товаром торгует. Ну, отобьем – и где нам товар сей держать? Померзнут все, да и с продажей – морока. Не-ет, ордынцев лучше на подходе щипать. Когда у них злато, да паволоки, да самоцветы. А живой товар – что? Уходим пока. Сегодня еще тверские гости пожалуют… вот их и посмотрим!

Атаманша схватила поводья, заворачивая коня к лесу… как вдруг кто-то из разбойников закричал:

– Ой, краса наша! Ты глянь, глянь только.

Рогнеда вмиг повернулась, сверкнув дивными изумрудными очами и удивленно хмыкнула:

– Похоже, бежит кто-то.

– Небось, невольник из каравана сбежал! Смельчак… на верную смерть. Зимой-то! Вон, в рубашонке одной…

– Чего ж не гонятся за ним?

– Так еще толком и не увидели… Да и нас, верно, боятся.

– Ничего. Сейчас возьмут на стрелу.

– Ежели он до ракитника добежит, так и не успеют…

– Ой, гляди-гляди!

Беглеца, наконец, заметили. Полетели вдогонку бегущему стрелы. А тот, молодец, рвался к ракитнику со всех ног! Единственное спасение, и то – только на время. Потом-то все одно – замерзать.

Тем не менее невольник уходил… уже не достать было стрелою, спрятался в густых зарослях, укрылся… Впрочем, тут же к ракитнику с гиканьем поскакали трое!

– А ну – туда! – сжала губы разбойница. – Туда все – живо! Поможем бедолаге, ага…

Сечи никакой не случилось. Завидев разбойных, всадники бросились обратно к каравану, уже показавшему свой хвост где-то далеко на излучине. Беглец же…

– Здесь, здесь он где-то. В кустах прячется. Ищите лучше, ага…

– Да вот же он, госпожа наша!

– Ой… – спрыгнув с коня, Рогнеда всплеснула в ладоши. – Малой-то какой. Совсем еще отроче. Ты кто такой-то? Что-что? Альбре-ехт… Так ты немец!

Обернувшись, атаманша махнула рукой:

– Давайте-ка его на коня. Да плащом накройте, вон, дрожит весь. Тоже мне – Альбрехт… ага.

Глава 6

Стоял конец апреля, и мокрая весна постепенно уступала свои права близкому лету. Уже отбежали ручьи, и снег почти весь растаял, лишь в лесах да по урочищам еще лежали черные сжавшиеся сугробы. Постепенно просыхали дороги, тем более что последние дни выдались теплыми, солнечными. Вымахала почти в полный рост молодая травка, покрылись зеленью луга, и серебристые соцветия пастушьей сумки щекотали вымя коров, уже выгнанных на выпасы.

– Но! Но, Горька, куды? Куды, задерит твою рога!

Юный пастушок Фимка дело свое знал. Тощий, с копною белобрысых волос и большими серовато-зелеными глазами, восторженно смотрящими на мир, к тринадцати годам отрок уже зарекомендовал себя, как человек, которому можно спокойно доверить стадо. Вот и выбрали парня в пастухи на сельском сходе… В пастухи! Не в подпаски, в подпасках у Фимки нынче был братец двоюродный, малолетний Левка по прозвищу Короед. Потому как всегда что-то жевал, а в голодное время – и древесной корою не брезговал.

– А ну, Горька, псс!

Щелкнув кнутом, парнишка подбежал к черной, с белыми пятнами, буренке и ласково погладил коровушку по холке. Приговаривал вполголоса, протяжно этак, будто песню пел:

– Не ходи, Горюшка, к лесу. Там овраг – ноги переломаешь. И травы вкусной там нет, а вот волк – оченно даже запросто. Выскочит, зубами – щелк!

Про волков Фимка, конечно, приврал – в перелеске их давно уже не водилось, боярина Гюряты Степаныча охотнички повывели всех, стрелами да рогатинами побили. Шкуры кому на плащ пошли, кому на шапку, а кому – и на полушубок. Всем хорошо. Охотникам – обновка да слава, а деревенские от волков избавились.

Ромашкино – деревня большая, в семь дворов, и в каждом дворе человек по тридцать живало. Хорошо, весело! Людей много, ежели что – в трудную минуту друг другу помогут. Коров держали, овец да коз, ну и лошади были – для возов, а пуще того – для запашки. Сейчас еще не пахали – рано. Здесь север все-таки, земли немецкие рядом, море Варяжское. Еще не просохла, не нагрелась землица, да и снег по межам лежал. Ноздреватый такой, серый, тяжелый.

Из всех деревень боярина Собакина Ромашкино – самая большая, и ромашкинские крестьяне-смерды самыми зажиточными считались… да и были бы, кабы боярин по семь шкур не драл! Его землица, чего ж… Оброк плати, да отрабатывай на барской запашке барщину. И все ж ромашкинские не жаловались, жили себе. Овес, рожь сеяли да лен, еще и промыслами занимались – бортничали, охотились, рыбку ловили, а недавно в Черном урочище смолокурню завели. Били челом боярину – тот разрешил, правда, долю потребовал изрядную, мироед чертов! Тут уж ничего не поделать, нет земли без боярина… хотя в старые-то времена, говорят, были. Старики помнят, когда еще и заливные луга и выгоны – все деревенским принадлежало… Ныне же осталось только два выгона, за все остальное – плати.

Щелкнул Фимка бичом, отогнал коровенок от леса да уселся в траву на пригорке, привалившись спиной к шершавому стволу старой березы, высоченной, с корявыми ветками, еще не тронутыми первой листвой. Почки уже набухли и вот-вот должны были показаться листочки… но пока еще не было. Впрочем, скоро уже – день-два и…

Удобное место было под березой, высокое, сухое. Все стадо как на ладони – видно. Да не только стадо – и нераспаханное еще поле, и дорогу, и – чуть левее – ростки озимых. Солнышко припекало славно, почти как летом, однако ветерок-то еще холодненький дул. С немецкой стороны, с моря.

Плыли по бледно-синему небу белые кучерявые облака, щекотали Фимкины щеки длинные стебли таволги, а прямо над головой долбил ствол березы дятел. Славно! Перекусить бы еще… Пора бы!

Прищурив глаза, отрок глянул на солнышко. Да, пора бы уж Левке вернуться. С утра еще побежал малый в деревню, чего-нибудь взять поснедать. Лепешку черствую, да может, старшие братовья на зорьке рыбу поймали. Рыбу бы хорошо! Налима или щучку… да можно и окушков, даром что костлявые. Разложили с Левкой костерок, напекли бы рыбех на углях. Еще б соли бы… Ну, это уж мечтания.

Да где же Левка-то? Что-то припозднился брат. Не свалился ли по пути в овраг? Там есть такой, коварный…

Решительно поднявшись на ноги, отрок сунул за пояс хлыст и побежал к шалашику, где, быстро намотав онучи, надел на ноги лапти. По лесу-то, по сучьям босым не побегаешь. Да и змеи, говорят, просыпаться начали.

В лесу оказалось зябко, и Фимка тут же продрог, пожалев, что не накинул на плечи армячок. Уж не вспотел бы! Кое-где еще лежал снег, солнечные лучи его не трогали, предпочитая весело прыгать по вершинам высоких сосен и елей. Рядом, в орешнике, перекликались грачи, а где-то в глубине леса гулко куковала кукушка.

Вот и овраг, тот самый, коварный…

– Эй, Левка! – громко позвал пастушок.

Никакого ответа не последовало. Значит, не пришел еще парнишка, припозднился.

– Вот ведь, лентяй, – Фимка недовольно хмыкнул. – Я бы на его месте так бегом бежал бы!

Почему-то так и представилось, будто младший братец принесет с собой рыбу. Может, даже достанет и соль… возьмет щепоточку незаметненько – хватило б надолго. Хватило б, ага. Принесет Левка соль, как же! Нет, уж тут самому надобно. Пожарить рыбку на углях, посолить – ух, объедение.

Глотая слюну, пастушок выбрался из леса на опушку… и тут же увидел Левку. Братишка лежал в нежной весенней траве, упав навзничь, словно споткнулся… Только не споткнулся… В спине мальчика, под левой лопаткой, торчала короткая арбалетная стрела.

– Левк-а-а-а! – зарыдав, Фимка бросился к брату, перевернул, припал к груди, принялся тормошить… понимал – зря все это, мертвые не поднимутся, а Левка-то лежал – мертвый. Мертвее некуда.

Кто ж его так? Лесные разбойнички-тати в здешних местах давно уже не шалили, да и самострелов у них не было – оружие дорогое, да и стрелы к нему недешевые. Кто тогда? Новгородцы-ушкуйники? Или – немцы? И те, и другие – могли. Левка, верно, увидел, наткнулся на отряд да сразу бросился бежать… Вот и подстрелили. Достали стрелой уже на излете! Ежели в полную силу – насквозь прошили бы…

Ах, Левка, Левка… Пообедали. Поели рыбки…

Размазав по щекам слезы, Фимка уже больше не рыдал. Некогда! Кто бы это ни был – тати, ушкуйники, рыцари, – надо было срочно бежать в деревню, предупредить своих.

– Ты полежи тут пока, Левушка. А я – быстро… Я сейчас…

Зло сплюнув, отрок бросился напрямик, лесом. Бежал так, что дух захватывало, не обращая внимания на бьющие по лицу ветки. По пути едва не свалился в овраг, да неудачно перепрыгнул ручей, тут же промочив ноги. Все это было неважно. Успеть бы! Успеть…

Запах гари пастушок ощутил несколько позже, нежели увидел дым. Ветер дул в спину, уносил черные дымные клубы, а над старым плетнем, что на околице, поднимались языки пламени. Деревня горела! Мало того, тут и там разъезжали меж избами вооруженные всадники с черно-желтыми крестами на щитах и накидках. Немцы!

Враги не щадили никого! Много мужиков уже лежало заколотыми, с пробитыми головами. Да что там мужики, хватало и убитых детей, и женщин…

Вот послышался визг: несколько пеших воинов – кнехтов – гогоча, словно гуси, потащили в овин молодых дев, на ходу срывая с них одежду. Одна из дев вырвалась, побежала… Кнехт в железной каске с черным крестом в виде буквицы «Т» нагнал ее в два прыжка, ударил через плечо тесаком… Брызнула кровь, дева упала…

Похоже, рыцари разобрались с деревней очень быстро, сопротивление уже было подавлено. Да что говорить, никаких укреплений ведь не имелось, даже частокола – и того не было, один плетень. Надеялись на близкую усадьбу… да вот нынче не успели. Или немцы оказались хитрее, окружили заранее, обошли… Левку вот, убили, чтоб не успел предупредить.

Да, уже не сопротивлялся никто. Все, кто мог – были убиты. С закованным в железо рыцарем кто ж мог сладить? Уж точно не крестьянин с вилами. Кроме рыцарей, еще были кнехты – копейщики, арбалетчики… твари!

У колодца развлекались трое рыцарей в синих плащах с желтыми крестами. Дюжий кнехт подбрасывал высоко в небо младенца, а рыцари наперебой ловили ребенка на копья! Двух уже поймали… бросили окровавленные комочки в колодец!

Рядом открыто насиловали деву. Раздели, привязали к плетню, разведя в стороны ноги… и – по очереди. Всей толпой… Тешились, сволочи.

Фимка уже больше не плакал. То, что он видел – это было что-то запредельное, нечеловеческое совсем. Вот когда отрок порадовался, что был сиротой. Если б его матушку вот так вот… Впрочем, имелись и сестры…

Чем он, простой пастушок, мог сейчас помочь родным и близким людям? Только одним! Бежать со всех ног на усадьбу, предупредить, позвать помощь. Ведь немцы же!

И снова побежал отрок. Помчался со всех ног. Мимо околицы – к речке, там по берегу, перелеском, по тропе… Вот и усадьба! Холм, ров. Высокий частокол, бревенчатые башни – целая крепость, попробуй, возьми.

Ринулся отрок к мостику, пробежал, заколотил в ворота.

– Какого лешего ломисси? – свесился с воротной башни чернобородый увалень-страж. – Вот щас ка-ак дам в ухо!

– Да подожди ты – в ухо, Фома, – второй страж – молодой, с узким лицом и горящим взором, оказался куда как умней своего напарника. Глянул на Фимку внимательно и первым делом спросил:

– Ты не с Ромашовки ли будешь?

– Оттуль!

– И что там у вас горит? Небось, старый овин загорелся? Давно было говорено – почистить, а мужики ваши ленились все. Ничо! Вот ужо приедет скоро боярин-батюшка, он вам покажет, ужо!

– Не, не овин, – Фимка чуть не плакал, уже голос сорвал кричать. – Там немцы! Рыцари! Немцы!

– Хм… немцы? Так у нас с немцами мир!

– Ну, я ж видел, да! Рыцари, на конях… с крестами. Примучили, убивают всех… жгут. Надо б отряд какой на подмогу, ага.

Стражники озадаченно переглянулись:

– А вдруг и впрямь немцы? Похоже, парень не врет. Воеводе бы доложить, тиуну.

– Да и этого запустить… – молодой стражник перешел на внутреннюю сторону башни и крикнул вниз: – Эй, вы там! Ворота отворяйте.

Обо всем, что видел, пастушок рассказал тиуну и воеводе. Анемподиста-тиуна парнишка и раньше знал – кровопивец был тот еще, недоимщиков не щадил ни капли. А вот воевода был какой-то новый, раньше его Фимка на усадьбе не видел. Осанистый такой, весь из себя важный. Борода рыжая, глаза же – навыкате, злые. По всему чувствовалось – такой вражинам спуску не даст.

Однако, вместо того чтобы немедленно отправить отряд в деревню, воевода как-то иначе действовал. Вначале почесал бороду:

– Немцы? Так-та-ак…

А потом приказал срочно послать гонца во Псков, затворить понадежней ворота и готовиться к осаде.

– Да как же к осаде-то, батюшка? – повалившись на колени, зарыдал Фимка. – Там же, в деревне, живые еще остались…

Воевода сразу озлился:

– А ну, молчать! Неча тут кликушествовать. Не дозволю всяким говнам…

Анемподист-тиун ничего не сказал, лишь улыбнулся гаденько, подозвал слуг, шепнул…

Те тут же схватили отрока и вмиг потащили его к амбару. Там сорвали рубаху, портки, разложили на козлах – и в плети… Били с оттяжкою, больно. Извивался Фимка, кричал… Потом затих в уголке… правда, похоже, не умер.

К вечеру же к усадьбе подошли немцы. Подошли, окружили и стали слать горящие стрелы. Действовали, стервецы, неспешно, не торопясь. Первым вспыхнул овин. За ним занялась рига. Соломы старой там оказалось немерено. Можно было б смердам отдать – на матрасы, да где уж там. Так и сгорела. Да, мало того, что сгорела – от соломы той хоромы воеводские занялись да амбары оброчные. Тут уж всех тушить погнали. А где воду-то взять, коли один колодец? Изо рва нынче не больно-то возьмешь – немцы.

Понимая сложившееся непростое положение, воевода решил пробиваться из усадьбы боем, прихватив с обозом все добро. Все одно – сгорит. Да и не так уж и много немцев.

Ну, это только так казалось, что не много. Едва только дружина с обозом выехала на дорогу, как немцы объявились во множестве, и рыцари, и кнехты. Затрубили трубы, закованные в броню крестоносные всадники с ходу ринулись в атаку. Ощетинилась копьями и конная русская дружина, да по знаку воеводы бросилась навстречу врагам. Сшиблись! С треском переломились копья. Взметнулись к небу секиры и палицы, выскочили из ножен мечи.

Завязался бой, злая, жестокая рукопашная схватка, когда мало что уже зависело от воеводы, а больше – от личного мужества и умения каждого бойца. И еще – от многочисленности последних. Рыцарей оказалось больше. Намного. На место одного убитого кнехта тут же вставали трое!

Победно голосили трубы. Развевалось на ветру желтое тевтонское знамя с черным имперским орлом!

Русское воинство отступало, с ходу потеряв многих бойцов. Раненный в руку воевода отдал запоздалый приказ ставить возы в круг. Хоть так задержать рыцарей. Однако поздно уже, поздно!

Усадьба пылала, трещали и рушились со страшным грохотом башни, а вот уже занялся частокол. Побежали и по нему огоньки пламени, смачно пожирая смолистые бревна. Едкий густой дым заволок все вокруг…

Кашляя, выбрался из амбара избитый в кровь Фимка. Кое-как натянул одежку… и совсем не чувствовал спины. Ни лежать, ни сидеть не мог… Однако не до лежаний тут, спастись бы! Хотя – стоит ли? Родных да близких, почитай, что уже и нет – всех немцы порубили.

Пошатываясь, вышел отрок на мостик. Перила горели уже, дымился настил. За мостиком поджидали кнехты. Поманили ласково, схватили, заломили за спину руки, связали да отогнали к обозам, в полон. Там Фимка неожиданно обрадовался, увидав знакомых парней и девок. Впрочем, до радости ли? Что немцы с полоном сделают? Угонят, продадут в рабство, а может, и просто убьют, заморят голодом.

Дул ветер, уносил черный дым к величавому Чудскому озеру. Деловито пересчитав полон и добычу, тевтонцы двинулись дальше – в глубь псковской земли!

* * *

Припарковав белый «Ситроен» у высотного дома, расположенного в жилом массиве, известном под именем «Изумрудного города», Игорь поднялся на лифте на десятый этаж и позвонил в дверь. Неохота было доставать ключи, неудобно, и так в каждой руке по пакету. Заехал по пути в супермаркет, вроде ничего особенного не купил, а вот поди ж ты, едва донес.

– Открыва-ай, милая!

Дверь отворилась, любимая женушка – Оленька – бросилась на шею. Вся такая милая, желанная… в коротких домашних шортиках и майке с надписью «Тролль Гнет Ель».

– Любимы-ый… А я тебе раньше ждала, чес-слово. Ого, пакетищи! И чего ты тут такого набрал?

– Да ничего особенного. Хлеб, фрукты… Тебе ж витаминки нужны, милая!

Действительно, нужны. Ольга была на третьем месяце, и супруги ждали первенца. Почему-то все говорили, что родится мальчик, Игорю же было все равно – кто. Мальчик, девочка – лишь бы малыш оказался здоровым.

– Как родится, сразу надобно в детский сад записать… И – в школу!

Вот тут Ольга была права, насчет детского сада. Покупка квартиры и кризис несколько подорвали финансовое состояние молодой семьи, и элитный детский сад супруги явно не потянули бы. В обычный же следовало записаться заранее, быть может, даже сейчас.

Игорь заканчивал аспирантуру, модный же дом, где он был управляющим, как-то не приносил в последнее время особенной прибыли. Верно, потому, что им мало кто занимался как следует. Игорь сел за диссертацию, а мачеха занялась личной жизнью. Что же касаемо сестры Лаумы, то она помогала, да и много чего делала… Однако и у нее была своя жизнь.

– Академку возьму, – усевшись на диван, молодой человек устало вытянул ноги. – Займусь бизнесом вплотную. А то, чувствую, у разбитого корыта останемся.

– Да не переживай, не останемся, – Ольга уселась к мужу на колени, погладила по голове. – Мы ж с тобой умные, да и сестра поможет. Кстати, Лаума в гости звала. На дачу, сразу после Нового года. А что? На лыжах покатаемся…

– Тебе только на лыжах сейчас…

– Да ладно!

Ольга потянулась, изогнувшись, словно кошечка, и Игорь тут же погладил ее по спине, запустив руки под футболочку. А потом принялся целовать, целовать, целовать… нежную шейку, губы, упругую, с тонкой белой кожею, грудь…

– Ах, ты ж…

Сразу после секса супружница упорхнула в ванную, вернулась, завернутая в полотенце, уселась на диван, вытянув ноги… и вдруг нахмурилась:

– Ты знаешь, сегодня в магазине на меня пялился какой-то лохматый парень!

– Что еще за парень?

– Лицо такое… вытянутое, неприятное… Как у лошади. Ой! Кажется, я его уже где-то видела… Ну, да, видела, чес-слово! Помнишь, летом мы с тобой ездили в гости в Литву?

* * *

Йомантас! Ну да, а кто же еще-то? С неприятным «лошадиным» лицом.

Князь проснулся в холодном поту и, усевшись на ложе, протянул руку за квасом. Налитый в обычную крынку напиток сей всегда стоял рядом, на подоконнике. Сделав несколько долгих глотков, Довмонт поставил крынку на место и, задумчиво покусав губы, глянул в окно. Светало уже, и первые петухи наперебой призывали солнышко. Узкая алая полоска рассвета на глазах становилась шире.

День начинается. В Троицком соборе вот-вот ударят в колокола. К заутрене… Вот! Ударили!

Князь перекрестился на висевшую в углу икону Николая Угодника и, быстро одевшись, поспешно зашагал в церковь. На воздухе было хорошо, свежо. Росная трава расстилалась под сапогами, обещая солнечный и теплый апрельский день.

Довмонт вернулся в хоромы каким-то другим – деятельным, быстрым, активным. Таким он не был уже давно – с тех пор, как вернулся из похода. Все стояло перед глазами мертвое лицо Любарта… и мертвые девушки, жертвы… Князь все пытался замолить грех – и не мог.

Нынче же что-то подействовало – то ли этот непонятный, явно о чем-то предостерегающий, сон… то ли, наконец, помогли молитвы… Как бы то ни было, а надежа и опора Пскова (надежа и опора – на полном серьезе, без всяких смешков!) вновь обрел свой привычный вид; умылся, растерся холодной водою до пояса, да велел привести брадобрея – бороду подровнять.

А еще велел позвать сыскных! Не так себе велел, походя, а вполне суровым голосом. И в самом деле, чего они там возятся-то? Давно должны были уже словить беглого жреца… если тот еще жив, правда.

Вежливо покашляв, в горницу вошел Степан Иваныч, тиун. Поклонясь, потеребил остроконечную бородку, поправил на плечах синюю, с узорочьем, накидку-свиту… Щеголь, мать-ити!

– Звал, княже?

– Звал, звал! – насмешливо покивал Довмонт. – Чего кота за хвост тянешь?

– Кота?!

– Я про Йомантаса, жреца беглого.

– Ищем, надежа князь! – тиун истово перекрестился и тут же вздохнул, поправился: – То есть – искали. Везде, княже, искали, месяц почти. Всех перетеребили – и не нашли. Значит, сбег… или в живых нету.

– А может, просто искали худо, спустя рукава? А что? Я вас не подгонял, не спрашивал…

Довмонт расслабленно хмыкнул и ударил ладонью по столу:

– Вот что, Степан Иваныч, ты давай-ка, своих настропали. Чтоб носом землю рыли!

– Так они и так роют, княже, – заступился за своих тиун.

– Знаю, что роют, – усмехнулся князь. – Только вот результат – где? Пусть еще разок все хазы да норы пройдут… и через пару дней мне доложат! Все. Ступай, Степане. Ступай и помни – жду!

Поклонившись, Степан Иванов-сын вышел от князя и, вернувшись к себе в сыскную избу, окинул строгим взглядом сидевших на лавках парней: Осетрова Кирилла и Семена. Да, здесь же, в горнице ошивался и мелкий отроче Кольша Шмыгай Нос. В новой верхней рубахе с широким узорчатым оплечьем, подпоясанной желтым кушаком, в мягких, со скрипом, сапожках, парень нынче выглядел щеголем! Еще бы… чай, не лаптем щи хлебает!

Хотел было тиун Кольшу выпроводить – маловат еще для особенно секретных дел, да передумал. Не такое уж и дело было секретное, да и вообще, отрок много где ошивался, много чего слышал. Оденется бедняком – никто его и не стесняется, кроют правдой-маткой и князя, и бояр, и вече, и прочую псковскую власть. И ведь верно кроют-то! То дороги не замостили, то стражу с рогатками на дальних переулках не выставили – вот двух честных дев там в толоки и взяли. Третьего дня еще! Ох, узнает князь, еще пуще рассердится… не любил он прелюбодеев-насильников, даже слово особое для них выдумал – маниаки. Это слово тиун Степан Иваныч, кстати, тоже употреблял, не особо стесняясь. Когда своих парней ругал за неумелость да леность. Вот и сейчас уселся за стол, посмотрел, набок голову свесив:

– Ну, что, маниаки, молвите?

Сыскные разом повскакивали, выстроились в ряд. Кольша Шмыгай Нос – тоже. И видно ведь было, пащенок начальника не боится ни на немецкий грош… Рад даже, что к нему, как к взрослому, такой же спрос.

– О беглом волхве литовском именем Йомантас осмелюсь напомнить вам, бездельникам да плутам изрядным, – скучным голосом продолжил тиун. – Посейчас только сам князь наш, защита и опора, очень сим беглецом интересовался. Спрашивал, почто до сих пор не пойман?

– Дак ведь нет его в граде, – Кирилл Осетров скорбно развел руками. – Был бы, словили б уже. Верно, Семене?

– Ты на других-то не кивай! – прикрикнул Степан Иваныч. – Каждый за себя ответит. Пока же видеть вас не желаю! Все, прочь пошли. И покуда точно все про беглеца того не узнаете, на глаза не показывайтесь, вот так!

– А толоки как же? – поклонившись, Кирилл все же осмелился напомнить об еще одном важном деле.

Тиун покряхтел:

– Толоками тож занимайтесь. Ох, чувствую, князь и за них тоже спросит. Да еще как!

Выйдя из сыскной избы красные, как вареные раки, парни быстро распределили промеж собой вектор поисков. Собственно, распределял-то Кирилл Осетров, как самый опытный:

– Я средь купцов еще разок поспрошаю, на торгу. Ты, Семене, – на пристани пошуруй. Ну, а ты… ты…

– А я – на Застенье.

– На Застенье так на Застенье. Давай.

* * *

На Застенье Кольша первым делом побежал на торг, куда же еще-то? Где все новости, все слухи да сплетни, узнать, как не на площади торговой? На дворе конец апреля стоял, кое-где и подсохли уже стежки-дорожки, реки освободились ото льда. Правда, по рекам плыть еще опасно было: с талых снегов, с болотин вскрывшихся воды ого-го, и течение – бурное. По такому-то течению запросто об камень ладью! Не успеешь и охнуть. Потому, покуда только пешие караваны шли – из немецких земель, из Литвы, из Полоцка. Новгородцы да суздальцы еще не пожаловали, в их краях едва только снег сошел и грязища стояла непролазная.

Тем не менее на торгу было весело и людно. Явившиеся после распутицы купцы цены не гнули, стараясь получить прибыль не столько с навара, сколько с оборота. Не подороже продать, а побольше. Товар у немецких купчин был все тот же, традиционный. Бочонки с вином, сукно свитками-штуками, медь с бронзой в крицах-укладах, украшения, подсвечники серебряные, поставцы, а еще – новомодный материал для письма – желтоватая рыхлая бумага.

Оружия немцы открыто не продавали – на то запрет от папы римского был. Однако все на торгу знали, к какому купцу подойти, какое слово молвить. Вот и подходили… пересекались взглядами, перемигивались, потом пошептались – оп! Вот уже и арбалет фряжский ушлый псковитянин сторговал, да стрелы к нему… потом и бригантину-панцирь… а то – и меч рыцарский! Все можно было купить, несмотря ни на какие запреты. Конечно, массовой торговли оружием не было… Впрочем, может, и была – тайная, контрабандой – кто знает? Скорее всего, была. Даже не «скорее всего», а… Была, была – Кольша это знал точно. На всякого такого торговца в сыскной избе карточка из березовой коры заводилась. Выцарапывали писалом имечко, кораблик – если был – и тех, кто с купчиной сим связан. Записывали все в подробностях, да клали под пресс – авось пригодится.

Еще были «кокошники». Те, кто товарами бабьими промышлял, всякими там белилами-румянами и прочим. Такие молодцы на особом учете стояли – по строгому приказу князя. Хотя, как сказать – Кольша, будь его воля, сим ушлым народцем и вовсе не занимался. Подумаешь, «женскому здоровью вред». А ты не молодись, не будь дурой! А если дура – так и поделом. Меньше дур – умней народишко. Иная ведь старушенция лет тридцати захочет на деву юную походить – белилами намажется, щеки нарумянит, брови в нитку выщиплет, накрасит губищи – глянешь, не баба, а черт-те что! Смотреть страшно, не то что целовать али там еще что… Разве в темноте только.

Ухмыльнулся Кольша и даже не покраснел. Не впервой его уж мысли срамные посещали – взрослел и подумывал уже о том, как скопить денежку да пойти к гулящим. А что? В тринадцать-то лет – самое оно время. Другое дело, что страшновато. Да и деньгу, опять же, жалко. Лучше б так… чтоб денег не платить. Вот, скажем, скоморошья девка Маруська. Хорошая девка, гладкая, и на лицо – красна, а самое главное – добрая. Вон как в прошлолетось Кольшу-беглеца привечала! Без нее совсем пропал бы… Хотя и так ведь почти пропал – как бы не князь-батюшка, так уж и в живых бы не был.

Так вот Маруська… Нехудо бы к ней как-то подкатить. Может, ягод набрать лукошко, подарить – на, мол, кушай. Да уж… ягодам-то еще не скоро, а девку попробовать хочется, так, что совсем мочи нет. Хоть поцеловаться бы… может, научит? А что бы и нет? Маруська – девка добрая.

Ощутив внизу живота некое срамное томление, Шмыгай Нос покусал губы и пошарил взглядом по площади. Искал скоморохов. Между прочим, совершенно правильно искал. Где скоморохи, там – толпа, а где толпа – там и слухи, и сплетни. Может, и гада того сбежавшего кто-нибудь где-нибудь видал.

Ага! Вон толпа. А вон – и скоморохи. Крутятся, колесом ходят, на гудках-бубнах-гуслях наяривают так, что ноги сами пускаются в пляс. Вон и Маруська в длинной красной юбке, на шее – бусы янтарные. Не у каждой боярышни бусы такие есть. Пляшет Маруська, руками плещет, песню поет:

– Ой, Ярило, Ярило-о-о!

Нехорошая песня. Срамная. Язычники-волхвы такие певали. Глумы да кощуны называются. Финоген-епископ узнает, велит за такие песни имать да в плети! Ой, Маруська, ой, бесстыдница, и как же ты плетей-то не боишься?

Зато песня – да, веселая. Народишко вон как хохочет, да подает охотно. Кто бусинку бросит, кто шкурку беличью, кто браслетик стеклянный, а кто – и немецкую денежку – пфенниг! Вона, в сундучке скоморошьем подаяний набралось изрядно. Небось, потому и песню такую затянули. Ничего не боятся, собаки!

– Ты к Яриле приходи, ты к Яриле заходи! На Калинов-линов мост, на Калинов-линов мост…

Ужас, какая песня привязчивая! Услыхал разок – дальше само собою поется:

– На Калинов-линов мост, на Калинов-линов мост…

Пробрался Кольша в толпу, навострил лопухастые уши. Тут и песня кончилась, люди в ладоши захлопали – благодарили. Шмыгай Нос знакомых увидел, одного за руку потянул:

– Здоров, Евлам. Парня тут такого не видел?

– Какого ишшо парня? Ты лучше б про девку спросил, гы! – мордастый здоровяк Евлам гыкнул и выпятил пузо.

– Девка-то мне не надобна, мне парень нужен. Занял третьего дня две немецкие монеты – и как в воду.

– Монеты, гы? Ты б еще всем раздал… – Евлам вдруг прищурился и схватил Кольшу за ухо. – А ну, гри, откель у тя монеты, пащенок? И сапоги такие – откель? Небось, ограбил кого? Убил?

– Пусти-и-и, – заверещал отроче. – Никого я не убивал, не грабил.

– Откель тогда? – бугаинушка та-ак сжал Колькино ухо, что казалось, вот-вот оторвет его совсем.

– Да хозяйка, Мордуха-вдова подарила… я ж при ней… – выкручиваясь, Кольша сболтнул первое, что пришло в голову.

– Хы! – не поверил Евлан. – И что это она к тебе так? Ране-то в черном теле держивала.

– Так я раньше малой был, – отрок зло ощерился и бросил – опять же, назло: – Теперь живу я с ней. Как мужик, да. Вот вдовица подарки и дарит!

От удивления Евлан ослабил хватку, а потом и вовсе отпустил паренька, даже руку протянул:

– Во как! Уважаю. Однако – да-а.

– Да иди ты!

Вырвавшись, Кольша поспешно отбежал в сторону. Ухо горело огнем, из глаз сами собой лились крупные злые слезы.

– Ты что это плачешь, Коленька? Аль обидел кто? Ты мне скажи, я с твоими обидчиками разберуся.

Оглянулся отрок…

Маруська! Стоит себе рядом, пялится. Вся такая улыбающаяся, красивая. Светлые волосы забраны тоненьким кожаным ремешком, глазищи голубые сияют. Жаль, титек под кожушком не видать… но, верно, выросли, больше, чем прежде, стали. Впрочем, Маруськиных титек Кольша и раньше-то не видал… так, торчало под рубахой что-то.

– Ну что ты, не плачь! Ой, ухо-то… Больно?

– Да так… – отрок уже успокоился, лишь по привычке шмыгал носом. – Ты чего одна?

– Так наши ушли уже. А я к колечку приценивалась. Красивое такое – вот!

Девчонка с гордостью показала палец.

– Славно! – заценил Шмыгай Нос. – Небось дорогое?

– А то! Да ныне могу позволить. Посейчас заработали изрядно.

– То-то вы глумы да кощуны пели! – позабыв про ухо, Кольша растянул губы в улыбке. – На такую-то срамоту народишко завсегда падкий. Епископа не боитесь? Может и в батоги.

Маруська отмахнулась:

– Да пес с ним. Все одно мы завтра уходим.

– Уходите? – У отрока провалилось сердце. – И куда? И надолго ли?

– В низовские земли подадимся, – довольно поведала девушка. – А надолго ль – не знаю. До осени, а может, и до зимы.

– Значит, осенью или зимой с тобой только и свидимся… – понурив голову, Кольша вдруг вскинул глаза и молвил, шалея от собственной смелости: – Марусь… а можно, я тебе провожу?

Девчонка вовсе не обиделась, а, наоборот, улыбнулась:

– Проводи, пожалуй. Коль ног не жаль.

– Да не жаль…

Так они и пошли, торг миновали, Застенье, а, как вышли на тракт, что шел вдоль Великой, так и за руки взялись. Шли. Кольша все время болтал, что-то смешное рассказывал, отчего скоморошница все время смеялась. От смеха этого, от очей голубых лучистых Кольше стало так хорошо, как, верно, никогда еще не было.

– А вон береза-то – распустилась уже! – Кольша показал рукой на рощицу, что вымахала прямо на берегу реки.

– Да где? Не вижу.

– Да вон! Вон, листочки-то. Хочешь, так ближе подойдем.

Подошли…

– Вона, глянь!

Девчонка подняла голову, и Шмыгай Нос, снова набравшись смелости, обнял ее за талию и чмокнул в щеку.

Чмокнул и, опустив глаза, прошептал:

– На прощанье…

– На прощанье целуют не так… Смотри – вот как надо!

Взяв парня за ворот рубахи, Маруська притянула его к себе и с жаром поцеловала в губы…

Тут Кольша совсем ошалел, полез рукою под юбку… И тут же получил коленом в пах. Скрючился, заныл:

– У-у-у…

– Под юбку не лезь, – усмехнувшись, спокойно предупредила дева. – А целовать… целуй, то мне приятно.

– А можно… можно, я грудь твою поцелую?

– А по голове тебе не треснуть?

– Да ла-а-адно…

Про беглеца отрок спросил, когда уже подходили к скоморошьей заимке. Вспомнил, наконец…

– Вытянутое лицо, лохматый, уши, как у тебя? – жуя сорванную травинку, переспросила Маруська. – По-русски говорит странно… Говорил…

Кольша сразу же насторожился:

– Что значит – говорил?

– Был такой, – покивала дева. – С месяц, да больше, в ватаге прожил. На колокольчиках игрывал, на трещотках. Сказал, что из беглых, с немецких земель. Особо о себе не рассказывал. Мы его Гриней кликали.

– Гриней, говоришь… А где он сейчас, этот Гриня?

– Да сеночь ушел. Видать, узнал, что мы в низовские земли уходим. Не захотел туда.

Ушел. Закусив губу, отрок забыл и про деву… Лохматый, с лошадиным лицом, уши оттопыренные! Хоть куда приметы. Он это, он! Беглец литовский, коего сам князь-батюшка ищет. Как же раньше-то у скоморохов поискать не пробовали? Не сообразили… Да и не подгонял никто, не требовал…

– Марусь… А как он ушел – кто-то ведь видел?

– Ну… Старче наш, верно, видел. Он и сказал.

– А как бы со старцем вашим поговорить? Можно? Я ведь его помню.

– Он тебя тоже помнит. А поговорить можно, чего. Только сейчас Старче по делам, по людям пошел. К вечеру явится, вот и ты приходи – вечером.

– Приду… еще поцелуемся, а?

– Там увидим.

* * *

Узнав о том, что скоморохи собираются в низовские земли, Йомантас и впрямь решил уйти. Ушел бы все равно, собирались бы ватажники, не собирались – уже дорожки просохли, уже можно было пробираться в Ригу, Ревель, Дерпт. Можно даже обратно в Литву, но – с осторожностью, сперва узнать, не серчает ли великий князь? Ведь приказ-то его так и не выполнили, Довмонта-Даумантаса не извели, не убили. Ну да Войшелк отходчив. Да и боярин Скудучай, небось, все так же влиятелен. Йомантас же – не из последних жрецов, нет. Еще пригодится, а как же! Значит, что же, в Литву? С полоцкими купцами можно… Только не в городе к каравану пристать, а по пути. Жрец знал, что его ищут… не могли не искать.

От ватажников беглец своих намерений не скрывал, еще с вечера тщательно выспросил старосту о том, как лучше идти. Все понял, покивал, поблагодарил, а уж утром, еще засветло, поднялся, да, забрав пожитки, по-змеиному тихо проскользнул в дверь.

Восточная половина неба алела зарею, сверкающим жемчугом висели в траве крупные холодные капли. Судя по росе и по чистому небу, день нынче ожидался хороший, теплый, солнечный и сухой. Впрочем, беглецу было все равно. Лишь бы выбраться, лишь бы сладилось все. Полоцкие-то купцы как раз и шли в Новогрудок… Войшелк-князь именно там и жил. Так что пока все складывалось удачно, вот и дальше бы так…

Утро выдалось славное, шагалось легко, тем более что за плечами была лишь полупустая котомка. Полкаравая, кусок вареной рыбы, соли щепоточка – на день хватит, а дальше Йомантас надеялся нагнать купцов. И, несомненно, нагнал бы, кабы…

Они, видать, прятались за кустами орешника, поджидали. Выскочили резко, беглец не успел далеко уйти. Трое угрюмых здоровяков самого гнусного вида, похоже, разбойники из шайки пресловутой атаманши Рогнеды, которую тут все боялись.

Напали, приставили к груди кинжалы! Вот ведь дурни. Нашли, на кого нападать. Йоманатас даже не очень и испугался, вел себе спокойно. Упаси, боги, не сопротивлялся – один-то против троих? Спокойно поздоровался, дал себя обыскать, связать… лишь усмехнулся:

– Как видите, уважаемые, я весьма небогат. Берите все, я не в обиде.

– С нами пойдешь! – один из разбойников нехорошо ухмыльнулся и подогнал: – Живо!

Людокрады! – тут же осенило жреца. Про таких он слышал, скоморохи рассказывали. Нехорошо, очень нехорошо. Вот ведь попал с утра. Угораздило. Вот именно, что с утра… А не лично ли его людокрады и дожидались? Не просто ведь так сидели в кусточках с утра. Да и та тропинка, что вилась по бережку Великой-реки, не очень-то походила на наезженную дорогу.

Значит, именно его, Йомантаса, людокрады и ждали. Старче, сука, сдал!

– Ты только не вздумай бежать, человеце, – предупредил невысокий детина с круглым крестьянским лицом и клочковатою бородою. Поверх рубахи на плечи разбойника была накинута овчина, а на перевязи, в кожаных ножнах, висел не какой-нибудь тесак, а самый настоящий меч! Без излишних украшений, но видно, что рыцарский. Откуда у простого татя такой меч? А откуда угодно! Мог и украсть, а, скорее, просто убил хозяина клинка. Убил подло, исподтишка, а как иначе справиться с рыцарем простолюдину?

Обладатель меча, похоже, и был тут за старшего, остальные двое обращались к нему почтительно – дядько Дементий.

Йомантас все же попытался хоть что-то прояснить:

– Зачем я вам?

– Узнаешь!

Шли не очень-то долго, от силы верст пять, когда впереди, за деревьями показалась усадьба. Обычная такая усадьба, какая не одна бывает у каждого уважающего себя боярина. Ну, а если и одна – то не у боярина, а у своеземца, или, как их называли в Новгороде и Пскове – «человека житьего». Кто б ни был хозяин усадьбы, боярин или «житий человек», а видно было, что за всеми строениями здесь следили. Крепкий тын, тесовые ворота, обитые железом, бревенчатая башня посреди двора – все честь по чести, не забалуешь. Еще имелись связанные друг с другом сенями избы – хоромы, три избы поменьше – для дворовых, и всякого рода хозяйственные постройки – амбары, коровник, птичник, а на заднедворье – овин и пилевня.

В сложенном из толстых бревен овине дымилась печь – видать, просто протапливали, ибо сушить еще было нечего, чай, не осень – весна. Стоявшая рядом с овином пилевня – сарай для хранения мякины, соломы и прочей мелочи – была сколочена из таких мощных досок, что больше напоминала узилище.

Именно туда и бросили беглеца, даже руки не удосужились развязать, Пикуолис их покарай! Ворочаясь на старой соломе, жрец все шептал молитвы, просил помощи у многочисленных литовских богов и богинь. Те вроде как начали помогать – в пилевню вошли два дюжих мужика, принесли лепешку и фляжку воды, развязали руки.

Ну, хоть голодом не собрались морить – и то хлеб. Хотя, с другой стороны – зачем людокрадам морить голодом свой живой товар? Никакого смысла. Наоборот, кормить надо, чтоб ноги передвигались, шли, да и потом, на рынке, не гремели костями. А вообще-то, как-то не очень все эти люди напоминали людокрадов. Усадьба эта, воины – именно, что воины! – Йомантас разглядел на воротных слугах и кольчуги, и шлемы.

Все разрешилось к вечеру. Сквозь щели сарая жрец видел, как во дворе засуетились, забегали – видно, встречали хозяина! Снаружи послышался утробный звук рога. Заскрипел засов, распахнулись настежь ворота. Въехал какой-то богато одетый человек, как видно – боярин. Йомантас его раньше не видел, а если и видел, так не приметил. Да и лица из пилевни было не разглядеть – далековато. Одначе, судя по воинам, по одежке – боярин-то был не из последних, важный такой господин.

Немного погодя после приезда хозяина усадьбы уже ближе к ночи, беглеца вывели из сарая и привели в овин. Печь уже не топилась, но сильно пахло дымом, а в углу краснела углями жаровня. Возле жаровни, в резном деревянном кресле с высокою спинкой, как видно, специально принесенной в овин, сидел, вытянув ноги, тот самый богатей – боярин. Позади него горела свеча, так что лица Йомантас не разглядел… да оно ему нужно – всяких бояр разглядывать? Выбраться бы отсюда скорей…

Глянув на приведенного пленника, боярин молча кивнул. Дюжие парни во главе с тем самым Дементием враз подскочили к жрецу и, сорвав с него одежду, привязали к железной решетке, под которую тотчас поместили жаровню да принялись орудовать кузнечными мехами – разжигать угли!

Несчастный узник выгнулся и закричал от нестерпимой боли! Да и как было не кричать, коли кожа уже горела, и казалось, что от нестерпимого жара в жилах закипает кровь.

Боярин махнул рукой, и жаровню тотчас убрали.

– Это мы только начали, – послышался тихий насмешливый голос. – Так сказать, для знакомства. Так что ты, мил человек, не вздумай молчать. Отвечай на все вопросы понятно и четко. Тем более мы и так о тебе много чего знаем… Ты – литвин, язычник, мало того – волхв.

– Спрашивайте, – Йомантас скрипнул зубами. – Уж будьте уверены, я скажу все. Что мне от вас скрывать-то?

– Что от тебя было нужно князю? – приподнялся в кресле хозяин усадьбы.

– Точно не знаю… Он расспрашивал меня про мои сны.

– Что еще за сны? Ты не лжешь ли, часом?

– Господин, клянусь всеми богами – не лгу! – вытянув дудочкой губы, жрец издал сиплый звук, должный символизировать его полную преданность. – Он спрашивал – я рассказывал.

– Что именно? Очень любопытно. Расскажи-ка и нам.

Йомантас поспешно пересказал все свои сны – не так уж их было и много. Внимательно выслушав, боярин поднялся на ноги и тихо осведомился:

– Всё?

– Всё, всё! – истово заверил жрец.

Впрочем, все его заверения не помогли, хозяин усадьбы повернулся к мучителям:

– А ну-ка, пожгите его еще, парни.

И вновь нестерпимый жар принялся терзать все тело Йомантаса! Узник орал как резаный, да любой бы на его месте орал – не очень-то приятно, когда вас вот так поджаривают, живьем.

– Хватит, – поморщившись, боярин прекратил экзекуцию и вновь вкрадчиво приказал: – Говори!

– Что ты еще хочешь услышать, господине? – простонал жрец.

– Все то же самое. Зачем ты нужен князю?

– Не знаю, не знаю – зачем! Он просто спрашивал меня… у-у-у… я уже всё сказал…

Увидев парней с жаровнею, Йомантас поник головой…

– Похоже, и впрямь всё… – вновь прозвучал тихий спокойный голос. – Впрочем, завтра попробуем плети.

– Я б, господине, еще и ведьму позвал, – так же тихо вдруг промолвил Дементий.

– Ведьму? – оживился боярин. – А это – дело. Сегодня же пошли за ней. Да-а… эта старуха кого хочешь разговорить сможет.

Поднявшись с кресла, боярин зашагал к двери. Вскинув голову, Йомантас проводил его взглядом, успев заметить необычный пояс своего мучителя – «татарский», с округлыми бляшками, тускло блестевшими серебром.

* * *

Игорь едва успел затормозить! Вот едва-едва… Какой-то человек выскочил во дворе из-за трансформаторной будки, бросился наперерез… Визг тормозов. Стук. Все-таки – стукнул… чуть-чуть, тут уже никак было не остановиться – лед! Бегущий упал, но тут же вскочил, едва Игорь успел выскочить из машины. Вскочил и бросился бежать, петляя, как заяц. Нелепый такой заяц в светло-синих застиранных джинсах, кургузой курточке и красной шапочке петушком, едва прикрывавшей давно не мытые патлы.

– Придурок! – выскочив, заорал аспирант.

Бегущий вдруг замер и обернулся. Молодой парень с вытянутым унылым лицом и оттопыренными ушами… Йомантас! Жрец!

– Эй, постой! – Игорь хотел было догнать жреца, бросился в погоню…

Куда там! Парень оказался настоящим паркурщиком, прыгал и петлял так – обзавидуешься. Вот впереди вынырнула из арки машина – синий «Логан». Йомантас бежал прямо на нее, и, похоже, уже не мог остановиться. Да и водитель – не мог. Впрочем, не водитель – водительница, блондинка лет тридцати из соседнего с Игорем подъезда.

– Куда ты, дурак! Стой!

Прыжок! Прямо на капот. И дальше – на крышу, на дорожку, под арку… Все! Нет жреца. Был да сплыл. Лови его теперь.

Соседка была в полном трансе. Побледнела, вцепилась в руль… Игорь подошел, постучал по стеклу пальцами:

– Все в порядке?

– Пожалуй, да… Что это было?

– Не знаю. Какой-то паркурщик.

– Идиот! Ой… я его не…

– Нет. Убежал уже.

– Бывают же такие идиоты, господи-и…

Взяв себя в руки, женщина поехала парковаться, туда же, сев в свое авто, направился и аспирант, весьма потрясенный столь неожиданной встречей. Выходит, жена-то была права. Вовсе не показалось ей! Не показалось…

Супруге молодой человек ничего не сказал. Еще чего не хватало – расстраивать беременную. Наскоро пообедав, уложил жену отдохнуть, да, сославшись на срочную работу, притащил на кухню ноутбук. Порыскал, нашел в соцсети группу литовских неоязычников, а уж в ней знакомое имя – «Йомантас Скирдас». Правда, ничего это не дало – «пользователь молча удалил свою страницу».

Ну, черт с ним. Удалил так удалил. Однако что он тут вообще делал? Вернее сказать – делает.

Захлопнув гаджет, Игорь вздрогнул, услыхав зов юной супруги. Вышел из кухни, заглянул в спальню:

– Ты что-то хотела, милая?

– Тебя хотела. Ну, посиди со мной, а?

Оленька вытянулась, словно кошечка, перевернулась на спину, потянулась, обнажив темную ямочку пупка… Игорь присел рядом, наклонился, целуя животик… и того, кто в этом животике был.

Поцеловал, залез руками под кофточку, чувствуя нежную теплоту кожи и упругую грудь с уже наливавшимся твердым соском… Сбросив с себя одежду, молодой человек притворно зарычал, словно голодный тигр, и мигом стащил с красотки женушки спортивные штаны…

Влюбленные супруги очнулись от настойчивого звонка в дверь. Игорь вздрогнул и быстро оделся. Так мог звонить только чужой, свои обычно предупреждали о визитах по телефону, а этот, вишь ты, пробрался в подъезд, минуя домофон… и теперь вот названивал!

– Игорь, кто там?

– Сейчас посмотрю… – молодой человек подошел к двери и громко спросил: – Кто?

– Участковый! – с готовностью отозвались снаружи. – Могу кси… могу удостоверение в глазок показать.

Игорь махнул рукой и потянулся к замку:

– Да уж не надо… в глазок-то… Проходите…

– И все же взгляните, – молоденький вихрастый парнишка все же протянул раскрытые корочки.

– Востриков, Михаил Иванович, старший лейтенант… Вот, на кухню проходите, товарищ старший лейтенант. У меня жена… не совсем одета.

– На кухню так на кухню.

Усевшись за стол, неожиданный визитер не отказался и от предложенного кофе. Тут как раз явилась и Оленька – уже оделась:

– Здра-авствуйте! Мы что-то натворили?

– Ну, сразу и натворили… – поставив чашку с кофе на стол, полицейский порылся в своей папке и, вытащив оттуда фотографию, показал супругам:

– Узнаете?

Знакомое вытянутое лицо, ухмылка, недобрый – исподлобья – взгляд… Он! Йомантас! Жрец!

Игорь, правда, хотел было сказать, что с подобным типом не знаком… Однако Ольга опередила:

– Это литовец! За нами следил в Литве еще, звал на какую-то вечеринку, да мы не пошли, не сложилось.

– Литовец, так-так…

Участковый покивал, убрав фотографию в папку, обвел супругов пристальным цепким взглядом, словно подозревал молодую пару не менее как в измене Родине:

– Так как зовут, не помните?

– Йомантас, кажется, – нехотя отозвался Игорь. – Но, в общем-то, мы не знакомы. Виделись-то всего один раз. А что случилось-то? Почему вы к нам с этим фото пришли?

– Видите ли, он у вашего подъезда ошивался, про вас выспрашивал.

Оленька ахнула:

– Про на-а-ас?! С чего бы это?

– Вот и я хочу разобраться – с чего?

– Так у него б самого и спросили!

Ничего не ответив, старший лейтенант поднялся на ноги и, надев форменную кепку, простился, наказав, если супруги вдруг еще что-нибудь вспомнят – обязательно позвонить.

– Вот моя визитка. Честь имею.

– И вам всего доброго.

Закрыв за участковым дверь, Ольга принялась нервно ходить по комнате из угла в угол и… не то чтобы она разговаривала с мужем, скорее, просто рассуждала вслух, высказывая самые различные предположения насчет неожиданного появления литовца.

– Может, опять нас хочет куда-то завлечь? Или ограбить задумал!

– Ну да, конечно, ограбить, – молодой человек не выдержал и рассмеялся.

– Тебе смешно! – юная женушка яростно сверкнула глазищами и выдала вслух такую тираду, коей, верно, позавидовал бы и какой-нибудь конюх или боцман торгового флота. Впрочем, беременным так ругаться можно, чего уж.

– В общем, хорошо, что его полиция схватила, – отведя душу, подытожила Оленька. – Ну, что? Давай обедать?

– Скорей уж ужинать, – глянув в окно, Игорь махнул рукой. – Пойду, разогрею, ага. Ты борщ будешь?

– Хм… не знаю даже… Ну, разогревай и на меня. Если расхочется – так ты все доешь, ладно?

– Раскормишь ты меня, милая.

Чмокнув женушку в щечку, аспирант отправился на кухню, где, кроме того, что поставил разогреваться борщ, еще и отправил эсэмэску одному хорошему знакомому, некогда тоже учившемуся на истфаке, а ныне трудившемуся в соседнем полицейском участке в скромной должности оперативного уполномоченного уголовного розыска. Звали знакомого – Кирилл, и не сказать, чтоб во время учебы они с Игорем так уж дружили. Нет, вовсе не были не разлей вода, так… Просто месяц назад как-то невзначай встретились в магазине, немножко потрепались «за жизнь», вспомнив «старые добрые времена», договорились до вовсе необязательного «хорошо бы как-нибудь встретиться, посидеть» да обменялись телефонами.

Прислав в ответ «попробую разузнать», Кирилл откликнулся неожиданно быстро, позвонив уже через пару часов. Оленька как раз смотрела какой-то нудный сериал, то есть – полусмотрела-полудремала… Тем лучше!

Накрыв женушку пледом, Игорь свалил на кухню…

Новости оказались не такими уж чтоб «ах», но тем не менее вполне заслуживали внимания. Как оказалось, Йомантаса этого наряд принял по мелкому хулиганству. Поместили было в «клетку», да, увидев литовский паспорт, просто выкинули пинком под зад, наказав больше не бузить и не пугать честных граждан. Выкинуть-то выкинули, а рапорт-то уже по компу прошел! Вот участковый и засуетился – материал-то списать надо.

– А что этот Йомантас устроил? Надеюсь, не международный скандал.

– Да, слава богу, нет, – собеседник хохотнул в трубку. – Поначалу сидел себе твой знакомец смирненько в баре, ну, знаешь, подвальчик этот, «Роско». Тот еще гадюшник, между нами говоря. Так вот, сидел-сидел, даже подремывать начал… и вдруг ни с того ни с сего заорал, за вилку схватился… Повезло, что днем – обычного контингента не было, а то рожу бы начистили враз! А так, что – девчонки наряд вызвали… Такая вот история, брат.

– Спасибо, с меня причитается. Пиво-то еще пьешь?

– А то…

– Слушай… А что он орал-то, случайно, не знаешь?

– Знаю – рапорт читал. Значит так… бегал с выпученными глазами, орал, что сил нет терпеть. Будто его кто-то жарит на железной решетке. Как шашлык или, верней, барбекю.

* * *

Вечерело. Оранжевый шар солнца закатился за дальние холмы, лишь последние прощальные лучики золотили вершины сосен, возвещая кончину дня. Небо понемногу темнело, звезды и луна становились все ярче, а в лесу уже давно не было видно ни зги… что, впрочем, вовсе не мешало лихим всадникам, не боявшимся ни Бога, ни черта. Уж эти-то люди ориентировались в ночном лесу прекрасно, по всему чувствовалось – это был их родной дом или, уж по крайней мере, хорошо знакомое место.

Невдалеке от всадников, у лесной дорожки засели в кусточках двое востроглазых парней. Сидели, лясы не точили, и все что-то высматривали…

– Не, видать, решили прямо в пути ночевать, – один из парней шмыгнул носом и зябко повел плечом. – Правда и есть – эко, темень-то!

– Темень – не темень, а я б на их месте ходу прибавил, – зевнув, лениво возразил второй – повыше и поосанистее первого. К тому же с бороденкой. У сотоварища-то пока пробивались лишь редкие усики.

– Да не будет тут никого! Говорю ж – в пути заночевали. Надо бы доложить!

– Я те доложу! – бородатый приставил к носу напарника изрядных размеров кулак.

– Что ж, теперь до утра тут сидеть будем?

– Понадобится – и до утра посидим! Аль ты недоволен, а?

– Что ты, что ты, – скривившись, парень замахал руками, словно бы отгонял внезапно налетевших комаров или мошку. Да не было пока ни комаров, ни мошки – рановато, весна еще только в силу входила.

– Тсс! – бородач вдруг приложил палец к губам и настороженно прислушался. – Слышишь? Лошадь заржала. Едут!

– Дак, может, деревенская лошадь-то!

– Деревенские в этакую пору не ходят. Беги, докладай.

Господин Исаак Фенкель, почтенный краковский негоциант, все же решил дотянуть до постоялого двора. Ночевать в лесу – это было бы слишком. Слишком уж неразумный риск, хоть про лихих людей никто в этих местах покуда не слыхивал – все же дороги едва только подсохли. Но тем не менее господин Фенкель все же не любил излишнего риска и всегда поступал в соответствии с правилом – береженого Бог бережет.

Решив этой весной быть первым во Пскове и Новгороде, купец взял с собой людей понадежней: каждый приказчик, каждый возница или погонщик одновременно был и воином. Кроме того, Фенкель нанял в качестве охранников дюжину отчаянных сорвиголов, а также, отбывая в неблизкий путь, заказал в краковской синагоге особый молебен – на удачу в делах. Впрочем, удача Исаака баловала, о чем, смеясь, заявил и ребе, провожая негоцианта в путь.

Караван господина Фенкеля вез в Псков дорогие ткани, покрытые черненым узором панцири из Милана, муранское стекло и целый воз венецианских зеркал, которые купец рассчитывал очень выгодно продать не так во Пскове, как в Новгороде, где проживало очень много русских нобилей – «золотых поясов», – не отказывавших себе в роскоши и вообще – ни в чем.

В Новгороде же располагался и рынок невольников, самый крупный на севере, ничуть не уступающий Бирке. Господин Фенкель собирался прикупить живого товара, девушек и юношей-подростков. Именно таких, причем – не для чего дурного, просто в Польше, в Италии, в германских и цесарских землях существовал устойчивый спрос на расторопных и работящих слуг. Хорошая служанка стоила почти как мул! А если уж она что-то умела делать, скажем, ткать или прясть… Могла и заработать прилично, отложить деньжат…

Дело стоящее, риска прогореть практически не существовало. Правда, один из попутчиков – воистину Фома Неверующий! – все сомневался. Дескать, всех красивых невольниц и крепких здоровых мальчиков в Новгороде сразу же скупают татары или персиянские гости-купцы.

Вот тут почтеннейший Исаак позволил себе рассмеяться:

– Да, скупают. Но мне-то, уважаемый герр Йозеф, не нужны ни крепкие, ни красивые. Мне все равно какие. Да и… уродливую-то служанку купят куда быстрей!

– И все же… не знаю, не знаю…

Не знает он. Вообще, этот молодой гой по имени Йозеф Райс прибился к каравану уже по пути, в Оденсе. Ему нужно было срочно во Псков, вот господин Фенкель и взял. Вовсе не по доброте душевной, во время беседы сей прыткий юноша показал рекомендательное письмо от весьма влиятельного и уважаемого в Кракове человека. Ну, как было отказать? Тем более и просился-то герр Райс только до Пскова. Да и, к слову сказать, внешне выглядел очень даже неслабым и с оружием управляться умел… ну так пусть едет, заодно поучится умению вести дела.

Да уж, выглядел молодой человек вполне солидно, чем-то неуловимо напоминая венецианских наемных убийц – брави, клану которых почтеннейшему купцу случилось когда-то оказать некую услугу. Герр Йозеф тоже был такой же поджарый и мускулистый, брил, как и брави, лицо, и даже волосы имел цвета воронова крыла. А еще – взгляд: светлые, глубоко посаженные глаза смотрели куда как хватко! Про повадки можно было уже и не говорить – во время нередких разговоров с парнем Исаак почти физически ощущал в собеседнике словно бы сжатую пружину или натянутую тетиву, готовую в любой момент сорваться.

Вообще, по всему чувствовалось, что, несмотря на молодость – ему вряд ли было больше двадцати пяти – герр Йозеф Райс человек опытный, бывалый. Впрочем, ничуть не опытнее почтенного господина Фенкеля. Кстати, именно Райс, когда стало темнеть, вдруг предложил заночевать в лесу. Курам на смех! Еще и обосновывал, призывал свернуть на опушку да поставить возы в круг, да выставить ночную стражу…

Нечего сказать – всех повеселил, позабавил! Даже вечно хмурый Бруно, старый слуга купца, и тот ухмыльнулся.

– Совершенно незачем нам ночевать на опушке, – хмыкнул господин Исаак. – В пяти лигах отсюда – большой постоялый двор. Там частокол, воины и всегда много народа.

– Но даже пять лиг – расстояние! Тем более сейчас, ночью.

– Мы доедем.

– Но если на нас нападут…

– Некому тут нападать в это время, – торговец поправил на голове круглую шапку. – Да, даже если б и напали… Все мои парни отнюдь не робкого десятка… думаю, что и вы – тоже.

– Можете на меня рассчитывать, герр Фенкель! – тут же заверил приказчик. На поясе его, кстати, висел изрядных размеров тесак и, мало того – еще и узкий кинжал в обтянутых змеиной кожей ножнах.

– Хорошо, хорошо, – Исаак покивал, поглаживая длинную черную бороду, недавно подкрашенную басмой. – Однако же уверяю, ваше личное мужество вряд ли нынче понадобится. Еще раз повторю – постоялый двор недалеко. Если кто-то и рискнет напасть, мы обязательно будем трубить в рога, и воины с постоялого двора немедленно придут на помощь. Именно для того они там и сидят… Да ну вас с вашими страшилками, герр Йозеф! Ничего не случится. Уже через час мы будем на месте.

Между тем уже изрядно стемнело, так, что возницы еле-еле угадывали дорогу. Правда, впереди ехали двое всадников, да еще купец послал освещать дорогу молодого служку с факелом. Служка шел быстро… и вдруг пропал! Оранжевый огонек в ночи сгинул, словно и не было.

– Может, ветром задуло?

– Так нет же ветра-то!

– Значит, споткнулся служка, упал… Эй, Сла-авен!

Вместо ответа в зарослях по обе стороны дороги вдруг вспыхнули огоньки! Вместо одного погасшего факела – целая дюжина… Да что там дюжина – много, много больше! Даже не факелы, а… свечки, что ли…

Что-то просвистело… Светлячки! Летающие светлячки – стрелы!

Охнув, сидевший впереди возница схватился за грудь и упал с телеги.

– К бою! – приказал купец.

Да и не нужно было приказывать, все и так понимали, что произошло, и собирались защищать свои жизни до последнего.

– Трубите в рог! Живо!

Тревожный звук рога разорвал ночную тишь… Где-то в отдалении послышался точно такой же звук… Ответ!

– Слышали? – обрадованно закричал Исаак. – Они нам ответили. Значит, совсем скоро придет подмога.

Сотник Онуфрий Весло велел трубачу опустить рог и приказал всем воинам строиться. На обширном, заставленном возами дворе вскорости выстроились с полсотни парней – молодец к молодцу. Все в кольчугах, при шлемах, со щитами. У кого – татарская сабелька, у кого – шестопер да секира, а у кого – и меч. Кони уже нетерпеливо грызли удила. Эх, несдобровать врагу! Несдобровать.

– Отворяйте ворота, – окинув молодцов довольным взглядом, Онуфрий махнул рукой. – Одначе поехали, парни. Ужо!

Из распахнувшихся ворот постоялого двора отряд вылетел на рысях, всадники понеслись в ночи – дорожка-то была хорошо знакомой. Тем более в небе ярко сверкала луна.

Неслись. С гиканьем, с посвистом молодецким… Словно птицы летели! И вдруг… Скачущий впереди всадник вдруг провалился в какую-то яму… за ним другой, третий… Остальные взвили коней на дыбы…

Пугая лошадей, придорожные кусты вдруг занялись огнем! Вспыхнули враз, словно факелы, так что весь отряд стал виден как на ладони. И тогда полетели стрелы. Откуда – не понять, со всех сторон разом!

Неведомые стрелки били по лошадям, воинов почему-то щадили. Так, иногда прилетало, конечно, ранило. А вот коней-то выбили почти всех – очень умело и быстро.

– Отходим, – закричал сотник. – Лошадей уводите… живо!

– А кто ж там трубил, господине?

– Они и трубили. Выманивали, сволочи! Ничо… ужо, днем… ужо…

Торговцы так и не дождались подмоги. Какое-то время они еще сопротивлялись, пытаясь укрыться за повозками. Не получалось! Пылали подожженные возы – первый и последний, и разящие стрелы летели со всех сторон, находя свои жертвы.

– Господин, они чем-то облили телеги! – заполошенно орал Бруно, старый верный слуга. – Чем-то горючим, похожим на ромейский огонь!

– Откуда у них ромейский огонь? – прячась от стрел меж телегами, недоверчиво хмыкнул герр Йозеф Райс. – Славные рыцари Христа давно перебили там всех ромеев.

– Как и нас сейчас перебьют. О, горе нам, горе!

Наскоро перекрестив лоб, Бруно проворно опустился на коленки и пополз под телегу… где уже давно схоронился почтеннейший Исаак. Ушлый торговец давно уже понял, что сопротивление бесполезно, и лишь выбирал удобный момент для того, чтобы сдаться в плен.

Вот, вроде бы прекратили сыпаться из ночи огненные стрелы… Да – почти совсем. Одна-две – не градом…

– Эй, эй! – выбравшись из-под телеги, Исаак заорал в темноту, завидев за кустами чьи-то быстрые тени. – Мы сдаемся! Сдаемся! Не надо стрелять.

– Выходите к последнему возу, – послышался чей-то насмешливый голос… похоже, что женский.

И впрямь – женский! Купец не поверил своим глазам, увидев в огненном свете юную деву в кольчуге и шлеме, воительницу на гнедом скакуне.

– Разбойница, – поднимая руки, негромко промолвил Йозеф. – Кажется, я о ней что-то слышал.

Появившиеся словно из-под земли лиходеи слушались свою атаманшу беспрекословно. Впрочем, похоже, они четко знали, что делать. Пока ночные всадники окружали сдавшихся, пешие с рогатинами и тесаками проверили весь караван, заглянув и под возы, и под рогожки.

Кто-то из торговых попытался бежать. Увы, неудачно – в три прыжка настигнув бедолагу, здоровенный лиходей ударил несчастного по голове огромной дубиной.

– Сдавайтесь! – почтеннейший Исаак Фенкель снова закричал, как мог, громко и даже велел Бруно трубить в рог…

Правда, какой-то малолетний разбойник, подскочив, выхватил рог из рук старика и, погрозив кулаком, выругался по-немецки.

– Молодец, Аль, – похвалив парня, юная атаманша привстала в стременах и что-то сказала по-русски. Видать, скомандовала уходить.

Нападавшие ловко выпрягли мулов из догоравших возов, столкнули в кусты последнюю телегу, еще тлевшую, еще дымившуюся… и пахнувшую какой-то дрянью. Терзаемый любопытством, Йозеф улучил момент и поднял с земли стрелу. Пощупал пальцами… понюхал… поморщился… и что-то пробурчал про алхимиков. Почтенный торговец искоса взглянул на молодого человека и поморщился:

– Я бы не советовал вам, герр Райс, как-то выделяться из толпы…

– Ну, не такая уж тут и толпа.

«Брави» хмыкнул: и впрямь, пленников, насколько можно можно было судить, оказалось человек сорок, в основном – приказчики, погонщики и прочая шушера. Почти все воины были убиты. Всех пленных повели в лес по узкой дороге. По ней же, поскрипывая, покатили и возы. Лошадей и мулов погоняли все те же погонщики и возницы, только теперь за каждым присматривал разбойник.

Старый Исаак горестно качал головой, на ходу прикидывая, во что ему обойдется выкуп. Бруно, слуга, шептал молитвы… как, впрочем, и многие. Что же касаемо герра Райса, то тот вовсе не выглядел подавленным или устрашенным. Казалось, и лихой ночной налет, и пленение ничуть не вывели его из себя, вообще не повлияли никак.

Пленных связали. Ехавшие впереди всадники освещали путь факелами, со всех сторон давила ночная тьма. Вскоре стало сыро, под ногами зачавкало…

– Здесь со всех сторон – болото, – обернувшись, громко произнесла разбойница. – Вдруг кто надумает бежать и вдруг развязался – туда и дорога. Не выберетесь ни за что. Если мои воины допрежь того не достанут беглецов копьем или стрелою. Стреляют они хорошо, вы видели.

Юная атаманша говорила по-немецки, причем довольно хорошо, бегло. Впрочем, в этих краях немецкий знали многие, почти все. Ту его разновидность, на которой говорили в Риге, Ревеле, Дерпте…

– Может, я б и рванул, – промолвил Иозеф.

Тихо так сказал, однако купец услышал и, хмыкнув, повел плечом. Хочешь сложить голову – пожалуйста!

Впрочем, «брави» такой судьбы вовсе не жаждал. Усмехнулся:

– Однако не ведаю я здешних земель. Да и руки связаны… Неудобно как-то бежать.

Шли долго, однако не торопясь. Торопиться не позволяли тяжелые возы с поклажей. Медлительным и меланхоличным мулам было абсолютно все равно – в плену они или нет. Лишь бы кормить не забывали да не подгоняли почем зря.

* * *

Боярин Гюрята Степанович Собакин явился на заседание вечевого совета в самых расстроенных чувствах. Растроенность сия выражалась в немереной злобе, брызжанье слюной и употреблении всяческого рода ругательств, кои боярин вовсе не стеснялся употреблять и в обычные дни.

Вот и теперь, едва только вошел – так и начал… Так что Финоген-епископ пристукнул посохом об пол и, ехидно хмыкнув, сказал:

– Ты бесов-то не тешь, Гюрята Степанович! Ругань-то свою за порогом оставь и скажи спокойненько – чего такого приключилось?

– Да не могу я спокойненько, отче! – плюхнувшись на лавку, боярин саданул кулаком по столу и запричитал, колыхаясь всем своим грузным телом. Красное брыластое лицо его походило на свеклу, казалось, вот-вот, и того чертова толстяка хватит удар… Честно говоря, немало б народу обрадовалось, коли б черт Гюряту прибрал!

– Немцы! Собаки орденские! – отдышавшись, продолжил олигарх. – Все мои землицы по Чудскому озеру разорили, суки! Три усадьбы сожгли, людишек поубивали, а кого – в полон. Да что там людишки! Скотину – и ту угнали, змеи поганые! Поросятушки мои, телятушки, коровушки… Когда я теперь столько разведу? Ой, ой, горе-то – ой! И посевы все… посевы! Все подчистую! Нищ нынче боярин Собакин, нищ, как голодранец последний. Впору побираться идти!

– Немцы? – епископ озадаченно поскреб бороду и переглянулся с посадником.

Посадник, Егор Иванович Сырков, выкормыш новгородский, покряхтел и поднялся с лавки:

– И правда, Гюрята, – уймись! Вой твой слушать – позору больше. С чувством, с толком говори… Точно – немцы то были? Или, может, людищи твои встали, бунт подняли?

– Да восстали бы – дак я их, мхх! Посмели бы только, – Собакин погрозил кулаком неизвестно кому. – В том-то и дело – рыцари! Анемподист, тиун мой, вотчины дальней управитель – прискакал на коне без роздыха, да вот поведал. Горькую весть принес.

– Ага, – выслушав, покивал Финоген-епископ. – Так это, стало быть – тиун твой поведал. А не позвал бы ты его сюда, сыне? А мы тем временем за князем пошлем. Вместе выслушаем, вместе и решим – что делать.

Гюрята вскочил на ноги и снова заблажил:

– Дак ведь, пока вы тут решаете, немцы поганые все мои вотчины пожгут!

– Тиуна зови, – строго промолвил посадник и, подозвав служку, велел тотчас же бежать за князем.

Довмонт прибыл на совет сразу же, отбросив все сыскные дела. Едва только услыхал про немцев. Тут как раз и собакинские холопы притащили Анемподиста-тиуна – человечка даже на вид мерзкого, с бороденкой дрожащей.

– Ну, вот, – почмокал губами боярин. – Рассказывай, Анемподист. Все, как есть, изложи.

Тиун изложил. Не особенно кратко, да еще и путано, потому пришлось переспрашивать уточнять.

– Так, говоришь, внезапно вороги объявились? – прищурился отец Финоген.

Анемподист поспешно закивал:

– Так, так, отче. Мы с воеводой едва успели ворота запереть! Глянь, а немчура-то уж тут! Во многолюдстве великом.

– А с чего вы там взяли, что это немцы? – прекрасно зная крутой нрав Собакина и его отношение к зависимым людям, боярин Козьма Косорыл счел необходимым уточнить и этот вопрос.

– Так, батюшко, видно же! – тиун поскреб шею. – Кресты немецкие, рыцари в белых накидках, кони…

– И много рыцарей? – поинтересовался Довмонт.

На сей простой вопрос допрашиваемый ответил просто и со всей возможною важностью:

– Без числа!

Что значило – немереное количество.

На предложение князя хотя бы примерно прикинуть количество вторгшихся крестоносцев, Анемподист ничего толкового ответить не мог, как не смог и рассказать, сколько было рыцарей, а сколько пехоты, кнехтов? Твердил одно – много, мол.

– Ворвались, пожгли усадьбу, язм едва ноги унес! И сразу во Псков – с вестью.

– Так. А когда рыцари напали? Ну, усадьбу когда сожгли?

– Напали вчерась, поутру. И сожгли… до обеда еще.

Епископ пристукнул посохом:

– О как! Этак немцы посейчас пред стенами псковскими будут! Велите-ка тревогу трубить. В колокола бити!

– Да, могут и прийти, – согласился посадник.

– Не могут! – Довмонт поднялся на ноги и поправил плащ.

Длинная суконная свита с крученым проволочным узором – канителью, да лазоревая рубаха, да красный плащ, да сапоги зеленого сафьяна, да меч – оружейников псковских подарок – вся это красота стоила немалых денег, вполне сопоставимых с какой-нибудь «Ламборджини» или «Порше». Расходы сии были вполне оправданны. Что поделать – феодализм! По одежке встречали, да и провожали тоже. Одежда есть показатель социального статуса

– Почему ж не могут? – живо переспросил Финоген. – Ведь по времени-то им в самый раз.

– В самый раз, отче, это с гостями торговыми ехать. Или так – из вотчины да на ярмарку. Когда кони сыты да не усталы, когда люди спокойны. У рыцарей же ныне – не так.

Князь чуть помолчал и продолжил, искоса поглядывая на хмурившегося Гюряту:

– Какая-никакая, а была битва. Пусть даже не большое сражение, однако ж люди устали, кони – тоже. А еще раненые – перевязать. Да схоронить убитых, да пересчитать добычу, полон. Все это – время, и немалое. Предлагаю вот что. Не сидеть здесь сиднями, а ударить малой дружиной. Быстро. Почти налегке подойти… пока не ждут.

– Вот это – правильно! – боярин Собакин опять не удержался, ухнул кулачищем об лавку. – Вот это – молодец, князь! Живо, поскачем, всех ворогов перебьем. Я там все стежки-дорожки ведаю.

Глава 7

За холмами вставало солнце. Загорелись золотом облака, вспыхнули вершины сосен, прямо на глазах таял, растекался по оврагам туман. Утро выдалось прохладным, но высокая трава исходила крупной росою, обещая теплый, почти что летний, день. Уже проклюнулись на деревьях первые клейкие листочки, вернулись с далекого юга птицы: в ракитнике, не умолкая, пели малиновки, а в густых ветвях ольхи затянул свою песнь соловей.

Росные заросли таволги, кипрея и пастушьей сумки щекотали коней. А вот прямо из-под копыт с шумом выпорхнул жаворонок! Замахал, захлопал крылами, закружил, норовя увести подальше от своего гнезда всадников с черными крестами. Нужны им птичьи гнезда, ага! Они другие разоряли – человеческие.

Рыцарь Конрад фон Шнайдер придержал коня на развилке и, не оборачиваясь, поднял вверх затянутую в кожаную перчатку руку. Звякнул под белой коттой хауберк из двойной кольчуги с откинутым капюшоном. Глухой тяжелый шлем рыцаря – топфхелм – был приторочен к седлу, второй шлем – обычная легкая каска – лежал в переметной суме, так что извлечь его можно было очень даже быстро. Когда разоряли усадьбу русских схизматиков, фон Шнайдер получил по голове огромной дубиной. Вовремя не заметил нападавшего, хорошо – топфхелм выдержал удар, даже не прогнувшись. Однако в голове шумело изрядно, да и звон стоял в ушах до сих пор. Вот и ехал славный орденский брат с непокрытой головою – проветривался.

– Да, брат Конрад? – к остановившемуся рыцарю тут же подскочил кнехт. Коротконогий, но плечистый, сильный, в кожаном, с нашитыми металлическими полосками панцире и круглом шлеме. Не простой пехотинец – десятник или, как их называли на латинский манер – сержант.

– Веди русского, – хмуро бросил рыцарь. – Пусть укажет путь.

Молча кивнув, сержант зашагал в самый конец колонны, к полону. Кроме самого брата Конрада, в отряде еще имелось лишь трое рыцарей, остальные – пехота: кнехты да ополченцы – ливонские и латгальские мужики, быдло, мясо войны. Сражаться их никто не учил, обучались сами… кто успевал, прежде чем сложить голову на поле брани или, если повезет, спешно бежать от русских мечей. Кроме этих, имелись еще «моряки» – такое же быдло, наемники с побережья. Немцы, датчане, поляки… Алчный сброд, охочий до барахла и женщин. Ни датских рыцарей – «мужей короля», ни епископских отрядов из Риги и Дерпта нынче в походе не было. После Раковора их вообще осталось мало! Повыбили.

Впрочем, и с таким вот войском – пехотой – дела продвигались не так уж и плохо. Всего за пару дней крестоносное воинство сожгло немало укрепленных вотчин, награбило много добра и захватило изрядный полон. В плен угодил даже местный воевода, кстати сказать – сдался сам при первой же опасности. Он, кстати, и показывал все пути-дорожки. Выслуживался. Брат Конрад таких вот гадов-предателей не уважал, но всегда использовал, ежели таковые вдруг находились. Причем потом, если была возможность, выполнял все обещания – сохранял жизнь, даже немного платил и отпускал, ибо от предателей иногда выходила довольно большая польза, куда большая, нежели от «моряков» да кнехтов. Вот как сейчас…

– Звали, господин рыцарь?

Подойдя, пленный воевода поклонился и, пригладив рыжую бороду, с готовностью уставился на немца темными, чуть навыкате, глазами, враз потерявшими былую надменность и злость.

– Звал, Дор… Дор-ми… донт… – фон Шнайдер едва смог выговорить ужасное русское имя. – Здесь развилка. Куда?

Воевода не говорил по-немецки, однако орденский брат немного знал русскую речь. Выучил специально, выполняя некогда данный Святой Деве обет.

– А это, вам куда, любезный господине, надоть? – выгнулся пленник. – Ежели на Гдов – так вон дорожка, а ежели к вотчинам – так туда. Вотчины там богатые, славные! Коли что – готов на себя управление ими взять. Так и передайте славному магистру.

Ничего более не сказав, рыцарь почесал острый, тронутый темной щетиною подбородок и задумался, поглядывая то на лес, то на полон, то на войско. Воевода терпеливо ждал, теребя в руках шапку.

Фимка покусал губу, сплюнул и отвернулся. Не в силах был смотреть на такое позорище! Эх, воевода, воевода, Дормидонт Иович. Надменным да грозным ты был для своих, для врагов же вмиг стал ласковым и пушистым. Ишь, как теперь лебезишь, стелешься… Тьфу!

Потеребив связывающую запястье веревку – вроде бы как ослабла! – отрок невзначай наступил босой ногой на острый сучок, споткнулся, полетел в траву… под хохот обернувшихся кнехтов. Наемники так и прошли мимо, о чем-то про меж собою болтая и не обращая на Фимку никакого внимания. Просто забыли – обсуждали молодых девок-пленниц, на них и пялились. Один даже подбежал, шлепнул какую-то молодушку по попке… Его сотоварищи грянули глумливым смехом. Фимка же…

Отрок живо смекнул: лес – густой, с оврагами да урочищами – вот он, рядом. Трава – густая, высокая, а что от росы мокра – так и ладно… Веревку мальчишка стянул быстро – гнилой оказалась, некрепкою… Развязав руки, быстро пополз к лесу, стараясь не высовываться из травы.

Сердце стучало – вот-вот выпрыгнет, а еще казалось, что побег-то уже заметили, что сейчас прибегут кнехты, ударят с ходу, без особого замаха, копьем. Или тесаком полоснут, перерубят на раз позвоночник… или вообще не побегут никуда – больно надо! – просто будут из самострела выцеливать. Поднимется Фимка у леса – тут и словит меж лопаток стрелу.

Не поднимался беглец, полз, не высовывался, вжимаясь в траву. Забыл и про саднящую спину – исполосованную, кстати, по приказу тиуна и воеводы… вот этого вот переветника, чтоб ему сдохнуть!

Вот и лес! Вот кусты малины, смородина… колючки, репейник какой-то… Тьфу ты! Перепелка вспорхнула из-под руки! Закружила, забила крыльями… Мальчик осторожно поднял голову, обернулся – колонна уже скрылась за деревьями. Увлеклись кнехты девками, позабыли про парня. Да кому он нужен-то? Позабыли… Вспомнят – так искать уж не побегут, далековато. Просто не станут докладывать… да никто и не спросит, пленных нынче полно.

Добравшись до спасительного лесного сумрака, Фимка, наконец, поднялся на ноги… Нос к носу столкнувшись с оружными людьми! Один – молодой, высокий и чем-то похожий на самого Фимку – такой же худой, лохматый, узколицый. Только глаза у Фимки – серые, с зеленоватым отливом, а у этого – светло-голубые. И подбородок бритый. Видно, что выскоблен. Ишь ты… немец, что ли?

С узколицым еще были двое – тоже молодые, можно сказать – юнцы. Все трое – в коротких тускло блестящих кольчугах, у пояса – мечи да кинжалы.

Завидев Фимку, враз вытащили мечи, узколицый же ухмыльнулся:

– Ну, здрав будь. Откуда взялся такой?

– Отвечай, когда спрашивают!

Нет, слава богу, не немцы – говорили по-русски, да и по виду вроде бы как свои… кроме этого, бритого.

Загрустил Фимка – куда теперь деваться прикажете? От троих воинов не убежишь, не уйдешь… даже не дернешься.

– От немцев я… сбег. Из полона.

– От немцев… так-так… – узколицый довольно прищурился и, опустив меч, обернулся. – Давайте-ка его – к князю.

Сказав, снова на Фимку посмотрел, кажется, без всякой злобы:

– Ну, шагай, отроче. Только бежать не вздумай – убьем.

* * *

Довмонт размышляя, не сходя с коня. Куда двинутся крестоносцы – вот вопрос. Отправятся штурмовать Гдов или удовлетворятся грабежом вотчин? Судя по всему, воинство у рыцарей ныне изрядное, никто из местных особого сопротивления ему не оказывал. По крайней мере, так говорил Анемподист-тиун, нынче пребывавший при воинстве своего боярина, Гюряты.

Князь с войском нынче шерстил все, что ближе к побережью Чудского озера, Собакин же со своей дружиной отправился по разоренным вотчинам. Довмонт собирался встретить немцев в лоб, перекрыв им путь на Гдов и к Пскову, Гюрята должен был нанести удар с тыла. Все рассчитали, обговорили спокойненько, несмотря на дурной боярский нрав, условились о гонцах и сигналах.

Оставалось только найти рыцарей… Довмонт еще засветло выслал разведку и теперь ждал.

– Вернулся Гинтарс, княже, – подбежав, доложил молодой воин из стражи.

– Наконец-то! – скривив губы, князь заворотил коня и поехал навстречу верному своему оруженосцу и другу.

– Вот, мой кунигас, – выбравшись из лесу на опушку, Гинтарс подвел к Довмонту тощего оборванца, совсем еще мальчишку. – Он знает, где рыцари. Расскажет все.

Глянув на беглеца, князь хмыкнул и тут же кивнул:

– Говори.

Выслушав отрока, надежа и опора всей псковской земли снова задумался, теперь уж куда более конкретно. Рыцари не пошли на Гдов, свернули. Значит, хотят вернуться домой, по пути разорив еще не разграбленные земли. Что ж… надо нагнать их… и предупредить Собакина, чтоб поворачивал и не тратил зря время.

– Гонца к боярину Гюряте! Живо. Всем готовиться к выступлению. Проводник у нас теперь есть. Гинтарс! Возьми отрока к себе на коня.

– Слушаюсь, мой кунигас. Садись… как там тебя?

– Фимка!

Войско поехало ходко, в два ряда. Наезженная возами дорога вела на Гдов, но туда Довмонту было не надо, и вскоре, сообразуясь с указаниями юного проводника, князь повернул к северу.

Повернул да зыркул глазом на Фимку:

– Туда ль?

Держась за гриву коня, мальчишка затряс головою:

– Туда, туда, господине. Я слыхал, там все отряды немецкие соберутся – кнехты хвастались. Радовались, что скоро дома будут.

– Угу, угу… Так, обоз у них, говоришь, большой?

– Да уж, господине, не маленький. Награбленного добра много, да и полон…

Пока разговаривали, едва не пропустили повертку, хорошо, отрок оказался внимательным, востроглазым, закричал, как проехали:

– Эй, эй! Стойте! Нам – туда.

Лесная дорожка, само собой, оказалась куда хуже гдовского тракта. Темная, заросшая, влажная. Деревья, в большинстве своем осины и ели, росли близко и густо, то и дело приходилось пригибаться, уворачиваться от бьющих в глаза веток. Тут и там попадались темные слежавшиеся сугробы, лужи, по оврагам да урочищам и вообще еще белел снег.

Через пару часов неспешной – быстрее не выходило – рыси княжеская дружина уперлась в речку. Бурную, с темной холоднющей водою!

– Это Мироповна-река, – спрыгнув с коня, охотно пояснил Фимка. – Летом мелкая, а посейчас вона!

Князь тоже спешился, подошел к реке и, сев на корточки, потрогал воду рукою. Однако холодна!

– И что, никакого брода нет?

– Дак он и здесь, брод-то, – показал рукой отрок. – Но нонче навряд ли проедем. Разлив, одначе. Эвон, все луга залило. Тут другой брод есть, недалече, мелкий, летом перекаты одни. Мыслю, немцы туда как раз подались.

Довмонт в нетерпении взметнулся в седло:

– Ну, так веди, коли так… Сусанин хренов.

Догадываясь, что и рыцари тоже могли воспользоваться именно тем бродом, князь вел дружину весьма осторожно, выслав вперед пешую разведку – чтоб копытами не греметь. Самых быстроногих выбрал, отправил вместе с Фимкою, налегке, без кольчуги и лишнего оружия.

– Смотрите, чтоб вас не заметили. Как увидите рыцарей, сразу ко мне с докладом.

– Не беспокойся, княже. Все, как сказал, сладим.

Разведчики исчезли за деревьями, свернув на какую-то малозаметную тропу. Имелась и еще одна тропа, куда более широкая, напоминавшая даже лесную дорожку. По ней, однако же, не пошли. Юный проводник пояснил, что сия тропа вела в деревню Ромашкин и дальше на боярскую усадьбу. Однако же и деревню, и усадьбу рыцари уже успели разграбить. Тогда с чего б им объявляться там снова?

– А вот здесь – шли! – припав к тропке едва ль не щекой, отрок указал пальцем. – Вона следы. Вот копыта… вот колеса – возы. А вот – босые ноги, пленники.

Парни все же нагнали немцев, убедились – вот он, отряд. Все, как и сказал Фимка: впереди – рыцари оруженосцы, затем кнехты, возы с награбленным добром, и позади, под охраною, пленные.

Вернувшись назад, разведчики обсказали все князю, и тот махнул рукой:

– Едем. Что там с бродом?

– Коли немцы с полоном прошли, так мы – тем паче.

Кони взялись наметом – ходко и быстро. Дабы не спугнуть врага, Довмонт запретил все шумовые сигналы – трубы, барабаны, рога, даже посвист. Все приказания передавались вестниками.

Речка Мироповна журчала за деревьями слева от тропы, то удаляясь, то вновь сверкая на солнышке перекатами да темной волною. Вот пошли сплошняком густые заросли вербы, их сменила черемуха, ракиты, ветла. Закачались над самой водой плакучие ивы…

Тропа резко свернула к реке.

– Вот, княже, и брод, – указал Фимка.

– Вижу… – натянув поводья, князь направил коня прямо в реку… выехал, едва замочив сапоги. Однако течение оказалось бурным…

– Осторожно всем! Пешим вместе с конными переправляться. Да не мешкать, живей.

Ратники и так не мешкали, форсировали реку с ходу да нагнали передовой отряд. Довмонт все же обернулся, махнул рукой:

– Скорей!

Поехали, поскакали, выслав вперед легковооруженных всадников на быстрых татарских конях. Разъезд вернулся быстро:

– Там враги, княже. Нагнали почти.

– Понятно, – скрипнул зубами князь. – Что там за местность?

– Лес. Кажись, дубрава.

– А дальше?

– Хм…

– А дальше река петлю делает, – вмешался в беседу Фимка. – Там луга, сенокосы.

– Луга заливные?

– Да большей частью – нет. Пройти да проехать можно.

– Вперед! До лугов ехать скрытно.

Опять – в намет. Полетела из-под копыт жирная вязкая грязь. Ударили по лицам ветки. Правда, тропка вскоре расширилась, превратилась в самую настоящую дорогу, вполне даже проезжую… в некоторых местах. Впрочем, и глубокие лужи, и грязь всадникам не шибко мешали, а вот что касаемо возов… Видно было, как вражеские возницы огибали непроезжие места: тут кусты полегли, там – вообще вырублены, здесь – трава примята.

– Стоять! – увидав впереди остановившихся разведчиков, приказал князь.

Взметнулся ввысь узенький красный стяг. Все застыли.

Лес заканчивался. Впереди, на склоне холма – обширный луг, тянувшийся до самой излучины.

Подъехав ближе, Довмонт спешился, отвел рукой ветки березы…

Враги растянулись по всей дороге, от холма до излучины. Обоз, полон, кнехты. Впереди поблескивали шлемы и щиты рыцарей.

– Проверьте луг, – живо распорядился князь. – Только так… незаметно.

Разведчики тут же бросились в траву, поползли ужами… Вернулись – грязные, мокрые, – доложили:

– Кони пройдут, княже.

– Славно! Слушайте все сюда…

Дружина защитника Пскова обрушилась на врага с трех сторон! Слева, и справа – по лугу – на рыцарей и кнехтов, и сзади – по дороге – на возы, на стражу, охранявшую полон.

Вылетели из лесу, погнали коней, уже не скрываясь! Сверкнуло в доспехах солнце. Земля задрожала от сотен копыт. Послышался лихой посвист, затрубили рога, дробно зарокотали барабаны.

Припав к гриве коня, Довмонт направил копье на рыцаря в белой котте. Вражина едва успел подставить щит! Впрочем, коня развернуть не успел и едва не вылетел из седла – настолько сильным оказался удар. Да что там удар – удары! Полк левой руки и полк правой руки ударили одновременно – с флангов, легко смяв походный строй крестоносцев. Рыцарей там было мало, в основном – кнехты, а это воинство плохо держало удар.

Тем не менее князь сцепился с рыцарем. Тем самым, в белой котте, с черным крестом, точно в середине которого парил на златом фоне черный имперский орел. Орден – вассал императора Фридриха… самого упертого врага римского папы… коему тевтонцы тоже обязаны были подчиняться – все ж таки рыцари Христа. Такой вот оксюморон – невозможное возможно. Хотя особенно-то отношениями подчинений крестоносцы себя не утруждали, все больше и больше действуя, как вполне самодостаточное государство.

– Да поможет нам Михаил Архангел! – отбросив обломок сломавшегося копья, Довмонт выхватил меч и сразу нанес удар. Наотмашь, поверх щита, целя в плечо рыцаря, далеко не полностью закрытое щитком – айлеттом – с изображением «Т»-образного креста святого Антония. Среди историков ходила версия, что именно от таких щитков и произошли погоны…

Айлетт прогнулся, но выдержал… Крестоносец попытался развернуть коня – без особого успеха, мешали столпившиеся на дороге кнехты, в основном – молодые, старые-то полегли под Раковором. Никто их воевать не учил, а боевого опыта – в силу сопливости возраста – эти парни еще набраться не успели. Вот и мешали рыцарям. И гибли – во множестве, по большей части – глупо. Как и сейчас…

Литовская дружина Даумантаса – великолепные, обученные и закаленные во многих схватках вояки – войдя в раж, колошматили тевтонское воинство и в хвост и в гриву. Все ухватки рыцарей они прекрасно знали, ибо воевали с ними с самого детства.

Хоп! Крестоносец все ж сбил крупом коня парочку кнехтов, развернулся… сверкнул на солнце меч… Довмонт тут же подставил под удар щит – как и положено. Послышался грохот… треск… Вражеский меч все ж разрубил навершье и застрял в поле щита. А вот побыстрее вытащить его рыцарю не хватило места, слишком уж близко они прижались друг к другу – стояли конь о конь. Не тратя времени даром, князь резко повернул щит, затрудняя противнику маневр. Угодивший в ловушку клинок противно заскрежетал, но не сломался, а со скрипом вылез… как раз в этот момент князь, поднявшись на стременах, ударил противника рукоятью меча по изголовью топфхелма. Ударил сильно и быстро и тут же отпрянул. Глухой шлем – просто замечательный в копейной сшибке – в рукопашном бою не давал почти никакого обзора. Сбросить тяжелое «ведро» рыцарь не успел, а теперь уж и не пытался – во время-то боя! Просто махал мечом почем зря, словно ветряная мельница крыльями.

Довмонт сие быстро просек и тут же использовал – применив довольно редкий боевой прием, характерный, пожалуй, для куда более позднего времени. Не рубил от плеча, просто поставил меч параллельно земле и нанес быстрый укол, почти без замаха. Острие клинка пронзило сочлененье кольчуги на правом плече рыцаря, белое оплечье котты окрасилось кровью… правая рука крестоносца бессильно повисла, выпавший меч закачался на узком и длинном ремешке, упал под копыта…

Из последних сил рыцарь двинул щитом по шлему князя… Однако к такому маневру Довмонт оказался готов, подставив свой щит, вернее – его остатки… Тот и треснул, и князь живо отбросил его, выхватив левой рукой шестопер… Им-то по вражине и ахнул! Сначала – по раненому плечу, потом – несколько раз – по шлему. Чтоб звон стоял! Чтоб этот луг адом показался!

Качнувшись в седле, крестоносец едва не упал… спасла высокая лука. Впрочем, это уже был не боец…

– Мой пленник! – обернувшись, бросил Довмонт верному Гинтарсу и погнал коня прямо по кнехтам – на правый фланг.

Там уже все заканчивалось, арбалетчики литовской дружины князя выбили редких рыцарей, пехотинцы же для крепких конных воинов, опытных и прекрасно вооруженных особой проблемы не представляли. Поверх длинных кольчуг ратники Довмонта еще надевали пластинчатые панцири, ничуть не уступавшие… а, пожалуй, и превосходившие рыцарские доспехи-бригантины.

Кнехтов и всех прочих наемников было много, куда больше, нежели воинов Довмонта. Однако воюют не числом, а умением – что князь в очередной раз и доказал. Вскоре все было кончено. Потеряв рыцарей, многочисленные кнехты предпочти сдаться в плен.

Все возы с награбленным добром достались псковичам. А как радовался освобожденный полон!

Особенно старался рыжебородый толстяк с глазами навыкате. Аж слезу пустил:

– Ах, вы ж, милые мои. Так их, так, супостатов… А мы их тоже молотили, ага!

Толстяк потряс окровавленной секирой, вероятно, подобранной здесь же, на лугу или в дорожной грязи. Потрясая, обернулся на трясущихся пленников и грозно вопросил:

– Тако, людищи?

Те испуганно закивали:

– Так, так.

По всему выходило, мужик-то – герой. Хоть и пленник.

– Ты кто таков будешь? – хмыкнув, поинтересовался князь.

Рыжебородый выпятил живот и приосанился:

– Батюшки-боярина Гюряты Степаныча воевода Дормидонт. Дормидонт Иович. Отныне – твой на веки слуга, княже!

– Что ж ты, Дормидонт Иович, усадьбу-то сдал? – недобро прищурившись, князь вспомнил слова Фимки, даже поискал парнишку глазами… да так и не нашел.

И не мог найти: лежал отрок в траве, средь таволги, пастушьей сумки и кашки, лежал с широко распахнутыми глазами, пронзенный злым тевтонским копьем. В мертвых очах отрока отражались равнодушные облака, медленно плывущие по высокому бледно-синему небу.

– Усадьбу то не я, то – холопи! – воевода пошлепал губищами. – Они не удержали, они. Ратников-то мало у нас было, ага.

Дормидонт Иович посмотрел на князя незамутненным взглядом, исходящим самой искренней преданностью, и добавил:

– Там, княже, и другой отряд орденский рыщет. С обозом да награбленным добром.

– С обозом, говоришь? Дорогу знаешь?

– А как же, господине!

– Веди!

Другой немецкий отряд догоняли зря – с ним уже расправился боярин Гюрята Собакин. Налетел со всей ратью, выбил рыцарей, а уж потом с десяток пленных кнехтов – повесил. Средь немецких наемников болтался на березовом суку и один оборванец.

– Этот – тоже немец? – усмехнулся Довмонт.

– Это – холоп мой беглый, – Собакин вдруг подобрел и присвистнул. – Это что же, княже? Выходит, мы с тобой этакую ораву побили! Ить немцев-то поболе нашего раз в пять было, ага!

– Славная победа, государь! – поддакнул ошивавшийся тут же воевода. – Добра всякого сколько… да полон… и свой-то полон отбили… Славно! Не стыдно и обратно во Псков.

Вот тут воевода Дормидонт Иович был полностью прав. Не стыдно!

* * *

В Чертов лес, расположенный за Псковой-рекой, местные жители почти не заглядывали – боялись. Слишком уж много в нем было урочищ, буреломов, болотин да всяких гиблых мест, где можно было запросто сгинуть, пропасть, так, что даже и косточек не сыщут. К тому же именно там, в Черном лесу, располагалась небольшая усадьба, хозяйка которой давно пользовалась среди псковичей самой дурной славной. Иногда и усадьбу ее так и называли – Ведьмин хутор. Так ведь и «чертовым»-то лес прозвали из-за ведьмы… правда, иные утверждали обратное, мол, именно потому колдунья там и поселилась, что «чертов», чтоб ближе к нечистой силе быть.

Так оно иль не так было – неведомо, однако слухи о хозяйке лесной усадьбы ходили разные, один другого ужасней. Говорили, что колдунья может запросто наслать на поля град, вызвать ураган, бурю, заговорить кого-нибудь, а если надо – то и навести порчу. Рассказывали и обратное – дескать, ведьма многих несчастных излечила, кого от лихоманки, кого от колик, а кого-то – даже и от падучей. Впрочем, слухи эти ходили лишь по ближним деревням, располагавшимся здесь же, в Запсковье. Городские же власти ничего такого не знали, не ведали. Ну, живет себе в лесу вдовица, своеземица – усадьбой владеет по праву, не какая-нибудь там беглая или кто. Ратников, правда, в ополчение и в дружину не выставляет – некого, но воинский сбор платит исправно. Вестимо – натурой: медом, пушниной, грибами сушеными да вяленой рыбой.

Окромя самой своеземицы, на усадьбе жило еще три обельных холопа, закуп-старик и две челядинки – старые девы. Не шибко много, да вот перебивались как-то, хозяйствовали. Владелица усадьбы в город не наезжала совсем, когда нужно что – отправляла закупа до холопей. Те брали лошаденку, навьючивали да вели по тропинкам, по гатям – проходимых-то дорог в Чертовом лесу не имелось, на телеге иль на санях не проедешь даже зимой. Что и говорить – урочище!

По такой-то вот тропе и пробирался нынче посланный хозяином Дементий. Хоть места эти с детства знал – все ж местный, – одначе заплутал, походил кругами, едва на тропинку выбрался. Выругался, глянул на солнышко да, сплюнув, зашагал себе дальше, выгадывая, как бы из господского-то серебра себе толику малую урвать. Так всегда все слуги выгадывают, честных-то нету, ага…

Чу! Услыхав где-то слева характерный звук спущенной тетивы, Дементий, не раздумывая, бросился грудью в траву, вжался в грязищу… Пролетевшая над ним стрела впилась в толстый ствол старой осины и зло задрожала. Видать, от обиды – промазала!

Слуга чуть отполз и, осторожно поднявшись на ноги, сделал два шага назад. Замерев, осмотрелся вокруг… и удовлетворенно кивнул, узрев разряженный самострел, прилаженный рядом, в кусточках, как раз напротив тропинки. Прямо на тропу он и был насторожен… на зверя? Иль все же на человека? На слишком любопытного путника, незваного гостя.

Сплюнув, Дементий пошел дальше куда более осторожно, пробирался неслышно, буквально как тень. Опытный душегуб, он вовремя заметил еще два самострела и одну волчью яму, прикрытую ветками и травой. Листва еще только-только пошла, ветки лежали голые – это и спасло проходимца, иначе обязательно угодил бы в яму.

– Ну, старуха! – не выдержав, выругался про себя путник. – Ну, ужо, ужо…

Долго ли, коротко ли, а все же выбрался Дементий на небольшую опушку. Распаханное поле явно недавно проборонили, видать, готовились к севу, невдалеке, за деревьями, виднелся луг, на котором паслись три бурые коровенки, ближе же к лесу располагался частокол, за которым виднелась высокая крыша, крытая светлой липовой дранкою.

За коровами присматривал пастух – согбенный седобородый старец с клюкой и недобрым взглядом. Он-то и узрел незваного гостя и, с невероятным проворством выскочив на тропу, зашипел, замахнулся клюкою:

– Кто таков? Почто пожаловал?

– К хозяйке твоей в гости, – как ни в чем не бывало ухмыльнулся Дементий. – Поди, холоп, доложи.

– Не холоп я!

– Мне все одно, кто ты. Живей давай, борода, кому сказано!

– Это кто ж здесь так орет-то? – слева вдруг возникла, словно бы ниоткуда, сутулая старуха в убрусе и широком платке, накинутом поверх сарафана добротного темного сукна. Подле старухи глухо рычал огроменный пес серой, с желтыми подпалинами, масти. Клыки у него были – ого-го! – и Дементий живо выхватил кистень:

– Собачку-то прибери – не пожалею. Ты – Ольга-вдовица?

– Зови меня Хельгой, – сверкнув очами, вдовица неожиданно улыбнулась, и Дементий пораженно ахнул. Не такой уж и старой оказалась эта лесная ведьма. Вернее сказать, даже и вовсе не старой, правда, не особо и молодой, лет хорошо за тридцать. Вытянутое лицо с породистым, с горбинкою, носом и сейчас казалось красивым, правда, кустистые брови и глубоко посаженные белесые, словно у мертвой рыбы, глаза придавали всему лицу довольно зловещее выражение. Как, верно, и должно быть у всякой ведьмы. Однако же красива, красива, не отнимешь… и не сутулая она вовсе, просто – высокая, выпрямилась – так на голову выше гостя.

– Ну, что выпялился? Говори, чего надобно? Не зря ведь через весь лес тащился.

– Так может, мы это… в избу, – Дементий пригладил бороду и покосился на пастуха.

– В избу? Так я тебя в гости не звала, – сказала, как отрезала, вдовица. Тонкие губы ее изогнулись в усмешке. – Говори, не стесняйся… А ты поди прочь, Бьорн. Не то волки опять телку задерут.

Ведьма что-то добавила на незнакомом языке – как собака пролаяла. Кстати, и псинище словно бы речь хозяйскую понял: рычать перестал, уселся да лишь грозно водил мордой.

Бьорн, Хельга… Да она варяжского рода! – наконец, догадался незваный гость, припоминая, что во Пскове варяги селились давно, лет триста, если не больше. Кто-то смешался с местными, ославянился, а некоторые не смешивались, продолжая хранить язык и даже древнюю веру, поклоняясь Одину, Тору, Фрейе и прочим богам и богиням, ныне давно позабытых потомками варягов – свеями, данами и мурманами. Те-то позабыли, крест Христовый язычникам на мече несли. А эти вот – помнили…

– Ну, коли так, ходить вокруг да около не стану.

Скинув с плеча котомку, Дементий развязал узелок и, отсчитав дюжину старинных серебряных монет с дивным узором, с улыбкой протянул их колдунье:

– Вот!

– А почто все не даешь? – ухмыльнулась вдовица. – Думаешь, хозяин твой не прознает?

Ишь ты… ушлая! Ну, так оно и понятно – ведьма.

– Две себе оставлю… Остальное – забирай.

Пошевелив бровями, гость попытался придать своей физиономии выражение самой настоящей искренности… получилось плохо, даже Хельга не выдержала, расхохоталась:

– Ты брови-то не хмурь. Говори, что за дело? Заговорить кого… или порчу навести?

– А ты и впрямь можешь… порчу?

– Не на всех, – честно призналась ведьма. – Случаются до того сильные духом люди, что ни в какую, никак. Таким сами боги благоволят, а уж против их-то воли мне ли, дщери неразумной, идти? Так что… тут уж – как выйдет.

Дементий задумчиво покивал и пришурился:

– Не надо порчу. Человечка одного разговорить надобно.

– Раз-го-во-ри-и-ить? А плетьми не пробовали? Огоньком?

– Пробовали. Да боимся – помрет, – со всей прямотой пояснил Дементий.

Хельга покачала головой:

– О как! Помрет. Он что же, такой упорный?

– Да не помнит почти ничего…

– А! Так ему вспомнить помочь надобно?

– Пожалуй, что так, – покивал слуга. – Ты бы собралась, госпожа Хельга. У меня там лодка, гребцы… Не сомневайся, за услуги твои хозяин еще столько же надбавит. За одни токмо хлопоты, без розуменья, сладишь ты дело аль нет. Ну, а уж коли сладишь…

– Сделаем, не сомневайся, – колдунья покусала губы и задумалась, словно выгадывала – стоит ли игра свеч?

– Хозяин твой, видать, человек непростой?

– Да уж непростой! – гость подбоченился и с гордостью тряхнул бородою.

– Служки епископские обо мне расспрашивают… их бы прищучить… Хотя об том я с господином твоим говорить буду. Пожди! Сейчас соберусь и пойдем… Мьольнир, сторожи.

Пес грозно глянул на Дементия, и тот опасливо попятился, на всякий случай нащупав за пазухой кистень.

Путь оказался не таким уж коротким, плыли на лодке, да потом еще шли, покуда, наконец, не оказались перед тесовыми воротами усадьбы, расположенной невдалеке от торгового тракта. Завидев гостей, как видно – долгожданных, воротная стража проворно заскрипела засовом.

– Сюда, – покосившись на свою спутницу, Дементий указал рукой.

Миновав обширный двор, доверенный хозяйский слуга и ведьма поднялись по высокому крыльцу в сени, а там уж – и в горницу, с широкими сундуками и лавками, покрытыми недешевым сукном. В свинцовом переплете окна сверкали прозрачные плоские стекла, не какая-нибудь там слюда! Резные шкафчики, подсвечники черненого серебра, добротная одежда челяди – все указывало на богатство владельца усадьбы.

Впрочем, что-то неуловимо свидетельствовало о том, что хозяин здесь все-таки не живет, а бывает лишь наездами. Слишком уж чистые стекла – видать, недавно протерли, да пол вычищен, надраен с песком, тоже недавно, даже не высох еще.

Войдя, Дементий низко поклонился сидевшему в высоком кресле боярину и с порога перекрестился на висевшую в красном углу икону. То же самое проделала и гостья, правда, низко не кланялась, спину не гнула, а так, вежливо кивнула.

Боярин скривил губы в улыбке и махнул холеной рукой:

– Ты – та, кого называют Хельгой?

– Так.

– Дементий, оставь нас… и приготовь там все.

Отвесив поясной поклон, слуга поспешно вышел. Предложив гостье сесть, господин поднялся на ноги и неспешно прошелся по горнице. В такт его шагам, обутым в мягкие дорогие сапожки, звякнули на поясе бляшки. Серебряные, украшенные затейливой восточной вязью.

– У меня есть человек, который видит странные сны, – остановившись напротив ведьмы, негромко промолвил боярин. – В этих снах – один человек… его все знают. Я хочу знать, может ли тот, что видит сны, как-то воздействовать на того, кого видит?

– Что за сны? – колдунья сверкнула глазами.

– Он расскажет сам. Идем.

Спустившись с крыльца, боярин быстро зашагал в конец двора, к приземистому амбару… хотя, судя по очагу, это был, скорее, овин или рига. Кроме очага внутри еще имелись снопы, цепи для обмолота и… дыба! Дыба, к которой Дементий и двое его подручных деловито подвешивали бледного лохматого парня с вытянутым, словно лошадиная морда, лицом.

– Это Йомантас, – светски представил хозяин. – Можешь поговорить с ним… И не гадай – я заплачу щедро!

Гостья неожиданно хмыкнула и прищурилась:

– Мне бы не только серебра, господине. Заступы бы!

– Чего? – не поверил боярин. – Тебя кто-то смеет обидеть? Не боясь за свою жизнь?

– Этот – смеет, – ведьма покривила тонкие губы. – Финоген-епископ своих людишек шлет. Надо б, чтоб не слал.

– Добро, – спокойно кивнул владелец усадьбы. – Я поговорю со святейшим старцем. А ты действуй, действуй, любезнейшая Хельга!

– Покиньте нас, – всмотревшись в лицо Йомантаса, жестко приказала колдунья.

Боярин махнул рукой, прогоняя слуг. Сам же задержался на миг в дверях, многозначительно посмотрев на ведьму, и, так ничего и не сказав, вышел.

Что делала приглашенная колдунья с незадачливым литовцем, ни сам боярин, ни уж тем более верные его слуги не ведали и подсматривать даже не пытались. Боялись, а как же! Все ж таки – ведьма. Вдруг да ураган вызовет или прямо сейчас в свинью превратит? Плюнет, произнесет заклинание – и побежишь хрюкать.

Надо отдать должное, терпением хозяев гостья не злоупотребляла. Не прошло и часа, а она уже вышла во двор, устало вытирая выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони.

Прохаживавшийся невдалеке боярин тут же подошел к ведьме, отбросив всю свою важность:

– Ну?

– Он литовец и верит своим богам, – уклончиво промолвила Хельга. – Нужно принести им жертву, и они помогут ему во снах.

– Так он может повлиять?!

– Возможно. Принесем жертву – увидим.

– А… – хозяин усадьбы несколько замялся и даже понизил голос: – А что это должна быть за жертва?

– Молодая рабыня, – усмехнулась ведьма. – Желательно – девственница. Думаю, на первый раз достаточно будет и одной.

– На первый раз?

– На каждый сон, мой господин. На каждый!

* * *

Отстояв обедню, Тимофей-Довмонт еще долго беседовал со своим духовным наставником отцом Симеоном, после чего, вскочив в седло, проехался по всему городу вместе с верным Гинтарсом и парой расторопных слуг. Князь примечал лично – где нужно срочно укрепить стену, а где и выстроить новую. Кроме укреплений, еще возводились церкви, которым Довмонт по мере своих возможностей делал щедрые подношения. В планах князя еще значилось открытие церковных школ, а также – скриптория для переписки книг.

На все требовались средства. Недавно отбитую у немцев добычу князь велел раздать ограбленным людям, за знатных же пленников выкуп еще не пришел, приходилось спешно распродавать старый, еще раковорский, полон. Вообще-то Довмонт не поощрял торговлю людьми, но нынче требовалось поторапливаться – ибо пленные немцы показывали, что новый ливонский магистр Отто фон Лютерберг собирает огромное войско с целью нападения на Псков. Именно на Псков, а не просто на псковские земли. Надменный ливонец собрался-таки отомстить за позор Раковора, за убитых рыцарей, за погром. Необходимо было укрепить стены, и князь велел срочно распродавать полон. Кого-то повезли в Новгород и Полоцк, кого-то надеялись сбыть и здесь, ибо первые торговые гости уже потянулись в город.

Эльду захватили в полон в Вирланде, на побережье. Русские налетели, как вихрь, все за грехи, верно. Мало кто из местных успели схорониться, почти всех угнали во Псков. Окромя самой Эльды, еще двух ее братьев-погодков, младшему из которых едва миновало тринадцать, да еще несколько женщин-односельчан. Братьев продали сразу же – местный кузнец взял их в помощники, обращался хорошо, кормил раз в день, да и бивал не часто. Эльда про то знала – братья забегали, рассказывали. Приносили с собой то лепешку, то печеной рыбки кусок. Боярин Собакин держал свой полон впроголодь, так что частенько узникам приходилось побираться. Ходили по всему Пскову, звенели цепями, попрошайничали. Стыдно… А куда денешься?

Добрые люди подавали, пусть и не особенно щедро, но с голодухи за зиму не помер никто, разве что – отощали. Да и мало уже осталось собакинских полоняников: рукастые односельчанки – умелые пряхи – хозяев себе нашли быстро. Не псковских, из Гдова – ну, да там и до родимой стороны недалеко. Эльда же вот как-то засиделась – никто не заглядывался, хоть и была девка на выданье – шестнадцатое лето – да уж больно отощала, так, что кости торчали. К тому же – рябая, веснушки по всему лицу, а с лица и на шею, и на плечи спускались – такая уж уродилась.

Кстати, рябая полоняница тоже прясть умела. Не шибко быстро, но – пряла… Так что нашелся по весне и на нее покупатель – роста невысокого, однако плечист, лицо простое, крестьянское, борода клочковатая. Обычный мужик. Только что взгляд – бегающий какой-то, недобрый.

Покупатель сей в узилище как раз девами младыми интересовался. Вот ему Эльду и вытолкнули, честно предупредив – рябая. Могли б и не предупреждать, и так видно было.

Посмеялся мужик:

– Да мне хоть, рябая, хоть сивая… хоть бодливая, словно корова. Инда, с лица воду не пить… Собирайся, убогая!

* * *

Беседой со скоморошьим старостой Кольша Шмыгай Нос остался недоволен. Какая там беседа! Старче все хмыкал да отнекивался, видно было – стремился поскорей отделаться от настырного парня. Ишь, пристал с вопросами, как репейник…

– Тебе зачем литвин-то, паря?

– Пфенниг должен! Серебряный.

– А-а-а… – староста хмыкнул и откровенно зевнул, прикрывая рот заскорузлой ладонью. – Прощайся со своим пфеннигом. Не сказал литвин, куда подался. Наверное, на родную свою сторону пошел. Куда еще-то? Весна, лето скоро… Вот и мы посейчас уходим, ага.

Это правда, уходили скоморохи, в низовские земли подались. Народ там, говорили, добрей и веселье любит. Да и святые отцы особых препон не чинят… не то что некоторые. Так что, прощевай, отроче, ничем тебе помочь не можем.

Другой бы, на Колькином месте, плюнул бы давно да ушел, однако только не Шмыгай Нос! Очень уж он был настырный. Хлипкий – любой обидит, – однако своего добивался почти всегда. Не мытьем, так катаньем.

Тем более и повод нашелся – уходила ватага, надо было с Маруськой проститься. Скрепя сердце сбегал отрок в сыскную избу, где хранил заветную свою шкатулочку. В ней, кроме пфеннига немецкого, еще несколько зеленых бусин – на такие много чего купить можно! Вот и Кольша купил. Ленточку алую, шелковую! Как раз девчонке – в косу.

Прибежал к скоморохам, Маруську за руку выдернул:

– Пошли!

– Да некогда мне. Не видишь – собираемся.

– Пошли, говорю. Вон, на берег, близко… Простимся хоть по-людски.

Вздохнула дева. Ресницами пушистыми моргнула. Слезинка скользнула по щеке: все ж расставание – не встреча.

– Ну, идем, ладно.

Пришли оба на берег, сели под старой березой. Кольша носом шмыгнул, да руку за пазуху:

– А ну-ка, глаза закрой!

– Зачем это?

– Закрой, говорю. А зачем – увидишь. Не бойся, плохого не сделаю.

– Смотрии-и-и…

Закрыла девчонка глаза, спиной к стволу березовому прислонилась… Отрок быстренько ленточку вытащил:

– Открывай!

Маруська открыла… ахнула! На узкой Колькиной ладони алая лента огнем горит, прямо пылает, так, что не оторвать глаза!

– Ой… Кольша… неужто шелковая?

– А то какая?

– И это что… мне?

– Тебе, тебе… Косу заплетешь, ужо…

– Ой, Кольша…

Парень и опомниться не успел, а Маруська его губы поцелуем ожгла! Настоящим поцелуем, жарким. В губы это вам не в щечку!

Сомлел Колька, запылали щеки пожаром. Забыл зачем пришел. Нет, ну ясно – проститься. Одна че…

– Марусь, а вы когда в обрат-то?

– Старче сказал – по осени. А вообще – как пойдет.

– Я тебя ждать буду.

– И я…

Снова поцелуй, еще жарче. Такой, что не оторваться, что… Впрочем, Маруська-скоморошница себя блюла! Она ведь не какая-нибудь там, ага…

– Марусь… ты так сладко целуешь, ох и сладко!

Тут и девчонка покраснела, не надобно и румян.

– Скажешь тоже…

– Нет, правда-правда! Марусь… а перед тем как литвин ваш ушел, к старосте кто-нибудь приходил?

– Тьфу ты! Нашел, что спросить! – девчонка явно обиделась, что и понятно – такое вот романтическое прощание у них выходило, и тут нате вам с кисточкой – литвин.

Впрочем, особо-то прощаться отроку-отроковице не дали: послышался уж на всю реку зов:

– Мар-у-уська! Уходим уже, э-эй!

Вскочила девчонка на ноги:

– Пора мне.

– Ну, все-таки… Приходил?

– Тьфу… Да был какой-то. Неприметный такой мужичок, но плечищи – ого! Меня еще, гад, ущипнул – я потому и запомнила.

– А звали-то, звали-то его как?

– Да пес его… Он еще говорил, будто у боярина тиуном служит. Верно, врал. Нешто тиуны в этакой-то посконине ходят? Ой… кажись, вспомнила – Дементий. Точно – Дементий. Так у нас парня одного звали, он потом к ордынцам ушел.

– Дементий, говоришь? Ага-а-а…

Проводив скоморохов, Шмыгай Нос направился обратно во град. Шел неспешно, по пути заглядывал на луга, болтал с пастушонками… От них и про усадьбу боярскую узнал, что тут вон, недалече…

– А Дементий там никакой не тиун. Простой слуга. Правда, особливо доверенный.

Особливо доверенный! Вот как. Ладно, поглядим.

Азарт, азарт вдруг овладел отроком, какой бывает, верно, лишь у охотничьих собак, идущих по следу дичи. Такой, что не отмахнешься, не справишься. Азарт сей и привел Кольшу к усадьбе, хотя куда умней было бы доложить обо всем тиуну Степану Иванычу… или хотя бы сыскным парням рассказать, Кириллу с Семеном.

Вот и доложил бы. Вот бы и рассказал. Так нет, куда там! Да и что рассказывать-то, о чем доложить? Прячется ли литвин на усадьбе, или его там прячут… да и вообще – тот ли это литвин? Пока вилами по воде все. Хотелось бы поточнее выяснить.

Нужную усадьбу Шмыгай Нос отыскал быстро. Да и что ее искать-то? Первый же встречный пастушок показал:

– Эвон, за ракитником на полуночь повернешь. Там сосна кривая, потом луг… а там сам увидишь.

На кривую-то ту сосну и забрался отрок, примостился на толстом суку, углядел недалече усадьбу. Все честь по чести: частокол, ворота тесовые, за частоколом – хоромы боярские, крыши высокие дранкой на солнце блестят. Окромя хором – еще и амбары и постройки разные прочие, а средь них – и пара курных изб. Для холопей, вестимо, для челяди. А холопы с челядью без дела сидеть не должны. На хозяина должны работать, богачество господское трудом своим преумножать. Значит, в поле выйдут, в лес – за хворостом, за дровами, да даже и вот – скотинку пасти. Неужто никто про литвина не знает? Те пастушки, с коими уже переговорил Кольша – не знали. Ну, так ведь они и не с этой усадьбы. А с этой – вон! Целых двое, и стадо большое у них. Не стадо, а загляденье. Телки все гладкие, круторогие… видно, что боярские, издалека.

– Дементий? Ну, знаем такого… Литвин? Не, литвина не видели. А девку-челядинку новую днесь на усадебку привезли. Не наша девка – немецкая або чудь. Рябая вся – в веснушках.

Рассказав, подпасок сунул в рот палец и гыкнул. Шмыгай Нос тоже улыбнулся, вроде как просто так завернул, поболтать:

– Ну, пойду я. Пора.

– Ты сам-то из каких будешь? Из посадских?

– Из посадских, ага. Из самого что ни на есть Застенья… Значит, не видал парнягу-то? Жаль. Он мне серябряху должен.

– Неужто целую серебряху?! – округлил серые глаза пастушок.

Кольша приосанился:

– А то! Я б и тебя, брат, не забыл, знаешь. Коли б получил должок… Ты пряники любишь?

– Медовые! Вкуснотища – умм!

– Вот! Угостил бы. Ну, а коли, говоришь, не видал…

– Постой, постой, – забыв про коров, пастушок, видно, всерьез размечтался о прянике. – Знаешь, что… Окромя усадьбы тут еще заимка охотничья, вниз по реке верст пять, в самой чаще… Так, может, должничок-то твой – там. Так бывает, когда господин охоту готовит, нанимает многих. Не упомнишь, да и не увидишь всех.

– Заимка, говоришь? А как же ее сыскати?

* * *

Соскочив с ложа, юная красавица Рогнеда нагой подбежала к окну, потянулась, встала на цыпочки, доставая низкий потолок руками. Обернулась, улыбнулась лукаво:

– Ну, что ты спишь-то! Смотри, солнышко уже встало.

– Что-то не вижу я никакого солнышка, – встав, Довмонт быстро оделся. Как ни крути, а разбойная красотка была права – утро уже, даже и князьям поспешать надо, потому как ждали дела.

– Чую, немец вот-вот нагрянет, – вздохнув, признался князь. – Эх, успеть бы стены закончить. Еще б башню воротную укрепить.

Рогнеда вдруг засмеялась, подошла к возлюбленному, прижалась, положила голову на плечо. Мягкие золотисто-каштановые локоны упали князю на грудь. Довмонт покусал губы… При встречах с юной атаманшей он почему-то всегда чувствовал некую неловкость, ибо их запретная страсть не могла иметь продолжения. Князь не мог жениться на худородной, тем более – на разбойнице, Рогнеда это прекрасно понимала… и ничего такого не требовала, не упрекала, ни единым словом, ни взглядом.

Однако князь – Игорь! – все-таки переживал. А как же! Ведь мы в ответе за тех, кого приручили.

– Вот что, милая, – молодой человек нежно погладил девушку по спине. – Не худо бы тебе стать вдовицей!

– Ке-ем? – вскинув голову, красотка изумленно сверкнула очами. Словно вспыхнули два изумруда! – Сам-то понял, что молвил? Хм, вдовицей… у меня и мужа-то нет.

– А мы найдем, – невозмутимо промолвил князь. – Старого, немощного…

Девчонка обиженно отпрянула, накинув на плечи валявшийся на лавке плащ. Передразнила с укором:

– Старого, немощного! Вот уж благодарю за заботу.

– Не хочешь старого, можно – мертвого, – с хитрой улыбкою Довмонт уселся на скамью рядом с девой.

Та ахнула, вскочила:

– Ты что, совсем уж ума лишился? Мертвеца мне в мужья предлагать!

– Да ты не ерепенься, а выслушай!

Князь мягко взял юную атаманшу за руку, усадил на колени:

– Можно ведь тебя замуж за умирающего выдать, вполне. Такого, чтоб без родичей. Не за простолюдина, нет… Выморочное имущество – твое…

– Да не больно-то нужно! – разбойница вновь встрепенулась. – Что я, в бедности, что ли, живу?

Довмонт словно не слышал, все продолжал гнуть свою линию:

– Ты же умная девушка, Неда. Понимать должна – не в имуществе дело, и даже не в званье боярском. В положении! Будешь ты считаться полноправной вдовой. Замуж захочешь выйти – никто тебе слова плохого не скажет. И что не девственна – о том тоже шептаться не будут. Оно ж понятно – вдова.

– Тьфу ты! – сверкнули глаза-изумруды. – Вот вроде и верно ты все говоришь, а… тошно как-то!

– Это сейчас тебе тошно, – князь погладил девушку по плечу. – А через десять лет?

– Я не доживу!

– Доживешь! – нахмурив брови, Довмонт повысил голос. – Я все для того сделаю.

– Десять лет… – Рогнеда покачала головою. – Какая ж я тогда буду старая!

– Не старая, а все такая же красивая, как сейчас! В дом тебя супругой ввести – всякий за счастье почтет. А уж я в том помогу, не думай… Ну, что загрустила, душа моя?

– Непонятно у нас все как-то… – опустив глаза, тихо промолвила дева. – Вот, живем с тобой в грехе… а ты меня за падшую не считаешь. Как к человеку относишься.

– Так ты ж и есть человек. И для меня – не полюбовница только, а еще и друг. Самый настоящий, надежный.

Рогнеда шмыгнула носом, видать, приятно было слышать такие слова.

– Ну, не грусти уже…

– Да не грущу я… просто задумалась. Два немчина из моей ватаги сбежали. Один – пленник, другой…

– Другой – алхимик, – неожиданно продолжил Довмонт. – Совсем еще юный отроче. Это он тебе греческий огонь сделал? Которым ты купчишек немецких пожгла? Да и сторожу нашу напугала.

Разбойница вскочила на ноги:

– Откуда знаешь?

– От верблюда! Неужто у меня сыскных людей нету? Ох, Рогнедушка… Ты мне не вздумай торговлю порушить!

– А то что?

– А ничего. На цепь посажу… да замуж выдам. Ну, чего встала? Немцев-то твоих поискать?

– Сама найду, чай, не дура.

– Не дура, не дура… душа наша, краса…

Князь ухватил девушку за руку, потянул, вновь усадил на колени и поцеловал в грудь. Рука его, скользнув по спине девы, пробралась к животику, поласкала пупок и нырнула меж бедер, к лону. Рогнеда прикрыла глаза, задышала тяжело и часто, закусила губу… и вдруг, сверкнув манящими изумрудами глаз, оседлала князя, словно лихая наездница горячих татарских кровей!

* * *

Небо над головой быстро темнело, становясь низким и угрюмым. Черные кроны деревьев едва виднелись вдали, под ногами путников жадно чавкала трясина.

– Ой, не пройдем, Йозеф! Затянет нас.

– Не затянет, – Йозеф Райс оперся на слегу, обернулся. – Не бери в голову, мой юный друг. И помни – я тебе обязан. Если бы не ты, никогда б из шайки не выбрался. Так что не думай! Теперь моя очередь подумать о тебе… и о нас. Идем! Не вешай носа.

– Да я не вешаю, – отрок устало вздохнул, и Йозеф подбодрил его еще раз. И улыбкой, и словом:

– Видишь там, впереди – темнота?

– Ну…

– Это лес. Твердая почва.

– Но до него же…

– А сломанную вершину ели ты заметил?

Ничего такого Альбрехт не замечал и молча мотнул головой.

– А я заметил, – спокойно продолжил герр Райс. – Как ты думаешь, кто и зачем ее сломал? Я так полагаю – разбойники. Условный знак. Так что не заплутаем мы и в трясине не утонем. Надо просто внимательней быть. Ну, недолго уже. Шагай, дружище.

– Иду…

Юный Альбрехт давно уже собирался уйти от разбойников, да только все не мог выбрать подходящий момент. За ним присматривали и не очень-то доверяли, что и понятно. Чтобы добиться хоть какой-то свободы, хотя бы самой малости, Альбрехт вспомнил своего покойного дядюшку, что занимался поисками философского камня и прочими подобными делами. Одно время Альбрехт даже ему помогал – толок в порошок какие-то снадобья, мыл всякие склянки, ну и был всегда под рукой – сбегай-принеси-подай. Отец, хоть и был олдерменом, этому не препятствовал: дядюшка находился под опекой местного барона, и всеми своими делами занимался в баронском замке. Там-то, в замке, он создал «ромейский огонь», вернее сказать, воссоздал, используя старинный манускрипт, написанный славным рыцарем Робером де Клери после взятия Константинополя во время крестового похода, случившегося в лето одна тысяча двести четвертое от Рождества Христова.

Рецепт этот Альбрехт запомнил и никогда не забывал, надеясь, что пригодится. Конечно, не такое уж и сильное выходило пламя, но горело практически неугасимо. Эта идея очень понравилась атаманше Рогнеде, грозной и невероятно красивой деве. В шайке ею гордились, побаивались и слушались беспрекословно. А кто не слушался, того… однако ж не будем о грустном.

Все необходимые снадобья доставили быстро: и киноварь, и ртуть, и хлопок, и даже персидское земляное масло. Вышло здорово! Ночью, да в темноте ка-ак полетели огненные стрелы, сея в сердцах врагов самый настоящий ужас. С тех пор разбойники к Альбрехту подобрели, правда, присматривали за ним по-прежнему, но уже не так строго, и даже разрешили пообщаться с соплеменниками из пленных. Из тех, кто дожидался выкупа, остальных всех погнали в Новгород – продавать. Богатеев, таким образом, осталось немного – польский еврей-купец, пара его приказчиков да некий Йозеф Райс, немец, больше похожий на итальянца. Весь из себя мускулистый, поджарый, чернявый, с черной щетиною, однако глаза – светлые. Цепкие такие, внимательные.

Вот с ним-то и болтал Альбрехт дни напролет. А что еще было делать-то в разбойничьем убежище за Великой-рекой? Пусто кругом, безлюдье – лес один, урочища да непроходимая трясина.

Герр Райс… или просто Йозеф, как почти сразу стал его называть юный немчин – оказался человеком бывалым, много чего интересного знал и охотно рассказывал, вызывая живой интерес вовсе не только у одного отрока. Сама атаманша – Рогнеда – тоже подходила иногда к амбару, слушала… Честно сказать, Альбрехту ее было жаль. Такая красивая дева – и вдруг разбойница! Могла бы, верно, и за местного герцога замуж выйти… Хотя нет. Если простолюдинка, то не могла. Но! Тогда за богатого купца! В золоте бы купалась, серебром умывалась, из оловянной посуды кушала! И ничего бы не делала – просто жила б в холе да неге…

Об этом вот, как-то уже под вечер, шепотком поведал Альбрехт. Дверь в амбаре была сколочена из крепких и толстых досок, но с большими щелями, чтоб воздух поступал. Вот через эту решетку с пленниками и общались.

– В холе да в неге, говоришь? – переспросив, хохотнул за решеткой герр Райс. – Ах, мой юный друг, ты плохо знаешь женщин! Особенно таких, как эта Рогнеда. Ты на нее взгляни только! Огонь. Не-ет, такая в золотой клетке жить не будет. Зачахнет просто, умрет. Ей свобода нужна, а еще – власть. И то, и другое она здесь, в шайке, имеет. Так что не переживай, юный мой друг Альбрехт! Лучше о себе переживай… – узник вдруг понизил голос. – Скажи, ты так и намерен всю жизнь провести в этой шайке? Нет, с такой красоткой-атаманшей это, может быть, и приятно, но…

– Нет, – быстро отрезал парнишка. – У меня совсем другие намерения.

– У меня – тоже, – приглушенный голос узника отозвался болотным эхом. – Я слышал, как ты вчера молился, извини. Это было так звонко! Особенно когда ты призывал все мыслимые несчастья на голову герцога Плескау.

– Я… ты… – мальчишка замешкался, но Йозеф вовсе не собирался давать ему время на раздумья.

– Признаться, и я имею претензии к герцогу Дауманту. Может, объединим усилия, друг? Ты поможешь мне, а я – тебе. И мы легко отсюда выберемся.

– Легко? – тут уж Альбрехт не выдержал, вскрикнул.

– Тсс! Тише, мой юный друг, тише. Не надо будить моих богатых соратников. Пусть себе спят и дожидаются выкупа.

– Ты говоришь – легко? – оглянувшись по сторонам, яростно зашептал отрок. – А дозор? А лес? А болото?

– Умный и внимательный человек найдет дорогу везде, – Йозеф говорил уверенно и спокойно, и эта уверенность постепенно передавалась и его юному собеседнику. – Что же касается дозорных… то предоставь это мне. Поверь, я с ним справлюсь.

Он справился. Едва Альбрехт отпер засов, герр Райс возник на пороге собранный и стремительный, словно готовый к охоте волк. Тут же задвинув засов обратно, он махнул рукой и нырнул – буквально нырнул – в заросли! Отрок последовал за ним… и увидел мертвого воина. Точнее сказать, разбойника, молодого смешливого парня. Судя по всему, Йозеф просто сломал ему шею. И как только удалось?

– Есть и второй дозорный, – нервным шепотом предупредил Альбрехт.

– Я знаю… Отыщу…

Второго стража немец достал ножом. Тем, что взял у первого. Просто метнул… Ловко так! Воин даже не захрипел, повалился, словно мешок с мякиной. Был человек – и нету.

– Теперь у нас два ножа, тесак, и секира… Держи, друг!

Йозеф отдал своему юному спутнику нож и тесак, взяв себе тяжелую секиру и второй – окровавленный – нож. Честно сказать, Альбрехта от увиденного потряхивало… хотя и разбойников не было жалко ничуть. Сами судьбу свою выбрали.

– Ну, пошли, – осмотревшись, просто позвал Йозеф. – Вон – тропинка. Думаю, нам пока по ней…

Так и шли. Весьма ходко. Пока узкая тропка не уперлась в трясину. Тогда пошли и по болоту – ушлый герр Райс, оказывается, углядел условный знак.

– Эй, Альбрехт, не спи! Чаще, чаще переставляй ноги.

– Да не сплю я…

– Но вижу – устал. Ничего, уже почти пришли. Вон он, лес – рядом.

– Ты что, видишь в темноте?

– Еще не так уж и темно, друг мой. Вон, луна, звезды…

Они все же дошли, выбрались на низкий берег. И сразу побрели черт-те куда – подальше от гати. Понятно, почему…

Заночевав в лесу, путники двинулись дальше еще засветло. Слава богу, болота больше не встречались, зато буреломов было в избытке да всяких там оврагов, того и гляди, упадешь да сломаешь себе шею.

– Йозеф! Куда мы идем? Тут же нет никакой тропинки! Или ты снова видишь то, чего не замечаю я?

– Ты тоже можешь все заметить. Если будешь внимательным. Солнце где встает?

– На востоке.

– А нам надо на север – к реке.

– Откуда ты знаешь, что нам надо на север? Может, на юг?

– На юг – полоцкая земля, брат. А нам надо в Плескау. Или ты уже оставил мысль поквитаться с тамошним герцогом?

– Не оставил… – Альбрехт покусал губу и упрямо набычился. – Он велел повесить моего отца. Пленил и продал всех моих родичей.

– Сволочь, – покивал герр Райс. – Несомненно, за такие дела он повинен смерти.

– Я убью его, чего бы то ни стоило! Уж не сомневайся, друг, отомщу за всё.

* * *

Кольша подобрался к заимке уже после полудня. Пока шел, пока присматривался, кружил вокруг да около. Да по пути еще и размышлял, думал. Если вот просто так зайти, напролом? Мол, будьте здравы: заплутал, заблудился – поможите выбраться. Так бы малец и сделал, кабы жизнь до того не научила не доверять никому, и уж тем более – незнакомцам. Впрочем, в те суровые временам чужакам не доверял никто.

Вот и отрок, прежде чем стучаться в ворота, обнаружил невдалеке высокую раскидистую липу с толстыми и густыми ветвями, чуть тронутую первой желто-зеленой листвой. Рядом росла еще одна липа, чуть пониже, с толстым стволом и дуплом, вокруг которого вились и жужжали пчелы. Видать, не простое то было дупло – борть, гнездовье пчелиное, рой. Верно, из заимки сюда за медком наведывались. Правда, нынче-то еще весна – не до меда.

Разул Кольша поршни, припрятал здесь же – а мало ли? Обувка-то недешевая, не какие-нибудь лапти. Оглядевшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, парнишка проворно забрался на липу, почти на самую ее вершину. Угнездился поудобней на толстой ветке – вот она, заимка, внизу. Все как на ладони. Нет, конечно, лица не разглядишь – далековато, однако ж и частокол виден, и ворота, и двор, на дворе – изба бревенчатая на подклети высокой, с крыльцом, а, окромя избы, еще и амбар, и банька. Не заимка – усадьба целая, пусть и небольшая.

Издалека, с липы, двор казался пустым – ни людей, ни домашней птицы, ни свиней или там коз. Так оно и понятно – заимка же! Не для хозяйства – для охотничьей надобности. Вот собаки там должны быть, ага. Только вот где? Видно, в будках, на цепи сидят… или… или вовсе не амбар там, а псарня! Сидят себе, хвостами машут… а не лают, потому как ветер-то – со стороны заимки, да и тот – небольшой.

Коли собаки, так уж верно, незаметно на двор не проберешься, хоть частокол и не очень высок. Осталось одно – отсюда вот, с липы, понаблюдать – кто там, на заимке, обитает? Может, и литовец покажется?

Вздохнул Кольша. Литовец-то беглый, может, и покажется, да только вот узнает ли его отрок? С этакого-то расстояния, ага…

Надо было что-то придумать, что-то такое, что позволило бы оказаться во дворе. Ну, да – притвориться, будто заблудился… Или вот – будто за травами лечебными пошел. Травищи нарвать всякой… мол, не надо ли вам? Так, верно, не надо. Они и сами, коли понадобится, могут нарвать. Те, кто на заимке таился. Именно, что таился: Кольша уже просидел на суку уже около часа, так, что ноги затекли – а двор все так же был пуст, и ни одна собака не тявкнула.

Прямо сонное царство какое-то! Тогда и прийти, стукнуть в ворота… не откроют, так и ладно… хотя нет, не ладно, как тогда угнать – там литовец иль нет? Эх, что ж такое придумать-то? Прав оказался тиун Степан Иваныч, учил ведь – сначала придумай, что да как делать, а потом уж и действуй. Кругом прав тиун, кругом! Правда, он же советовал, коли ничего в голову не идет – делать то, к чему душа ляжет. Прямо наобум! Вот как Кольша сейчас.

Встрепенулся отроче – а, пойду-ка! Пополз аккуратненько по стволу вниз… И тут вдруг услышал звук охотничьего рога. Трубили не так уж и далеко, где-то в лесу… скорее всего, на той тропинке, по которой сам Кольша сюда и явился. Вот снова затрубили…

Шмыгай Нос опрометью взметнулся на старое место, притаился… Оп-паньки! А во дворе-то зашевелились! Видать, тоже услышали рог.

Спустился с крыльца дюжий мужик с черной бородою. Цыкнул на лающих собак… Точно! Не амбар это, а псарня!

Еще один мужик вышел – тощий, в длинной посконной рубахе и треухе. Оба сразу пошли к воротам… распахнули, встали рядком, глядя на лесную дорожку. Похоже, только двое их на заимке и было. Жаль… Хотя – вдруг они литовца взаперти держали? Разузнать бы точно, да поскорей отседова прочь! Больно уж место неласковое, смурное. Именно что так.

Вот ведь, и липы красивые, и дуб невдалеке растет, а лес кругом – очень уж мрачный. Ели какие-то угрюмые, темные, слишком уж густые. И к частоколу слишком близки, верно, на дворе-то все время темно, солнышка из-за елок не видно. Так ведь – заимка! Все равно, есть ли на дворе солнышко. Поохотились, в баньке попарились – да и в путь. Чего тут сидеть-то? Заимка – она заимка и есть.

Ох ты ж! Кольша чуть с ветки не упал, углядев показавшуюся на лесной дорожке процессию. Впереди, на мохнатой татарской лошадке, ехал обычный мужик в зипуне и суконной шапке, а вот следом за ним восседал на гнедом скакуне самый настоящий боярин! Судя по платью – да! Впрочем, может, конечно, и не боярин, но, если и купец, то о-очень богатый, из заморских гостей. Златом сияла парчовая свита, складками спускался по крупу коня дивный темно-красный плащ, подбитый горностаевым мехом, шапка круглая – из соболя, уж явно не из бобра, сапоги черевчатые, на поясе – меч-кладенец. Ну, как есть – боярин! Хозяин всех здешних лесов и этой вот заимки.

Следом за боярином ехала какая-то женщина в убрусе и недешевом плаще. На боярыню она, правда, не смахивала, но простолюдинкой явно не была тоже. Вот та девчонка, что везли на санях-волокушах – прямо по тропе… Вот та – да, из простых. И платье – посконина, и ноги босы, и волосы светлые – по плечам, а руки – явно за спиной связаны. Иначе б с чего она в такой неудобной позе сидела?

Верхом на том коньке, у которого волокуши – молодец с саадаком и саблей, за ним – еще двое таких же. И, кажется, все.

Вышедшие из ворот слуги принялись кланяться господину, подхватили поводья коня… Все заехали на двор, спешились, простоволосую деву подняли с волокуши, повели в баньку, да там и заперли. Кольша все это прекрасно видел, вот только лиц так и не мог разглядеть – далековато, да, пока то, да се, уж начало и смеркаться.

И тут вдруг отрок увидел его! Какого-то лохматого парня вывели из избы… именно вывели: двое дюжих парней шли по бокам, вели словно на плаху. Лохматый… Может, это он и есть – литовец? Кольша как-то видал его, запомнил. Фигура похожа, волосы, рубаха – точно его. Лица вот не разобрать… Да он! Точно – он. Или все же подобраться поближе?

Уж совсем было собрался отроче слезть… да не успел. Пока собирался – парни с заимки вышли, заходили по лесу, рядом с липами. Хворост в лесу собирали да складывали его кучею возле старого дуба. Зачем? Сие покуда было непонятно.

Понемногу начинало темнеть, белесое вечернее небо сделалось синим, и желтое солнце скрылось за дальним лесом, напоследок позолотив нижние края облаков. Оранжевый закат пылал пожаром… а вскоре запылал и костер! Как раз там, у старого дуба…

Там же вдруг показались и люди. Пришли со двора. Боярин, приехавшая с ним женщина и тот самый, лохматый… Литовец? Похоже, что он. Слуги еще привели девушку, точнее сказать, притащили… и стали привязывать к дубу! Прямо к стволу.

Кольша напрягся – интересно, что это тут собрались делать? Отрок вытянул шею, стараясь не упустить ни одной подробности еще пока непонятного действа, разворачивавшегося прямо у него на глазах. По всему чувствовалось, что с девой собирались сделать что-то нехорошее, недоброе…

Подойдя к дубу, боярин махнул рукой. Плечистый слуга тут же рванул на девчонке одежду! Кольша даже слышал, как затрещала ткань. Пламя костра выхватило из темноты тощее девичье тело, видно было, как колыхнулась грудь… Шмыгай Нос закусил губу – он уже и думать забыл, что вот только что собирался слезть с липы и дать деру. Смотрел! Во все глаза смотрел.

Дальше стало еще непонятней. Боярин, женщина и слуги вдруг отошли прочь, едва ли не под самую липу, в ветвях которой прятался любопытный отрок. Отошли, оставив литовца… пусть так – литовца – одного… вернее сказать – с девой. Только дева-то была привязанной, а литовец – Йомантас – свободен… Вот он что-то поднял с земли… бубен! Ударил… заголосил, забегал вокруг дуба, подпрыгивая и все громче крича!

Странная это была песнь. Да и танец – странный. Литовец словно бы умолял кого-то: падал на колени, воздевал руки к усыпанному звездами небу, к молодой луне… Кольша разбирал даже отдельные слова, правда, не понимая смысла.

– Вакарине! Вакарине! Велиона! Земине!

Все громче и громче кричал литовец, кружась в своем странном танце. Вот, отбросив бубен, упал на колени перед девой, исступленно провел ладонями по животу и бедрам пленницы, явно дрожащей от страха… Снова отпрыгнул. Схватил бубен, заколотил… подпрыгнул, как мог, высоко…

– Вакарине, Вакарине… Пикуолис, Дьевас, Перкунас!

Опять приник к деве, погладил, поцеловал в живот… Резко отбросил бубен… В руке литовца сверкнул кривой нож…

– Велиона! Земине!

Закричав, Йомантас воткнул нож в живот несчастной… та закричала от боли, дернулась… хлынула кровь…

Литовец завыл, словно дикий зверь, и, вытащив нож, рассек жертве горло!

Кольшу едва не стошнило, да и те, кто стоял под липою, явно испытывали похожие чувства. Все. Кроме боярина и женщины. Они-то как раз и поспешили к дубу, что-то приказав слугам… Те быстро отвязали от дубового ствола мертвую девушку и, раскачав, швырнули тело в костер.

– Добавьте еще сучьев! – громко приказал боярин.

Хрипловатый голос его вдруг показался отроку каким-то смутно знакомым. Впрочем, парня сейчас просто трясло, зуб на зуб не попадал от отвращения и ужаса, так что не до голосов было.

А зря!

Раскидистая крона липы лишь казалась густой. Листва еще не вошла в полную силу, к тому же яркая молодая луна светила отроку прямо в спину…

– А ну, слезай! Слезай, говорю, иначе достану стрелой.

Кольша даже не сообразил, что это – ему. Как сидел, так и сидел, не шелохнулся… пока что-то не просвистело над самым ухом. Стрела!

Литовец лежал в молодой траве навзничь, не шевелясь и раскинув в стороны испачканные в крови руки… устал…

Литовец… язычник… Так он жертву приносил, вот что! Теперь поня-атно… Но это все… Они что? Тоже язычники?

– Слезай, кому сказано!

– Что там такое, Дементий? – обернулся боярин.

– Черт какой-то на дереве прячется… Сейчас мы его скинем. Эй, робяты…

Дожидаться «робят» Шмыгай Нос не стал – ну, точно, скинули бы. Слез. Да попытался тут же сбежать, сигануть в темноту. Увы, неудачно… Сильные руки схватили парня за шиворот, за ухо…

– И кто это у нас?

Боярин подошел совсем близко. Звякнули на поясе бляшки… Кольша непроизвольно ахнул – узнал. Все ж таки вспомнил! Это ведь тот самый! Убийца! С реки…

Дернулась холеная бородка, надменное лицо вдруг удивленно скривилось:

– Ох ты ж боже мой! Ну, надо же… Не тот ли ты, отроче… Да ведь верно – тот. Ну-у-у, паря… вот и свиделись. Ишь ты – пристатилось, пришлось.

Глава 8

Жрец больше не появлялся. По крайней мере, Игорь его не видел, да и Ольга – тоже. Исчез Йомантас, пропал, быть может, обратно на Литву подался. Зачем вот только приезжал? Один Бог знает или, лучше сказать – Пикуолис. Что ж, пропал и пропал – туда и дорога, с такими типами, как этот чертов язычник, лучше вообще не встречаться, не видеть больше никогда. Тем более с беременной-то супругой…

Игорь успокоился, а вскоре и совсем думать забыл про молодого жреца. Лишь так, вспоминал иногда – мол, забавный такой парень. Забавный – в этой жизни. А как насчет той, в которой милую Оленьку принесли в жертву кровавым литовским богам? Правда, молодой аспирант Игорь Ранчис и его беременная красотуля-жена той жизни не ведали и не помнили. Для них ее не было. Только для Довмонта – была… и, верно, еще – для Йомантаса…

В последний месяц в жизни Йомантаса Скирдаса произошло нечто такое, чего он еще до конца не осознал, но что давило на него с доселе неведомой силою, властно и непреклонно, заставляя делать то, что сам молодой жрец, наверное, не очень-то бы и хотел. Не хотел, но делал, с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутою осознавая себя не безработным из Каунаса, а некой сверхъестественной сущностью, криве кривейте – великим языческим жрецом!

Молодой человек чувствовал, что душа его жила еще давным-давно, в древние дохристианские времена. Тогда он, Йомантас, тоже был криве-жрецом, но не таким карикатурным, как ныне – в современной неоязыческой секте, а настоящим посредником между грозными богами и людьми. Перкунас, Пикуолис, Дьевас властно требовали крови, жертв – и Йоманатас остро чувствовал это… с каждым днем все сильней.

Криве из давних времен тоже требовал своего… нужно было разыскать некоего человека (криве сказал – князя)… пока только разыскать и ждать. Йомантас нашел. И ждал, затаился, отыскав временный приют в дешевой ночлежке, пышно именуемой хостелом. Впрочем, этому неказистому парню с черной душой языческого жреца и завистливым сердцем было все равно, где и как жить. Лишь бы выполнить волю богов… и приказы из прошлого.

Еще будучи подростком, будущий жрец чувствовал влечение к чужой боли, страху и крови. Драться с сильными он боялся, младших же при случае унижал – бил, издевался… пока те не собрались кучей да не надавали обидчику так, что тот долго боялся показать на улицу нос. Будущий жрец жил тогда в Тракае, с сильно пьющим и давно опустившимся отцом, от которого видел больше зла, нежели добра. После смерти отца парня забрала двоюродная тетка из Каунаса… Там Йомантас поступил в технический колледж, однако учеба вовсе не казалась ему интересной, именно в то время в жизнь парня вошла новая вера в древних могучих богов. Он сошелся с язычниками… и даже принес в жертву черного петуха.

Петух… купцы… кошка… Это все было пустое. Не того хотели боги. Вовсе не того.

Великий жрец Каринтас, глава языческой секты, пышно именуемой «Дом Пикуолиса», как-то обмолвился о том, что давно витало в воздухе – о настоящем подарке богам. Человек! Вот кто был нужен.

Тогда Йомантас отыскал бомжа… Тот бедолага был первым, кто нашел свою смерть в дубовой роще под Зарасаем. Затем еще была беглая девчонка и… и двое чужаков! Не какое-нибудь там отребье – уважаемые люди из Санкт-Петербурга. Некий молодой аспирант и его красотка подружка… Ах, как она кричала, трепыхаясь под жертвенным ножом! Жаль только, нож тот не был в руках Йомантаса… Да были ли вообще? Разве что во сне…

Вскоре выяснилось, что те, кого принесли в жертву, спокойненько жили себе в Петербурге и ни о чем не печалились. И это было неправильно! Оба – аспирант и его юная супруга должны были умереть. Но для этого Йомантасу нужна была сила… и он знал, как ее получить.

Эту девчонку он выпасал давно. Юная смазливенькая особа из неблагополучной семьи, одетая в драные – несмотря на холода – джинсики и кургузую курточку, показалась молодому жрецу вполне подходящей для роли жертвы. Таких обычно не ищут… а если и начинают искать, так далеко не сразу. Неказистая, конечно, тощая… но уж какая попалась.

Йомантас таскался за девкою пару дней, выяснил, что зовут ее Лена, а кличка – Коза. Так и кликали – Ленка Коза. Знакомые – такое же отребье, неприкаянные подростки-недопески, жалкие и злобные ко всему миру. С кем-то из парней – или даже со всеми сразу – Ленка Коза занималась сексом по чердакам, дома ночевала редко, училась же… Впрочем, где и как она училась, Йомантаса не интересовало вовсе. Он давно присмотрел подходящий подвал и лишь ждал момента.

Такой момент наступил очень быстро: Как-то вечером Ленка сидела на остановке, ждала автобуса. Пару раз попыталась стрельнуть сигарету у прохожих – безуспешно. То ли жадные все были, то ли не курили вообще – нынче пошла такая мода, на некурящих.

Жрец присел рядом на край скамьи. Улыбнулся – когда надо, он умел быть обаятельным, несмотря на отталкивающий вид.

– Привет.

– Привет, – девушка повернула голову и поморгала. – Не помню, ты кто?

– Джерри. Курить хочешь?

– Ага!

Дальше все оказалось просто. Угостив девчонку сигаретой, Йомантас без труда завлек ее в присмотренный подвал обещаниями «бухла и травки». В подвале было тепло и относительно сухо, Ленка сразу сбросила куртку и задрала на тощем животе свитерок:

– Ну, давай, угощай. Джерри! Покурим, бухнем, а потом трахнемся. Только быстрей, у меня еще сегодня тус. Зойке Кобыле – пятнадцать, прикинь!

– А давай мы сначала… ну, это… А потом уже и бухнем. Тебе будет так хорошо… так, как никогда еще не было.

– Много ты знаешь, как мне было, – девушка недоверчиво прищурилась. – А ты не кинешь? У тебя бухло-то есть?

– Ах да…

Йомантас вытащил из сумки бутылку дешевого портвейна, поставил на пол и кивнул на старый топчан:

– Ложись.

Ленка быстро скинула с себя свитер, надетый прямо на голове тело, потрясла тощей грудью, ухмыльнулась:

– Может, для начала…

– Может…

Острый нож жреца вошел в сердце юной распутницы с быстротой пули! Лишь что-то хлюпнуло, худое девичье тело выгнулось дугой… Прежде чем жертва испустила дух, Йомантас успел полоснуть ей клинком по горлу, так, чтоб хлынула кровь… чтоб боги были довольны, чтоб видели, чтоб дали силу…

* * *

Скинув одежду, Оленька долго крутилась перед зеркалом. Осматривала животик. Вот, если повернуться боком, то вроде как и заметна некая округлость… а вот если встать прямо – то и вовсе нет. А если чуть-чуть наклониться…

Длинные светло-русые локоны юной красавицы упали на плечи и грудь, словно б защекотали. Девушка улыбнулась, прищурилась и, с нежностью погладив животик, отправилась в ванную. Захотелось вдруг полежать в теплой водичке, расслабиться…

Ванна уже набралась, уже вздыбилась голубовато-белая пена, похожая на февральский снег… ах, как пахло! Прямо чудесно. Нет, не зря Оленька всегда выбирала этот аромат – моря и роз…

– Ай!

Пожалуй, водичка-то горячевата… хотя, если так осторожненько влезть, постепенно… сначала – ноги, потом медленно сесть… ай-ай! – вот так… во-от… Теперь вытянуться, лечь… Нет! Пожалуй, все же холодной прибавить…

Привстав, девушка протянула руку… неловко задев лежащий рядом, на стеклянной полочке, фен, с длинным черным проводом, воткнутым в розетку…

Никто и внимания не обращал, что ближняя к фену часть провода оголилась, просто протерлась изоляция…

Фен упал в воду!

Яркая вспышка!.. Удар…

Оленька дернулась, вскрикнула от боли… и сразу осела, вытянулась во всю ванну, полностью погружаясь в воду. Плотная пена скрыла ее, словно сколы льда утонувшее судно… и теперь напрасно звонил брошенный на стиральную машину мобильник.

* * *

– Да где ж она? Музыку слушает, что ли? Или случилось что?

Раздраженно сунув смартфон в карман, Игорь вырулил на широкий проспект и резко прибавил скорость. Тревога за жену охватывала его в последнее время все чаще… хотя, наверное, никаких причин к этому не имелось. Беременность проходила нормально, без всяких осложнений… Ну да, иногда Оленьку тошнило, иногда тянуло то на соленое, то на сладкое… как у всех.

Молодой человек снова вытащил смартфон…

– Боже!

Откуда он взялся, это чертов КамАЗ? Вылетел из-под «кирпича», внезапно, вздыбился непрошибаемою стеною… Игорь нажал на тормоз, но было уже поздно. Мишину занесло, ударило о бампер грузовика левым боком… Удар… Грохот… И все! Не помогли никакие «подушки»…

* * *

– Боже!

Довмонт проснулся в холодном поту. Вскочив с ложа, выбежал в горницу и, упав на колени перед висевшей в углу иконой Божьей Матери, принялся долго и страстно молиться.

– Помоги, помоги, святая заступница-дева! Сделай так, чтоб все это оказалось лишь только сном…

Сотворив молитву, князь несколько успокоился, но спать уже не ложился – просто боялся. Боялся увидеть опять… Да и небо за окном уже начинало светлеть, еще немного и первый луч солнца зажжет златом тесовые крыши Крома. Утро уже. Пора вставать.

Заутреню надежа и опора Пскова отстоял в церкви Святой Троицы. Снова долго молился, поставил свечки за здравие, а пред иконой Николая Угодника прочел особую молитву об охранении родственников от всякого рода зла.

Финоген-епископ, ныне самолично творивший службу, то и дело посматривал на князя, а после заутрени не поленился, подошел, спросил:

– Вижу, гложет тебя что-то, сыне. Небось, опять недобрый сон привиделся?

– Вот именно, что сон, отче, – склонив голову, тихо пробормотал Довмонт.

– Молись, молись, чадо, – благословляя, Финоген повысил голос. – Молись, и будет тебе удача во всем. Во вспомоществовании Божием не сомневайся и не ходи смурной – то есть грех.

– Знаю, – князь попытался улыбнуться, вот только улыбка вышла какой-то кривой. Впрочем, что нужно было делать, Игорь-Довмонт знал и, едва возвратившись в свои хоромы, послал Гинтарса за сыскными.

Те явились быстро – еще бы, сам князь отправил гонца! Знать, дело важное, спешное – некогда и сны досмотреть. Вошли, поклонясь, встали скромненько у порога: Степан Иваныч, тиун и двое лучших его парней – Осетров Кирилл с Семеном.

– Ну? – сидя в резном кресле с высокою спинкой, Довмонт обвел вошедших хмурым взглядом. – Что скажете? Долго еще будете сбежавшего жреца искать?

– Сыщем! – пригладив бородку, тут же уверил тиун. – И уже очень скоро.

Едва сдерживая гнев, князь покривил губы:

– Что сыщете – не сомневаюсь. Вот только – скоро ли?

Кирилл Осетров выставил вперед пухлую ногу, обутую в лиловый персидский сапог:

– Дозволь молвить, княже?

– Ну!

– Кольша наш, младшой, думаю, отыскал уже беглеца. Вот-вот объявиться должен.

– Должен? – Довмонт издевательски ухмыльнулся. – Ну-ну… Как бы нам его самого не искать!

Надежа и опора Пскова как в воду глядел! Не явился Кольша в сыскную избу ни утром, ни даже к обеду… А ведь всегда в это время прибегал, даже если и что-то срочное да важное делал.

– Видать, князь-то наш прав оказался, – скорбно покачав головой, протянул тиун. – Искать отроца надобно. И, чувствую – чем скорее, тем лучше. Где его черти носят – ведаете?

– А пес его…

Семен махнул было рукой, но вдруг прикусил губу:

– Скоморохи! Он что-то про них памятил… Может, беглец-то наш со скоморохами снюхался?

Постучав пальцами по столу, Степан Иваныч прищурился и скептически хмыкнул:

– Со скоморохами, говоришь? Так их уж в городе нету. Одначе все одно. Становище их проверьте… И того, на чьей землице те кощунники-глумы жили.

* * *

Завтра же, на день праведника Иова Многострадального, Довмонт навестил соседний Мирожский монастырь, основанный лет двести назад на левом берегу реки Великой. Не без помощи князя, ныне монастырь стал центром православной культуры и образования (монахи переписывали книги и даже делали переводы с древнегреческого и латыни). Обитель первой встречала врагов – немцев, литовцев и прочих – башни его служили дозорными вышками. Еще и по этой причине Довмонт не обделял вниманием обитель, часто советуясь с игуменом, отцом Варсонофием, не только по духовным, но и по военным делам. Поднявшийся еще с раннего утра ветер к обеду еще больше усилился, погнал по Великой-реке грозные темно-синие волны, рассупонил, разогнал тучи-облака.

В честь приезда высокого гостя обедню вел сам настоятель. Осанистый, чернобородый, с широким смуглым лицом, он чем-то напоминал грека, однако был истинно по-русски открыт и прост душою… в отличие от того же Финогена-епископа. О! Тот-то был себе на уме, из тех, кому палец в рот не клади – всю руку заглотит. Иное дело – отец Варсонофий, за справедливость и простоту души его все в округе уважали и чтили. Все священное действо происходило в величественном Спасо-Преображенском соборе – первом каменном расписном храме на Руси, выстроенном на средства новгородского епископа Нифонта, кстати – грека. Как и византийские храмы, собор имел в плане вид равноконечного креста, каковым и оставался даже после недавней перестройки, хотя снаружи теперь напоминал куб. К слову сказать, каждый кирпичик храма был помечен крестом, что имело магическое значение. Слушая Варсонофия, князь машинально крестился, любуясь великолепными фресками, покрывавшими все стены собора. Рядом ревностно клали поклоны сопровождавшие Довмонта бояре – Козьма Косорыл, Митря Лобзев, Федор Скарабей и прочие, всего человек двадцать, да у каждого еще – слуги. Вот и выходило этакое многолюдство! Лишь Гюряты Собакина не было: тот спешно восстанавливал все свои хозяйства. Князь хоть и настиг рыцарей, да те успели не только пограбить, но и пожечь, и многие постройки разрушили. Приходилось теперь восстанавливать, а без хозяйского пригляду – как? Вот и обретался Гюрята у себя в вотчинах.

После обедни князь в сопровождении отца настоятеля, бояр и прочей свиты отправился обозревать башни. Большую часть монастырской стены ремонтировали совсем недавно, но все же кое-что еще требовало доработки. К примеру, неплохо было бы углубить ров, да выкорчевать пробивавшиеся на той стороне кусточки, чтоб вражинам, в случае чего, от стрел было прятаться негде.

– Стреляют-то твои чернецы как? – обернувшись к иноку, поинтересовался Довмонт.

Игумен улыбнулся в бороду:

– Ты не сомневайся, сыне, стреляют добре. Самолично третьего дня проверял. Понимаю, молитва – молитвою, но и оборонять обитель надобно дюже! Ты бы, княже, ратников на подмогу прислал. Башен-то у нас много, а монаси…

– Пришлю, – коротко кивнув, Довмонт спустился к мостику, как вдруг…

Как вдруг верный Гинтарс коршуном бросился на своего господина и друга! Налетел, сбил с ног, едва ль не в ров, закричал, оборачиваясь:

– Все сюда! Сюда все! Закрывайте князя! А вы все – быстро вон к той башне!

– Что такое? – быстро спросил Даумантас.

– Стрелок, мой кунигас, – прищурившись, воин отвечал по-литовски, как в старые добрые времена, когда еще подростком хаживал с кунигасом Даумантасом в ливонские земли.

– Стрелок?

– Там, на башне. Там очень удобно для засады…

– Но там же монахи! Отец Варсонофий…

– Да-да, монахи!

– А впрочем, глянем. Быстрее! Бежим.

Уже все бежали к башне – и дружинники князя, и бояре, и свита. Так что Довмонт с Гинтарсом и отцом настоятелем поднялись на смотровую площадку последними. Пришлось даже прикрикнуть:

– А ну, расступились все!

Рванул шапки порыв ветра. Ратники, а следом за ними – и бояре, поспешно отошли в стороны, после чего князь, наконец, смог рассмотреть все, что творилось на башне. Собственно, ничего особенного там не творилось, просто лежали один подле другого два трупа – дюжего чернеца-монаха в длинной черной рясе и худощавого молодого парня. Его узкое, почти совсем детское лицо, обрамленное длинными светлыми локонами, казалось умиротворенным и гордым, в широко распахнутых навеки застывших глазах отражалось синее, с белыми плывущими облаками, небо.

– Где-то я его уже видел, – вполголоса пробурчал Гинтарс. – Только не помню, где.

– А вот и оружие! – нагнувшись, отец Варсонофий вытащил из-под убитого юноши арбалет. Небольшой, еще довольно примитивный: выточенное из какого-то твердого дерева ложе, тисовый лук, металлический спусковой крючок, стремя, служившее для натягивания тетивы – арбалетчик упирался в него ногою.

– У него еще три стрелы, – верный Гинтарс тут же обыскал убитого, предъявив князю явные доказательства причастности того к покушению.

– Чем его убили? – велев лишним уйти, тихо уточнил Довмонт.

Верный оруженосец опустился на колени, перевернул тело… и удивленно присвистнул:

– Похоже – нож, мой господин. Сзади, под ребро – прямо в сердце. Тот, кто бил, был ловок. И знал, куда бить.

Князь хмыкнул:

– Ну, это все мы знаем. Еще что есть?

– Кроме стрел – ничего. Ни перстней, ни даже креста нательного. От кинжала – одни ножны.

– А штаны-то у него – немецкие, узкие, – покачал головой игумен.

– Вот, отче! – вскинув голову, Гинтарс сверкнул серыми, как пасмурное небо, очами. – Я же говорю – видел! Точно – из пленников. Видно, бежал да захотел отомстить. Хорошо, я заметил его!

Качнув головой, Довмонт порывисто обнял верного своего друга:

– Спасибо, брат. Нынче ты спас мне жизнь. Как заметил?

– Ты же сам велел мне всегда помнить про арбалетчика, – Гинтарс смущенно повел плечом. – Вот я и помню. И вижу – с этой башни можно сделать прицельный выстрел, а потом бросить арбалет и сбежать.

– Так ты специально стрелка, что ли, высматривал? – еще больше удивился князь.

Юноша покусал губы:

– Ну да. Ты ж предупредил. А я – глава твоей охраны.

– Однако спасибо еще раз…

Игорь все никак не мог привыкнуть к невероятной наблюдательности и памятливости средневековых людей. Невероятной – с точки зрения современного человека, собственная наблюдательность жителям средневековья вовсе не казалась чем-то из ряда вон выходящим, ведь от этого частенько зависела жизнь. Довмонт ведь когда еще говорил парню о стрелке? Давно. А Гинтарс запомнил накрепко! Да мало того, что запомнил – действовал.

Оглядевшись, князь уже окончательно прогнал с башни оставшихся бояр и даже попросил уйти отца Варсонофия. Все они как-то мешали составить логически выверенную картину происшествия. Толпились тут, ахали, охали, шептались…

– Ты, Гинтарс, останься… Остальные…

– Так, княже, убитых-то убрать?

– Потом уберете. Сейчас пока не мешайте.

Та-ак…

С первого взгляда все выглядело так: незаметно пробравшись по лесенке на площадку, юный немец – или кто он там был – первым делом поразил сторожевого монаха стрелой, потом быстро натянул тетиву, выстрелил в князя… и тут вдруг недобитый чернец пришел в себя, поднялся из последних сил на ноги и шваркнул негодяя кинжалом!

– Могло такое быть, Гинтарс?

– Судя по монаху – вряд ли. Вон, стрела-то в шею угодила. Не-ет, подняться он бы уже не смог.

– Вот! – Довмонт поднял вверх указательный палец. – Значит, был кто-то третий. И куда ж он делся, позвольте спросить?

Верный оруженосец лишь поморгал в ответ. Ни в милиции, ни в полиции он все же не работал и к сыскному делу отношения не имел.

Зато князь имел! Самое непосредственное.

Посылать гонцов за сыскными он не стал – пусть уж лучше тиун и его команда ищут бежавшего жреца, нечего их отвлекать от столь важного дела. Что же касается неудавшегося покушения, то Игорь решил разобраться в нем сам, и сейчас же, так сказать – по горячим следам. Поискать этого самого третьего, который, несомненно, был… Вот только куда-то делся! Однако ж не птица он, чтоб улететь, и не святой дух, чтоб вот так вот бесследно испариться.

Не обнаружив на смотровой площадке никаких новых улик, Довмонт в сопровождении Гинтарса спустился вниз и, пройдя ворота, принялся бродить у подножия башни, внимательно разглядывая примятую траву. Именно что – примятую! Хотя спрыгнуть вражина не мог – неминуемо разбился бы! Что же он, ниндзя, что ли? По стене, словно паук, сполз? Загадка!

Обосновавшись в трапезной, князь велел по очереди привести к нему караульных с соседних башен. Таких оказалось двое: один – монах, другой – послушник, из бывших смердов, разоренных литовскими набегами. Оба не поведали ничего! Просто не видели, не туда смотрели.

– А куда смотрели?

– Дак, батюшко-князь…

Понятно. На князя да на свиту его пышную и смотрели – во все глаза пялились! Такой вот в обители Мирожской «устав гарнизонной и караульной службы». Впрочем, на то они и монахи, а не воины.

Под постную трапезу – ибо пятница была – Довмонт примерно прикинул то, как все происходило, используя в качестве слушателя гостеприимного отца Варсонофия. Выходило так: отрок действовал не один, а с кем-то еще. Именно он и убил юношу, когда понял, что пора срочно уносить ноги. Почему не убежали вдвоем? Значит, что-то помешало. Или кто-то… Нет, скорее, все-таки – что-то. Двоих куда легче заметить, да и… Ремень! Какой-нибудь аркан, веревка… Да, наверняка что-то такое имелось. Почему не два аркана? А пес его знает, почему. Может, и было прихвачено, да вот особой суматохи внизу не вышло – князя-то не убили! А может, тут совсем другой расклад, куда как хитрее, подлее даже. Парня-то, верно, и не планировалось оставлять в живых. Убил – погибни. И никаких следов.

– Аркан, глаголишь? – игумен откусил кусочек белой рыбки и умиротворенно прикрыл глаза. Прожевал, а уж потом продолжил с хитрым прищуром: – А куда ж тогда он делся – аркан-то? Сам собой развязался каким-то чудом?

– Перетерся и лопнул? – вслух рассуждал Довмонт. – Может быть. Почему бы и нет? Случайностей в нашей жизни куда больше, нежели кажется.

– Лопнул, – отец Варсонофий согласно кивнул. – Вы там, под башней-то хорошо глядели?

– Да всю траву вытоптали.

– А дальше, в крапиве? Ну, вдоль стены.

– Вдоль стены? – удивленно переспросил Довмонт. – Это еще зачем же?

– Так ветер-то сегодня какой! Отнести могло запросто… Я, княже, посейчас пошлю служку…

Служка отыскал! Не аркан, просто длинную веревку, сплетенную из пеньки. Как и предположил игумен, ее отнесло ветром к подножию стены. Тщательно осмотрев веревку, князь нахмурил брови: конец вовсе не прохудился, не истерся – был обрезан острым ножом или кинжалом!

– Это как же так получается? – отец Варсонофий покачал головой. – Чудны дела твои, Господи.

Довмонт задумчиво прищурился и покусал ус:

– Не господние здесь дела, отче. Людские!

Веревку явно перерезал кто-то из свиты! Из своих, из тех, кто бросился на башню, скопился там во многолюдстве… Может, специально и скопились? Чтоб дать убийце уйти… Ну, нет, это, конечно, вряд ли. Подозревать всех – гиблое дело. Не все, нет… но кто-то – однозначно. Оба убийцы – и мертвый мальчишка, и тот, кто его убил – явно имели сообщника в свите. Что ж… ничего необычного. Ведь предатель – немецкий шпион, речной убийца – так и не был найден. Затаился гад, осторожничал, залег на дно… И вот вам, нате – вынырнул.

Он и перерезал веревку, чтоб дать возможность скрыться второму убийце. В такой-то суматохе да в толпе – плевое дело. Тем более поначалу-то никто по сторонам не смотрел, все на трупы пялились. Хитер, хитер, ничего не скажешь. Ну, да теперь-то проявился! Хоть так. А, раз проявил себя – так сыщутся и зацепки, надо только искать. Тщательно, методично, не торопясь, но и поспешая – так же, как собирать материал для будущей диссертации.

* * *

Почему его не убили сразу, Кольша не знал. Верно, решили оставить покуда в живых, чтоб при случае принести в жертву своим поганым божкам! Чертовы язычники, верно, ждали какого-то подходящего праздника… или еще чего-то, тут уж было не разобрать.

Парня пока держали в амбаре, где хранились хомуты, седла и большие, с широкими полозьями, сани. Еще в хозяйстве имелись сани-волокуши, но те повсеместно использовались и летом. Амбар запирался массивной дверью, сколоченной из толстых дубовых досок. С той, уличной, стороны, дверь прочно держал засов. Основательный, крепкий, он был всунут в железные проушины и не оставлял узнику никаких шансов выбраться. Петли тоже были железные, кованые, крыша же – из теса. Тоже надежная – не вылезешь. Оставался один выход – пол.

Используя найденное стремя, узник быстро выкопал большую яму в дальнем углу сразу за санями. В сани же складывал и землю, прикрывая старой рогожкою. Раз в день, с утра, Дементий выводил пленника в уборную, и Кольша имел возможность осмотреться. Надо сказать, увиденное его вовсе не порадовало – амбар все ж таки находился довольно далеко от частокола… да и колья наверняка вкопаны глубоко. Чтоб их обойти, это какой же подкоп надобно вырыть! Дружина кротов не справится, не то что человек.

Приуныл паренек, загорюнился. Даже и яму рыть перестал. А к чему рыть-то? Видно же, что бесполезно. Надо что-то другое придумывать, вот только что? Слава Господу, время, кажется, еще было. На дворе – Кольша видел в дырочку, сквозь выпавший сучок – появлялись лишь пара слуг, да Дементий, ну и иногда язычник-литвин, которого больше не держали в амбаре, а перевели в избу. Кольша так полагал: не то чтоб язычнику доверяли, просто показывали свое благорасположение. Что-то он такое сделал, видать. Для боярина… Нет, ну ведь вот же – живоглот! Не литвин – боярин. С немцами снюхался, с язычником, вот… Гад, каких мало! Выбраться – все князю про него рассказать, а там уж и выяснится, кто это, у кого заимка в дальнем лесу. Выяснится, обязательно выяснится… только вот как бы поскорей сбежать? Эх, были бы крылья – улетел бы…

Из-за частокола – Кольша услышал – вдруг послышался чей-то крик. Спустившийся с крыльца Дементий махнул слугам, и те распахнули ворота, впустив предателя-боярина со свитой и ту самую женщину, которую отрок уже видел раньше, но так толком и не смог рассмотреть, а сейчас приник глазом к дырке.

Не молода уже… но и не старуха. Спутанные волосы, перевязанные широкой ярко-красной повязкой, бесстыдно разлеглись по плечам, как у какой-нибудь непотребной девки. Вытянутое лицо сперва показалось Кольше красивым… правда, все впечатление портил слишком большой, с горбинкою, нос. Кустистые брови и глубоко посаженные белесые, словно у мертвой рыбы, глаза придавали всему лицу какое-то зловещее выражение.

Отрок поежился, но испугаться не успел – получив приказание хозяина, Дементий отправился прямо к амбару. Скрипнул засов, дверь приоткрылась…

Оттолкнув слугу, Кольша вылетел из амбара неудержимой арбалетной стрелою и стремглав помчался к воротам… Тяжелые створки еще только закрывали, не особенно-то и торопясь, еще, верно, можно было успеть проскочить…

Не успел. Поймали. Кто-то из слуг бросился наперерез, сбил с ног… Рывком подняв мальчишку из пыли, Дементий отвесил ему звонкую затрещину.

Звякнув затейливым поясом, боярин нехорошо засмеялся:

– Прыткий! А? Уважаемая Хельга, что скажешь?

– Поглядим, – хмыкнула женщина. – Может, на что и сгодится. Вы сами-то что собрались с ним делать, господин?

– Собрался убить, – хозяин вотчины пожал плечами. Просто пожал, вовсе без всякой злобы. – Видишь ли, любезнейшая, отроче сей слишком много узнал… Впрочем, если ты намерена использовать его, то…

– Этого-то заглотыша? – Хельга откровенно расхохоталась, показав крупные, крепкие, как у лошади, зубы. – Боярин, не оскорбляйте чужих богов! Могут и обидеться.

– Ну, раз не нужен… Дементий! Сооруди быстренько петлю, – хохотнув – и чего развеселился? – именитый вотчинник указал пальцем на задний двор. – Мы его на той березе повесим. Пусть повисит. Вместо чучела, чтоб галки рассаду не поклевали.

Женщина покачала головой:

– Рано еще для рассады-то. А вешать его не торопитесь… Лучше мне отдайте… может, и впрямь, сгодится куда…

– Так я ж сразу и предложил!

Кольшу вновь закинули в амбар, откуда вывели лишь ночью. В темно-синем небе ярко сверкала серебряная молодая луна, а на поляне, возле старого дуба, вновь пылал костер. Отрок похолодел: он уже представлял, что сейчас с ним сделают. То же самое, что и с той несчастной девой – принесут в жертву мерзким языческим божкам!

Да и эта Хельга ясно кто. Ведьма! Да не простая – варяжская. Потомки варягов жили на Пскове отдельной улицей, у них даже своя церковь была, вполне себе православная. Только вот люди шептались – и старых своих богов варяги не позабыли, как не позабыли и язык.

Между тем к дубу подвели и беглого волхва. Подойдя к костру, литвин скинул рубаху и, подняв голову к небу, что-то зашептал, видать, молился. Бледное, вытянутое, словно лошадиная морда, лицо его казалось отрешенным от всех земных дел.

Сорвали рубаху и с Кольши, привязав паренька к толстому и шершавому стволу. Отрок уже и не пытался вырваться – куда там. Лишь дернулся пару раз да похолодел от липкого страха, в любой момент ожидая самой лютой смерти… такое, впрочем, в короткой жизни парня случалось уже не раз. И всякий раз Господь отводил беду! Может, и в этот раз отведет?

Отрок принялся с жаром молиться. Пресвятой Богородице и всем святым, которых знал… Правда, долго творить молитвы не получилось: подойдя ближе, ведьма хлестко ударила Кольшу по губам. Потом обернулась, осторожно взяла из рук слуги чашу с каким-то дымящимся зельем, поднесла:

– Пей! Пей, если не хочешь, чтоб с тебя с живого содрали кожу.

Шмыгнув носом, отрок послушно сделал несколько глотков…

Выпил и сразу же провалился в глубокий и до жути реальный сон. Кольша словно бы находился в каком-то городе, где пугало – всё! И огромные, с прозрачными окнами, дома, и гладкие широкие улицы с проносящимся по ним железными повозками без лошадей. От одного этого уже можно было сойти с ума. А еще был запах. Отвратительный, мерзкий, дымный… верно, так пахло в аду!

В ад отрок потом и спустился. Следом за литвином. Да-да, беглый литовский волхв тоже был здесь, и Кольша знал, что должен за ним следить и ничего не бояться… ибо он не сам по себе, а в ком-то еще. Странная одежда – синие линялые порты и куцый армячок, непонятно из чего сделанный. На голове – вязаная шапка, обувь – вообще непонятно из чего сделана…

Верно, это был кто-то другой, не Кольша. Но он делал то, что Кольша хотел. Шел, куда надо – за литвином. А тот спустился в ад!

Нет, поначалу-то отрок не заподозрил ничего жуткого, ибо жуть была тут повсюду! Просто шагал за волхвом, стараясь не потерять его в неведо откуда взявшейся толпе. Волхв – он тоже был одет очень странно, примерно как и Кольша – вытащил из кармана… непонятно что. Обрывок пергамента иди что-то подобное… Приложил… непонятно к чему… Кольша сделал то же самое. Разверзлись створки… потекла вниз черная гусеница – лестница, на каждой ступеньке которой стояли-ехали люди. Язычник тоже стоял. И – Кольша.

Вскоре все очутились в огромном, ярко освещенном амбаре, и пораженный до глубины души отрок совсем потерял литвина, а, когда пришел в себя, принялся метаться, искать.

Вот тут-то Шмыгай Нос и понял, где оказался. Из огромной черной норы вдруг донесся рев истинного апокалипсического зверя! А потом показался и сам зверь. Огромная железная змея, сверкающая, с горящими глазами! Этого Кольша уже перенести не смог…

– Эй, эй! А ну, поведай нам, что ты видел?

Отрок проснулся от того, что его хлестали по щекам. Больно так, противно… Кто эта женщина? Кто все эти люди? И вообще – кто он сам?

– Похоже, ничего мы от него не узнаем, уважаемая, – негромко молвил боярин.

Ведьма согласно кивнула:

– Да, он потерял разум. Может, не навсегда – на все воля богов. Так я заберу его? Месяц, другой – и он придет в себя, вспомнит. Или не вспомнит и не придет.

– Забирай, обещал же.

Скривив тонкие губы, боярин махнул рукой. Этот чертов отрок теперь был не опасен. Кому он что расскажет? Сошел с ума… Правда, колдунья сказала… Ну, и что с того? Ну, и придет в себя через месяц. Через месяц во Пскове будут иметь власть уже совсем другие люди! В том числе… х-ха!

Боярин горделиво улыбнулся и велел седлать коня. Утро уже. Светало. Следовало спешить, ибо впереди ждали поистине великие дела.

* * *

– Немцы, князь! – верный оруженосец Гинтарс прямо-таки ворвался в горницу. – Гонец с Мирожской обители прискакал. Рыцари! Идут во многолюдстве, с хоругвями. На Псков путь держат!

– Понял, – вскочив на ноги, князь быстро набросил на плечи плащ и, забыв про шапку, выбежал во двор.

– Коня мне! И, да – собрать всех бояр, воевод, посадника… Пусть на Полночную башню идут. Я там их ожидать буду.

Отдав приказ, Довмонт птицей взлетел в седло и в сопровождении дружинников наметом помчался к западным – полночным – воротам.

– Постор-рони-ись! – закричали глашатаи.

Бросились по сторонам людишки – мастеровые, мелкие торговцы, артельщики… В Троицкой церкви ударили в набат. Тревожный звон тут же подхватили колокола прочих церквей, а также Ивановской женской обители. Во всех концах города кончали работы, бросали все свои дела, собирались на площадях… куда уже были посланы вестники.

Кто-то напал – всем ясно было. Гадали только – кто? Ливонские немцы, литовцы, поляки, полочане, новгородцы, татары, низовские князья? Напасть всякий мог, врагов да недоброжелателей у Пскова хватало. Гадали… однако же большинство склонялось к немцам. Их под Раковором побили, вот они и решили отомстить. Тем более только что, в мае на северных псковских рубежах безобразничали. Они, они – рыцари, чтоб им пусто было.

– Немцы и немцы, да хоть кто! Довмонт-князь, надежа наша, их всех побьет!

На том и порешили – да никто и не спорил. Верили псковичи в своего князя, не раз уже убеждались – надежен и любого ворога поразит.

Плыл над городом тревожный колокольный звон, и прятавшееся за легкими облаками солнце освещало собиравшийся по улицам и площадям люд. Стоя на площадке воротной башни, Довмонт вглядывался в утреннюю хмарь и спокойно отдавал приказания:

– Посадских всех – в город, немедленно. Посады – сжечь. Лучше мы сожжем, чем немцы.

Спустился с башни вестовой, поскакал…

– Ворота покуда не запирать. Всех, елико возможно, принять. Открытыми держать до последнего. Мосты все смолою облить… поджечь опять же, как немцы появятся. А потом – со всех ног… Таковые смельчаки, я чаю, найдутся?

– Сыщутся, княже, – глава «застенного» ополчения, боярин Кузьма Косорыл уже стоял возле князя.

Да все уже припожаловали: и посадник, Егор Иванович, и епископ Финоген, и воеводы… Кто-то уже и на своих местах был, на стенах, у ворот на башнях. Быстро собрались, каждый знал, что делать – недаром князь постоянно проводил тренировки-учения.

Никакой паники в городе не было – всех паникеров тут же хватали особые летучие отряды. Покуда бросали в поруб, чтоб потом передать сыскным, а уж те вдумчиво разобрались бы, с чьего голоса поют паникеры? В чью дуду дуют?

Отряды ополченцев вооружались прямо на глазах – быстро. Посадским людям выдавали за счет городской казны и щиты, и кольчуги, и шлемы – тоже заслуга Довмонта. Ну, а рогатины, топоры, дубинки да со стрелами луки – это каждый должен был свое иметь.

– Застенье готово!

– Кром готов!

– Воротные готовы… посадские…

Князь отрывисто кивнул:

– Добро. Дозоры вернулись?

– Нет еще.

– Полночные ворота не запирать. Ждать. Остальные – можно.

Вестники докладывали четко и в срок. Никто не ощущал страха… лишь в нетерпении рвались к мечам руки! Эх, порубать бы поганцев! Скорей бы сеча!

– Вот они, княже! – закричали вдруг с угловой башни. – Рыцари! Стяги их. Во-он!

Да князь и сам уж увидел, как из-за дальнего леса вытекала, поблескивая на солнце, длинная броненосная змея рыцарского крестоносного войска. Проходя трактом, растекалась вдоль реки, вздыбливаясь у бродов шатрами. Уже можно было разглядеть и всадников, и пехоту – простых ливонцев и кнехтов. Уже отчетливо виднелись на щитах и стягах черные тевтонские кресты и хищный имперский орел на золотом фоне. Крест – папа, орел – император. Папа и император – нынче враги. Непримиримые! А тут – и крест, и орел – вместе. Эклектика. Парадокс. Загадка.

– Сколько ж их, Господи! – посадник перекрестился.

Немцев и впрямь оказалось много. Словно море, они растекались вокруг Пскова, захватывая пригороды, дороги, мосты через мелкие речушки, лесные селения. Растекались, разбивали шатры и вроде бы как не выказывали никакого намерения взять город приступом вот сейчас, немедленно! Просто начали осаду.

Вернувшиеся разведчики доложили о том, что никаких осадных орудий они в немецком обозе не заметили, и, хотя крестоносное воинство возглавил сам ливонский магистр Отто фон Лютерберг, рыцарей там было мало, в основном кнехты да наемники с побережья, так называемые «моряки». Этих-то имелось во множестве, правда, вот был ли с них толк?

– Прощупаем, – подумав, решил князь и лично отобрал воинов для дерзкой вылазки, которую сам же и возглавил.

Довмонт и его воеводы заранее продумали все: в какое время выступить, где нанести удар и в каком месте повернуть обратно. Как рассчитали, так и действовали – четко, по плану.

Где-то под вечер вдруг резко распахнулись ворота, и на успокоившийся за день орденский караул вылетела конная рать князя! Ведомые боярином Митрофаном ратники завязали скоротечный бой, большая же часть дружины, миновав брод, ринулась к обозам, к шатрам.

Немцы, конечно, заметили врагов и быстро приняли меры. Быстро – как уж смогли. Рыцари немедленно вскочили на коней, выставили вперед копья, пехота же действовала куда как медленнее и даже весьма неумело. Вместо того чтобы встать у рыцарской конницы по флангам, ополченцы и кнехты столпились кучами в разных местах, став легкой добычей для русских мечей!

– За вольности господина Пскова! – опустив копье, Довмонт бросил укрытого кольчугой коня на рыцарский строй. Позади, сразу за князем, неслись дружинники в тяжелых чешуйчатых бронях. На концах копий развевались флажки, сверкали в лучах заходящего солнышка кольчуги и шлемы.

Дрожала земля. Сквозь золоченое забрало – «личину» – князь отлично видел соперника – рыцаря верхом на черном коне, покрытого длинным цветным покрывалом с желтыми и синими крестами. Судя по всему, это был не крестоносный брат, а вассал ордена, но вассал знатный, с собственным отрядом. На глухом шлеме рыцаря был изображен золоченый крест с загнутыми краями, копье перевязывала желто-синяя лента, на щите гордо красовался герб – синий рыцарский шлем на золотом поле.

Разгоняя коня, Довмонт усмехнулся в усы. Замечательная броня! Оружие, шлем, щит – все замечательное, дорогое… можно даже сказать – фирменное. А конь? Каков красавец!

Где-то позади и рядом запели трубы. Крестоносцы ответили им утробным воем рогов. Долго, впрочем, не выли – сшиблись!

Первый удар! С треском сломались копья. Кого-то вышибли из седла, кого-то пронзили насквозь, а кому-то всего лишь раздробили в щепки щит. Те, у кого копья не сломались, их просто выбрасывали. Длинное древко неудобно в ближнем бою. Куда лучше добрый рыцарский меч! Шестопер, палица, секира!

Острие княжеского копья угодило вражине в щит, прямо в изображенный на нем шлем. Конечно же, щит не выдержал, разломился на два бесполезных куска. Раздраженно отбросив их, рыцарь выбросил и копье, кстати, оставшееся целым – оно лишь скользнуло по щиту князя.

Довмонт тоже бросил древко и привстал в седле. Мечи скрестились со звоном! Оставшийся без щита крестоносец был вынужден подставить под удар свой клинок. Очень хороший, крепкий… Скрестив мечи еще пару раз, князь, улучив момент, ударил вражину щитом. Изо всех сил – прямо по шлему, на какое-то мгновение оглушив рыцаря… Правда, тот быстро пришел в себя, все-таки глухой топфхелм обеспечивал весьма неплохую защиту. Ну, а что касалось видимости…

Князь это прекрасно понимал, а потому резко бросил коня влево… затем и вправо, уходя из зоны просмотра шлема… Рыцарь взмахнул мечом… видно было, что – просто так, без цели. Довмонт же склонился к гриве коня – над плечом его пролетело короткое копье – сулица. То верный Гинтарс расправился с рыцарским оруженосцем.

Отбросив щит, князь выхватил притороченный к седлу шестопер и, подняв коня на дыбы, с размаху ударил рыцаря по шлему. Ослабив хватку, оглушенный враг выпустил из руки меч… И Довмонт принялся бить по шлему соперника, не переставая. От души. Словно сваи вколачивал!

Тут помогли и дружинники, стащили врага из седла…

– Не убивать! – откинув забрало, приказал князь. – Это – мой пленник. На лошадь его. И заберите коня – отходим.

Довмонт глянул на солнце, золотистый край которого едва-едва показывался за дальним лесом. Еще немного – и начнет темнеть. Самое время сворачиваться.

Взвились к небу сигнальные стяги. Трубы заиграли отход. Княжеские дружинники живо заворотили коней и помчались обратно к реке, к броду. Их, конечно, преследовали – но поздно. В наступивших сумерках рыцари ломали ноги коням, в реку же, в брод, так сунуться и не решились: оставленная князем засада осыпала их целым градом стрел.

Закрылись за спинами ратников тяжелые городские ворота. На площадях и улицах горели факелы. Собравшийся народ встретил своего князя одобрительным углом. Еще бы, вылазка оказалась на редкость удачной! Побили множество кнехтов, пленили рыцарей, захватили трофеи, пол-обоза сожгли!

– Что тут и говорить – удача! – войдя в княжьи палаты, епископ Финоген с порога перекрестился.

– А вот и не удача, отче! – резко возразил Довмонт. – Не удача, а тонкий и четкий расчет. Как мы задумали, так все так и вышло.

Старец поджал губы:

– Все одно – Господа возблагодарить не худо б.

– Кто бы спорил, – развел руками князь. – Однако ж допрежь молебна хотелось бы воевод выслушать. Ась? Все здесь?

– Все, княже.

– Ну, а раз здесь, так молвите – что вам там показалось? Что виделось?

Через какое-то время все стало ясно. Не имелось во вражеском воинстве в достатке рыцарей, как воинов умелых. Все новобранцы – ополченцы, наемники… Да и откуда старым-то быть, коли их под Раковором побили?

– Думаю, и вовсе не собрался магистр Псков штурмом брать, – окинув всех взглядом, Довмонт подвел итоги. – Напугать захотел, стервец! Ну, да мы пуганые. Еще поглядим, кто кого напугает! Да… и зря мы к новгородцам за подмогой послали. Впрочем, может быть, и не зря.

– Да пока они еще со своей подмогой явятся!

Новгородцы явились на удивление быстро – едва ль десять дней прошло с начала осады. Дружину привел спесивый новгородский князь Юрий Андреевич, тот самый, что бегал от немцев при Раковоре, а нынче вот, обидчикам своим отомстил. Убоявишись, тевтонцы отступили за реку Великую и немедленно выслали гонцов – заключать мир: «…кланяемся на всей воли вашей, от Наровы всей отступаемся, а крови не проливайте».

– Так и сказали? – смеялся чуть позже Довмонт.

– Так, так, княже. Мыслим, не увидим мы больше тевтонов у наших стен!

– Ага, не увидим… Зарекалася коза по воду ходить… или как там правильно?

* * *

Кроме унизительного для немцев мира, главный псковский воевода испытал еще один повод для радости. После снятия осады явились наконец-то сыскные, до того шаставшие в диких псковских лесах да болотинах. Все – во исполнение воли князя!

Пришли не одни, притащили все ж таки беглеца – Йомантаса, и вот в этом была настоящая радость. Князь теперь точно знал, что с ним делать. Поступить так, как было принято у язычников! Без всякой жалости… Впрочем, кое-что все ж таки уравнять.

Все действо происходило на лесной поляне, куда князь призвал лишь самых избранных из своей литовской дружины. Суровые молчаливые парни из нальшанских пущ! Богатыри. То ли христиане, то ли язычники – кто знает? Такие нынче и были нужны. Те, кому кунигас мог безоговорочно доверять.

Уже горели костры, и оранжевое буйное пламя лизало ночную тьму. Князь стоял посередине поляны – в белой рубахе, с непокрытой головой, с одним лишь длинным кинжалом в руке. Ему навстречу, кусая губы, шел молодой жрец. Со щитом и мечом. Не совсем равные силы, ну так и воинское умение у обоих разное. Довмонт хотел, чтоб была бы хоть какая-то справедливость. Хотя бы – чисто внешняя. Так и сделали.

Саму идею поединка неожиданно подал Гинтарс. Сказал, что, мол, в старину так и делали, когда хотели извести чьи-то чары или заклятье. Что его родная тетка была жрицей, и она…

Князь дальше не слушал – он понял всё. Понял и ругал себя, что не поступил так еще раньше, как только Йомантас оказался в его руках. Ну, тогда не мог – уж слишком это было бы не по-христиански. Но по христиански ли вел себя жрец? Стало быть, и с ним нужно поступить без всякого милосердия, тем более – на кону родные люди.

Сделав пару шагов, Йомантас остановился на середине поляны. Застыл, испуганно поджав губы, и, когда князь приблизился, нерешительно взмахнул мечом…

– Бейся! – сплюнув, выкрикнул Довмонт. – Бейся, если не трус.

– Я же не воин…

Жрец опустил глаза… и тут же ударил! Исподтишка, снизу верх, целя сопернику в пах. Если бы на месте князя оказался менее опытный воин – на том бы все и закончилось…

Отпрыгнув в сторону, Довмонт покрутил в руке кинжал. Йомантас чуть присел, пружиня ноги, и прыгнул, словно готовящаяся ужалить змея! Прыгнул, швырнул в князя щит… и вдруг побежал к лесу!

Он бежал быстро, как заяц, неведомо как находя дорогу в ночном лесу. Бежал… Правда, не убежал далеко… Пущенная кем-то стрела настигла его у ручья, угодив прямо в шею…

– И как же так? В темноте-то? – склонился над убитым Довмонт.

Покачав головой, выпрямился и сурово спросил:

– Кто стрелял? Я ж предупреждал, чтобы…

– Не знаю, кого ты предупреждал. Уж точно – не меня.

Из-за кустов выбралась, встала в чарующем свете луны юная красавица-дева, с луком в руках, в мужском платье и коротком летнем плаще. Улыбнулась, без всякого страха взглянула на князя, на воинов…

– Просто вижу, бежит. А вы за ним гонитесь. Я и… вот.

– Рогнеда! – Довмонт не знал, что и сказать. – Ты как здесь?

– Лакомилась немецким обозом, – подойдя ближе, кратко пояснила разбойница. – Кстати, у меня для тебя кое-кто есть…

Обернувшись, она залихватски свистнула, и на поляну из лесу выбежал… Кольша, по прозвищу Шмыгай Нос! Один из сыскных парнишек.

– У землячки своей нашла, Хельги. Та хотела сделать его вечным своим слугой, но я-то увидела, вспомнила – твой человек! Ведь так, князь?

– Пожалуй, что так.

– Тем более он сказал, что узнал твоего врага, что видел.

– Княже! – бледный, как смерть, отрок бросился на колени. – Я видел его, видел! Узнал. Он из тех, из сановных, из твоей свиты… Я могу опознать!

– Догадываюсь, кто это, – вспомнив доклад тиуна, нахмурился князь. – Ладно! Утро вечера мудренее. Собирайтесь!

– Увы, нынче я не смогу навестить тебя, мой славный князь, – тихо промолвила атаманша. – Как-нибудь в следующий раз. Обязательно!

Сверкнула зелеными глазищами, повернулась… исчезла, растворилась в лесу… чтоб когда-нибудь обязательно вернуться.

* * *

Через пару дней, с утра, в княжеские палаты, запыхавшись, поднялся гонец, посланный посадником.

Довмонт, конечно же, ждал его… но не подал виду.

– Посланник к тебе, княже! – доложил верный Гинтарс.

– Пусть войдет…

Гонец – молодой парень в зипуне и красной, подбитой беличьим мехом шапке – поклонясь, доложил:

– Беда, княже. Боярин Федор Скарабей убит нонче ночью на своей усадьбе неведомыми татями.

– Ай-ай-ай, – посетовал князь. – Что за дела творятся? Беру сыскных и самолично отправлюсь в усадьбу. Самолично. Так посаднику и передай!

Сыскных и искать не надобно было – с вечера дожидались, готовые. Все, как один – молодец к молодцу. Степан Иваныч, тиун, Кирилл с Семеном да Кольша, который, верно, так бы и сгинул в беспамятстве, кабы не варяжская ведьма Хельга… да не племянница ее, Рогнеда.

– Слышали все? – глянув на парней, усмехнулся Довмонт. – Ну, инда, поедем, взглянем.

Псковская усадьба именитого боярина Федора Скарабея была полна народу. Боярские рядовичи и челядь бегали по всему двору, испуганно косясь на посланных посадником стражей, взявших под караул боярские палаты, где, собственно, и произошло убийство.

Завидев князя, стражники бодро отсалютовали сулицами и расступились, освобождая проход на крыльцо.

– Здесь? – на всякий случай уточнил Довмонт.

– Здесь, здесь, княже.

Вся сыскная компания поднялась вслед за князем в горницу, вернее сказать – в людскую. Раскинув руки, боярин лежал на полу, возле широкой лавки. В левом боку его, прямо под сердцем его зияла ножевая рана. Бурая кровь запеклась на узорчатой свите, на лазоревой верхней рубахе с шелковыми дорогущими вставками, испачкала даже пояс, красивый, необычный пояс, называемый еще «татарский» – на серебряных бляшках – затейливая арабская вязь.

– Что ж… – перешагнув через тело, тихо, сам себе под нос, пробурчал Довмонт. – Вижу, исполнили все, как надо. Ин ладно… Степан Иваныч! Осмотрите здесь все и опросите дворню… только шибко не увлекайтесь.

Именитый псковский боярин Федор Скарабей, олигарх, красавец… убийца и немецкий шпион, отправился на тот свет по личному приказу князя, ибо как-то по-другому поступить было нельзя. Ну, опознал его Кольша, и что с того? Кто Шмыгай Нос, а кто Федор? Чьим словам веры больше? Тут даже смешно и дергаться. Да и остальные улики – все косвенные, прямых нет. Показания ведьмы Хельги… так ту саму сразу хватать да судить можно. Сыскные? Опять же – показания косвенные.

Из всех высокопоставленных лиц лишь одному князю ясно было, что это именно Федор Скарабей убил мальчишек, не вовремя оказавшихся свидетелями его разговоров с агентами ордена. Это именно боярин передавал рыцарям сведения под Раковором, именно он «прикрыл» бегство одного из несостоявшихся убийц, в суматохе перерезав веревку, свисавшую со стены крепостной башни. Именно он… Боярин Федор Апраксевич Скарабей! Баловень судьбы. Богач. Ну, чего ему еще надо-то было? Даже не верится… Ему, князю, со всеми доказательствами – не верится! Что уж говорить о посаднике, о суде, о вече?

Вот и пришлось самому… Попросил Рогнеду, а уж в ее шайке достойные исполнители нашлись.

– Давайте, заканчивайте тут, а я поехал. К обеду жду.

Явившиеся к обеду сыскные предоставили князю арбалет! Красивый, украшенный серебряными пластинками, с луком из рога горного козла, и самое главное – небольшой, компактный. Под плащом незаметно носить можно вполне. Еще серебро нашли… и закладные расписки. Не таким уж и богатым на поверку оказался боярин. Много кому должен был. Вот и пытался поправить дела предательством.

– Ладно, Бог нынче ему судья, – выслушав, молвил Довмонт. – Еще чего интересного нашли?

– Да нет, княже… хотя… – тиун почесал затылок и кивнул. – Человек там был один, на усадьбе. Немец. Говорит, что приказчик, гость. Чернявый такой, больше на фрязина похож. Я его пока велел в поруб бросить… А там поглядим. Кто знает, может, тоже соглядатай орденский?

За всей суматохой князь отошел ко сну лишь после полуночи. Лег и, едва только смежил веки, уснул…

* * *

– Да что ж ты не отвечаешь-то? – нервно набрав жену, Игорь вырулил на широкий проспект и…

…хотел было прибавить скорость, но вдруг заметил небольшой магазинчик электротоваров. Невдалеке, как раз на проспекте.

Молодой человек еще не понял, зачем ему этот магазин, а руки уже повернули руль к тротуару… Зачем, зачем же… Оп… Ну, конечно же! Фен новый купить. Старый-то через раз включается. Тем более Ольга давно просила.

Захлопнув дверь, Игорь увидел грузовик – оранжевый КамАЗ, лихо выскочивший из переулка, и поежился. Вот ведь, ездят же люди! Профессионал, мать ити. А вдруг ехал бы кто? Да еще на скорости… Вряд ли бы успел отвернуть.

Тут запищал смартфон… Олик! Ну, наконец-то!

– Ну, наконец-то! Звоню тебе, звоню… Что-что? …Пробки вырубило? Фен в ванну упал… ага… Ты сама-то как? …Ах, в воду влезть не успела… Ну, слава богу… И не лезь, поняла! Я тебе дам – «чес-слово»! Ты, знаешь, это… сама к щитку не ходи, нет. Я сам схожу, как приеду… Что? Электриков вызвать? Да говорю ж, приеду – поглядим. Может, и сами справимся.

* * *

Снег, белый и пушистый, падал за окном, тихо кружась. В жарко натопленной горнице горели восковые свечи. В креслах за небольшим столиком играли в шахматы двое: Довмонт и его друг со времен Раковора, переяславльский князь Дмитрий Александрович. Довмонт проигрывал, и Дмитрий был в прекрасном настроении, шутил, напевал что-то себе под нос:

– Ай, неважный ты игрок, Тимофей Довмонтьевич! Давай уж напрямки, без обид.

– Ну, неважный, – незаметно мигнув слуге, хмыкнул князь. – Вот если б мы с тобой в покер сообразили! Слушай, Дим-Саныч! А давай вина попьем?

– Дак вчерась пили. На пиру. Так упились – забыл?

– А мы – по новой.

– По новой так по новой, – махнув рукою, покладисто согласился гость. – И то сказать, вкусное у тебя вино! Поди немецкое?

– Фряжское.

– О! Фряжское. Мальвазея! Слушай-ка… – князь Дмитрий вдруг вспомнил что-то важное. – Дочка моя, Машенька, на тебя посмотреть хотела. Ты для нее, как Александр Македонский – герой.

– Дочка?

– Я ж ее с собой привез – упросила. На пир не стал – мала еще. А в невесты – самый раз! – Дмитрий понизил голос: – Сам сватать не буду, но ты подумай: рано ли, поздно ли, а владимирский стол – мой! А ты – на западных рубежах, во Пскове… и, кто знает, может, еще и в Новгороде.

Довмонт поспешно опустил глаза, скрывая усмешку. Вот, теперь понятно стало, зачем Дмитрий Александрович приезжал. Не только «друга раковорского» навестить, не-ет. Коалицию политическую сколачивал! Планы далеко идущие строил. Дочку вот даже привез…

– Так я велю позвать?

– Зови, коль привез. Чего уж.

Выпить еще не успели, как юная княжна вошла. Подошла, опалила синим небесным взором! Сколько ей было сейчас – лет десять, двенадцать, четырнадцать? Юная красотулька! Внучка Александра Невского, между прочим. Густые светло-русые локоны, чистое, слегка вытянутое, личико… знакомое до боли, до жути!

Князь не поверил своим глазам. Перед ним стояла Ольга! Правда, маленькая еще, но… Она! И глаза, и лицо, и повадки… Значит, права оказалась Сауле, значит, не ошиблась… Вот и встретил князь свою любовь, нашел… Точнее, это она его нашла.

– Вы, как Александр Македонский, герой, – с улыбкой промолвила Машенька. – Чес-слово!

Князь вздрогнул: это было Ольгина присказка – «чес-слово»!

– Папенька сказал – вы только к врагам злой. А к друзьям – добрый. Ко мне тоже добрым будете?

Ах, милая… Неужели еще будет на этом свете счастье? Вот здесь, в средневековье диком, тупом… Будет! Впрочем, почему будет – есть! Вон оно стоит, улыбается, смотрит с лукавым прищуром. Словно из тех девчонок, что пишут такой вот статус в «Вконтакте»: «Маленькая? Ф-ф… Подрасту – офигеете!»

Князь-щит

Глава 1

– Скирдас, Йомантас Август? Гражданин Литовской республики?

Сидевший на КПП контролер – круглолицый, в теле, прапорщик, чем-то похожий на добродушного сенбернара, – ухмыльнулся, глядя на очередного отбывшего срок «сидельца», тощего доходягу лет тридцати с неприятным мосластыми лицом, чем-то похожим на лошадиную морду, и с нелепо торчащими ушами. Ему бы волосы отрастить, и тогда… Впрочем, все одно – рожа та еще! В темном переулке увидишь… Верно, и раньше-то не красавец был, а уж после срока… «Тяжкие телесные», точнее «умышленное причинение тяжкого вреда здоровью». Статья сто одиннадцатая, серьезная – до восьми лет. Дали, конечно, меньше. Но ненамного. Отсидел «от звонка до звонка» безо всяких УДО… Да уж, зона никого не красит и здоровья не прибавляет! Так и нечего было…

– Что ж… Счастливого пути! – внимательно глянув на справку об освобождении, на бордовый, с золотистым всадником, литовский паспорт, прапорщик нажал кнопку, отпирающую дверь… Дверь на свободу!

– Спасибо! – освобожденный обернулся на пороге, улыбнулся, похоже, что искренне. Улыбка у литовца неожиданно оказалась весьма обаятельная, заблестели глаза, даже лицо изменилось – куда как симпатичнее стало. Вот ведь, бывает же…

Покинув зону, Йомантас Скирдас неспешно направился в город. Пешком – экономил деньги, да и идти-то было недалеко, напрямик – километра три по грунтовке.

Начало июня выдалось в этот год холодным, ветер раскачивал ветви росших по сторонам деревьев, гнал по небу низкие серые облака.

– Дуй, ветер! – хмыкнул себе под нос литовец. – Шумите, деревья… Радуйся, лес! О, Пикуолис, Дьевас, Перкунас! О, великие древние боги… спасибо, что помогли! Что не дали сгинуть, что…

Йомантас взглянул на небо и снова улыбнулся – верно, самим богам. Активный член секты неоязычников, он всерьез верил в древние могучие силы и всю свою сознательную жизнь добивался покровительства грозных богов. И боги помогли – он вышел… Великий громовержец Перкунас не разгневался за тот последний случай, когда так и не удалось принести жертву до конца… Слишком уж сильно кричала та непотребная девка! Да и место оказалось не таким уж глухим… Люди, полиция… Взяли, как говорится, с поличным – с окровавленным ножом… Дальше суд, зона… Йомантас не противился и не злился – такова судьба. Значит, так было угодно богам.

И вот волею богов нынче он, Скирдас, свободен! Да-да, именно волею богов! Ведь его запросто могли убить прямо на зоне или покалечить… но, нет. Великие боги судили иначе! Значит, он нужен им! Нужен…

Парень хищно ухмыльнулся – он знал, как нужно благодарить богов, чтоб и они остались благодарны. Не-ет, одним «спасибо» не отделаешься. Но… нужно быть терпеливым и осторожным. Заранее подыскать укромное место, жертву… не спешить. И – не здесь. Уехать! Не-ет, не в Литву – в Петербург! Там есть, с кем поквитаться… Исполнить волю покойного верховного жреца, криве кривейте Будивида. Жреца из древних времен… Там жил и он, Йомантас… вернее – его ипостась… убитая врагом, как собака!

Тело того Йомантаса – или как его там звали, не важно – должным образом не погребли, не принесли погребальную жертву, и мятущаяся душа молодого жреца так и не смогла найти покоя! Дух погибшего являлся во снах – молил, угрожал, требовал… Мог бы и не требовать – Скирдас хорошо знал, что делать. Исполнить обряды, принести жертвы богам…

И тогда дух обретет тело, там, в далеком прошлом, в непроходимых нальшанских лесах! В тех самых лесах, где когда-то Враг убил великого кунигаса Миндовга и его детей… И получил проклятье во веки веков! Однако сумел его избежать – хитростью и непотребной гнусью! Предал старых богов, перешел в иную веру – что же это, как не гнусь и непотребство? Отступник должен умереть! Умереть страшной смертью во имя древних богов! Должен, должен, должен! И сам… и супруга… и, если есть – дети… Все! И здесь, и – там. Ибо Враг един в двух лицах – здесь, в пока что далеком Санкт-Петербурге, и там… во глубине веков. Здесь его Йомантас достанет сам – рано или поздно, там же, в далеком прошлом, волю древних богов и великого жреца Будивида исполнит тот, кто будет возрожден! Тот, в кого вселится дух погибшего криве.

До Петербурга Йомантас добрался быстро и без всяких приключений – хранили боги. Сойдя с поезда, наскоро перекусил в небольшом кафе и отправился в Песочное, или, как говорили раньше – «на Пески». Там, в собственном домике, проживал его знакомый барыга – он должен был помочь. Кстати, у него же в сарае стоял автомобиль Скирдаса – коричневая «ауди-восьмидесятка». Правда, с литовскими номерами – слишком приметно… И в этом тоже барыга должен был помочь.

Звали барыгу Виктор Саларин, погоняло Солярка, или попросту – Витек. Невысокий, худой и суетливый, он всегда был себе на уме и очень любил деньги. Йомантас кое-что заработал на зоне… но это были не те деньги, которые устроили бы Саларина. Так, на первое время… для представительства, так сказать. Остальное лежало в тайнике – еще нужно было забрать… если никто не нашел.

Купив по пути две бутылки водки и закусь, молодой жрец быстро отыскал нужный дом – старый, с облезлой верандой и латаной крышей, раньше он выглядел куда как презентабельней. Соседний дом оказался такой же «избенкой», а вот следующий – следующий был уже особняк! Нарядный забор, хоромы… Невдалеке, по улице, догнивал ржавый «сорок первый» «Москвич» с областным номером.

Отворив калитку, гость прошел по узкой дорожке меж кустов буйно разросшейся смородины и, с подозрением глянув на приземистый сарай, решительно стукнул в окно.

– Хозяева! Дома есть кто? Э-эй!

За окнами кто-то зашевелился, послышались шаги… распахнулась дверь… На пороге возникла женщина неопределенного возраста, помятая, с всклокоченными волосами, блондинка. Короткий, небрежно запахнутый на груди халатик довольно-таки затрапезного вида не скрывал худых ног, узкое лицо, наверное, когда-то можно было бы назвать и красивым, да вот только то время давно и безвозвратно ушло. Бледная кожа, ввалившиеся щеки и под левым глазом – застарелый желтоватый бланш. Красавица!

– Т-ты кто? – непонимающе моргнула женщина.

– Мне бы Витька, – Йомантас решил не тратить время на всякого рода условности. Представляться этой вот шмаре? Вот еще.

– А он… он ушел.

«Красотка» как-то подозрительно «тормозила», растягивала слова, да и вообще выглядела не слишком здоровой. С похмелья, что ли? Или…

– Я его подожду… Пустишь?

Не дожидаясь ответа, незваный гость отодвинул женщину рукою и вошел в дом. Заглянув на кухню, поморщился – кругом объедки и вообще – тот еще запах стоял. Большая комната – «гостиная» – выглядела намного лучше, даже, можно сказать, вполне презентабельно, по крайней мере – чисто. Чисто, но как-то бедновато: покрытый клеенкой, стол, диван-книжка, круглая, выкрашенная серебрянкой печка-«голландка», старый сервант, в углу, на тумбочке, пухленький телевизор «Самсунг», еще с лучевой трубкой. Рядом – золотистый смартфон с треснутым экраном… Видать, не слишком-то раскрутился Витек! Ладно, лишь бы машину не пропил…

– Я тут это… не убралась еще… не успела… – войдя следом, хозяйка уселась на диван и тут же взяла смартфон… глянула… и со вздохом покусала губы.

– А Витек скоро должен бы быть… Скорей бы! Надеюсь, не пустой…

– Ну, пока ждем…

Гость сноровисто вытащил из пакета водку и снедь, поставил на стол. Глянул искоса на хозяйку:

– Выпьешь со мной?

– Не хочется…

– Ну, тогда помидоры порежь…

– Ага… – женщина кивнула, однако бегом на кухню не метнулась.

Поднявшись с дивана, потянулась зачем-то к серванту, широкий рукав халата задрался, обнажив руку выше локтя. Там тоже виднелся синяк… только синий, точней – синевато-черный…

Наркоманка! Ну, все ясно теперь… Вот почему отказалась от водки… и вообще, так себя неадекватно ведет. Ждет! Ждет! Видать, Витек обещался принести дурь… Эх, Витек, Витек… Хотя черт с тобою…

Йомантас не был ханжой, но наркоманов недолюбливал. Вообще не считал за людей. Хотя сам употреблял иногда… как и другие жрецы, особенно – во время жертвенных оргий. Но это были вещества во славу богов! А тут… во славу самих веществ.

– Ну, а я выпью тогда!

– Давай… – подойдя к окну, женщина безразлично пожала плечами. – Стопки в серванте. Возьми сам.

– Ага…

А она не такая и старая – выпив, заценил гость. Нет, определенно, молодая… Лет верно, двадцать – двадцать пять. Просто опустилась уже… Что ж, для первой жертвы, пожалуй, сойдет и такая. Ну и что с того, что наркоманка? Боги не обидятся, нет. Главное – молода… Ладно!

– А ты что так смотришь? – неожиданно обернулась хозяйка.

– Может, нравишься! – Йомантас хохотнул и налил себе вторую порцию. Ухмыльнулся:

– Эх! Сейчас бы «Старку» и «цепеллин». И лепешек в сметане с топленым салом!

– Я раньше многим нравилась… – обняв себя руками за плечи, девушка зябко поежилась и вновь покусала губы. – Да где же его черти носят? Давно пора бы прийти…

– Тебя как звать-то? – гость смачно чавкнул помидором и скривился. – Вот ведь – не поймешь, что и ешь. Совсем без вкуса.

– Ой! Витек! – хозяйка вдруг хлопнула в ладоши и с радостным криком выбежала на веранду – встречать. – Витенька, я тебе заждалась уж… Принес? Не забыл? Ой, какой ты славный… Давай же, давай… Ой, а к тебе тут пришли… С водкой! Вы сидите пока… А я… я сейчас… быстро…

– Пришли? И кого там черти…

– Ну, здравствуй, Витек! – завидев хозяина, поднялся из-за стола гость.

– А, Литовец! – Саларин с видимым облегчением перевел дух. – А я думаю, кто тут… Откинулся, значит. Мои поздравления. О! Уже и стол накрыл. Это ты молодец!

Оба выпили.

– Ну, рассказывай! – хрупнув огурчиком, улыбнулся Витек.

– Да что рассказывать – отсидел, – Йомантас скупо улыбнулся. – Как все… Ну, давай еще по одной… За тех, кто…

– Давай! Ох… х-хороша! А машина твоя цела, не думай…

– Да я не про машину… Мне бы где пожить… Лучше бы в области, но… не слишком далеко.

– Ну, это от деньжат зависит! Есть у тебя лавье-то?

– На первое время хватит… А дальше – найду. Мои проблемы.

Тут появилась и девушка… И это был совсем другой человек! Куда только делись и тусклый взгляд, и задерганность? Серые чувственные глаза заблестели, на губах заиграла улыбка, движения стали легкими и быстрыми… Вот ведь, что…

– Это Вера, – оглянувшись, представил хозяин. – Со мной вот… живет…

– Ой, мальчики! Сейчас картошечки отварю… Я быстро!

Она уже успела переодеться, сменив старый халат на узкие голубые джинсики с прорехами и короткую желтую кофточку с длинными рукавами. Причесалась, превратившись из трясущейся доходяги в миленькую и вполне сексуальную блондинку с открытым пупком. Насчет лифчика Вера не заморачивалась – тонкая ткань блузки топорщилась от вызывающе торчащих сосков.

Йомантас облизнулся…

– Все, картошку поставила! – прибежав с кухни, девчонка тут же уселась за стол и обрадованно потерла ладони. – Ух, и голодная же я! Прямо, как тигр.

– Кушай, кушай… тигр! – хмыкнув, Витя погладил девчушку по спине…

В очередной раз отказавшись от водки, Вера накинулась на еду с завидным аппетитом. Вмиг смела и ветчину, и огурцы, и помидоры…

– Ой! Посолить, кажется, пора… – вспомнив, девушка вновь метнулась на кухню.

– Вот… – глянув ей вслед, покачал головою хозяин. – Пригрел на свою голову. Наркоша – что тут и говорить-то. Выгнать бы, да жалко… Э-эх, добрый я человек!

– Вот, за добро и выпьем.

– Давай, Литовец, наливай! Твоя ж нынче водка. Ты ж с ночевкой?

– Хотелось бы…

– Не переживай! Места хватит… – Саларин хитровато прищурился и склонил голову набок. – Так, говоришь, в области хочешь пожить? Поди, в домике?

– Да хорошо бы…

– Садоводство подойдет? На самой окраине… Там кореша моего одного дядька жил… Недавно скончался. Не дворец, конечно, но… Правда, дорого попросит!

– Сколько дорого? – тут же уточнил жрец.

– В месяц… пятнаха!

– Ого!

– Ну, так… Не старые времена. Да и места там грибные, тихие…

– А добраться туда как? И когда можно? Если вдруг сладим…

Йомантас говорил по-русски хорошо, практически без акцента, лишь слишком уж чисто выговаривал слова.

– Да хоть завтра! Как заплатишь…

– Заплачу…

– А вот и картошечка!

Вера принесла с кухни приятно дымящуюся кастрюлю, наклонилась, поставила на стол, на подставку. В вырезе кофточки явственно мелькнула упругая грудь… Йомантас снова облизнулся.

– Эх, хороша картошечка! – потер руки Витек. – А ну-ка, давай, наливай… А дачу эту Верка знает. Она и дорогу покажет… Не забесплатно, конечно…

– Само собой!

– Ой! – девушка подула на горячую картофелину и вскинула глаза. – Какую дорогу, Витенька?

– Ну, дачу дяди Коли помнишь? В прошлом году целую осень ездили…

– А, в Копорье! Да помню, конечно.

– Так съездишь на днях с Литовцем, покажешь все… Заодно посмотришь. Ключ я тебе дам.

– А-а… Витенька… – Вера вдруг напряглась и побледнела…

– И это самое дам… А там уж вон с ним и решай…

– Решим, не проблема, – глянув на девушку, спокойно заверил Литовец. – Но… – Йомантас многозначительно посмотрел на хозяина… – Думаю, лучше здесь взять, чтобы там не отсвечивать…

– Так возьму… коли деньги будут!

– Будут, – снова заверил жрец.

Гостю постелили на веранде, на коечке – по его же просьбе.

– Душновато у вас – не люблю.

Йомантас уже засыпал, когда вдруг скрипнула дверь…

– Кто? – резко подскочил гость.

– Я вот еще плед принесла… вдруг холодно?

Вера…

– Витенька без задних ног дрыхнет. А я, посуду пока мыла, подумала – не надо ли чего?

– Надо!

Приподнявшись с койки, литовец схватил девушку за руку и привлек к себе… Рванул кофточку так, что поотлетали пуговицы, и впился губами в грудь…

– Ах… какой ты…

Верка не сопротивлялась… ничуть…

На следующий день Йомантас еще с утра скрутил номера со ржавевшего рядом «Москвича» и заменил ими свои, литовские. Что касается машины, то коричневой «ауди» ничего не сделалось, разве что дверцы чуток поржавели да требовал замены аккумулятор.

– Gerai! – по-литовски пробормотал жрец. – Labai gerai! Хорошо! Очень! Слава великим богам.

Сговорившись с Витьком насчет аккумулятора, литовец заглянул на кухню, подмигнул возившейся у плитки Вере и, со вкусом позавтракав яичницей, отправился по своим делам. Пока – на общественном транспорте.

Когда-то, в прошлой своей жизни, еще до суда, Йомантас Скирдас снял через подставное лицо комнатку в забытой богом коммуналке на Васильевском. Именно там он и спрятал доллары – несколько тысяч, заработанных «непосильным трудом, и волею богов. После провала операции против Врага и его семейства жрец не вернулся в Литву, а остался здесь, в Питере, и решил бы все раньше… кабы одна из жертв не оказалась слишком крикливой! Именно в те времена Йомантас связался с криминалом и познакомился с Витьком – нужны были деньги. Особо не зарываясь, занимался всем понемногу, особый навар давал «левый» антиквариат из Литвы, коим молодого жреца активно снабжал коллега из Каунаса, великий жрец Каринтас, глава языческой секты, пышно именуемой «Дом Пикуолиса». На самом деле никакой не Каринтас, а некий Йозеф Лацитис по кличке Спуогас (Прыщ) – тот еще выжига.

Ну, выжига – не выжига, а дела шли, деньги имелись. Теперь бы их еще забрать! Если до того кто-нибудь не прихватил…

Тайник-то был устроен на славу, под подоконником – кто-то из прежних жильцов постарался, может, еще во времена революции – Йомантас его обнаружил случайно…

Еще с улицы глянув в окно, литовец возблагодарил богов – окно не меняли, никакого ремонта не делали.

Ничтоже сумняшеся, молодой человек вошел в парадную, пешком поднялся на третий этаж и позвонил в знакомую дверь. По очереди, сразу в четыре звонка… Это радовало – значит, коммуналку не расселили…

– Вы к кому? – дверь открыла азиатского вида девушка, брюнетка лет двадцати, с плоским лицом и желтоватою кожей. Одета была по-домашнему – в клетчатую рубаху и шорты.

– А мне бы Серегу, – визитер натянул на лицо самую обаятельную улыбку. – Ну, Еремеева… комната у самой кухни…

– У кухни теперь мы живем… А Еремеев? Не знаю такого… А, тут кто-то из жильцов года два назад умер…

– А вообще, из старых кто-то остался?

– М-м-м… – девчонка задумалась. – Разве что Марья Петровна… Позвать?

– Хм… Ну, пожалуй…

Марья Петровна была та еще змея! Вредная такая старуха, жадная, хитрая… Однако на халяву весьма даже падкая. И рюмочку пропустить любила. Особенно – за чужой счет. Водку Йомантас прихватил, купил еще и шавермы, и чебуреки… Тут же, рядом, в ларьке.

– Ну? – азиатку в дверях сменила заспанная старуха в атласном халате и с закрученными на папильотки волосами, крашенными хною.

– Здрасьте, Марья Петровна! А я хотел к Сереге… Ну, к Еремею…

– Помер твой Еремей. От водки…

– Так, может, помянем? У меня все с собой.

– Помянем? Постой-ка! – старуха прищурилась и вдруг подобрела. – Так это ты, что ль, Литовец?

– Ну, я…

– То-то я и смотрю – рожа будто знакомая. Ну, заходи, посидим… Это… закуска-то у тебя с собой?

– Обижаете!

– Ну и славненько! Серега-то, он парнем добрым был. Жаль, что умер. По зиме как-то напился, да в сугробе во дворе и замерз.

– Судьба-а!

– Не судьба – водка! Ну, чего встал?

Ничего не изменилось! Все тот же длинный обшарпанный коридор, кухня – четыре плиты, столики на чахлых ножках…

– Вон, за угловой стол садись… Сюда все и выкладывай…

– Ага… А комнатка-то моя бывшая…

– Что, ностальгируешь? – с одобрением глядя на выставленные гостем яства, хмыкнула старуха. – Понимаю. Только сейчас там нет никого. А вообще хозяева ее продают – уже почти всю мебель вывезли…

– Ясно… Ну, я это… в туалет. А вы тут пока…

– Не беспокойся – сладим!

Запасной ключ у Литовца был – с прошлой жизни остался, так и лежал себе в бардачке, вернее сказать – валялся среди всякого прочего барахла. Лишь бы замок за это время не сменили…

Не сменили, слава богам!

И тайник не нашли, не вскрыли – опять же, богам слава! Что и говорить, заслужили славную жертву!

Заслужили – получат…

Рассовав доллары по карманам черной джинсовой крутки, Йомантас явился на кухню. Выпил пару стопочек, а потом спешно ретировался, сославшись на дела. Марья Петровна не прекословила – почти вся бутылка ей осталась. И еще шаверма с чебуреками – красота! Как говорится, гуляй, рванина!

Довольный, Йомантас Скирдас вышел на Девятую линию, купил по пути дешевый смартфон и, ускоряя шаг, зашагал к метро. Теперь осталось главное дело – разведка. На месте ли Враг? Не сменил ли место жительства? Ну, даже если сменил – разузнать можно. Главное, чтобы за границу не уехал. Однако и там – достанем! Как там местечко-то называлось? Изумрудный город, вот… Метро там есть ли? А, впрочем…

– Такси! Эй, такси…

* * *

– Игорь, по пути хлеба купи! Не забудешь?

Прокричав с кухни, миловидная женщина лет двадцати пяти или чуть больше, уткнулась в экран смартфона. Выбирала Дениске, сыну, школу… Тут, рядом, целых три было! Может, в ближайшую записать?

Тонкая аристократически хрупкая фигура, столь же аристократически светлая кожа, лишь слегка подрумяненная холодным питерским солнышком. Чистое, слегка вытянутое, личико с тонкими нежными чертами, светло-русые локоны, с неописуемым волшебством гармонирующие с ослепительно синим взором и легким румянцем на щеках. Длинные волосы тепловато-мягкого оттенка добавляли к образу некую изысканную женственность и нежность.

– Да не забуду, Олик! Правда, поздно сегодня приду – коллоквиум, а потом – защита. Я ж у Серова оппонентом. Так, что ты Сальку забери. Ничего, что пешком?

– Ничего, как-нибудь справлюсь. А ты не забудь про хлеб. А то в прошлый раз забыл. Как маленький, чес-слово!

Это было Ольгино присловье – «чес-слово»!

Оля – или, по-домашнему, Олик – была самого простого происхождения и всю свою прежнюю жизнь прожила с мамой в однокомнатной квартирке в Ивангороде. Мама работала в турфирме, заодно приторговывая продуктами из расположенной здесь же, за речкой, эстонской Нарвы. Не бог весь что, но на жизнь денег, в общем, хватало. В том числе и на учебу Ольги в РГПУ, где она и познакомилась с тогда еще аспирантом Игорем Ранчисом… ныне – кандидатом исторических наук и и. о. завкафедры истории зарубежной Европы.

Познакомились, потом и поженились, родились дети. По договоренности, мальчика назвала Оля – Денисом, родившуюся же на три года позже девочку – Игорь. Дочку звали Сауле! Красивое имя, по-литовски значит – Солнышко. Молодой ученый все же не забывал свои литовские корни. Отец, Викторас Ранчис, был выходцем из Литвы, дочерей – сестер Игоря – назвал литовскими именами. Старшую – Лаума, что значило – «небесная колдунья», младшую – Лайма – «богиня удачи и судьбы».

Лаума нынче давно уже была замужем за неким налоговым инспектором Дмитрием и воспитывала дочь, младшая же, Лайма, закончив Университет профсоюзов, успешно строила карьеру в одной фирме и о серьезных отношениях пока что не помышляла. Хотя, наверное, было уже и пора – все ж двадцать пять, возраст солидный. Впрочем, кто знает – пора или не пора?

Еще была Елена Васильевна, тетя Лена – мачеха. Мать Игоря умерла при родах, не дожив три дня до своего восемнадцатилетия. Отец сильно горевал, но через год женился. Сначала на одной женщине, с которой не ужился долго, потом на другой – на ослепительной брюнетке Лене, Елене Васильевне, женщине с деньгами и связями. После трагической гибели отца – утонул на рыбалке – «тетя Лена», как называл мачеху Игорь, имея на руках двух несовершеннолетних дочерей и пасынка-студента, умудрилась выйти замуж за человек небедного, потом развелась и открыла свой «Модный дом», делами которого, по мере сил, занимался и сам Игорь, и его сестра Лаума. Ольга же работала социологом в реабилитационном центре.

Они с Игорем представляли очень красивую пару – стройненькая светло-русая Ольга, выглядевшая куда моложе своих лет, и Игорь, высокий блондин с серо-стальным взглядом. Модная аккуратная стрижка, холеные усики и небольшая «шкиперская» бородка, родинка на левой щеке. Игорь был из тех людей, что обычно очень нравятся женщинам, правда, он давно уже оставался верен своей красавице жене…

Спустившись на лифте вниз, Игорь подошел к припаркованному невдалеке белому «КИА-спортейдж», вытащил ключи, обернулся, помахал вышедшей на балкон супруге…

Ольга, Лаума, Лайма… Все такие родные, близкие… Но их могло и не быть! Всех троих… И они уже умирали… в тех страшных, так похожих на явь, снах, где Игорь был не Игорем, а Довмонтом – литовским кунигасом, а затем – прославленным псковским князем!

И причиной смерти родных было проклятье Миндовга – все женщины в роду Довмонта-Игоря умирали, не достигнув восемнадцати лет. Кто-то успевал родить, кто-то – нет…

Довмонт, тогда еще язычник, отомстил ему за гибель своей юной супруги, Бируте… Миндовг перед смертью все же сумел наслать проклятье! Которое сбылось много веков спустя… Почти сбылось…

Игорь Витальевич Ранчис, петербуржец с литовскими корнями… именно им и был когда-то кунигас Даумантас, псковский князь Довмонт. С помощью языческих литовских жрецов сознание Игоря перенеслось далеко в прошлое, дабы уничтожить проклятье Миндовга, вплотную касавшееся семьи Ранчисов.

Довмонт принял крещение – только имя Христа могло справиться с языческими проявлениями сознания. Только как христианин Игорь смог сохранить свой разум, ставший частью сознания Довмонта. Навсегда. Без всякой надежды на возвращение. Более того – именно это и сняло проклятье Миндовга. Там, в том мире, все остались живы и Лаума, сестра, и юная красавица Ольга… невеста… а теперь уже – и жена.

* * *

Несмотря на простоватую внешность, адепт неоязыческой секты Йомантас Скирдас вовсе не был дураком, скорее – наоборот. Бывший сиделец сразу же догадался, что дачка в Копорье принадлежит самому Саларину, а не какому-то там приятелю. Просто прощелыга Витек решил срубить побольше бабла со старого своего знакомца. Ничего личного!

Ну, деньги теперь имелись, так что сговорились быстро.

– Сегодня и поедем, – тут же решил гость. – Раз уж Вера дорогу покажет… Кстати, что с аккумулятором?

– Поменял, а как же! Раз уж обещал, – приложив руку к сердцу, Витек усмехнулся: – С тебя, между прочим, шесть косарей! За аккумулятор… пришлось новый брать.

– Что так дорого? – Йомантас вытащил доллары.

– Так – цены, – хмыкнув, философски заметил хозяин. – Пока ты сидел, знаешь, как поднялись?

– Знаю, – гость хмуро отсчитал деньги.

– А что, рублей нет? – хмыкнул Саларин.

Литовец недоуменно моргнул:

– А что, доллары теперь не деньги?

– Да деньги, деньги… Давай… Просто возиться с разменом… Тебе тоже советую – поменяй. Только не у барыг – их ее наищешься. В какой-нибудь банк по пути загляни, пошли вон Верку…

– Да, – услыхав про девушку, гость понизил голос: – Ты сказал, она… Ну, приготовил?

– Да приготовил, приготовил, в коробке, в чайных пакетиках…

– Умно!

– Еще бы… Чай и продукты тоже, кстати, надо бы оплатить…

– Деньги есть! Оплатим.

Хлопнув приятеля-выжигу по плечу, Йомантас громко расхохотался, показав желтые конские зубы, и, поднявшись со стула, заглянул на кухню:

– Вер… Так мы едем уже…

– Да я готова… Иду…

– Подольше ее там подержи, – прощаясь, шепотом напутствовал Саларин. – Пару недель, да хоть до конца лета. Где в Ломоносове дозы брать – я тебе адресок скину… А вообще, хорошо бы в какой-нибудь монастырь – трудницей… Глядишь, излечилась бы… А то, сам понимаешь – жить с такой… Все время, как на вулкане!

– Хм… понимаю… – жрец закашлялся. – В монастырь, говоришь? Ладно, пристроим… Коли возможность будет.

– Ну, в добрый час!

Простились хорошо, по-доброму: обнялись, чуть ли не расцеловались.

– Ты, Верушка, по хозяйству уж там помоги… чем сможешь…

Саларин аж лучился добродушием, еще бы – приподнялся чуток за счет старого знакомца! Да и надоевшую наркоманку сожительницу выпроводил – тоже не худо.

Поплевав на руки, хозяин отворил ворота, вернее – просто оттащил часть забора.

– Проедешь?

– Да-а, места хватит.

Заурчав двигателем, коричневый «Ауди-80» с российскими номерами осторожно выбрался с участка и, повернув, покатил в сторону объездной. Дорогу показывала Вера.

– Тут вон банк скоро… У «Магнита» притормози…

– Смотри, не сбеги с деньгами! – предупредил Йомантас. Так, на всякий случай. Знал уже – не сбежит. Наркоманка от дозы… Силком не выгонишь! Да и смотрела Верка на жреца, как кошка на сметану. Видать тогда, ночью, понравилось… Не-ет! Никуда она не денется. Никуда…

Рядом вдруг остановился бело-синий полицейский УАЗ. Литовец напрягся и запустил двигатель, готовый немедленно уехать. Выбравшийся из машины усатый сержант скользнул по «Ауди» безразличным взглядом и направился к ларьку с шавермой.

– Слава Пикуолису! – перевел дух жрец.

Повезло, отвели беду боги! На этот раз… А если б сержант подошел? Спросил бы документы – литовский паспорт с давно просроченной визой – сверил бы номера…

Не-ет… с этим надо бы что-то делать. Давно бы надо… Йомантас покусал губу и задумался. Заклинание на отвод глаз вовсе не такое простое… и да – к нему тоже нужна кровь. Впрочем, вполне достаточно барана, козленка или петуха… Где б только взять всю эту живность? Э-эх… Раньше надо было думать, попросил бы выжигу Витька… Ладно, чего уж теперь…

В дверях банка показалась Вера – все в тех же голубеньких, драных на коленках, джинсах, в короткой своей желтой кофточке. Веселая такая симпатяшка! Не скажешь, что наркоманка.

Подбежала, сунула деньги в окно…

– Я шавермы куплю… и попить.

– Давай.

Ну, и правильно – все ж дорога. Около ста километров… пока еще из города выберешься, да потом там, в конце, по грунтовке, как Витек сказал… Часа два. Впрочем, не так уж и много. И это – очень хорошо!

– Слушай, там по пути никакого рынка нет? – жрец повернул голову.

– А не знаю, – беспечно пожала плечами Вера. – В Дачном, может быть… или в Стрельне… А тебе зачем?

– Много будешь знать – скоро состаришься, – Йомантас зло прищурился и прибавил скорость, обходя синий мебельный фургон.

– Состаришься… – поправив воротник, неожиданно вздохнула девчонка. – Эт не про меня…

Заметив мелькнувший за окном магазин «Охота-рыбалка», литовец резко ударил по тормозам, так, что Верка едва не ударилась головой о стекло. Хорошо, была пристегнута.

– Ты что?!

– Посиди!

Сбегав в магазин, Йомантас купил хороший охотничий нож, два мотка туристской веревки и скотч. И еще – солидный саквояж желтоватой кожи, туда все и сложил. Садясь в машину, усмехнулся, хмыкнул недобро…

– Ну вот. Теперь – все хорошо. Вера, там что за места-то? Расскажи.

Девчонка пожала плечами:

– Да места, как места. Глушь! Там такой поселочек дачный… раньше деревня была, совхоз. А теперь мало кто и живет. Наш-то дом вообще – на самой окраине, считай, что в лесу.

– Хорошо! Хорошо! – крутя руль, повеселел литовец. – А что, раз был совхоз… была и ферма?

– Да рядом почти… Заброшена уж давно. Местные ее на кирпичи разбирают…

– Совсем хорошо. Отлично просто. Впрочем, надо будет посмотреть.

Повезло – в пробках почти не стояли, ехали быстро. Верка даже удивилась:

– Ого! Стрельна уже… Там, кстати, рынок был! Ну, ты спрашивал…

– Заедем, да…

Тормознув на небольшой площади, Йомантас недоуменно повернулся к попутчице:

– Ну, и где же рынок?

– Да вот, – девчонка показала в окно. – Ну, вон же! Видишь, надпись – «Маркет», «Бутики»…

– Это – рынок?

– Ну, а ты думал? Блошиный-то разве что на Удельной. Но мы-то совсем не там.

– Ладно… зайдем… ты там пока посмотри, пошатайся…

Отправив девушку в бутики, литовец уселся на скамеечку у крыльца, рядом с мужичком лет пятидесяти, в синей джинсовой куртке и трениках. Простоватый с виду дядечка, но – не простой, судя по золотой печатке на пальце. Типичный сельский куркуль! Вон и машина невдалеке – «Нива-Шевроле».

– Добрый день! – улыбнулся Йомантас.

Ох, как обаятельно он умел улыбаться! Словно другой человек стал.

Мужик тоже улыбнулся, покивал:

– До-обрый… Цены только не добрые! Знаете, почем сейчас комбикорм?

– И не говорите… А не подскажете, где бы я мог купить петуха? Или хотя бы куриц?

– У меня можете, – хохотнул мужик. – Только петуха я вам не продам. А куриц – пожалуй. Сколько вам надобно?

– Три.

– Тогда подождите с полчасика – жена из магазина выйдет… За мной потом поедете. Недалеко здесь.

Томясь в ожидании, Йомантас все же заглянул в приемистое здание «Маркета», прошелся, пригляделся… и неожиданно остановился у одной из витрин. Постоял, задумался… и подозвал уткнувшегося в смартфон продавца – тощего белобрысого парня.

– Фотоаппарат почем? Вон тот, с объективом…

– «Кэнон»? Там же написано – семь пятьсот… Ну-у… пятьсот могу скинуть.

– Беру! И флешку к нему, батарейки…

– Си-ди-карта! И аккумуляторы – батареек не надо, зарядка прилагается. И вот еще – светофильтры… Упаковать?

Свою юную спутницу литовец обнаружил в отеле нижнего белья… Усмехнулся… Взяв девушку под руку, поманил продавщицу…

– Вера, у тебя какой размер? Ага… Дайте вот этот комплект… синий… И еще вон тот, черный… И купальник еще…

В соседнем «бутике» еще купили короткие джинсовые шорты, топик, клетчатую рубашку и летний – в подсолнухах – сарафан с открытыми плечами. И две пары туфель – одни на каблуках… Не дешево, но… и не особенно дорого.

– Это что… это все мне? – недоумевала Верка.

– Тебе, тебе… не мне же! Ты теперь должна выглядеть представительно! Поняла?

– Ага, – девушка поспешно кивнула и сглотнула слюну. – А… главное…

– Будет тебе и главное. Но – по приезде.

– Ага!

– Сейчас еще кое-куда заедем…

В «Маркет» уже заглянул тот самый мужик, фермер. Завидев Йомантаса, призывно махнул рукой…

– Жди, – остановившись возле забора, за «Нивой», бросил девчонке жрец. – Скушай пока шаверму…

Купив у фермера трех белых куриц, он связал их за лапы, да так и понес, приметив невдалеке густые заросли тамянки…

Огляделся, положил квохчущих куриц… Взяв одну, примостил на камне… Выхватив нож, воздел глаза к небу… Призвал древнее божество…

– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Земине! Земине, мать земля, прими нынче скромную жертву… Земине, мать земля! Дуй, ветер… радуйся, лес!

С этими словами жрец откромсал острым ножом куриную голову, опустив тушку в траву… Та же участь ожидала и другие жертвы…

– Земине, мать-земля! Земине… Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся, лес!

Вымыв окровавленные руки в оказавшейся неподалеку луже, Йомантас направился обратно к машине. Настроение его сильно улучшилось, движения стали спокойными, несуетливыми. Теперь нечего бояться полиции или слишком уж любопытных соседей. Теперь он мог отвести глаза. Земине – мать-земля – поможет! Жертва принесена. Правда, через неделю нужно будет обновить заклинание новой жертвой… понадобится новая кровь…

* * *

Дачка оказалась та еще. Обычный летний домик с верандой, выкрашенный голубой краской, давно выцветшей на солнце. Весьма непрезентабельный, с крытой рубероидом крышей, он располагался в уединении, на краю дачного поселка, у самого леса. В этом Витек не соврал.

Серый от времени штакетник, между тем, выглядел достаточно крепким, зато огород явно требовал срочной прополки – впрочем, что там когда-то произрастало – бог весть. Да и вообще, все это Йомантаса интересовало мало.

Отперев солидный висячий замок, гости – или, лучше сказать – хозяева – вошли внутрь…

Большая кухня с диванчиком и плитой оказалась довольно уютной, как и единственная комната: раскладной диван, кресло, круглый стол с колченогими стульями, старый советский сервант с посудой, и даже небольшой телевизор в углу.

Ничего. Жить можно. Еще бы шторы повесить, от любопытных глаз… Впрочем, какие тут, к черту, глаза?

– Вера… Эй, Вера…

Оставшаяся на кухне девушка сидела на табуретке, опустив глаза. Правда, при виде Йомантаса встрепенулась, заглянула в глаза, словно побитая собака.

– Ты приберись тут… И это…

Вера протянула руку и еле слышно прошептала:

– Дай…

– Чего? Ах, да… Извини, забыл…

Выйдя на веранду, литовец достал из сумки дозу… Вернулся, бросил Вере. С презрением, словно голодной собаке – кость:

– На! И чтоб через час была в полном порядке.

– Я… Да, да…

Да она и была сейчас не человек – животное, и жрец это прекрасно знал. Хмыкнув, он вышел во двор, в заросший палисад. В сарайчике, рядом с недостроенной банькой, нашлись лопата, топор и двуручная пила. Вот только дров не было – верно, местные своровали… Да и ладно – сейчас лето, можно обойтись и без дров. Тепло. А скоро и вообще жара будет, если верить прогнозам на июль…

– Я там шторы повесила! – выглянула во двор пришедшая в себя Вера. Вся такая радостная, веселая… И красивая – да, не отнять. Если б не наркотики – человек, как человек. Из нее, верно, вышла бы хорошая жрица. Конечно, не вайдилутес, но…

– Может, пельмени сварить?

Пельмени…

– Да, перекусить бы неплохо. И кофе.

– Сейчас…

Перекусили славно – и пельмени, и кофе, и немножко – совсем капельку! – коньяка…

– Вот что, милая, – Йомантас сделал глоток из маленькой синей рюмки, найденной здесь же, в серванте. – Ты ведь всех здесь знаешь, да? Раз была…

– Не всех, но… некоторых. И так, шапочно… Многие ведь только на выходные приезжают. А нынче – среда.

– Все равно. Пойди к соседям… подари вот, кофе, чай… Поговори. Расспроси часом про молодежь – кто приезжает. Часто ли. И много ли бывает чужих? Петербург рядом – почему бы кому-то не махнуть сюда на выходных? Тем более, в Копорье, говорят – музей…

– Да-да – крепость.

– В общем, поспрашивай.

– Ага… А про тебя что сказать? Ну, если спросят?

А она умная… Когда не… Бывает же!

– Скажи – друг. Да! Про старую ферму спроси.

Вера явилась где-то через пару часов – вся и себя довольная. Сели пить чай…

– Ой, а я уж напилась… Тут соседи такие чудесные… далековато, правда, но…

– Что узнала?

– Да… все… Постоянного народу сейчас в поселке мало, больше на выходных приезжают. Да, в крепость и на озера, и на залив, на море ездят… Там много… А старая ферма здесь совсем недалеко – километра три по лесной дорожке как раз от нас. Но туда давно уж не ходит никто.

– А что так?

– Соседи сказали, там дикие собаки живут – стая. Вот и боятся. Говорят, этой весной двух поселковых псов загрызли!

– Собаки… Это славно, славно. Хорошо! – Литовец еще больше повеселел и плеснул себе еще в рюмку. Махнул одним глотком, поднялся, не закусив, и, глянув на Веру, повелительно бросил:

– Пошли!

Девушка моргнула:

– Куда?

– Прогуляемся… перед сном. Надень красивое белье… то, что купили… Прихвати топик, шорты…

– Ага!

– Как хорошо, что нынче белые ночи… Еще можно все успеть.

Действительно, еще не было и десяти, солнце не село, висело золотистым шаром в кустах, пряталось за деревьями, цеплялось лучами за ветки, и никак не хотело уходить. Лето!

Дующий с моря ветер уносил комаров…

Они пошли по узкой дорожке, жрец и его попутчица, Йомантас Скирдас и Вера, по фамилии… да что там до ее фамилии? Кому оно надо?

В руках у Веры – пакет из «Магнита», с одеждой, у литовца же через плечо – сумка… за поясом нож.

В сумке же той лежали веревки и скотч… Лежали бы. Если бы… Но не в этот раз, не сейчас…

Судьбу своей беспутной подружки Йомантас решил еще там, в «Маркете», в бутиках… когда случайно увидел фотоаппарат… Вера – девчонка красивая и может быть очень полезной. Весьма! А что на игле… так у каждого свои недостатки, да и не жениться ж на ней! Пусть будет, пусть еще поживет… поможет выполнить предназначение. Да и по хозяйству, в конце-то концов, кто-то должен же хлопотать!

– А вот и ферма!

Вера показала на видневшиеся за деревьями развалины. Остатки бетонных конструкций, белые разбитые кирпичи, стены, зияющие черными провалами окон, покосившиеся бетонные столбы. Наследие советской эпохи… увы…

Рядом, в кустах, вдруг послышалось глухое ворчание… и на дорожку выбежали псы! Целая стая, наверное, с десяток особей. Довольно крупные, псы злобно залаяли, окружая путников…

– Ой! – Вера испуганно схватила своего спутника за руку.

– Не паникуй. Ничего не случится, – спокойно заявил жрец.

Вожак стаи – черный, в рыжеватых подпалинах, зверь, сильный и матерый, рыча, подошел к людям, оскалил зубы, готовый вот-вот напасть, впиться клыками в горло…

– Тише, зверь Пикуолиса, повелителя поземных пущ! – глядя псу в глаза, тихо промолвил Йомантас. – Пикуолис – твой и мой бог. Ты и я – братья. Ты – младший, я – старший… Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся, лес! Я буду звать тебя Пиктас – Злобный… Вижу, ты понял меня… Не скаль зубы на старшего, Пиктас! Иди сюда…

Что-то случилось. Огромный свирепый зверь вдруг перестал рычать и, опустив голову, несмело вильнул хвостом. Потом подошел ближе… негромко заскулил и лизнул руку хозяину… старшему…

– Молодец, Пиктас! – с желчной ухмылкой Литовец потрепал псину по холке и приказал: – Иди! Сторожи. Не пускай чужих…

Пес кивнул – понял. Оглянулся на стаю… Поджав хвосты, собаки дружно исчезли в кустах…

– А вот теперь – идем, – рассмеялся жрец. – Посмотрим, что тут еще…

– Слушай… – Вера все никак не могла прийти в себя. – Как ты так смог? Ты что, в цирке работал?

– Много где… Ага, вот здесь хорошо… Раздевайся!

Девчонка поежилась:

– Прямо здесь?

– А где еще?

Йомантас вдруг обворожительно улыбнулся… и вытащил из сумки фотоаппарат!

– Ого! – неподдельно изумилась Вера. – У нас что, фотосессия будет?

– Именно так, милая… Встань у этой стены… Повернись… так… Теперь сними с себя белье…

Они занялись сексом прямо здесь, на старой заброшенной ферме – так к этому все и шло…

А потом Йомантас вновь снимал Веру… и голую, и слегка одетую… во всех позах… И на стене, и в лесу, в лучах заходящего солнца…

О, нет! Этой девчонке-животному еще рано уходить в подземные пущи к славному Пикуолису. К Земине, матери-земле… Рано! Пусть еще поживет… пока… И поможет, чем сможет…

* * *

Новые знакомые очень понравились Кате. Модный московский фотограф Римас и его администратор Вера. Римас – смешной, лопоухий, но невероятно обаятельный, про таких людей еще говорят, что у них есть харизма или шарм. Они познакомились на пляже. Катя, как и многие, загорала топлес – могла себе позволить в девятнадцать-то лет! Тем более было, что показать – стройное загорелое тело, затейливая татушечка вокруг пупка, упругая грудь с задорно торчащими сосками…

Настолько задорно, что проходившая мимо женщина средних лет что-то пробурчала и плюнула…

– Не обращайте внимания, – обернулся расположившийся рядом парень – Римас. – Что поделать, старой закалки человек.

– Ну да, – улыбнулась сидевшая рядом с парнем девушка – худенькая блондинка в шортах и желтой кофточке с длинными рукавами. Вера.

Оба они просто сидели в пожухлой траве, вытянув ноги. Вера прикрыла глаза, Римас же возился с фотоаппаратом… Потом встал, навел большой объектив на волны… на лес…

– Вы фотограф? – сразу заинтересовалась Катя. Эффектная брюнетка с тонкими чертами лица и загадочным взглядом, девушка знала себе цену и никогда не знакомилась вот так – не пойми где и не пойми с кем… Но тут… тут весь был совсем другой случай! Подумаешь – пляж… Тут же сразу видно – серьезные люди, не какие-нибудь озабоченные подростки.

– Фотограф? Да, пожалуй, нет. Скорей, фотохудожник… Римас меня зовут, а это – Вера, мой ассистент и продюсер.

– Очень приятно! – Катя все же натянула топик.

– И правильно! – улыбнулась Вера. – А то ходят тут всякие, пялятся…

– Да мне на них…

Девушка, видно, хотела добавить бранное слово, да почему-то смутилась… Наверное, постеснялась новых знакомых – все ж, сразу видно – люди интеллигентные.

– Вы журнал «Фото унд Шпигель» знаете? – Римас снова поднял фотоаппарат. Снял пролетевшую мимо птицу… – Или «Вог»?

– Про «Вог» слышала… Так вы и там?

– Ну да, публикуюсь… – скромно потупив взор, «фотохудожник» кивнул на свою спутницу-ассистентку. – Вот, благодаря ей… А вы что же одна?

– С парнем поссорилась, – откровенно призналась Катя. – А знакомые предложили – сюда. Приехали… Насчет парня доставать стали – типа, помирим… Достали – жесть! Вот и ушла куда подальше… Как-нибудь без их советов обойдусь. А автобусы тут часто, я посмотрела…

Девушка кивнула на лежащий рядом смартфон в футляре с изображением магнитофонной кассеты – этакое винтажное ретро.

– Клевый у вас чехол! – заценила Вера. – Где брали?

– На «Валдбериз». Там одно время были… – Катя поправила темные очки – тоже модные и с виду – дорогие…

– Может, на «ты» перейдем? – предложил Римас. – А то, как старики…

– С удовольствием! А вы на машине?

– Вообще-то мы тут домик сняли…

– А-а-а… – Катя покусала губы. – А остановка далеко здесь?

– Да нет… Как раз рядом с нашим домиком… – жрец тоже надел очки, скрывая глаза, вспыхнувшие вдруг черным отблеском смерти. – Почти… Там недалеко, да… Мы покажем…

– Кать, пить хочешь? – Вера протянула бутылку. – Квас. Вкусный.

– Спасибо… А… у вас с собой фоток нет?

– Так есть… Дома, конечно… – литовец вновь улыбнулся, так, что перед его улыбкой мало кто мог устоять. – А знаешь что, Катя? Давай к нам – на чай. Тут недалеко совсем, тем более – мы на машине. А потом я вас к остановке провожу… Кстати, у вас внешность… очень даже фотогеничная!

– А поедем! С удовольствием!

Катя не стала ломаться – взяло свое взыгравшее любопытство. Тем более – такое знакомство… Модный московский фотограф – надо же! Может, он и ее… Кабы так… не очень дорого… Раз уж намекнул про фотогеничную внешность.

В девятнадцать лет ничего не страшно! Жизнь еще не пугала… Поначалу у маминой юбки, потом – квартирка на двоих с подружкой, маникюр-педикюр – работать пришлось, куда денешься. Зато – свобода! Полная. Хочешь – до утра в ночном клубе, хочешь с парнями тус и все такое… В девятнадцать жизнь удивительна и прекрасна! Новая взрослая жизнь. Эх, если б еще не работа… Но нередко удавалось и парней раскрутить… Да и «папиков» постарше. А что? Покуда грудь высока… На то и «папики», чтоб доиться.

Вообще, здорово жить! Круто! Вот захотела – на пляже топлес лежи, захотела – в гости… Тем более что и погода что-то портится – вон и облака набежали, тучки… А новые знакомые такие славные! Нет, правда же, симпатичные ребята. Вера – верно, ровесница или чуть постарше, а Римас… ему где-то тридцатник или чуть больше, не молод уже. Но и не сильно стар. Забавный такой, и, похоже, немного растяпа. Творческие люди – они все такие, да.

– Ну, я готова! – сунув пляжное полотенце в сумку, девушка забросила на плечо рюкзачок.

Загорелая, в ослепительно белых шортах и красном топике, она выглядела на редкость эффектно – люди оборачивались… и не только подростки.

– Прошу, – Римас галантно распахнул дверцу старого «Ауди». – Не обращай внимания – ретро-экипаж. Приятеля тачка. Ну, которого и домик… домишко… Не сильно пугайся, когда увидишь.

Обиталище новых знакомых Катю, как ни странно, не разочаровало ничуть – подумаешь, видали и похуже. Тем более они здесь не живут. Так, сняли…

– Хотели так… по-простому…

– Ну и правильно – чего выеживаться-то? Ой… где у вас туалет? А-а-а… вот эта будка…

Потом сели за стол…

– Нет уж, Катя! Мы тебя голодной не отпустим!

Запеченная с корочкой курочка, жареная картошка… Вкусное красное вино из винтажных стаканов… анекдоты…

– А! Я ж обещал показать фотографии! Вот, из последних – смотри…

День назад Литовец ездил в Петербург. Понаблюдал за Врагом и его семейством, заодно распечатал снимки.

– Ой, круто! – рассматривая, заценила гостья. – Особенно вот эта… в шортиках… И вот – без всего… А то ведь ты. Вера, да?

Между тем, с Верой стало твориться что-то неладное. Девушка побледнела, руки ее затряслись… И Йомантас поспешно увел ее на кухню. Катя не обратила внимания – мало ли… Да и то сказать – от фоток было не оторваться! Повезло Вере, что и говорить…

– Мне… мне уже нужно… давай… – на кухне Вера тихо сползла по стеночке, уселась на пол.

– Держи! – швырнул дозу жрец. – А я пока провожу гостью… Точнее сказать – выпровожу.

– Катерина! Ты, кажется, спрашивала про автобус?

– Ой, да! – девушка оторвалась от фоток. – Засиделась у вас.

– Так ведь в хорошей компании время летит незаметно!

– Это уж точно!

– Ну что? Идем?

Они пошли по лесной дорожке – восторженная захмелевшая Катя и ее новый друг, жрец из мира запредельной жестокости, посланец древних богов и апостол самой жуткой смерти!

Дождь так и не собрался, ветер разогнал тучи, и в небе снова засверкало солнце…

– Ой! – девушка отпрянула, завидев внезапно выскочившего из кустов пса – большого, черного, с рыжеватыми подпалинами. Пес, однако же, не зарычал и не залаял, наоборот – подбежав к Римасу, добродушно завилял хвостом.

– Это мой друг – Пиктас, – обернувшись, пояснил фотограф. – Иди, Пиктас, иди…

Зверь тут же нырнул обратно в заросли, за которыми маячили какие-то развалины.

– Там старая ферма, – пояснил «Римас». – Очень, знаешь ли, винтажное место. Я как-то использовал его для «Вог»… Снимал Кейт Уинслет.

– Ты фотографировал Кейт Уинслет?! – Катя изумленно распахнула глаза. – Ничесе! Вот это круть!

– И так же я хотел бы поснимать тебя… – неожиданно предложил Литовец. – Вот в этих же декорациях, что и Кейт.

– Н-но у меня… я… – девчонка явно замялась… Впрочем, видно было – и хочется, и колется.

– Совершенно бесплатно! – тут же заверил жрец. – Просто хочу посмотреть, как выйдет. До автобуса ведь еще около часа…

– А…

– Успеем! Если ты, правда, согласна…

– Ну, я…

– В принципе, не против! – улыбнулся жрец. – Что ж, пойдем… Будет очень эффектно на фоне кирпичной стены…

Конечно же Катерина лишь сделал вид, что задумалась. На самом же деле, сердце ее пело! Ну, ведь бывает дескать так – повезло! Эх-х… А если ее фото появится в модных журналах? В том же «Вог»… А потом – контракт…

От подобных перспектив голова пошла кругом.

– Встань вот так… подними руки… – между тем, командовал Йомантас. – Замри… Теперь сними топик… Не стесняйся…

– Да я и не…

– А теперь – снимаем ню! Правда, если ты…

– Да сказала же!

Вслед за топиком полетели в траву и шорты, и трусики…

– Теперь пойди к этому столбу… Обними его! Так… Прислонись спиной…

– Ой, холодно!

– Потерпи немножко… Теперь завяжу тебе глаза… А ты выгнись… И руки назад… Еще… ага…

– Ой! Больно! Зачем веревки? Зачем… Больно же, говорю!

Девушка дернулась, да было уже поздно. Сильные руки жреца ловко привязали ее к столбу, заклеили скотчем рот…

– Больно, говоришь? – вытащив нож, осклабился Йомантас. – Нет, милая, это еще не боль. Боль будет дальше… Дуй, ветер!

Девушка дернулась, забилась в конвульсиях… и, изогнувшись, застыла… Повезло – Бог дал ей быструю смерть.

– Радуйся, лес! Пикуолис, прими свою жертву!

Покончив со своим делом, Йомантас быстро закопал труп припрятанной здесь же лопатой. Первый шаг к мести был сделан. К мести… и к власти, волею древних богов!

Глава 2

Орденский брат Гуго фон Цвеллер оглянулся, придержав коня. Позади растянулся по лесной дорожке отряд, крестоносное воинство – двое рыцарей с оруженосцами и слугами, кнехты. И слуги, и кнехты – тоже верхом, ибо дело предстояло спешное. Спешное и опасное, но весьма и весьма выгодное… Да для рыцарской чести приятно лишний раз щелкнуть по носу заносчивых псковичей – жителей Плескау! Ну, и что с того, что еще лет десять назад ландмейстерство Ордена Святой Марии Тевтонской в Ливонии в лице своего магистра замирилось с Новгородом и Псковом, формально входившим в Новгородскую республику? Новгородцы (и псковичи) тоже далеко не ангелы – вот совсем недавно ограбили орденский обоз… на орденских, между прочим, землях! Списали все на разбойников… Но ведь всем же ясно – кто!

Вот и сейчас пущай на разбойников спишут! Налететь, разграбить, пожечь! Увести пленников – их можно будет через третьи руки выгодно продать хоть в том же Полоцке – там дают хорошую цену… Недаром сам магистр втихаря благословлял подобные вылазки – деньги Ордену не помешают. Тем более сейчас, когда началась новая война с Литвой, в новым ее князем Трайденом, по-литовски Тройнятой. Эти поганые язычники хотят отнять Земгалию – наша, говорят, земля! Ничего, посмотрим, как у них это получится… С нами Бог и Святая Дева!

Июнь ныне выдался не такой уж и теплый, в начале месяца большей частью все шли дожди, а вот нынче подсохло. Разгоняя утренний туман, поднималось за деревьями солнце, начинали свои песни птицы. Завидев людей, разбегалась, пряталась по кустам лесная дичь – рябчики, зайцы, косули… Даже прошмыгнул выводок кабанов! Такого поросеночка да сейчас бы на вертел! А вот зайцев не надо – все в клещах, не мясо – отрава. Зайцев – зимой…

Что и говорить, охоту любили все – и крестоносцы, и язычники. Ради охоты даже, бывало, заключали перемирие…

– Прибавьте шагу, братие! – откинув с головы кольчужную сетку – капюшон хауберка, приказал рыцарь.

Брат Гуго нынче был командиром отряда, и двое других рыцарей ему беспрекословно подчинялись, умерив свою спесь, как это и было принято в Ордене. Юному Карстену Лундстрему из Дании было всего-то семнадцать. Однако парень рослый, крепкий, и кроме копья и меча отлично управляется с шестопером и секирой. Шевалье Альберт де Шализ (он упорно именовал себя – Альбер) из Лотарингии постарше Карстена лет на пять, но по виду – сущий мальчишка – щуплый, сутулый, с детским безусым лицом. Однако же в бою ловок – жилистый и проворный.

Датчанин – третий сын в семье, де Шализ – вообще с боку припека, так что никакого наследства обоим не светило. Вот и подались в Орден – нести свет Господень проклятым язычникам и русской схизме. Заодно и дела свои поправить, не без этого… Вот в этот набег братья вызвались с радостью! Погоняли коней с нетерпением – скорей бы, скорей!

Длинные кольчуги поверх плотной нижней одежки, кольчужные же чулки, перчатки, капюшон. Поверх кольчуги – белый плащ с черными тевтонским крестами, на кожаном поясе слева – меч, справа – кинжал. Меч иногда неудобен в рукопашной схватке – не развернуться. Вот тогда и пускали в ход кинжал или длинный нож. К седлам приторочен глухой, без забрала, шлем – топхельм, похожий на перевернутое ведро. Обзор в таком шлеме невелик, зато в бою надежно! Не страшны ни копье, ни стрела, ни меч… Разве что палица… или огромная языческая дубина – ослоп! Вот от такой и в глухом шлеме не поздоровится!

Рыцарские кони тоже были защищены от стрел накидками из прочной кожи. Правда, сейчас рыцари ехали на походных конях, злых боевых жеребцов пока что придерживали оруженосцы.

Кроме рыцарей в отряде еще восемнадцать кнехтов – два «копья» – во главе с орденским сержантом братом Генрихом Миллером, «два копья» тоже сила! Короткие кольчуги, открытый шлем-каска, тесаки, шестоперы, короткие копья, у кого-то – и арбалет… У сержанта, брата Генриха – опытного рубаки, усача лет тридцати – на шлеме крест святого Антония в виде буквы «Т». Неведомо, почему, но святой Антоний считался покровителем простых крестоносных воинов-кнехтов. И говорят – помогал! По крайней мере, брат Генрих в это свято верил. Еще бы – уцелеть в мясорубке при Везенберге, называемом язычниками Раковором, это дорогого стоит! Отделался сломанной рукой и шрамом на левой щеке – святой Антоний помог, никак иначе!

На небольших треугольных щитах кнехтов герб комтурства Швеллин – серебряная подкова на зеленом фоне…

Славное воинство… Божьи рыцари, кнехты… И с благословения магистра и комтура отправились на простой разбой! Что в общем-то богоугодное дело – грабить-то едут русских схизматиков! Которые еще хуже язычников. Как сказал (точнее, повторил чьи-то слова) замковый капеллан отец Арнольд, от русского христианства самого Бога тошнит! Золотые слова – в точку. Отец Арнольд тоже был под Везенбергом… Правда, злые языки утверждали, что вовремя сбежал, но… Но русских с той поры ненавидел всей своей душою. Особенно псковского князя Довмонта, про которого…

– Дозволь спросить, брат Гуго?

Лесная дорога расширилась, и юный датчанин пустил своего коня рядом с командиром. Очень уж ему хотелось поболтать, да и от природы парень-то был любопытен, как, к слову сказать, и де Шализ, но тот свое любопытство ограничивал, а Карстен в силу молодости – нет.

– Ну, спроси, – фон Цвеллер повел плечом. – Правда, если про каких святых, так это лучше в замке, у капеллана. Он много чего знает.

– Не, не про святых, – улыбнулся юноша. Круглое, усеянное рыжими веснушками лицо его выражало смесь дикого любопытства и гордости – еще бы. Не каждого возьмут на столь важное дело! Да и вообще, брат Карстен недавно прибыл из Дании… И прибился не к своим, к ливонцам…

– А что, правду говорят, герцог Плескау Довмонт – истовый язычник? В самом Плескау у него капище, и он там приносит в жертву женщин и детей! И еще – пленных рыцарей.

Брат Гуго закашлялся и едва сдержал смех:

– Это тебе, поди, отец Арнольд рассказал?

– Он.

– Ну, ты это… уши-то не развешивай. Герцог Довмонт некогда был язычником и жил в Литве – это правда. Потом убил литовского короля Миндовга и бежал в Плескау. И там был крещен под именем Тимофей!

– Что же, это они убийцу сделали герцогом? – округлил глаза юный рыцарь.

– Да-да, – поддержал подъехавший де Шализ. – Как-то это… не по-христиански. Даже для русских!

Фон Цвеллер махнул рукой:

– Все потому, что этот Довмонт – славный воин! Это он устроил погром под Везенбергом… Правда, вместе с новгородцами и со своим дружком, герцогом Дмитрием из Переяславля. А этот герцог ныне в русских землях – один из главных. Правда, их верховный сюзерен – монгольский император! И по слухам, он больше жалует Андрея, брата Дмитрия…

– А Довмонт?

– А что Довмонт? Сидит себе в Плескау… Против Новгорода интригует.

– Но ведь насколько я знаю, Плескау – вассал Новгорода! – крестоносец из Лотарингии тоже внес свою лепту в беседу, в отличие от своего младшего коллеги, выказав немалые знания.

– И что с того? – хохотнул брат Гуго. – Мы вон тоже вассалы тевтонцев. Даже хуже – ландмейстерство… И что? Много мы их слушаем?

– Это да-а… – шевалье Альберт де Шализ солидно кивнул, показывая свое полное знакомство с местными политическими реалиями.

Впереди вдруг послышался стук копыт! Руки рыцарей синхронно потянулись к мечам… Все затаили дыхание…

Из зарослей вылетел всадник… в накидке с крестами, кнехт… Дозорный.

– Ну? – дождавшись, глухо спросил командир. – Что там еще?

– Река, господин, – дозорный вытянулся в седле.

Фон Цвеллер хмыкнул:

– Знаю, что река. Она и должна быть – граница.

– А на реке – корабли, мой господин! Две большие лодки.

– А в лодках?

– Какие-то люди, господин.

– Я понимаю, Иоганн, что в лодках люди, а не бараны или какие-нибудь там кабаны, – спрятал ухмылку брат Гуго. – Что за люди? Русские? Немцы? Литовцы?

– Судя по одежде – русские, – кнехт быстро исправился, показав, что его не зря назначили в дозор – откровенных дураков дозорными обычно не назначали, разве что уж когда совсем некого было.

– В каждой лодке – с дюжину человек. Гребцы и прочие. Лодки большие – русские называют их «насады».

– Небольшие торговые суда, – негромко заметил де Шализ. – Товары?

– Судя по осадке – пусты…

– Значит, плывут за товарами, – фон Цвеллер задумчиво почесал бородку. – С серебром? Талеры? Пфенниги?

– Предлагаете деньги отобрать? – шевалье снова проявил полное понимание обстановки.

– И лодки! – с азартом предложил Карстен. – Их ведь можно продать.

– Можно, – кивнув, командир желчно причмокнул губами. – Только на это уйдет время, а нам нужно спешить.

– Значит, убить и забрать серебро!

– А, пожалуй, так… Генрих! – рыцарь живо подозвал сержанта. – Готовьте людей к бою! И незаметно выступаем к реке… Всем ясно? За мной.

Фон Цвеллер не давал конкретных указаний – все и так прекрасно знали, что делать. Да и там видно будет.

Рыцари даже не надели шлемы – подумаешь, какие-то торговцы… Свернув к реке, отряд проскочил через поле и уже совсем скоро оказался на излучине, у брода. И реку эту, и брод крестоносцы прекрасно знали – действовали быстро и наверняка.

Едва устроились в засаде, как на излучине показались ладьи-однодревки, с виду неказистые, однако вместительные, с нарощенными из досок бортами.

– По моей команде… Постойте-ка!

Брат Гуго осекся, разглядев на носу первой ладьи человека с узкой черной бородкой и крючковатым носом… Всмотрелся… Оглянулся…

– Генрих! Вон тот тип никого не напоминает?

Сержант отвел от глаз ветку…

– Так это же… Я его неоднократно видал в замке! У господина комтура!

– Ну, так понятно, – хмыкнул рыцарь. – Я тоже его видел. И даже более того – хорошо знаком. Это Флегонтий Рыло! Купец из Полоцка.

Юный датчанин азартно потер руки:

– Так мы сейчас его… И надо избавиться ото всех, чтоб потом никто не мог рассказать.

– Соображаешь! – скупо похвалил командир. – Только, мы сейчас нападать не будем. Не в этот раз.

– А-а… – Карстен отрыл было рот.

– Понимаешь, мой дорогой, люди Флегонтия Рыла только с виду кажутся почтенными негоциантами… – брат Гуго с усмешкой пригладил бородку. – На самом же деле это торговцы людьми. Более того – людокрады! Вряд ли у них есть с собой серебро. Они свой товар не покупают – крадут! И этот Флегонтий – посредник между нашим комтуром и рынком рабов в Полоцке… Но показаться нам надо. И кое-что обговорить… Альберт, Карстен – за мной. Остальные – на месте.

Тронув поводья коня, старший орденский брат, ливонский рыцарь Гуго фон Цвеллер, бросил коня в реку – вброд… За ним, шурша осокой и рогозом, вспенили копытами воду кони еще двух рыцарей…

Показавшиеся ладьи вмиг ощетинились пиками и ускорили ход.

– Здравствуй, Флегонтий, майн фройнд! – светски поздоровался орденский брат. – Гутен таг!

– А, господин Цвеллер! – узнав, работорговец улыбнулся во всю ширь щербатого рта. – Как ваше здоровье? Как здоровье уважаемого господина комтура?

– Хранит Господь, – усмехнулся рыцарь. – Какая славная встреча! У меня как раз к тебе есть одно небольшое дело… Нам бы переговорить с глазу на глаз… вот, хоть здесь, за ракитой…

Не говоря более ни слова, Флегонтий Рыло выпрыгнул из ладьи на мель…

На небольшой полянке рыцари встали на ночевку. Стреножили коней, разбили шатры, кнехты устроились в шалашах из лапника, нарубленного в ближайшем ельнике. Фон Цвеллер строго-настрого запретил разжигать костры – уже было близко. Слишком близко…

– И ничего не оставлять, не выбрасывать! Ни пуговицы, ни застежки, – так же строго предупредил командир. – Ничего такого, по чему нас могли бы опознать. Вам тоже ясно, господа рыцари?

– О да… О, прекрасная… О, ненаглядная… Длани твои, как… как… Очи твои – как солнце!

От нечего делать молодой Карстен Лундстрем пытался сочинять стихи, посвященные прекрасной даме. Сидевший невдалеке де Шализ лениво строгал ножиком подвернувшуюся под руку ольховую ветку…

– Мы в детстве из таких мечи делали! Потом ими сражались. А крапива – наш главный сарацин! Эх, детство-детство… славный лотарингский крест!

* * *

Йомантас оставил машину на углу, у пункта выдачи заказов «Озон». Невдалеке располагалась антикварная лавка, куда частенько заглядывал Игорь Ранчис, молодой кандидат исторических наук и глава кафедры. Впрочем, не такой уж и молодой – хорошо за тридцать…

Вот и сегодня зашел… Жрец увидел знакомую машину – белую «КИА-спортейдж» – еще издали. Судя по времени, было пора, господин Ранчис заезжал в магазин около пяти часов, сразу после работы. Как вот и сейчас…

Надвинув на глаза недавно купленную шляпу, Литовец вышел из машины и направился к лавке. Шляпа, конечно, смешная, но приходилось осторожничать – Враг ведь мог и узнать старого своего недруга. Правда, сколько лет прошло, но… Береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет! В местах не столь отдаленных Йомантас Скирдас резко пополнил свое знание русского языка – времен для того было с избытком.

В лавке уже толпилось немало посетителей – и это было хорошо. Кроме антиквариата – старинных статуэток, диванчиков, стульев и прочего – магазин еще торговал и винтажными виниловыми дисками – грампластинками, как западными, так и советскими, фирмы Мелодия». В основном там-то народ и толпился…

– «Автограф» вчера взял! Черный такой альбом – муха не сидела! – негромко хвастал один из завсегдатаев. – И еще – «Магнетик Бенд»…

– Говорят, вчера Майкл Джексон был – «Данжероуз»?

– Ой, это плохой Джексон – ташкентский, не фирма!

– И чего там плохого? Звук хороший… У меня «Эбби Роуд» ташкентский…

Игорь тоже походил возле коробок, поглазел на диски, потом, одернув пиджак, подошел к прилавку.

– У вас стулья венские бывают? Ну, гнутые такие, знаете? Я б взял парочку…

– Ну-у, венские не часто… – пожилой продавец, с большими залысинами и вытянутым лицом, покачал головой. – А вот, если угодно, новодел… Они и куда дешевле будут!

– Новодел я бы тоже взял… Знаете, супруга хочет на кухню…

– А вы загляните денька через три, в пятницу… А лучше оставьте телефон!

– Да-да, конечно…

Продиктовав номер, молодой человек вновь повернулся к пластинкам…

– О, Игорь! – вскричал вдруг «качок» в светло-голубой джинсовой куртке. Круглолицый, стриженный ежиком, он напоминал какого-то «братка» из девяностых. Левая пола куртки как-то подозрительно оттопыривалась. Носит за пазухой камень? Или… пистолет? Литовец прищурился – уж в таких делах он кое-что понимал. Точно – пистолет! В наплечной кобуре… Ну и знакомые у кандидата наук! Неужто и впрямь бандит?

– Привет, Кирилл, давно не виделись! – Ранчис явно обрадовался встрече. – Где ты? Как? По-прежнему в полиции? Поди, майор уже?

– Подполковник… В главке служу.

Мент! – закусил губу Йомантас. Вот ведь…

– Поздравляю! – Игорь вновь улыбнулся. – А здесь чего? За пластинками?

– Ну да… Понимаешь, люблю, – несколько смущенно пояснил полицейский. – «Вега» у меня была, старая… Сейчас вот «Шервуд» купил… усилитель еще, колонки… Кайф!

– Понимаю. А я стулья венские ищу… И еще – нянечку. Для моей младшей… На месяц примерно. Понимаешь, Оля, жена, хочет матери в Ивангороде помочь с ремонтом… Старшего-то мы в лагерь, а младшую… Вот нянечка и нужна. Студенток своих не хочу – слухи пойдут…

– Так объявление в интернете дай, – посоветовал Кирилл. – Глядишь, кто и откликнется.

Игорь махнул рукой:

– Дал уже… Звонили! Да Ольге все не нравятся – какие-то, говорит, неинтеллигентные… Если есть на примете, то… И вообще – заходи. Посидим, студенческие времена вспомним…

– Обязательно! Будет время – зайду.

За сим и расстались… Игорь поехал домой, а его приятель отправился… Бог весть, куда – на работу, наверное. Покатил в черном бюджетном «Солярисе»…

Нянька! – усаживаясь в машину, улыбнулся жрец. Няньку, говоришь, ищете?

Похоже, он нынче съездил не зря… Кое-что разузнал – важное, что могло бы помочь подобраться к Врагу поближе… Это все хорошо, хорошо. Однако оставалось еще одно не менее важное дело… Важное, для души того, кто оставался там, в прошлом… Ведь душа жреца еще не обрела новое тело – еще мало было принесено жертв! Может быть, Верку?.. Нет, это на крайний случай… Пусть будет пока. Ведь с той пляжной кисой хорошо получилось! И – никто ничего. Вот бы еще такую… Снова ехать на пляж? Нет, пожалуй, опасно. Места охоты надо менять… И не время от времени – постоянно!

Девушку он заметил на остановке, уже после Стрельны. Стояла вся такая одинокая, видать, автобус ждала. Кеды, черные шорты, серая кофточка с капюшоном…

Глянув в зеркало, Йомантас тормознул, распахнул дверцу… Нарочито медленно убрал лежащий на сиденье фотоаппарат. И, конечно, не забывал улыбаться. Людям это нравится – так почему бы и нет?

– Автобуса ждешь?

– Нет, трамвая!

Ишь, какая колючка! Шатенка, волосы не короткие, но и не слишком длинные – по плечики. Ноги тонкие, загорелые – успела уже… Узкое симпатичное личико, синие глаза, детский вздернутый носик. На вид… хм… да кто ее поймет – лет семнадцать – двадцать. В общем – молодежь.

– А ни автобуса, ни трамвая сегодня не будет – сломались! Видел по дороге – чинился… Так что лови метро! Впрочем, могу подвезти, по пути если…

Девчонка независимо повела плечом:

– А у меня денег нет! Проездной. И я это… не какая-нибудь…

– Вижу, вижу! Так и говорю ж – если по пути…

– Мне до Ломоносова вообще-то… – синие глаза заискрились.

– У-у-у… – с сожалением вытянул губы Литовец. – А я только до поселка еду… Хотя – там автобусов много…

– Знаю такой поселок! – девушка вдруг оживилась. – У меня там подруга жила… Что, правда подвезете? Просто так?

– Говорю же! Ну, или садись или…

– Сажусь!

Попутчица проворно прыгнула на сиденье.

– Ты что же, совсем без вещей? – отъезжая, улыбнулся жрец.

– А зачем? Телефон в кармане – и хватит.

– И правильно! Работаешь, учишься?

– Учусь…

– Родители, небось, волнуются?

– Да на фиг я им сдалась! – эту фразу девчонка бросила с надрывом, даже с некоторой долей ненависти. Видать, впрямь…

– Что, пьют? Ой… извини, пожалуйста…

– Да ладно! Просто… просто им до меня дела нет… И пьют – да. Особенно – отчим, – попутчица неожиданно вздохнула. – Была б подруга, я б у нее и пожила. Ну, у вас, в поселке… А так – жиза.

– Юра, – подмигнув, представился Йомантас. – Свободный художник… вернее – фотограф!

– Ой, то-то я и смотрю – фотоаппарат! Здоровый какой!

– Да, неплохая камера…

– А меня Ксенией звать. А лучше покороче – Ксю. Так ведь лучше.

– Ну да…

– А можно я магнитолу покручу… А то едем… в тиши…

– Ну, покрути…

Ксю быстро наша что-то молодежное…

– Ну вот! Так веселее… А вы что фотографируете?

– Все! И природу, и людей… Людей – реже.

– Почему?

– Так природа же красивее!

– Странный вы… – девчонка расхохоталась. – И немного забавный… Ой…

– Знаешь, Ксю, давай уже на «ты», – снова заулыбался жрец. – А то чувствую себя старым дедом!

– Да ладно!

– Так на «ты»?

– На «ты»! Нет, ты правда – забавный. А жена у тебя есть?

– Подруга.

– У-у… Ой, приехали, кажется! Ну да… Быстро – жесть! Вон меня там, у остановки…

Жрец послушно притормозил и прищурился:

– Ксю, хочу тебя просить… ты мне немного не попозируешь? Ну, для фото…

– Голой? – хмыкнула девчонка.

Литовец сделал изумленное лицо:

– Почему – голой?

– Мужики обычно так и предлагают!

– Много ты знаешь про мужиков!

– Да уж знаю.

– Нет, серьезно, – покачал головой Йомантас. – Я природу хочу поснимать… и одно… здание… ну, типа лофт. А ты мне пейзаж оживишь… своим миленьким личиком! Ну, чтоб не был мертвым.

– А фотки ты мне потом скинешь? В ватцап… Номер я тебе сейчас скажу…

Недолго и уговаривал…

Не заезжая в поселок, Литовец сразу подъехал к ферме, так близко, насколько смог. Еще было не поздно, наверное, часов семь или восемь. Со стороны поселка доносилась музыка, а где-то неподалеку звучали веселые голоса и… похоже, кто-то играл в волейбол или, скорее…

– В картошку играют, – прогнав высунувшегося из кустов здоровущего пса, усмехнулся Йомантас. – Впрочем, ваше поколение такой игры не знает.

– Чего же не знаю-то? – Ксю обиженно поджала губы. – Играла… Мне один раз так мячиком по спине припечатали, Прям между лопатками – жесть!

– Ну, пошли… Нам недалеко тут…

Кроме фотоаппарата, жрец прихватил с собой и саквояж… тот самый, из желтоватой кожи. С веревками, скотчем, ножом…

* * *

Костово – деревня большая, красивая. Ну, не такая, конечно, большая, как Ромашкино, где воевода и тиун, но все же дюжина домов, из которых половина – справные, остальные же – убогонькие избенки. По-черному топятся, окон считай что и нет – только волоковые, для дыма, да чтоб избу проветрить. Пол – земляной, из глины, солома постелена. Лавки вдоль стен, сундуки, под самым потолком – нары-полати. На них и спали. В одном помещении всей семьей и ютились, лютой зимой – еще и скотину в избу брали – телят.

Ониська Ерш, отрок, как раз из такой семьи был – из небогатой. Из холопов. Боярин-батюшка, точнее, тиун его – управитель Анемподист – когда-то в голодный год семейству Онисима земельку дал да жито. Вот и попались все в закупы, а долг вернуть не смогли – вот уже и холопы! Холопы, правда, не обельные, с правом выкупа, но все ж – не свободные люди…

Хорошо ли это, худо ли – как посмотреть. На эту тему Онисим с сестрицей своей старшенькой, Лелькой, беседовал. Ониське тринадцатое лето пошло, Лелька же года на полтора старше, да и вообще – девка умная, благоразумная… и красивая – заневестилась уже, скоро замуж выдавать. Девку замуж – для семьи плохо, лишние руки чужим людям уйдут. С другой стороны – и лишний рот. Да и приданое хоть какое – а надо! Чтоб как у людей… Девка Лелька красивая, работящая, вот только язык, говорят, дюже поган! Никакую обиду не стерпит – ей слово, она в ответ – десять, будто не холопка – боярыня. Уж и матушка, и старый дед-большак Никифор сколько ее били – учили уму-разуму – а все без толку. Побьешь – набычится, в лес убежит… Потом не дозовешься! Такая вот…

Брат с сестрою похожи – оба рослые, светлоголовые, светлоглазые, правда, у Ониськи все щеки в веснушках, у Лельки же веснушек поменьше, хотя тоже есть. Говорят – на радость. Только откуда радость-то? Какая у холопов радость? От зари до зари на хозяина спину гнуть?

Деревня-то не сама по себе была, не смерды жили, не своеземцы мелкие, а все зависимый люд – закупы, рядовичи, холопы. Зависели все от боярина-батюшки Гюряты Степановича Собакина! Богат батюшка-боярин безмерно, да и самовластец еще тот – без его дозволения шагу ступить нельзя! Что не по нему – мигнет только Анемподисту-тиуну. А уж тот зыркнет злым глазом да прикажет тащить к себе на конюшню – выпороть… Хотя по судной-то грамоте псковской не должно бы так! По судной-то грамоте – все права имели. Чай, холопы-то не обельные… а закупов да рядовичей и так трогать почем зря нельзя!

Вот и Лельку чтоб замуж выдать – у боярина разрешения спросить надобно! Ну, чуть подрастет девка… Гюрята Степанович сперва сам на нее глаз положит, затащит в овин… А уж опосля можно и замуж… Обычно не неволил – за кого хошь, за того и иди. И что с того, что первый раз – с боярином? Боярин ведь не чужой – отца родного роднее! Да и не страшно, что девка не девственна – лишь бы рожала справно да работать могла. А вот если не родит… вот тогда – горе, тогда – вековуха, никто замуж не возьмет, вечно в девках сиди и не высовывайся. Все равно как изгой, так-то! Так что лучше уж от боярина понести или даже от молодца заезжего, все увидят – справна девка, родила ведь! Такую и замуж. Да любой возьмет – проверенная.

Уже рассвет забрезжил, во дворе замычала корова – что и говорить, Гюрята Степанович холопов своих сильно-то не прищучивал, знал – коли холоп в прибытке, тот и хозяин – куда как более! Вот, прошло летось урожай был – купили теленка, выходили. Теперь и молочко, и сметана – и боярину-батюшке на оброк, и себе еще чуток оставалось. Не жизнь – малина. Сла-адкая! Как говорил дед Никифор – коровка, она богатым-то не сделает, но и с голоду помереть не даст. С коровкой-то все веселее!

Коровы в деревне были – целое стадо. Пусть небольшое – всего-то с десяток голов. Однако присмотра требует. Потому каждая семья выставляла пастушонка – по очереди. Эту седмицу очередь была – Никифоровым, вот – Онисиму. Ну, а кому еще? Братья – Иван с Голеславом – маловаты еще, пятый годок да шестой, Лелька-сестрица, наоборот – уже почти взрослая, работница – она и на сенокосе, и в поле, да и за птицами приглядеть… Птицы тоже у Никифора имелись – куры да утки. От птиц сих две корзины в месяц – боярину на оброк, за тем Анемподист-тиун следил строго, лично яйца считал – не утаишь, не обманешь! Из Ромашкова через день по деревням таскался – когда пешком, а когда и конно.

Проснулись уже все. Встали с рассветом. Похлебали на воде тюрю – жито крошеное, тем пока и сыты. Молочко-то с удоя – вечером.

– Ты пошто дремлешь, пащенок? – дед Никифор сразу как встал влепил внуку затрещину – подогнал. – Забыл про стадо?

Знатная вышла оплеуха, звонкая! Дед-то на руку тяжел, да и вполне крепок. Жаль отца немцы убили – как-то набегом рыцари явились, вот и… Жаль. На одного деда надежда, да вот – на Онисима с братовьями. Вырастут да в силу войдут… Вот тогда-то из нищеты и выбраться можно, вот тогда и выкупиться – коли батюшка-боярин дозволит.

– У-у-у! Не забыл я про стадо – помню!

Вскочив с сундука, отрок схватил со стены заранее приготовленный кнут да выбежал во двор, выгнал свою коровенку на улицу… Там уже мычало полстада… Народ недовольно ругался:

– Да где ж нынче пастух-то?

– Вот он – я! Здесь уж…

– Смотри, в заовражье коров не пускай – ноги поломают.

Ага… Учите ученого! Будто Онисим не знает про заовражье. Там сыро – трава сочная, густая… Однако ноги переломать можно. И не только коровам… Бывали случаи.

Да уж, стадо пасти – непростое дело, глаз да глаз нужен! Бывает, такие вредные коровищи попадутся – и бодливы, и забрести норовят во всякую неудобь – только смотри. Лучше б с лошадкой – в ночное. С другими-то ребятами – все веселей… Ну да и со стадом особенно-то не переломишься, чего греха таить? Это не пахать, не сеять, не на сенокосе стога метать… Сенокос нынче – по первой траве – закончили, теперь ждали, когда сено высохнет да новая трава нарастет… И тогда снова – косить. Пока жито поспеет. Еще у дома посажено всякого было – репа, лук, морковка, капуста… Капусту недавно садить стали, пока что – с опаскою. Посмотреть, как пойдет?

За овощами Лелька присматривала – пропалывала, когда надо, птицу отгоняла… Нынче же Лелька с дедом сначала на луг – сено поворошить, а потом в лес, корья надрать на лапти. Был бы Ониська нынче не в пастухах – пошел бы с дедом, повел бы гордо под уздцы лошадь, запряженную в зыбкие сани-волокуши. Телега – вещь дорогая, не у каждого в хозяйстве найдется, потому на волокушах и летом ездили – то есть что возили, когда было, чего возить, вот, как сейчас – лыко…

Ах, скорей бы ягоды да в грибы пошли! А то пока одна отрада – рыбалка. Да еще силки поставить на боровую дичь…

– Дед, я рыбку се вечер половлю? – услыхав, Онисим повернул голову – сестрица уже выводила со двора лошадь. Эх, повезло девке! Хотя лыко драть – та еще морока… А рыбка – это… Это славно!

– Дед! А можно и Ониська со мной пойдет? Ну, когда стадо пригонит… В две уды половим! Все одно ведь пока работы никакой нет…

– Да нашел бы я ему работы!

– Ну, дед! Ведь рыбки бы принесли изрядно…

– Рыбки… Ладно! Там поглядим… Смотрите, у тоней не ловите! Сами знаете – высекут, да мне еще перепадет.

Тоня – мостки с прикормом для рыбы, садки для рыбной молоди, сарай-коптильня – располагалась на берегу речки Наровы, у самого омутка. Вся рыба там принадлежала боярину, чужим на три версты рядом ловить запрещалось, за чем зорко следили тонники – «рыбные» боярские служки.

– Да помним мы все! Не дураки же…

– У тоней-то сазаны, лещи – во! – дед Никифор развел руки и, смачно прищелкнув языком, резко понизил голос: – Так, коли б там, рядом – лещей… или сазанов бы… А то натаскаете, как в прошлый раз всякий мусор – окуней да уклеек!

– Да, дед…

– Только, смотрите, не попадитесь!

Похоже, договорилась сестрица! Эх, на рыбалочку, да по вечерней зорьке – славно-то как! Однако сейчас надо за коровками последить…

Согнав с лица улыбку, отрок ловко щелкнул кнутом:

– А ну, скорее… Пошли! Пошли, говор-рю…

И все же забрела-таки одна коровенка в заовражье! Не уследил Онисим, на солнышке растащило – задремал малость. Вроде только глаза закрыл – и вот, на тебе… Пересчитал коровенок – одной не хватает. Так-то все на месте – и нетель, и два бычка… А вот одной – однорогой Матьки… Верткая таская, тощая… как молоко-то дает? Ну, верно, дает, раз на мясо не забили.

Вот ведь… Ладно бы – собака была, как у других. Без собаки-то пасти – худо. Всюду сам бегай, с кнутом…

Что ж, Матьку где искать – понятно. На сочной траве… Она в той стороне и паслась – у оврага…

Ну да – так и есть! Вот же змеища! Не корова – гадюка подколодная!

– Матька, Матька… Матюшка… А ну-ка, иди-ка сюда…

Выгнал! Хорошо – не далеко ушла – вовремя заметил… Ух‑х…

Переведя дух, отрок отвязал от пояса плетеную баклажку, да, обойдя овражек, спустился вниз, к реке – водицы набрать… Там хорошо – брод, камешки, вода чистая течет, и ног мочить не надо!

Спустился, набрал… И вдруг услыхал шаги! Кто-то пробирался кустами, в обход, не по тропе! Кто-то чужой? Свои-то тропу все знали! Неужто, немцы лазутчика выслали? Так бывало в старые времена… Или – разбойные люди, лесные тати – речная теребень. Здесь, в Приграничье, таких тоже хватало. Разного рода-племени – и словене, и немцы, и литовцы… и эсты да чудь. Приходили, неизвестно, откуда, грабили – уходили, неизвестно, куда… Специально для таких случаев, в Ромашкове боярин Гюрята держал отрядец во глава с воеводою. Чтоб ежели что… Однако ж до Ромашкова-то – с десяток верст. Пока добежишь, доскачешь…

Отрядом холопов воинских командовал воевода Дормидонт, Дормидонт Иович. Весь из себя осанистый, важный, Онисими его как-то видал. Говорят, когда-то служил Дормидонт самому Довмонту-князю, но вот снова боярин его к себе переманил. Видать, толковый человек – раз переманили… Или, наоборот – дубинушка стоеросовая, коль князь отпустил запросто! Толком-то про воеводу Онисим ничего и не ведал, разве что знал, что Дормидонт Иович большим был приятелем тиуна Анемподиста. А уж тот – известный всем злыдень!

Чу! Отрок насторожился. Почудилось – будто пробирался кто-то, шел по кустам, по старой тропке. Зачем – по старой, когда куда лучше – по новой, да по мосткам? Таился от кого? Аль чужак? Коли так – проследить надо, да старосте или тиуну поскорей сообщить! Правда, коровы еще… Но тут уж не до коров – от чужаков, ясно, добра не жди! Тати лесные, людокрады… а то и немцы-рыцари! Орденские земли недалече – Нарову-речку вброд перейти, а там, считай – рядом. Мужики сказывали, какого только сброда в Ордене нет! И мекленбуржские немцы, и баварские, и датские, и, говорят, из франкской земли! Все на землицу русскую зарятся, ночей спать не могут. Да литовцы еще… Хорошо хоть, князь во Пскове силен – Довмонт-батюшка. Боятся его, уважают.

И все ж – кто там шарится-то?

Хлестнул коровенку кнутом: пшла отседова! И Ониська бросился в кусты, на старую тропку… Хорошо, сразу не выскочил – споткнулся, едва кубарем в овражек не улетел! Человек тот, что по кустам шел-пробирался, на шум-то и обернулся…

Осанистый такой, весь из себя важный. Борода рыжая, глаза же – навыкате, злые. Анемподист-тиун! Боярский управитель.

Онисим признал его сразу, и похолодел – хорошо, на глаза не попался! А то б нашел тиун, к чему привязаться. Мол, вот так пастух – за стадом совсем не следит, по кустам да оврагам шляется… А ну-ка, ему, для порядку – плетей! Да – до кровушки, да – с оттягом… Доказывай потом, что коровенку выгонял – поди, попробуй!

Вжался отрок в траву, затаил дыхание… Немного постояв, прислушиваясь, Анемподист махнул рукой да торопливо зашагал к реке, к броду. Пару раз оглянулся – видать, и вправду – таился! Верно, на тони решил внезапно нагрянуть – проверить все, поглядеть… Что ж, дело такое…

Поднялся Онисим на ноги… и вдруг услыхал голоса! От речки-то звуки хорошо идут… Один голос – противный такой, дребезжащий – парнишка сразу узнал – тиун! Второй же звучал глухо… и, похоже, не по-русски… Ну, точно, немецкая речь – так купцы проезжие говорили! Из Риги, из Дерпта… Немцы-купцы – не редкость, Ониська даже пару фраз знал: гутен таг, майн фройнд и все такое…

А тиун-то тоже, оказывается, немецкую речь понимает! Ну, так на то он и тиун. Небось, с проезжими купцами сговаривается, а то и не боярские, а какие-то свои дела крутит – потому и таится. Да и черт с ним – простому-то человеку в такие дела лучше не лезть! Вот ведь, упас Господь…

Перекрестившись, отрок осторожно выбрался из кустов и побежал к стаду… Коровушки, узнав пастушка, обрадовались – замычали.

– Это что еще? – услыхав мычание, брат Гуго напрягся и положил руку на рукоять меча.

– Коровы, – усмехнувшись, по-немецки пояснил тиун. – Стадо тут у нас, недалече. Отроче пасет… один, собак нет.

– Он вас не заметил?

– Хм… нет! Я тайной тропой шел. Ну, так что, господин Цвеллер? Произведем расчет?

Глаза Анемподиста алчно блеснули.

– Да-да, – кинув, рыцарь вытащил из висевшего на поясе кошеля несколько золотых перстней с сияющими драгоценными камнями да горсть серебряных монет – пфеннигов. – Прошу…

– Ага… – пересчитав монеты и кольца, тиун сложил все в котомочку и, осклабившись, понизил голос: – Перейдете реку, дальше пойдете по этой тропе… Тонников перебейте сразу! Они же и стража. Чуть левее отсюда вниз по реке – увидите… Только потом – в деревню! Ну, а там – вот список, в какой избе девки да отроцы… – Анемподист вытащил из-за пазухи берестяную грамотку. – Все не жгите, лишь самые бедные дома. Поля не жечь – нам еще боярину подати собирать! Времени у вас – до полуночи. Потом придет отряд… Оставьте парочку убитых – чужих. И – да, никто не должен знать, что вы – рыцари. Просто литовская шайка… или вообще – неизвестно, чья.

– Приятно иметь дела с умными людьми! – вскользь заметил немец. – Да, так мы и поступим… как и договаривались… Риттеру Дормидонту поклон!

За сим и расстались, вполне довольные друг другом. Тиун отправился по тропе вверх, к деревне, рыцарь же – к своим, за реку…

– Ну, что там, брат Гуго? – завидев возвращающегося командира, нетерпеливо спросил юный Карстен Лундстрем. – Встретились со своим человеком? Все в порядке?

– Да, – фон Цвеллер отрывисто кивнул. – Лучше и не бывает! Всем снять плащи! Сержант! Щиты в набег не берите. Слишком приметные. Да, и подготовьте пленных…

Еще по пути рыцари захватили двоих бродяг. Связали, увели с собой, до поры кормили, поили… Вот, теперь и сгодятся! Что ж…

– Всем подготовиться, выставить посты – и спать! – глянув на своих, приказал брат Гуго. – Выступаем вечером!

– Наконец-то, – хмыкнув, шевалье де Шализ радостно потер ладони. – Подберу себе красивую девочку – ах-х!

– Грех это, брат, – притворно покачал головой фон Цвеллер. – Хотя вы ведь просто наемники, так что можно.

Онисим едва дождался вечера. Пригнав стадо, развел коров по домам – и со всех ног бросился к родной избе. Там, во дворе, уже проглядела все глаза старшая сестрица Лелька. Даже дед, и тот глянул с укоризной:

– Чего долго так?

– Так… пока пригнал… пока развел… С бычками еще этими намучился…

Собрались быстро – да что там и собираться-то? Удочки, крючки взяли да неводок небольшой – вдоль бережка пройтись.

Первым делом так и сделали – прошлись. Онисим порты снял, Лелька подол подняла, подвязала… Кой-что попалось – голавли, пара лещей, чехонь да всякая мелочь – красноперки, уклейки, окуньки…

Мелочь сразу же выбросили обратно в реку – отпустили. Переложив улов крапивой, лещей решили запечь в углях – костерок разложили да пошли ставить крючки…

– Может, зря костер? – осторожничал Онисим. – Вдруг да с тони увидят?

– Увидят – дак что? – Лелька вообще-то всегда была себе на уме девка. – Подумаешь, костер! Мы ж от них далече! И от плеса до брода река – наша, деревенская. Испокон веку так было, что бы Анемподист-тиун не говорил.

– Тиуна сегодня видел, – отрок сноровисто поставил вешки. – Шатался тут, у реки…

– Анемподист – тот еще ухарь! Все дела какие-то крутит… А соглядатаев у него – тьма!

– Я даже знаю – кто?

– И я знаю. Да все…

– А водица-то теплая! – Онисим вдруг улыбнулся. – Купнемся?

– Ты купнись, а мне что-то зябко, – негромко рассмеялась Лелька. – Лучше у костерка посижу – судачка пожарю!

Судачком и поужинали. Как знатные люди! Крестьяне обычно ели два раза в день – утром ну и в обед, точнее – ближе к вечеру. Ночью же никакой работы не предстояло – нечего было и есть! Так и жили… Иное дело – знать.

– Мы тобой как бояре нынче! – уплетая вкусную рыбку, отрок смачно облизал пальцы. – Эх, соли б еще!

– Соли ему… – укоризненно прищурилась девушка. – На один мешочек – всего нашего добра не хватит! Хоть сам в рабство продавайся.

– Так мы и так рабы – холопи…

– Так, да не так! – на правах старшей Лелька любила иногда поучать младшенького братца. – Мы ж не обельные, и не чужаки – челядь. С нами многого нельзя… даже боярину.

– Свободным-то лучше!

– Ну, как сказать… – поведя плечом, девчонка вдруг подмигнула. – А давай еще одного лещика поджарим? Ведь наловим еще…

– Давай!

Кто бы спорил? Когда еще придется почти как бояре пожить?

– Вот взять смердов… – не прерывая разговор, Лелька деловито чистила рыбину. – Сами-то они свободны, а землица чья? Кому оброк платят? Господину Великому Пскову! Мужики наши нынче все где? Ну, кроме тонников – стражи…

– Дак крепость же строят!

– Вот! Все строят – и смерды, и холопы, и закупы… Анемподист-тиун не зря приехал – всех мужиков и забрал. Недолго, да, но два дня в седмицу – отработай! Так?

– Так… Ох, вкусна рыбка-а! – отрок потянулся, блаженно закрыв глаза. – От кажный бы день так!

– Зад бы тогда слипнулся! – расхохоталась сестрица. Разложила на углях куски сочные рыбы… и вдруг вскинула голову, к чему-то прислушиваясь…

– Слышишь?

– Чего?

– Вроде как лошадь заржала… Там, за рекой.

– Не за рекой, а на плесе! – со знанием дела заявил Онисим. – Там наши сегодня в ночном. Лютов Божко да братовья Мигутины… ну и мелочь с ними… Тоже небось рыбки наловили уже… Лошадок стреножили… Славно!

– Да, славно… – Лелька покусала губу. – И все ж… Вот опять – лошадь! Уже ближе, ага… Где-то у тоней!

– Там как раз стража – тонники! – хмыкнул отрок. – Они и разберутся – что там за лошади…

– Ну да…

– Так мы к тоням-то когда пойдем? А то стемнеет скоро – ни черта не увидим.

– Да ладно – стемнеет! Солнышко едва село. Чай, не зима!

– Так, пока дойдем… таиться ж надобно!

– Ну-у… – вытерев руки об траву, девушка поднялась на ноги и скомандовала: – Бери уду – пошли…

За уду, коль попадешься, тонники по шеям надают да саму уду сломают. А вот за сетку-неводок можно и плетей отведать – запросто! Да так, что потом пару недель не присесть! А коли еще раз поймают – так к боярину, на правеж! Или княжий суд – а там и повесить могут… или в рабство купцам татарским продать! В чужедальнюю сторону. Такое дело…

Укрывшись в ивовых зарослях, юные рыбаки осторожно закинули удочки… и – оп! – тут же вытащили рыбу! Онисим – судака, а Лелька – здоровенного сига!

– Вот это да! Смотри, смотри!

– Не ори ты! Тоня ж рядом, – цыкнула на брата девчонка… И тут вдруг со стороны тоней донесся какой-то странный шум…

Конское ржание! Звон железа… Крик! Впрочем, все быстро стихло.

– Что там, драка, что ли? – переглянулись рыбачки.

– Может, кто-то напал? – Лелька задумчиво наморщила лоб. – Надо бы пойти, посмотреть…

– Ага, посмотреть! – возмутился братец. – А если спросят – чего около тоней вертимся? Да по бережку пройдут – к костру? Тогда на правеж – точно!

Вообще-то он верно все говорил, но… Сестрица все ж настояла:

– А мы осторожно!

Что ж… уж, коли так…

У коптильни они едва не столкнулись с какими-то всадниками! Чужаки! Конны, людны, оружны!

Хорошо, вовремя заметив чужих, Ониська проворно хватил сестру за руку, затащил в ракитник…

Всадник промчались мимо. Еще не так уж и темно было – видно. В кольчугах все, в шлемах – с мечами, секирами, копьями!

– Рыцари!

– Рыцари – с крестами.

– Значит – литовцы! Или еще кто…

– Полочане могут быть… Давай-ка к мосткам – глянем!

Спустившись ближе к реке, подростки в страхе застыли – прямо на мостках лежали мертвые парни – тонники, деревенская стража! Кого-то достали стрелой, кого-то – копьем, а кого – зарубили мечами!

– Этого, похоже, секирой… Вон, голова-то… – Онисим сглотнул слюну.

Лелька же с тревогой всматривалась в небо. Невдалеке, за лесом поднималось зарево.

– Похоже, деревню жгут… Нашу! – нервно пригладив волосы, девушка посмотрела на брата. – Скорей в Ромашково надо, к дружине! Говоришь, на плесе наши коней пасут?

Орденский рыцарь Гуго фон Цвеллера организовал нападение на деревню в лучших традициях крестоносцев! Сначала окружили – чтоб никто не ушел, а потом напали – с четырех сторон! Вылетели из ночи с факелами, подожгли избы… те, что поплоше… Соломенные крыши занялись враз! Рвануло к небу бурное оранжево-желтое пламя!

И что толку, что собаки залаяли? Поздно уже. Да и почти все мужики – на отходе, на строительстве… Остались лишь бабы, девки да дети… Ну, еще несколько глав семейств – большаков – вполне себе крепких и способных постоять не только за себя, любимых.

Один бросился на Цвеллера с топором! Другой – дед Никифор – ударил молодого Карстена Лундстрема здоровенной, утыканной гвоздями, дубиной – ослопом! Так звезданул, что мало не показалось!

Гвозди пробили кольчугу! Вылетев из седла, молодой рыцарь растянулся возле плетня… Оруженосец и кнехты во главе с сержантом Генрихом Миллером тут же бросились на подмогу… И вовремя! Еще немного, и незадачливого датчанина добили б ножами враз налетевшие женщины!

– Ведьмы-ы-ы!

Поднявшись на ноги, в окровавленной рваной кольчуге, Карстен был страшен.

– Ве-едьмы-ы! Секиру мне! Живо…

Оруженосец проворно подал секиру…

Дед Никифор, между тем, отбивался ослопом от наседавших немцев! Шевалье да Шализ носился по деревне с мечом в руках, ища соперника… И с ходу разрубил пополам случайно выскочившую из избы бабу!

– Бей их! Жгите все, братья!

– Ве-едьмы! Да покарай вас Иисус и Святая Дева!

– Прекратить жечь! – проткнув копьем нападавшего, распорядился фон Цвеллер. – Сгоняйте пленниц к околице!

– Есть! – кнехты принялись исполнять приказание.

– Ух-х! – махнув секирой, здоровяк датчанин едва не снес деду Никифору голову. Однако тот оказался проворен – подставил под удар ослоп… И замахнулся сам!

– Сержант – арбалетчика! – спокойно приказал брат Гуго.

Арбалетчик выстрелил точно – короткая стрела-болт поразила отважного деда в сердце.

Больше уже никто не сопротивлялся – некому стало. Мужиков не было, большаков и некоторых отважившихся на сопротивление баб убили. Теперь осталось лишь согнать пленников… Отроков и отроковиц. И еще – молодых женщин. Всех тех, кого можно было выгодно продать в том же Полоцке на работорговом рынке… лучше – восточным купцам. Или – в Новгород, новгородцы платили щедро…

– Все? – осмотрев согнанный полон, осведомился фон Цвеллер.

– Все, – орденский сержант Генрих Миллер важно кивнул головой. – Мои люди взяли на плесе группу парней и девчонку. Парням лет по десять – двенадцать. Девчонка – красивая, светленькая.

– Отлично!

– Правда, кусачая, гадина! Брату Францу прокусила руку! Пришлось немножко прибить…

– Оставили убитых? – брат Гуго напомнил про бродяг.

– Да!

– Тогда уходим. Вяжите полон, живо!

Так вот, просто и быстро! И – практически без потерь. Хорошо иметь своего человека в стане врага! Даже – не одного… И вот – результат. Дюжина красивых молодых дев, столько же отроков и еще семь молодух, которые явно знают какое-то ремесло! Ну, ткать да прясть точно умеют. За одну такую мастерицу дадут дюжину полновесных «белых» пфеннигов! «Белых», а не каких-нибудь там «черных», неизвестно кем чеканенных, в которых и серебра-то нет. Именно такими хитрый брат Гуго расплатился с предателем…

Не прошло и пары часов, как крестоносцы и подгоняемые ими пленники уже были за рекою. До орденского замка и комтурства оставалось совсем немного.

И совсем немного оставалась до Ромашково вовремя сбежавшему Онисиму! Еще пара верст…

– Скорее! Скорей! – мальчишка подгонял коня босыми пятками. Хорошо, что успел… Что удалось… Теперь успел бы воевода, дружина…

Снова ветки в лицо… Пригнуться! Вот и знакомая поляна… родник…

– Стой! Кто таков?

Стража! Свои…

– Я… из Ромашкова я! Нас там жгут… Убивают, грабят!

* * *

Плотоядно глядя на девушку, Йомантас вдруг прислушался и вздрогнул. Где-то совсем рядом вдруг послышались звуки ревущих двигателей! Миг – и на лесной дорожке у фермы появились рокеры, пятеро пацанов на мопедах… Довольно хулиганистых пацанов!

– О! Девчонка! – притормозив, один из них, лет шестнадцати, похоже, что самый старший, выплюнул окурок. Остальные тоже остановились… Окружили мопедами Ксю, не обращая внимания на Йомантаса, перебросились парой фраз – мат на мате…

– Ух, какая симпотная! – главарь схватил девушка за руку. – Поехали с нами, а? Я знаешь, как целуюсь! А то – распишем групповичок. Тебе понравится!

– Да пошел ты! – резко отпрянула Ксения.

– Ты кого послала, с-сука? – резко вытянув руку, главарь ударил девушку ладонью по щеке, звонко, хлестко и больно…

– Сволочи!

Из синих глаз брызнули слезы…

– А ну, хватай ее, парни… Сейчас здесь и…

Жрец ничего не говорил и почти ничего не делал. Лишь негромко свистнул – из кустов тут же выскочили псы! Злобная рычащая стая…

– Ой-ой, парни!

Хулиганистых рокеров сдуло в момент! Собаки, как по команде, бросились за ускользающей добычей…

Догонят ли? Нет ли?

Йомантас все ж таки сделал несколько снимков. На фоне фермы, в поле, в лесу. Чтоб девушка успокоилась… Даже снял полуголой – в одних только шортиках, правда – спиной. Ксю и впрямь успокоилась и повеселела…

А затем Литовец отвез девчонку на остановку. Прямо к уходящему автобусу поспел.

Жрец просто соблюдал осторожность! Эти парни… собаки ведь не сожрут всех… просто не догонят… Нет! Не в этот раз… Никогда не нужно спешить.

Усевшись в автобус, Ксю вспомнила рокеров недобрым словом:

– Вот ведь козлы!

Козлы-то козлы, да еще какие… Впрочем, девушке было невдомек, что вот эти хулиганистые подростки, действительно, сволочи и козлы, только что спасли ее от смерти… От жуткой и болезненной смерти в лапах языческого жреца!

Глава 3

– А не пора ли и засылать сватов? – выйдя из церкви, вслух промолвил Довмонт. Именно промолвил – как бы для себя, ни к кому конкретно не обращаясь: ни к верному оруженосцу литвину Гинтарсу, с которым вместе еще со времен диких литовских пущ, ни к епископу псковскому и изборскому Финогену, сухонькому седенькому старичку, весьма, впрочем, ехидному и себе на уме, ни к старым друзьям-боярам – Кузьме Косорылу да Митрофану Окуньеву, тем, что за псковские вольности насмерть стояли.

И бояре, и епископ хорошо понимали – не с ними советуется князь, а сам с собой, свою думку думает. Правда, так же хорошо знали – о ком та думка была. О юной красавице Марии, внучке славного воителя Александра Грозны Очи, что разбил свеев на Неве, а тевтонцев – на Чудском озере. Александру Ярославичу – внучка, а князю Дмитрию Переяславскому – другу Довмонта – дочка. Такой вот коленкор.

Будучи в гостях у Дмитрия Александровича, Довмонт впервые увидел Машу… И был поражен в самое сердце – настолько девушка напоминала его возлюбленную (а потом – и жену) Ольгу, из той, страшно далекой и недоступной жизни, там, в будущем!

Сколько ей было тогда, во время той первой встречи? Лет десять, двенадцать, четырнадцать? Густые светло-русые локоны, чистое, слегка вытянутое личико с тонкими нежными чертами… Вылитая Ольга! Лицо, фигурка – все… Даже присловье любимое – одно и то же – чес-слово!

Ну, как вот так-то? Игорь-Довмонт долго не мог поверить… Но ведь так и предсказала когда-то юная куршская жрица Сауле – Солнышко! Сказала тогда, тряхнув медными локонами: ты встретишь еще свою любовь, но не там, а здесь…

Так вот, встретил! И – сколько лет прошло? Уже подросла красавица, уже вошла в женскую силу… Можно и говорить о помолвке! Пора… Не мучить себе видениями долгими зимними вечерами, а заслать сватов, сговориться о свадьбе. Старый друг, князь Дмитрий – Дим-Саныч – явно не будет против…

Маша – красавица и княжна, но и Довмонт давно уже не нищий литовский кунигас Даумантас, неистовый язычник, у которого руки по локоть в крови, а псковский православный князь Тимофей, чья слава гремела от Немецкого моря, Ливонии и Литвы до Новгорода и дальше. Князь…

Псковичи не прогадали, когда-то предложив ему убежище и сделав своим князем!

Довмонт и тогда уже считался великим воином. И пришел не один – с верной дружиной! Для жительства и кормления воины Довмонтовой дружины получили земли близ Пскова, на берегу реки Великой, сам же князь поселился в Детинце, или, как говорили псковичи – в Кроме, Кремле, в отдельных хоромах, состоявших из нескольких просторных бревенчатых изб, соединенных крытыми переходами, и обширного, огороженного солидной оградой двора.

И Довмонт, и его литвины быстро проявили себя в борьбе с крестоносцами, литовцами… и – с Новгородом, коему подчинялся Псков, именуемый новгородским младшим братом. Подчинялся… Ныне – только формально, и все это – благодаря благоверному князю!

Довмонт принял крещение – только имя Христа могло справиться с языческими проявлениями сознания. Только как христианин Игорь смог сохранить свой разум… ставший частью сознания Довмонта. Навсегда. Без всякой надежды на возвращение. Более того, именно это и сняло проклятье Миндовга. Там, в том мире, все остались живы. И Лаума, сестра, и юная красавица Ольга… невеста… а теперь уже – и жена. В том, далеком ныне мире…

Пора искать жену и здесь… Вернее, уже нашел, пора сватать! А что? Ну и пусть Маша моложе лет на пятнадцать – двадцать, что с того? Ведь и сам Довмонт (в крещении – Тимофей) далеко не стар, нет еще и сорока! Да и на вид весьма представителен – высокий блондин с серо-стальным взглядом. Аккуратно подстриженные, но довольно длинные волосы до плеч, холеные усики, небольшая бородка, тоже холеная, на левой щеке – родинка. Красавец, какие обычно нравятся девам, к тому же красавец богатый и облеченный властью… Князь заботился о своем облике – даже в те времена нужен был имидж, по одежке встречали.

Вот и сейчас Довмонт был одет скромно, но богато. Длинная рубаха темно-голубого немецкого сукна, нарядный наборный пояс с мечом, красный княжеский плащ – корзно, застегнутый на левом плече золотой фибулой. Меч был боевой, не парадный – в простых ножнах, с довольно большим перекрестьем и простой рукоятью, украшенной черненым серебром без излишней вычурности, как повелось от рыцарей, вернувшихся из крестовых походов, из Святой Земли, где создавались рыцарско-монашеские ордена, девиз которых – скромность и умеренность во всем – коснулся и оружия.

Сватов, сватов… Тут надо еще хорошенько подумать – кого? Верных друзей бояр не пошлешь – тут кто-то княжеского рода нужен… Кто? Кого сговорить? Полоцкого князя? Или… или, может быть, кого-то в улусе Джучи, у монголов? Хан, император монголов – ныне верховный сюзерен, он дает ярлык, утверждает… За ним сила и власть! Правда, в русских землях сами князья воду мутят, а монголов используют, часто даже втемную. Ах, улус… Будущая Золотая Орда. Когда-то в имперской столице, Сарае, благоволили Александру Ярославичу, и христианин Сартак, сын Бату-хана, был его верным другом… Одни благоволили, другие – ненавидели. И отравили. Но все равно, в улусе еще оставалось много христиан, правда – несторианского толка. Не католики и не православные, своей, особой веры… Тем не менее они признавали Христа!

Эх, был бы жив старый духовник, отец Симеон, можно было бы посоветоваться… а так… Ну, кого? Кого же?

В задумчивости, благоверный князь поднялся по высокому крыльцу в хоромы, прошел в гостевую залу, где всегда вершил дела. А дел было много – и воинских, и судебных… И вполне себе светских.

Кстати, не худо бы написать Маше письмо! Девушка была грамотной, много читала – этакая средневековая умница.

Скинув плащ и отстегнув меч, князь уселся за длинный стол, накрытый изумрудно-зеленой византийской тафтою, и вытащил из лежавшей на столе стопки лист желтоватой бумаги, формата… примерно А4. Недавно завели бумажную мельницу, поставили на Великой, для всякого рода канцелярских нужд. На бересте важным людям писать как-то не очень, а на пергаменте – дорого! Бумага же – хорошо и благородно. Со вкусом!

Обмакнув в яшмовую чернильницу остро отточенное гусиное перо, Довмонт мечтательно прикрыл глаза, немного подумал и вывел аккуратным полууставом:

Марии Дмитриевне, ненаглядной возлюбленной моей, Тимофей, княже псковский, челом бьет…

Писали тогда без всяких знаков препинаний, между словами тоже пробелов не делали, да и гласные буквы часто пропускали. Не такая уж и простая наука была в те времена грамота – письмо от кого получишь – без привычки не поймешь ни черта! Впрочем, Игорь привык уже… Писал быстро и ловко, буквицы словно сами собой в слова складывались…

Тоскую по тебе, свет очей моих, и имя твое пресветлое вспоминаю ежечасно с молитвою. Еще помню нашу последнюю встречу, как мы с тобой с батюшкой твоим, а моим старым другом, игрывали на лугу в кольца. Как ловко ты бросала! Обыграла тогда всех. Платье твое тонкое помню и алую шелковую запону, а еще хочу сказать про синий варяжский сарафан – помнишь, с золотыми застежками? Очень тебе идет. И к застежкам этим посылаю тебе еще искусные фибулы, и перстень златой, нашими псковскими мастерами сделанные…

Написав про подарки, князь удержал перо, задумался… перекрестился… А, была не была!

Ах, милая моя Машенька, наконец-то набрался я храбрости спросить – не выйдешь ли ты за меня замуж? Ежели да – тогда я тотчас же отправлю сватов и спишусь с братом и другом моим, а твоим батюшкой, князем Дмитрием Александровичем, дай ему Бог здоровья и долгих лет жизни. Коли же твой ответ – нет, то неволить тебя не стану, и, как видно, придется мне и дальше жить этаким анахоретом, ибо кроме тебя никого не люблю и не желаю. За сим остаюсь… твой князь Тимофей, в миру – Довмонтий.

Подозвав секретаря-дьяка, князь запечатал письмо красным воском и оттиснул перстнем печать, затем задумчиво потеребил бороду.

Написать-то послание – написал… Теперь вот как отправить?

Посылать гонца по личной надобности как-то не очень, а официальным такое письмо признавать негоже… Эх, вот бы завести, как у монголов – дороги, почтовые станции – «ямы»… Любой может куда угодно поехать, любой может отправить письмо! И дойдет ведь – плати только. Хорошо устроено, удобно. Увы, пока что в русских землях – не так.

Не гонец, а человек верный… купец! Заморский гость Акинфей Окулов – старинный друг! Ну, кого еще и просить-то? Акинфей и сам купец не из последних, и всех богатых купцов, что с другими странами да по всем русским землям торгуют, знает. Так что и передаст письмецо, кому надо, а те уж… У почтенных негоциантов – «заморских гостей» – слово крепкое…

– Козьма! – Довмонт позвал было служку… но тут же раздумал, махнул рукой. – Э, нет! Сам съезжу… Все одно за стройкою приглядеть да прикинуть, где что еще строить… Козьма! Вели лошадь сделать… И свита пусть готова будет. Да, к архитектору загляни – чтоб и он…

– К кому, батюшка-княже?

– К зодчему, к Феофилакту…

В отличие от того же Новгорода, псковский князь не только вел суд и командовал дружиной, но еще и занимался городским ополчением, а также многочисленными дипломатическими и даже финансовыми и хозяйственными делами – много чего строил, много кому помогал, за что и был уважаем в народе.

Свиту Довмонт брал с собой вовсе не для охраны, а ради престижа – уж так полагалось, чтоб князь – со свитой. Иначе что ж это за князь? Что люди скажут? Такие уж были условности. Как малиновые пиджаки когда-то у «новых русских».

Проехав по людному рынку, князь свернул к пристани, да, не чинясь, заглянул на ладью купца Акинфея. Слава богу, тот оказался на месте – и вот-вот готовился отплыть…

– Господи… Княже! Вот так честь!

– Да не кланяйся ты… Нет, нет, ничего не надо – я просто заглянул. Хочу через тебя письмо отправить. Во Владимир, одной… высокородной особе. Есть кто знакомец? Или сам идешь?

– Сам я, княже, в Полоцк да в Городно… А во Владимир – торговый гость Отто Венцель из Риги. А еще – сурожец Пьетро Люччини, к себе, в Сурож возвращается, так по пути… Все люди достойные!

– Хорошо. Пусть так будет. Вот письмо.

Именно во Владимире, а иногда в Суздале или в Ростове и «сидел» нынче князь Дмитрий Александрович Переяславльский, ибо Великий Владимирский стол считался на Руси главным. Так и монголы считали – верховные сюзерены, дававшие ярлык… Правда, говорят, младший брат Дмитрия, Андрей, начала мутить воду… Что ж – всякое бывает… Власть – штука тонкая, и кровное родство тут никогда и никого не сдерживало.

Вот и сам Тимофей-Довмонт нынче при власти, управляет Псковом – не один, вместе с выборными посадниками и вечем. Много чего строит, укрепляет границы, воюет, когда надо, и, когда надо, отнюдь не чурается интриг. Вот ведь, уже фактически добился независимости Пскова от Новгорода… что, конечно, пришлось не по нраву новгородцам. Однако – терпели. Довмонт и им в воинской помощи никогда не отказывал, и воеводой был – от Бога! О том и крестоносцы помнили, и литовцы… и новгородцы тоже.

С крестоносцами замирились еще лет десять назад, и почти на тридцать лет в Приграничье наступило относительное спокойствие – по крайней мере, крупных сражений не было. Орден воевал в Литве, с князем Трайденом – старым знакомцем Довмонта Тройнятой, можно сказать товарищем с юных лет! Трайден-Тройнята мутил воду в Земгалии, что тогда принадлежала Ордену, и в том литовцы видели величайшую несправедливость. Впрочем, еще толком-то и не сложилось никаких литовцев, а были – аукшайты, земгалы, курши, жемайты – жмудь – и прочие…

Обернувшись, Довмонт перекрестился на церковные купола и махнул рукой слуге – подвели лошадь. Усевшись в седло, князь тронул поводья… поехал в Застенье, проведать, глянуть хозяйским глазом, где стены надобно поновить, где башни, а где и новые прясла вытроить. Псков – не Новгород, леса да болота непроходимые от врагов не защищали, на стены была надежда, на дружину верную да самих псковичей. Ополчение псковское тоже князю подчинялось, и периодически Довмонт устраивал проверки, учения…

– Поглядим, как там… – обернувшись, бросил князь верному оруженосцу Гинтарсу. Не просто оруженосцу – другу, коему доверял, как себе. За прошедшие годы заматерел Гинтарс, став в крещении Юрием, раздался в плечах, приосанился и нынче мало напоминал юного язычника из диких литовских пущ! Да еще ведь и жениться успел – на дочке боярина Козьмы Косорыла, ныне посадника – ближайшего Довмонтова наперсника и друга. Уж и деток завел, а князь все так и холостовал, о Марье Дмитриевне мечтая…

Ах, как сверкало солнце! Отражалось в реке, играло зайчиками в золотых куполах собора, жарило, пригревало собравшийся на торгу народ – покупателей и купцов. Похорошел Псков, укрепился – во многом благодаря князю. Окромя Крома-детинца, выстроили еще одну стену – крепкую и высокую – так и новый посад обозвали – Застенье.

На рыночной площади, окромя русских торговых гостей, торговали и купцы из Риги, Ревеля, Дерпта. На запад из Пскова шли караваны с мехом, медом, воском, кожей, щетиной, салом, льном и многим другим. Иноземные же купцы везли в Псков золото, серебро, медь, олово, свинец, сукно, полотна, драгоценные камни, вина, пергамент…

– В обитель Мирожскую на днях заглянем, – напомнил Гинтарсу князь. – Сон сегодня непонятный видел – может, игумен, отче Варсонофий, растолкует?

Не столько оруженосцу говорил князь, сколько свите, нарочито громко. Не сон растолковывать игумен понадобился, князь посоветоваться хотел обо всех делах… и не только о псковских. Политика – она ведь и тогда была и много внимания требовала. Мирожская же обитель, основанная лет двести назад на левом берегу реки Великой, ныне стала стал центром православной культуры и образования – монахи переписывали книги и даже делали переводы с древнегреческого и латыни. Кроме того, имелся и еще один аспект – военный. Монастырские стены первыми встречали врагов с запада – немцев, литовцев и прочих, башни же служили дозорными вышками…

Так что и тут надобно посмотреть – может, что укрепить, усилить?

А сон князю и впрямь приснился, мягко говоря – недобрый! Из той, будущей жизни видения, из которой все ж иногда достигали Довмонта-Игоря. И уж тут никакой игумен не растолковал бы!

Снилось, будто он, Игорь, мчится по асфальтовому шоссе на каком-то мопеде, и компания у него – одна юная гопота! Ехали, черт-те куда, без всякой конкретной цели – катались…

Ехали, ехали… и вдруг сознание Игоря взметнулось вверх, в небеса… потом опустилось… И увидел он… литовского язычника Йомантаса! Жрец был не один, а с юной брюнеткой в черных шортах и кедах, которую уводил… в сторону какой-то разрушенной фермы, что ли… При том у Йомантаса был фотоаппарат! Фотограф, блин… Несмотря на сон, князь – Игорь – прекрасно понял, куда и зачем ведет девчонку язычник. На смерть! На закланье, на лютую гибель… Жуткая, злая участь – стать жертвой поганым языческим божкам, богомерзким идолищам!

Девушка… Как славно она улыбалась… что-то говорила, рассказывала… Да уж, когда надо, проклятый жрец умел быть очень обаятельным… Хитрый, опаснейший тип! Как хорошо, что здесь, в этой эпохе, он давно уже мертв! Убит лично князем, а тело брошено в болото… или оставлено на растерзанье хищникам и воронам? Да все равно, как бы ни было – одного из главных врагов Игоря-Довмонта давно не было в живых!

А вот там он был! И шел к старой ферме… с девушкой… Вел, заговаривал зубы… В сумке, небось и нож, и веревки припас…

Тогда, во сне, князь не знал, что делать, как уберечь эту девочку, спасти… Никак, наверное…

И снова сознание его переместилось в одного из тех, на мопедах…

Тот резко тормознул…

– Эй, ты чего? – остановившись и заглушив мотор, зло прищурился главарь – белобрысый пацан лет шестнадцати. – Что, на пляж с нами не поедешь? Ну, как знаешь… А то зацепили бы девчонок…

– А давайте – на старую ферму, – не своим голосом неожиданно предложил князь. – Любит там одна деваха гулять… Ее бы и зацепили.

– Красивая хоть?

– Да ничего вроде… И почти всем дает!

– Вроде-вроде! – передразнив, белобрысый согласно махнул рукой. – Ладно, поехали. Раз уж она всем дает… Может, и нам не откажет?

С глумливым хохотом подростки свернули с шоссе и покатили к поселку…

* * *

– Какие еще немцы? – проснувшись, ромашкинский воевода Дормидонт смачно зевнул. – Мир у нас с ними. Мир.

– Так, господине, гонец… вестник! – поклонился страж.

– Что еще за гонец? От кого? – почесав растрепанную бородищу, Дормидонт Иович перекрестился на висевшую в углу икону.

– Да незнамо… – замялся дружинник. Кольчуга, шелом, тесак добрый, еще и шестопер – боярин Собакин свою стражу вооружал, не скупясь. – Не спросили ишшо… А он сам не сказывал?

– Не спроси-или! – велев слуге подать верхнюю рубаху, передразнил воевода. – А вот надо было спросить! А то будят, понимаешь… Ну, одначе, ладно – ведите гонца сюда. Поглядим… И это… за тиуном пошлите – вдруг и впрямь напали? Будем думать тогда.

Немолод был Дормидонт Иович, опытен, мудр. Вот и сейчас не стал брать на себя всю ответственность – лучше напополам с тиуном разделить. А то вдруг что не так? Тиун-то, к слову, обмолвился как-то про каких-то гостей… Не те ли гости и припожаловали? Тогда его, воеводы, выгода где? И, если это те гостьи… то тогда с гонцом надо решать… Хотя… дружина, слуги – не так поймут. Ладно, посмотрим…

– Тиуна зовите! А гонца – сюда, в сени. Я выйду посейчас… Эй! Квасу мне кто-нибудь принесет?

Вестника тут же и притащили – белоголовый отрок, растрепанный, дрожащий, босой…

– Там… там это… напали, жгут! – едва войдя, мальчишка сразу же замахал руками.

Боярин невольно нахмурился и кивнул слуге. Тот – дюжий мужичага – тут же отвесил отроку подзатыльник:

– Сперва поклонись, шпынь! А потом уж докладывай.

Шмыгнув носом, вестник принялся кланяться:

– Скорей бы, батюшка воевода, скорей… Ведь побьют всех! Угонят! Сожгут!

– Не торопись! – недобро прищурился Дормидонт. – Сперва обскажи все.

– Так я и говорю ж! Напали, жгут…

– Да кто напал-то? Немцы?

– Немцы, – Ониська заморгал.

– А может, не немцы? – испив кваску, хитро прищурился воевода. – Может, литовцы?

– Может, и литовцы, батюшка! – отрок согласно закивал.

– Или какие иные разбойные люди?

– Или… какие иные… Так убивают же, батюшка! Грабят! Жгут. Дружину б скорей…

Тут подоспел и Анемподист-тиун, глянул недобро:

– Это кого грабят-то?

– Нас, в Костове, господин…

– В Костове, говоришь… – прищурив глаза, тиун повел крючковатым носом. – А ты сам-то кто таков есть?

– Онисим я, – испуганно заморгал парень. – Никифоров… Батюшки-боярина Гюряты Степаныча холоп.

– Ах, хол-о-оп! Может, вы, холопы, там все и подожгли? Разбираться надо!

– Ой, господине! – Онисим взмолился, упав на колени. – Разобраться и опосля можно… Счас бы помочь! Скорей бы дружину, воев… А то как бы поздно не было!

– Он нам еще и дерзит! – тиун переглянулся с воеводой. – Какой же наглый холоп!

– Плетей ему за дерзость! – приказал Дормидонт. – А потом в поруб. Ну, а мы пока – в Костово. Поглядим, что там делается… Эй, вы там! Седлайте коней!

– Ты бы шибко-то не спешил, Дормидонт Иович, – подойдя, едва слышно шепнул управитель. – Не думай, все-то не пожгут…

Слуги уже увели на двор Онисима, вышли и дружинники…

– И кто там? – напрямик спросил воевода.

– Цвеллер, – покосившись на двери, Анемподист хмыкнул. – Перстень тебе златой передал и просил кланяться. Жечь особо не будут, мелочь похватают – и прочь.

– Мелочь они похватают… – недовольно скривился Дормидонт Иович. – Ишь ты, наживутся за наш счет.

– Не за наш, друже Дормидонт, а за хозяйский!

– Все одно, – воевода махнул рукой. – Одного перстня – мало!

– Монеты еще серебряные. Пфенниги. Хоть что-то! Да не журись, друже! – неожиданно хохотнул Анемподист. – Не все же нам кому-то служить? Скоро и сами для себя поживем… Где-нибудь в Полоцке… или даже в Риге! Дома купим, людишек…

– Эх, скорей бы… Скорей!

Сорвав рубаху, слуги бросили Ониську на лавку, вытащенную на задний двор. Светало уже, белесое небо над дальним лесом занималось зарею. Здоровущий мужик, закатав рукава рубахи, вытащил из-за пояса плеть… и задумался.

– А сколько ударов-то? Не сказал. Опять же – и как бить? А, Егорий?

Другой слуга, Егорий, выглядел куда более степенно, насколько это вообще возможно для слуги – челядина или холопа. Лет тридцати, среднего ростика, лицо узкое, бородка… Верхняя рубаха доброго немецкого сукна, кожаный пояс, кошель-калита, суконная, с беличьей оторочкой, шапка, на среднем пальце – серебряное кольцо. Доверенное лицо! Умен, а главное – предан.

– Я вот так думаю – ты для острастки побей, – Егорий потеребил бородку. – Не шибко… но и не так, чтоб в радость.

– А сколько?

– Да с полдюжины, пожалуй, хватит…

– Ну, что ж…

Примерился мужичага. Ожег! Хоть видно и не в полную силу стегал, а все же больно!

Дернулся Онисим, вскрикнул… Почувствовал на спине кровь…

Еще удар… еще…

– У-у-у!

И все! Кончилась экзекуция.

Егорий отвязал парня, рубаху подал:

– Пока что посиди-ка маленько так – рубаху не пачкай. И Кустодеюшку благодари – что легко отделался.

– Благодарствую, – пересилив себя, поклонился мальчишка.

Палачу – Кустодею – вежливость такая понравилась. Ухмыльнулся Кустодей, бородищу пригладил:

– Ништо. Коль теребить не будешь – к завтрему заживет.

– А денек-то сегодня славный выйдет! – глянув на небо, улыбнулся Егорий. Потом перевел взгляд на отрока. – Ну, давай, шагай в поруб, что встал?

– Да я б… – Онисим закусил губу. – Дружина-то поскакала?

– А как же! Только что вот…

– Ну, слава богу… Теперь и в поруб можно.

В просторной подклети оказалось холодно, и парень быстро замерз – зуб на зуб не попадал. Хорошо, Кустодей пожалел – притащил соломы да дырявую овчинку кинул… Видать, хороший человек, добрый…

Еще хорошо, что дружина все же поскакала в Костово… Может, успеют помочь… или нагонят, отобьют полон. Хоть что-то…

Значит, не зря он… Будем надеяться! Господи… как же там сейчас? Как сестра, братья, матушка… дед Никифор? Вот бы с дружиной… Так нет же – сиди теперь.

Потеплело. Первый солнечный лучик ударил сквозь щель. Задумался Онисим. Это за что же его в поруб? За что плетей? За дерзость да непочтительность? Так, а что он такого сделал-то? Ну, воеводе поклониться забыл… Зачем же сразу в плети? В поруб зачем? Ведь куда же он, Онисим, из деревни-то делся б? Коли есть еще деревня… Коли есть еще деревня. А вдруг нет? Пожгли, порубили всех… Эх! Они там… А он тут, как дурень… в узилище… считай – ни за что…

Так сбежать!

Добраться до Костова – хоть одним глазком глянуть, что там да как. Ежели живы все – вернуться потом сюда, броситься в ноги… Потому как куда деваться-то? В деревне-то все одно найдут, прикажут… Да и ладно! Лишь бы живы все… лишь бы живы…

Никто задержанного не охранял – дворовые занимались обычными своими делами. Девки выгнали пастись птицу, другие пропалывали огород… а вот мужики да парни отправились куда-то с топорами… Верно в лес… или что-то строить… Так строить – да! Там же и мужики костовские…

Еще раз глянув в щелочку, Онисим подергал дверь. Закрыта на засовец! Вон, и в щели – тень… Вот он, засовец-то! Так может его того… подвинуть? Немножко пошатать дверь… та-ак… А щель-то расширилась… Теперь вот – пальцем… А лучше бы – гвоздиком… О! Сучок! Оп… Оп-па…

Не сразу, однако поддался засовец! Проскользнул в пазах…

Приоткрыл отрок дверь, осмотрелся – на заднедворье девки пололи… еще дальше – птицу пасли… А больше никого и нет! Через тын перемахнуть – и в лес… Вон, с амбара, с крыши… До амбара, правда, еще дойти – мимо огорода… Ну, так и что? Девки-то его не видели, про поруб не знают!

Одернул Онисим рубаху, солому из волос вытащил… Вышел… Пошел…

Невдалеке вздернулся, залаял на цепи пес… Лай, лай, пустобрех! Онисим ведь ни от кого и не таился, ни от кого не бежал. Наоборот – вполне степенно шествовал.

– Здоровы будьте, девы!

Трое девчонок примерно возраста Ляльки обернулись разом:

– И тебе того ж! Ищешь кого? Чтой-то мы тя раньше-то не видали…

– Из Костова я. К хозяину вашему по делу послан, – замедлив шаг, важно пояснил Онисим.

Девки прыснули:

– Ой, по делу! Небось, по важному! А что, постарше-то кого не могли послати?

Вот ведь дурищи! Ржут, как лошади. А смех без причины – признак дурачины!

– Так где мне старшого найти-то?

– А нигде! Только что с мужиками ушел. Жди теперь. Или можешь – на стройку…

– Ага… Благодарствую!

– Да ла-адно!

Только девки полоть, отрок за баньку шмыг! Ага-а… А до тына-то далековато с крыши… Так и не надо – вона, ручей течет! Прямо под тыном… Огляделся Онисим – и в ручей, прямо в одежке…

Выбрался за тыном – да со всех ног в лес… Сердце стучало – как там наши?

* * *

Петербург – столица павших женщин! Именно так и думал Йомантас, когда неспешно шагал по широкому тротуару на Московском проспекте. Именно здесь, на улице Авиационной, в добротной «сталинке», проживала с мужем и дочерью одна из сестер Врага – Лаума. Другая – Лайма – снимала небольшую квартирку в Мурино. Пока снимала… ей нравилось.

Лаума – «небесная колдунья» и Лайма – «богиня удачи и судьбы». Они не должны были жить, умерев много лет назад – еще до достижения восемнадцати! Не должны, но – жили. И это все нужно было исправить. Ради благоволения богов!

Ничего, придет еще их время, придет! Зря, что ли, молодой жрец постоянно ездил в Питер, вынюхивал, искал… И нашел!

Но пока еще не время… Еще нужно заручиться поддержкой богов… и вселить мятущуюся душу в тело – там, в далеком прошлом… Там ведь тоже живет Враг! Его ипостась. Живет… И это – неправильно.

«Хороший отдых»… «Мальвина»… «Кристина»… и телефоны…

А ведь…

Литовец чуть не споткнулся.

А ведь это то, что надо!

Жертва-то принесена только одна. Еще нужна и вторая, и третья… А уж потом, получив силу и благоволение богов, подступаться к главному! Что ж… пусть будет Кристина…

Вытащив смартфон, жрец тут же набрал номер и договорился о встрече. Судя по голосу, девушка оказалась молодой, однако же – осторожной. Ехать куда-то к черту на кулички отказалась наотрез – только на «ее территории». Ну, понятно – под присмотром сутенера и охраны.

Ладно. Там тоже можно будет отвести глаза…

Через два часа. Станция метро «Черная речка»… Время еще есть. Еще можно посвятить главному…

Свернув во двор, Йомантас присел на лавочке невдалеке от детской площадки. Улыбнулся сидевшим рядом бабулям, посетовал:

– Вот, говорят, не надо здесь никаких деревьев. А вы как считаете?

– Как это не надо? Да кто ж так говорит?

Бабули – впрочем, не старые еще женщины лет по шестьдесят – попались на удочку мгновенно. Хитрый жрец знал, что спросить. Именно в этих домах между жителями шла борьба за двор. Что в нем будет – парковка или сквер?

– В районной администрации разные мнения ходят. И у нас, в архитектурном отделе, – скромно пояснил мужчина. – Вот и решил сам лично спросить.

– Ой, дорогой наш! И очень правильно решили! Покоя от этих машин нет – дышать невозможно!

И пошло, и поехало… Пока Йомантас не перевел разговор в нужное русло:

– Вообще-то я по личной надобности зашел. У меня здесь знакомые – Лайма и Дмитрий. Может, знаете? В сто пятой квартире живут. Девочка еще у них… И серебристый «Лексус»… Я так, решил без звонка…

– А вот и зря!

Бабули оказались в курсе.

– Уехали они… На отдых, куда-то в область. А потом еще в Новгород и на Валдай собрались.

– Уехали, говорите? Жаль… Ну, да ладно. А все ваши чаяния я в администрацию передам, не волнуйтесь!

– Ой, молодой человек! Так бы хорошо было. Сквер! Только сквер! Так там и скажите.

На «Черной речке» Йомантаса ждала машина – серая «Лада-Веста». На ней к жрице любви и поехали… Недалеко.

– Ну, вот… входите… – взяв предоплату, дюжий охранник лично позвонил в дверь. – Кристина, это мы!

Сказал и, вдруг вспомнив, повернулся к клиенту:

– В сумочке-то у вас что?

– Личные вещи… Фотоаппарат еще… – Йомантас с готовностью распахнул саквояж.

– Ну, это можно. Спасибо, – вежливо поблагодарил амбал. – Приятного отдыха! Да, если вдруг вздумаете продлить – скажете Кристине, она позвонит.

– Хорошо. Если что – всенепременно.

– Ну, входи… – распахнув дверь, улыбнулась Кристина – юная крашеная блондинка с длинными волосами, загорелая стройняшка в коротком голубом халатике.

Квартирка – «гнездо разврата» – оказалась вполне уютной: большая кухня, гостиная с выходом на балкон, кладовка…

– Кофе? Или сразу начнем?

– Сразу, – поставив сумку в угол, улыбнулся жрец. – А кофе – после!

– Тогда давай – в душ, – девушка усмехнулась. – А я пока приготовлюсь… Халат снимать? Или ты любишь сам раздевать?

– Сам.

– Ну, вот и договорились. Напомню только, заказ – классика. Без всяких…

– Все так, да…

Они занялись сексом сразу, и Йомантас был, пожалуй, хорош… так и девчонка того стоила! Несмотря на явную юность, Кристина оказалось весьма опытной… чего, впрочем, и стоило ожидать за такие – немалые, в общем-то – деньги.

– А ты хороша! – попивая кофе, с улыбкой похвалил Литовец.

Девушка хмыкнула:

– Ты тоже… Да, если хочешь чего-то такого… ну, этакого… То – тоже можно. За дополнительную плату…

– Ну, это понятно… Хочу!

– И чего же? – жрица продажной любви склонила голову набок.

Ох, до чего ж хороша, чертовка! Милое личико, точеная фигурка! Хороша… Хорошо и стоит! Впрочем, как и любой качественный товар.

– Э-эй! Ты что замолк-то? Говори, не стесняйся. А я цену озвучу…

– Фото хочу! – снова улыбнулся Йомантас.

На этот раз улыбка его вышла несколько смущенной, словно он и впрямь предлагал девушке что такое… этакое…

– В смысле – фото?

– Ну, я б тебя поснимал, у меня камера с собой. Я ведь вообще-то фотограф.

– Фотограф! – Кристина радостно хлопнула в ладоши. – Ну, поснимай. Только фотки мне скинешь – у меня ноут тут.

Литовец все сделал честно. Поснимал девчонку в разных позах, в том числе и на балконе – перекинул файлы с карты на ноутбук… между прочим, весьма недешевый.

– Это у меня для учебы, – перехватив любопытный взгляд, пояснила Кристина. – Что так смотришь? Я в Герцена учусь, на филфаке. И сама себе на жизнь зарабатываю!

– Молодец! – искренне похвалил жрец. – Ну, так как тебе снимки?

– Класс! – глянув на экран, тут же заценила девушка. – Нет, в самом деле – клево. Особенно на балконе.

– Да, эти – самые лучшие, – Йомантас скромно кивнул. – Тебя вообще надо на природе снимать. Будет очень круто! И… можно послать в какой-нибудь модный журнал, вполне!

– На природе, говоришь? Вот что, Юрик… Мы с тобой замутим «левак»! – неожиданно предложила Кристина.

Неожиданно? Да нет, вполне ожидаемо. Даже не понадобилось заклинание на отвод глаз…

– «Левак» – это что?

– Это я и ты. Без нашей фирмы… Только смотри, не проговорись, а то плохо мне будет! – девчонка округлила глаза. – И тебе, кстати, тоже.

– Да что я, идиот, что ли?

– Ну, вот и договорились… Скину тебе телефон… Подпиши – Лена. Позвонишь – так обращайся. Я буду знать, что «левак»… Ну-у… что? У тебя еще двадцать минут осталось…

Они встретились уже через три дня. Созвонились – договорились. Правда, Лена-Кристина поначалу засомневалась:

– За город? Хм…

– Так ведь погода-то какая чудная стоит! Солнышко… А там и пляж рядом! – Йомантас знал, как уговаривать. – И такая живописная рощица… Тем более что и ехать недалеко – всего-то чуть больше часа. За Стрельну…

Уговорил. И никакое заклинание не понадобилось. Ну, ведь Кристина прекрасно осознавала, куда и зачем ее зовут, чай, не девочка и… левак есть левак! Сама же и предложила…

Истинные цели жреца не могли привидеться девушке даже в самом страшном сне! Да и кто вообще мог такое представить? Чтоб кого-то принесли в жертву каким-то древним божкам? Ужас какой-то. Жесть!

Йомантас привез Кристину на ферму сразу же после пляжа. Да, Кристину – жрица любви просила называть ее именно так.

Глянув на развалины, девушка невольно поежилась:

– Стремно тут как-то… Да и не жарко совсем!

И впрямь нежарко – в короткой-то юбочке и топике.

– Ничего, сейчас согреешься! – вытаскивая фотоаппарат, пообещал жрец.

– И собаки еще…

– Не бойся – собак я прогнал… И… вот тебе деньги. Понимаешь, боюсь забыть… Совсем памяти нет.

– Ничего, я б напомнила…

– Так, вот вино… – Йомантас открыл прихваченную с собою бутылку. – Как ты просила – красное сухое. «Бордо»!

– «Бордо» – во Франции, – презрительно скривила губы Кристина. – А здесь, я не знаю, что… Из чего пить-то?

– А вот… – Литовец плеснул вино в пластиковый стаканчик, купленный по пути.

Девушка сделала пару глотков и зажмурилась…

– А ничего!

– Ну так, за такие деньги!

– Сам чего не пьешь?

– Я ж фотограф! Тем более что мне еще тебя обратно везти…

– А, ну это да… – окончательно успокоилась Кристина. Усмехнулась: – Ну, давай, показывай. Где раздеваться-то?

Был день, и Йомантас боялся крика. Про чужих не думал – на то были псы. А вот крик… Вдруг да услышат? А скотч забыл… Впрочем, ладно…

– Вот так вот, к столбу подойди… Обними его…

– Холодно… Брр!

– Дуй, ветер!

– Эй, что ты делаешь? – девушка вдруг обернулась, в распахнутых глазах ее вспыхнул страх. – Зачем нож?

– Затем…

Удар. Короткий и быстрый. Под третье ребро – в сердце…

– Шумите, деревья! Примите жертву, великие боги… Радуйся, лес!

* * *

Хорошо на сенокосе – благодать! Однако с другой стороны – тяжко. Поди-ка, помаши целый день косой, повороши граблями сено… Конечно, легче, чем парням стога метать, однако же и тут – намаешься. Да еще зной, пот в лицо, никакие платки не спасают… А слепни да оводы так и снуют, так и снуют… Еще змеи бывают. Хорошо, пока никого не цапнули – ноги-то босые…

До обеда, кажется, нет хуже ничего, как сено косить! Туда-сюда косой… граблями шуруешь… так, что руки отваливаются, а спину так ломит, будто тебе все сто лет, а не пятнадцать, четырнадцать… Только и думаешь – скорей бы обед! Зачем его так поздно устраивают… Лучше б ровно в полдень! Однако и полдень уже прошел, а обеда все нет… И мочи уже нет никакой, и сил совсем не осталось!

Господи-и…

Только вот так подумаешь – тут вдруг и колоколец-ботало! Не на коровке он нынче – на осиновой ветке, косарей к обеду сзывать!

Реготовых-смердов семейство большое, младых девок да парней много – уж, слава богу, есть, кому сено косить! Вот и косят, метают стога. Тут же и шалаши разложили-поставили – спать. Луг-то реготовский от деревни далече – с десяток верст, каждый день туда-сюда не находишься. Пока идешь, ноги намнешь, а потом какая ж работа? Вот, тут же, на покосе, и ночевали. Подростки в основном – отроки да отроковицы. Взрослые же мужики – то в поле, то в лесу – бревна таскали, шкурили – избу на выселках строили, старались за лето успеть. Средний хозяйский сын – Реготов Калина – от старшой семьи отделился. Жена молодая, детушки – можно нынче и самому в хозяева податься, не все ж при большаке-деде! Дед тому не перечил, понимал – разрастается род, семейство! Почитай, вся округа – родичи. Коли нужда какая придет, всяко – помогут. А куда деваться-то? Реготовы – смерды, хот и свободны, не какие-нибудь там холопы, да не на своей земле – как своеземцы – живут – на псковской! Господину Великому Пскову подати платят да отрабатывают – там, где совет городской укажет. Он же, совет, вместе с князем и оброк устанавливает – сколько да чего! Так что, только успевай поворачиваться. Зато ото всех врагов оборона есть! Ополчение псковское да княжья дружина. И буде совсем уж худо с урожаем – поможет господин Псков… чем сможет! Но только уж если совсем худо…

Зазвенел колокольчик – воспрянули духом девчонки! Переглянулись, грабли аккуратно сложили – и бежать! Только пятки сверкали. За ними и парни – отроки. Те, правда, степенно шагали, по-взрослому. Старшой – Митька – умный, лет шестнадцати, паренек, за всеми присматривал… Он и обед попозже установил. Аспид такой!

Сбегали девчонки к реке, обмылись наскоро – и к столу. Стол под березами сколотили, бревна скамеек вместо из лесу приволокли еще три лета назад – хорошо, удобно!

Уселись, ложки достали – а от костра-то таким запахом тянет – что хоть его прямо ложками ешь! Нынче – налимья ушица. Да квасок. Житных лепешек мало – озимые вот-вот только взрастут. Ничего, летом и без жита голодным не будешь. В лесу ягоды пошли, грибы скоро будут, в реке – рыбы навалом. Правда, за ту рыбу господину Пскову платить! Уплатили, чего ж. Все правильно, все по справедливости: луг-то реготовский, а река-то не их – Пскова! Но тут уж совет зря шкуру не тянул – заплатили, а там уж лови сколько хочешь, никто не смотрел. Чай, не боярские тони!

Окромя Реготовых недалече еще покосы. Вниз по реке – Овинцевых, вверх – Ромашковых. Овинцевы – такие же смерды, Ромашково же – боярская земля. Народ там, может, и богаче, зато под господином боярином ходит! Реготовы же ни перед кем спину не гнут, шапки не снимают! Ну, разве что перед тиуном псковским… Так и он не чей-нибудь тиун, а Господина Пскова! В том никакого зазору нет.

Реготовские завсегда за Овинцевых выходили, невест же брали из других деревень, и – редко – из Ромашково, только не холопок. О свадьбах же вот на покосе сговаривались! Вечерком в шалашах да на лугах миловались… некоторые девы после того сенокоса приносили в подолах… И что? Да, священник, отец Николай, ругался, говорил, что – грех! А вот родители так почему-то не считали. Ну, девок, конечно, виноватили, но так, вполсилы – для людей больше. Что тут говорить – рожавшая-то девка, даже с приплодом – жениха себе, знамо, найдет. Все ж видят – рожать может, не пустоцвет! Для чего еще бабы и нужны-то? Чтоб деток рожали – то-то. И больше – ни для чего. Так что какой же тут грех? Но, конечно, Иисуса Христа да отца Николая обижать не стоит – грех-то можно и замолить! Вот и замаливали, но особо не заморачивались. А на сенокосах девки да парни любились!

И правильно Митька, покосный старшой, обед поздно сделал. После него до ужина кажется – един миг! Пролетел быстро… Устали, да… Но тут и костер, и купанье, и песни… Овинцевские. Ромашкинские придут… Или Реготовы к ним – в гости… Вот где веселье-то! Ради того можно и косой помахать да граблями…

– Граня, а тебе кто из овинцевских больше глянется – Мишка или Иван?

– А не тот и не другой! – Граня (Гранислава, в крещении – Федосья) презрительно фыркнула и вытянула на песке ноги. – Оба какие-то плюгавцы.

– Так им и лет-то еще…

– Во-от я и говорю! Мне б лучше Акинфий, старшой их. Вот где сила-то!

– Акинфий? Так он, говорят, с ромашкинской Лушкой!

– И что? Что, Лушка – стена, что ль? Не подвинуть? – Гранислава повела загорелым плечом. Девушка сильная, хорошо сложенная, высокая… да и статью удалась. Такая ка-ак двинет – мало не покажется!

Другие реготовские девы – Зденька, Фрола да Василиска – статью – увы! Да и груди не такие, как у Граньки – вот у той грудь, так грудь – колесом! Эти же… маловаты еще. Но на личики красивы, стройняшки, ноги длинные, руки тонкие… Зденька кареглазая, темненькая, у самого пупка шрам – в детстве еще на косу напоролась, едва кровью не истекла, да Бог дал – выжила. Фрола с Василискою – светлоглазые, светло-русые, как и Граня, только та еще посветлее. Красавицы! И работницы, каких еще поискать. Правда, говорят, Фрола леновата малость, а Зденька – на язык востра. Так, мало ли что злые языки болтают?

Ведь поработали ж! Ужо теперь-то можно и отдохнуть…

Реготовские красавицы-девы лежали сейчас на песочке, у омутка. Голышом, после купания, нежились на заходящем солнышке да сплетничали про парней – а о чем еще разговаривать девкам? Не про охоту же! Ну, можно еще про купцов, про товары…

– Говорят, ныне ладьи купецкие на реке видали… Заморских гостей!

– Так все одно, к нам-то не заплывут!

– Бывает, и захаживали… Вы бы что купили, коли б зашли? Ну, и коли бы у вас серебришко какое было? Да, хотя бы медь или бусины… Я бы – гребень из рыбьего зуба! Резной.

– Я бы – ленты в косу.

– А я бы – зеркальце! Фряжской работы, да чтоб в серебре!

– Чего ж не в золоте-то? Ой, Зденька, губа-то у тебя не дура!

– Сами ж спросили… И я б не купила! Хорошо бы, чтобы Ванька Овинцев мне его подарил!

– Ну, Зденька! Ух-х!

Девицы нынче нарочно подальше зашли, в самые заросли – чтобы свои, реготовские, слюни не пускали. Потому как вот это уж точно грех – когда со своими… А с чужими… с чужими совсем не грех, что бы отец Николай ни говаривал! Так что…

– Ох, девы… Сегодня с Ванькой поцелуюсь! Только поцелуюсь… и покуда – все…

Зденислава (Катерина в крещенье) мечтательно прикрыла глаза, представляя, как они с Ванькой сегодня пойдут на дальний лужок, подальше от чужих глаз. Как лягут вместе в траву… как поставит она губы для поцелуя… А потом попросит спинку почесать… вот, между лопатками… и потом… Потом – мурашки по коже, вот!

– Зденя! Зденька – ты спишь, что ли?

– А? Чего? – распахнула глаза Зденислава.

– Ничего! Мужик, гляди – чужой! Эвон, отвернулся…

И впрямь – чужак! Ну, вот ничуточки не знакомый. Вышел откуда-то из кустов, да, увидав нагих дев, поспешно отвернулся. И робко так, со стеснением, попросил:

– Девы-красавицы, можно, я мимо вас пройду? Мне б из мужиков кого-нибудь надо.

– А мужиков-то у нас и нет! – натягивая рубаху, рассмеялась Гранислава.

Другие девчонки тоже быстро оделись – да и что там было одевать-то? Рубахи льняные да запоны – накидки девичьи. Хорошо б, конечно, еще и волосы заплести – да пока мокрые… Впрочем, нечего тут по кустам и ходить – подглядывать!

Именно так и прошептала Зденислава, косясь на застывшего чуть в отдалении незнакомца – не слышит ли? А, впрочем, путь даже и слышит, что с того? Его ведь сюда не звали, не тянули силком…

– Тебе зачем мужики-то?

– Да ладейку вытянуть… чуть-чуть помочь, коли сами не сладим. Купцы мы. Гости торговые… Ну что, красавицы, теперь повернуться можно? А то как-то неудобно спиной говорить.

– Поворачивайся, – глянув на подружек, махнула рукой Граня. – Так уж и быть… Купец, говоришь?

– Ну да, – мужик повернулся.

Мужик, как мужик, лет тридцати, вовсе не страшный – хоть и чужой. Ликом смугл, волос черен, крючковатый нос. Не сказать, чтоб силен – без особенной стати. И – стеснительный, видно сразу. Небось, вдовец…

Одет хорошо, богато – в тунику из греческой ткани. Купец – тут уж любой поймет.

– Девы, вы мне родник не покажете? Коли тут есть. А то страсть как хочется ключевой водицы! А я б за то вам… подарки. А? Да вы не бойтесь, всю-то вашу воду не выпьем!

– Еще б выпили!

Девчонки тоже посмеялись, расслабились – хоть и предупреждали их про чужих! Чужакам верить нельзя – знамо. Так они и не верили… Просто чужак-то не страшный был! Чего такого бояться? Тем более когда рядом – свои. Только крикни.

– Так что с родником?

И просил немного…

Девчонки переглянулись…

– Ладно, – Зденька решила за всех. – Оттуда вон, иди, вдоль речки, а, как увидишь орешник – сразу поднимайся на кручу. Там и увидишь, да…

– Дак он и ручей увидит! – хмыкнула Василиса.

Фрола покачал головой:

– Дак, ручей-то пока ишо…

– Благодарствую, девицы! – приложив руку к груди, низко поклонился незнакомец. – Не знаю, как бы без вас… Да! Подарочки-то возьмите. Правда, не знаю, кому что. Я вот тут, на песке положу… Вы выберете, возьмете, а я оставшееся на обратном пути заберу.

Ну да, так купцы и поступали. Иногда. Когда и купец, и покупатели промеж собой незнакомы, и вокруг – один лес да река. Как сейчас вот…

Разложив на песке обещанные подарки, купец помахал рукой, улыбнулся и скрылся в зарослях – видать, пошел-таки к роднику…

Выдержав небольшую паузу, подружки снова переглянулись и дружно бросились за подарками. И напрочь забыли про осторожность, про все предупреждения насчет чужаков!

Да какая тут осторожность, коли такие подарки?

– Ой, девки! Браслетики!

– Ой, ленты! Красивые какие, ух!

– Смотрите, смотрите – зеркальце!

Откуда вдруг взялись все эти грубые и злые люди, девушки так и не поняли. Только что никого не было, и вот – на тебе!

Внезапно выскочившие из прибрежных зарослей дюжие мужики и парни – что-то около полудюжины – действовали быстро и жестко. Швырнув девушек наземь, набросились, скрутили, связали руки, не забыв заткнуть кляпами рты. Потащили куда-то…

Зденька с Граниславой попытались было вырваться – и тут же получили хороших тумаков! Больно. Да уж, злодеи особо не церемонились.

Чуть ниже по реке, под ивами, скрывалась небольшая ладья… У ладьи, на отмели, стоял… тот самый крючконосый незнакомец! Купец… Да какой же он, к черту, купец? Тать! Разбойник.

Зденя про себя ахнула – так вот оно что! Вот оно как оказалось. Скромник… Подарочки… Ну они и дуры!

Похищенных девчонок бросили на дно ладьи, накрыли грубой тканью.

– Весла на воду! – скомандовал лжекупец. – Возвращаемся. Живо!

– Господин… – кто-то, похоже, кормщик, все же осмелился спросить: – А мы что же, в Костово не заглянем?

– Нет! – резко отозвался фальшивый заморский гость…

Хотя не такой уж и фальшивый. И все же – купец, известный в Приграничье многим влиятельным людям. Людокрад и работорговец Флегонтий Рыло. Чем не почтенный негоциант?

– Так мы что же, сразу домой? – не унимался кормщик. – Эх, Флегонт… а не мало?

– А ты сам посчитай, Худята… – работорговец примостился на корме. – Четыре молодые девки! Крепкие и красивые. Быстро – на хапок – и без всякого риска. Ну, почти… Скажи-ка, сколько дадут за каждую?

– В Полоцке?

– Ну, а где? Или ты собираешься сам везти их в Кафу?

– Ну-у… – подсчитывая в уме, кормщик зачмокал губами. – Юная девица «добра» – десяток золотых монет… или две паволоки-шелка, как раз на плащ. «Середовки» идут по восемь златников. Да ты сам все знаешь, Флегонт!

– Эти – не «середовки», – покачал головой торговец людьми. – Эти, сам видишь, «добры». Значит – по десятке. Всего – сорок. Не сорок тухлых гусиных яиц, мой дорогой друг, а сорок полновесных золотых монет, так-то! И как быстро мы и взяли!

– Так и в Ромашкове бы…

– Не забывай – там боярская дружина!

– Ну, тогда – в Костове.

– А там – уговор!

– Что еще за уговор?

– Много будешь знать, друг мой, скоро состаришься! – жестко рассмеялся Флегонтий. – Ибо сказано в Писании: многия знания – многия печали. Вот так!

Глава 4

– И что, долго это терпеть прикажете? Уж я-то терпеть не стану! Мх-х! – местный олигарх, боярин Гюрята Степанович Собакин, смачно выругался и хотел было сплюнуть, но постеснялся Довмонта, пожалуй, единственного, кого он тут уважал. Ну, не на пол же плевать?

Совет Господина Пскова собрался в специально выстроенных палатах с длинными лавками и столом для председательствующего – посадника, кою должность ныне занимал Михайла Акинфеевич Рожнов. Не то чтоб новгородский выкормыш, как прошлый посадник, Егор Иванович Сырков, одначе человек, к вольностям псковским относящийся скептически. Ну, хоть не открытый враг их, хоть такой… Сырков-то был – так и вообще! А этот… этот умный, а с умным всегда договориться можно.

Князь Довмонт-Тимофей благоволил к умникам и терпеть не мог дураков, даже и верных. Рано или поздно, а верный дурак таких дел натворит, что после и не разберешься, как говорят – с такими друзьями никаких врагов не надо! Умный же – даже враг – это уже наполовину друг, поскольку с умным врагом всегда к какому-то компромиссу прийти можно. С рыцарями же – пришли, договорились! Правда, и в Ордене дураков хватало – фанатиков… Как и везде.

Нынче, впрочем, вече не созывали – решали текущие городские дела, а потому собрались малым составом, советом – «пятьдесят золотых поясов». Знатнейшие из знатных, лучшие из лучших, самые из самых. Про себя Игорь, он же Довмонт, давно обозвал их как Совет Федерации: такие же ушлые, палец в рот не клади! В большинстве своем умные – да, но и дураки тоже имелись, как же без них-то?

А вот боярин Собакин – по виду дурак дураком, павлин чванливый… на самом же деле о-очень даже не глуп, просто свою выгоду во главу угла ставит. Что ж – своя рубашка завсегда ближе к телу, не один он так живет – большинство. Просто это учитывать надо.

Явившись на совет, Собакин сразу начал возмущенно орать и ругаться – была у него такая привычка, да.

– Так я и говорю-у! Что учинили, сволочуги поганые! Костово – деревню мою – сожгли! Девок покрали! Хорошо, воевода у меня рядом с дружиной – в Ромашкове. Без него бы дак еще больше пожгли, всех бы в полон забрали! Ух-х, отомщу! Не погляжу на перемирие! А то поглядите-ка! Новгород, Господин Великий… чтоб ему пусто было! Мир с орденскими немцами заключил… Так что теперь, можно границы не охранять? Ух, я им… Немедленно! И пущай потом квохчут новгородцы…

– Погоди, Гюрята Степаныч, утихомирься, – замахал руками председательствующий на совете господ посадник, Михайла Акинфеевич. – Чего так орешь? Понимаю, ущерб тебе причинили… Так ты с чего взял, что рыцари? Чем докажешь-то?

– А всем! – Собакин был упертый! – Всем, Михайла Акинфеевич, докажу! Вот и воевода мой – вражины, говорит, ушлые попались! Так их и не догнали.

– Гюрята Степаныч! – тут уж вступил в прения и Довмонт, любопытно стало. – Михайла Акинфеевич правильно говорит – нужны доказательства! Какие претензии мы Ордену выставим? На основании чего? Да ты и сам, Гюрята Степаныч, все понимаешь прекрасно… У тебя кто воевода-то? Дормидонт Иович?

– Ну, так да, он, – раздраженно отозвался боярин. – От тебя, княже, обратно ко мне попросился – чего б и не взять? Я ж его знаю! Пусть невеликого ума, зато верен! И предан мне, яко пес.

Довмонт покивал:

– Ну, тебе видней. С этим спорить не буду.

Княжескую службу Дормидонт-воевода откровенно не потянул: ни во что толком не вникал, новому не учился, глоткой брал да положеньем – от того и никакого авторитета у городской стражи не заимел. Не сложилось. И, как считал воевода, не по его вине, а завистники да недруги виноваты! Он-то уж это точно знал.

Ну, что сказать… Коли дурак себя умным считает, так это хуже некуда… Так что расстался с ним князь без особых сожалений. А Собакин, вишь, подобрал… Правда, снова в дальнюю вотчину засунул. Там, верно, таким и место.

– Ты вот на немцев орденских думаешь, – покачав головой, продолжал князь, – а ведь и кроме них в Приграничье много кто шастает, шалит. Те же литовцы, полочане… да шайки без роду, без племени. Сам знаешь – всякого народу полно!

– Ужо, разберусь как-нибудь, – Собакин, брыластый толстяк самого чванливого вида, совершенно по-детски надулся и обиженно засопел.

– Вот именно – как-нибудь! – повысил голос Довмонт. – Дознание своим людям поручить думаешь? Тиуну да воеводе? Так никому ничего не докажешь, даже если что и найдешь.

– Да я и доказывать не буду! – боярин снова вспылил. – Возьму вот дружину и… Все ближние замки к чертям собачьим спалю!

– Спалить-то спалишь, – снова вступил посадник. – А Орден нам – протест. Послов пришлет в Новгород, а то и сразу к нам, потребует розыска да выдачи буяна – тебя! Купцов наших, гостей торговых, пока тебя не выдадим, в поруб посадят. Всю торговлю порушат – сил хватит. И кто будет виноват?

– Да черт-то с ним, с виноватым… Кто-то должен ответить! – не сдержавшись, Собакин хватанул кулаком по столу.

– А вот тут я с Гюрятой Степанычем соглашусь полностью! – с прищуром оглядев собравшихся, неожиданно заявил князь. – Наказать надо обязательно! Но сначала найти – кого. И искать должен я! Мои лично люди. На то я тут и князь.

– Ну… раз ты, княже… Перечить не буду! – Собакин нехотя кивнул, нервно потеребив бороду. – Но и свое дознание проведу! А посейчас… некогда мне, извиняйте.

Уходя, горлопан-боярин все же поклонился совету, но дверью – не удержался – хлопнул.

– Буян у нас Гюрята Степанович, буян, – укоризненно покачал головой Рожнов. – Так и я о нем же пекусь! Аль другое молвите? Коли Новгород выдать прикажет – что заведем?

– Прав-то ты, прав, Михайла Акинфеевич, – княжа во Пскове, Довмонт все больше проявлял себя не только, как воин, но и как истинный дипломат – и это дорогого стоило, уберечь совет от непродуманных решений, – но и боярина понять можно. Обидели его – и обидели сильно. И тут не толок в убытках дело – тут и чести урон! Между прочим – и моей тоже. Как это неведомые разбойные люди сумели на наши земли прийти?

– Так там же сам Гюрята и сторожит! – пригладив светлую, аккуратно расчесанную шевелюру, подал голос осанистый боярин Митрофан Окуньев, как всегда одетый с иголочки – в щегольской немецкий кафтан с золотыми пуговицами. Митрофан был другом Довмонта – вот и не преминул вставить слово. – Тут, княже, вина самого Гюряты, а не твоя и не наша. Он у нас помощи в охране просил? Нет. Помните? Сказал, что и сам все устроит. Устроил… Теперь уж ори, не ори… Прав князь! Дознание проводить надо…

На том и порешили большинством голосов да устроили перерыв на хмельной квас с пирогами. Нынче как раз Митрофан проставлялся – за рождение внука…

– Инда завтра прошу во хоромы мои в гости! Уж там-то как следует посидим.

– Дай бог внуку твоему здоровья!

– Чтоб храбрым да сильным вырос!

– Вырастет! С таким-то дедом…

Улучив момент, князь вышел на крыльцо и подозвал Гинтарса, верного своего оруженосца, товарища из литовских пущ, которому доверял, как себе, и даже того более.

– Вот что, друг, скачи за Собакиным, – приказал по-литовски Довмонт. – От меня передай поклон да пригласи в баню. Сегодня же, вечерком… Потом загляни в Кром, в хоромы, скажи, чтоб начинали топить… Гюрята Степанович добрый пар любит!

Молча кивнув, Гинтарс бросился к лошади…

За Собакиным только такого и можно было посылать – важного, не простого слугу, то боярину – обида. Еще бы! Ведь как есть – олигарх, владелец заводов, газет пароходов… сиречь – многочисленных вотчин, мельниц, рыболовных тоней и всего такого прочего. Да, чванливый, несдержанный, себе на уме, но и в бою труса не празднует, и договориться с ним можно – выгоду свою понимает прекрасно. Вот и сейчас – наверняка понял все. Правда, из-за несдержанности своей дел натворить может. Вот, в баньке и поговорить… Гюрята Степаныч девок младых любит – не худо б и позвать, хоть и грех. Грех, да не такой уж и большой – тем более что Собакин-то уж третий год вдовствует. Да с его-то ключницами никакая жена не нужна!

Отослав Гинтарса, князь ненадолго задержался на крыльце, невольно любуясь округой: храмами со сверкающими золотом крестами, глубокими рвами, да недавно выстроенными по его прямому приказу пряслами крепостных стен. Расширяя и укрепляя стены Псковской крепости, князь прибавил к защитным укреплениям «западную новинку» – захаб. Захаб (еще именовали – захабень) – двойные ворота, между которыми существует узкий и извилистый путь. Враги, проникнув за первые ворота, не подозревали о наличии вторых и оказывались под обстрелом из бойниц, выдолбленных в высоких и широких – в две косые сажени – стенах. Захаб нынче был главной «военной тайной» псковитян, никому, под угрозой смертной казни, не дозволялось приводить в крепость иностранных гостей – те жили в подворьях, ничуть не уступавших княжьим хоромам.

– Княже… – узнав Довмонта, низко поклонился подошедший к ступенькам крыльца человек – судя по виду, купец средней руки, приказчик или даже мастеровой.

Синий немецкий кафтан поверх полотняной рубахи, кожаный пояс, однако же без меча, один только нож, кошель да острое железное писало – буквицы на бересте выводить, верней – выцарапывать. Добротные порты, крашенные корою дуба, на ногах – кожаные башмаки-постолы, суконная, на голове – отороченная куницей шапка. Не из простых смердов, нет… Вон и перстни серебряные на пальцах сверкают…

– Кто будешь? – Довмонт никогда не чурался общения с так называемыми «простыми» людьми. Лишь бы были не из тех навязчивых и туповатых личностей, про которых пословица гласит: «простота хуже воровства».

– Семен я, Реготов, княже. Кузнец. Реготовой деревни, Наровского пригорода староста.

– Ясно… Что-то хотел?

– Хотел… – кузнец снова снял шапку. – Обществом послан… Людокрады у нас объявились, княже!

– Людокрады? – нахмурил брови Довмонт. – Давненько не было! Что ж, давай, поднимайся. Совету все и обскажешь.

Так вот, вместе и зашли. Сначала – князь, потом – посланец.

– Третьего дня, господа мои, и случилось… – староста докладывал подробно и обстоятельно, по всему чувствовалось – человек он несуетливый, степенный. – На Нарове-реке у нас сенокосы, на лугах заливных. Рядом Овинцево, Ромашково, Костово… Эти две деревни боярские, Гюряты Степановича Собакина. Мы же – пригород, подати Господину Великому Пскову платим. Четыре отроковицы-девы пропали и трое троков. Сгинуть-утонуть не могли, где в лесу запропасть – тоже. Искали везде. Мелкие совсем отроцы – не наши, овинцевские – видали на реке ладьи. Говорят, не большие и не малые. С высокими бортами – насады.

– Чужаки? – тут же уточнил князь.

– Нет, чужих не видали. Однако у омутка следы нашли… Сапоги – не постолы и не лапти!

– Значит, все же, чужие?

– Вот я и говорю – людокрады.

И тут тоже надо было искать, проводить дознание – прямое дело князя. Как и суд. Для того имелись в подчинении и судьи, и судебные ярыжки, собаку съевшие на «Русской Правде» и «Псковской судной грамоте», и сыскные…

Сыскных по-прежнему возглавлял тиун Степан Иванович, с виду обычный, ничем не примечательный мужичок, разве что сильно похожий на немца – с вычурной стриженой бородкой и неприметным лицом. Правда, взгляд был слишком уж пристальный…

Вот его-то и велел кликнуть Довмонт, отправляясь обедать…

После обеда князя уже ждали прямо возле крыльца – у входа в служебные палаты. Сам тиун, Степан Иванович, в обычной своей суконной рубахе, сапогах и шапке из желтоватой кожи. Стоял себе спокойненько, ждал. За спиною – два молодых человека. Один – лет тридцати – увалень с вытянутым бледным лицом конторской крысы, в длинной верхней рубахе доброго немецкого сукна с богатой вышивкой по вороту, рукавам и подолу, еще и с парчовыми вставками-клиньями – Осетров Кирилл его звали. Второй ярыжка куда как моложе, лет, наверное, двадцати или даже чуть меньше – худой, тонкорукий, с копною волос, закрывавших смешно торчащие уши. Под носом едва пробивались редкие усики… Раньше, в отрочестве, звался Колька Шмыгай Нос, нынче же называли парня уважительно – Кольшей или даже Николаем, или еще добавляли – Застенник или – с Застенья. Николай с раннего детства был сирота, рос на Застенье, у тетки, Мордухи-вдовы, на усадьбе: коровы, гуси, утки. Работы хватало, держала тетка и закупов, и холопов-рабов. Вот и Кольку тетка тоже за раба считала, хоть и родственник. Однако, по закону, по «Правде Русской», Шмыгай Нос не челядин, не холоп обельный, не закуп и даже не смерд, а сам себе хозяин! Захотел – сей же час от вдовицы ушел – по приказу самого Довмонта-князя, приставившего его к сыскным – под начало тиуна. И было за что: несмотря на весь свой непрезентабельный вид, Колька оказался парнем приметливым, умным…

– Ну что встали? – спешившись, Довмонт бросил поводья слуге и заскрипел ступеньками крутого крыльца. – Раз уж пришли – поднимайтесь.

Уж, конечно, имелись в сыскном и прочие людишки, но именно эти двое считались особо доверенными…

Введя сыскных в курс дела, князь вопросительно посмотрел на тиуна, ожидая, что тот распределит меж своими людьми обязанности, очертит, так сказать, круг задач. Кирилла, скажем, поставит на Костово, а Николая – на людокрадов… Однако Степан Иваныч решил иначе, неожиданно распределив всех по географическому принципу!

– Я так полагаю, на местах у злодеев могли ведь и сообщники быть, – глухо промолвил тиун. – Оно, конечно, не обязательно, но очень может быть. У людокрадов во Пскове – так уж точно. Потому по деревням одного человека надобно… они там все одно, рядом… Чтоб без всяких подозрений! Ты пойдешь, Кольша!

– Слушаюсь, господине! – тряхнув шевелюрой, приосанился Застенник… бывший Шмыгай Нос.

– Ты же, Кирила, у нас в городских делах куда более опытный, – Степан Иванович продолжил все так же спокойно. – Людокрадов в городе ищи, на пристани, на торгу… Впрочем, что тебя учить? Людишек своих пошлешь… пусть уши-то поразвесят… С одной стороны – проще тебе, с другой – какие еще вести нам Кольша доставит? Что смотришь, Застенник?

– Думаю, как в деревни пойти, – честно признался парень.

Тиун неожиданно расхохотался:

– А тут и думать нечего! Как облеченное властью лицо – Господина Пскова посланник!

– Так говорили ж – с осторожностью надоть, – скривился Николай. – А тут, выходит, на весь белый свет?

– Э-э, не скажи-и! – Степан Иваныч поднял вверх указательный палец. – На белый свет – это для виду. Все будут что знать? Что ты – княжий посланец. По всем пострадавшим деревням ущерб оцениваешь! Как всегда и было…

Игорь-Довмонт про себя хмыкнул: не хило старый сыскарь придумал! Типа вроде как ревизор, бюрократ конечный. Ущерб считает, а в остальном трава не расти. Ну да, тут никаких подозрений ни у кого не вызовешь… Ну, Степан Иваныч – голова! Пуаро отдыхает. Комиссар Мегрэ нервно курит трубку в сторонке…

– Ущерб, хм… В Реготове – понимаю, – озадаченно моргнул Кольша. – А ведь Костово – боярина Собакина собственность!

Тут уж и князь внес свое слово:

– А что, на боярской земле уже и «Псковская судная грамота» не действует? Нет уж, совет имеет право знать, что в любой вотчине творится! Ибо все должно быть не абы как, а по нашим псковским законам! Вот ты, Коля, это все и проверишь… На соответствие!

– Но… боярин может быть против…

– Не будет! Уж это я беру на себя.

Верному оруженосцу Гинтарсу пришлось нынче поездить еще. На это раз – в Изборск, в пригород. Не сказать, что коня загнал, но все же… Изборск был город ничуть не хуже Пскова, располагался недалече, да и крепость имел славную. Почему именно Псков стал считаться в этой парочке главным – Бог весть. Скорее всего в политике, в людях дело.

В Изборске, в собственной просторной усадьбе, проживала некая младая вдовица именем Рогнеда, в крещении же – Серафима, старый друг Довмонта… и даже иногда больше чем друг… Родом из давно осевших во Пскове варягов, Рогнеда, как и покойные ее родители и иные родичи, вовсе не отреклась от своих прежних богов – Одина, Тора и Фрейи, а наоборот – продолжала приносить жертвы… конечно, не людей, но петухов, овец, иногда даже – корову или быка. Крестилась же, потому как по настоянию князя все же вышла замуж за одного из изборских бояр, Никодима Селыча Изварова, человека уже немолодого и жизнью, честно сказать, вовсе не обласканного. Древний род Изваровых восходил еще к одному из воевод Рюрика, Извару, да с тех пор захирел и впал в несусветную бедность, такую, что и самому боярину было в пору запродаться в холопы! Причин тому имелось немало: неудачные браки, вражда между выросшими детьми, недород и голод, а главное – полное неумение наладить хозяйство или хотя бы найти умного тиуна… Нет уж! Никому не доверял старый черт боярин Никодим Селыч, разве что Довмонту-князю, не единожды его выручавшему. Вот и с новым браком Довмонт помог – подсказал, к кому свататься. И невеста – Рогнеда – оказалась незазорная девица древнего варяжского рода! Тоже вдовица, но молода, молода… А уж красавица – не оторвать глаз! Стройна, порывиста, с крепкой налитой грудью! Золотисто-каштановые локоны, большие изумрудно-зеленые глаза – как у рыси! Ох, как зыркнула вдовица, так и сразу же пронзила боярское сердце! И что с того, что бедна и земель нет? Да и древность рода не подтверждена ничем… Зато сам князь выступил сватом! Честь, честь-то какая! Все завистными слезами умылись…

Правда, с молодою женою прожил недолго – всего-то около трех лет. Умер, увы. Большого наследства новоявленная вдовица не получила, зато обрела законное боярство, вотчину и право на иные земли, за которое тут же начала небольшую войнушку, не на жизнь, а на смерть схватившись с алчными боярскими детьми – Изваровыми. Ну, так теперь и она к сему славному роду принадлежала! Тем более что, выйдя замуж, Рогнеда старую свою шайку не распустила и благонравный облик не приобрела вовсе. Так и продолжала потихоньку заниматься контрабандной торговлишкой, примучиванием неких не совсем законных купчишек и прочими не шибко хорошими делами, на которые князь Довмонт большей частью смотрел сквозь пальцы, памятуя, что Рогнеда – человек ему не чужой, преданный и умный…

Гинтарса вдовушка приняла с честию – сразу же попыталась усадить за стол, а потом и уложить – возможно… И что такого-то? Чай, она не мужняя жена нынче, а полноправная, всеми признанная вдова! Гинтарс, правда, женат… Так он же в душе, все равно – язычник, а у язычников может и несколько жен быть, да еще и наложницы…

Однако же не сложилось – торопился Гинтарс, лишь передал от князя поклон, приглашение на тайную встречу и просьбу – подобрать на вечер парочку пылких да смазливых девиц – для бани.

– Не себе – высокородному гостю, – скупо пояснил оруженосец.

Вдовушка покивала:

– Ага, ага… Гостю… Пылких, значит… Ладно! Будут ему пылкие. Сама и доставлю…

* * *

Яне Ерилиной с неделю назад исполнилось девятнадцать. Стройненькая, длинноногая блондинка с карими сияющими глазами и упругой грудью, Яна меняла парней, как перчатки, да и вообще, смотрела на жизнь без особых забот, а родителей своих – вечно нищих трудяг – откровенно презирала. Они ведь ее не воспитывали, а все нудили да завидовали всем соседям подряд. Завидовали и ругали. Одних – за новую машину, других – за поездки за границу, третьих – за модную одежду, четвертых – за внука отличника, пятых… Да всех ведь было за что!

Яну в детстве за каждую провинность били, давали ремня, даже как-то поставили голыми коленками на горох… пока не подросла да горе-родителей своих послала куда подальше. Бросив школу – ее оно надо? – переехала жить к очередному парню, потом бросила и его – «а ну его! Дрочегеймер нищеброд!..» И в самом деле – сама ведь зарабатывала очень даже неплохо! И вовсе не банальной проституцией, просто показывала себя в интернете. Поначалу, еще малой, танцевала да открывала рот под разные песенки, быстро заметив, что чем короче на ней шортики и топик – тем больше денежек! Ну, а повзрослев, освоила и «взрослые» чаты – сделалась стримершей, грубо говоря, раздевалась за деньги, иногда за день имея больше, чем оба родителя в месяц! Хватало и на квартиру, и на гулянки… и даже на маленький подержанный «Пежо» прикольной ярко-голубенькой масти!

Вот этот-то автомобильчик ее и подвел! Жарко было, и, дабы не сидеть в пыльном городе, решила Яна рвануть куда-нибудь на пляж, лучше туда, где поменьше народу… где можно и голенькой позагорать! В Ораниенбаум, в Копорье… Куда-нибудь туда – там две подружки жили, было с кем затусить…

Поначалу катила себе очень даже здорово, под песенки из «Европы-плюс» разогналась аж до ста тридцати – больше машинка не тянула. Ехала, ехала, подпевала… вот уже и к пляжу свернула… и вдруг…

Опаньки! «Пежо» резко повело влево…

Как учили в автошколе, резких движений девчонка не делала, руль, как ни попадя, не крутила, по тормозам со всей дури не била – вообще, не паниковала ничуть. Чуть-чуть притормаживала, да, да сбросив скорость, плавно съехала на обочину…

Колесо! Ну, надо же проткнула на ровном месте… Хорошо, запаска есть.

Что ж… Надо ловить мужиков! Не самой же менять…

Встав у капота, Яна тут же сделала селфи, сняв себя в нескольких позах. Всю такую красивую, сексуальную, в голубых джинсовых шортиках, в белых модных кроссовочках на босу ногу, в белой же – в обтяг – футболочке с торчащими сосками. Всякого рода бюстгалтеры девушка откровенно презирала, хотя и надевала иногда… очень-очень редко…

Ну, и что? Перед такой красоткой да не остановиться? Э-эй, мужики, вы где хоть есть-то?

Черт бы вас… Никого нет! Ни самого что ни на есть завалящего… Впрочем, нет… Ага!

Из-за поворота вывернул коричневый «Дастер». Сдвинув на лоб темные очочки, Яна выставила вперед ножку и помахал рукой…

Сидевший за рулем пожилой усатый дядька улыбнулся и притормозил… правда, тут же погнал дальше! Все понятно – рядом-то сидела такая же пожилая тетка, как видно, жена.

– Черт старый! – выругалась вслед девчонка. Выругалась и тут же заулыбалась, заметив темно-синий «Солярис». Двое вполне симпатичных парней, громкая – с ухающими басами – музыка…

– Ох ты, у них и сабик!

И парни тоже проехали мимо! Правда поулыбались… А Яна заметила, как один приобнял другого…

– Тьфу! Да что ж такая непруха-то?

Выждав еще минут десять, девушка со вздохом стянула футболочку, сменив модно белоснежное «гуччи» на скромную клетчатую рубашку. Отрыв багажник, вытащила домкрат, «балонник» и – поднатужившись – запасное колесо…

– Ху-у-у! Жесть!

Сорвав гаечки ключом – не зря ведь еще на станции попросила смазать углеродной смазкой – подставила домкрат, завертела ручку… Машинка послушно поднялась… А теперь – и делать нечего!

Спокойно поменяв колесо, Яна вдруг рассмеялась.

– Боже! Ноги – черные, руки черные, даже на щеке – и то… А может, застримить?

И только она потянулась к телефону, как рядом затормозило старое коричневое авто. Корыто какое-то…

– Помочь, красотуля? – распахнув дверцу, предложил худощавый парень лет тридцати, смешной, лопоухий, с исключительно обаятельной улыбкой!

– Да я уж справилась, – хмыкнула девчонка.

– Клевый у тебя вид! – лопоухий явно не спешил уезжать… Еще бы! – Нет, правда, клевый… Этакая трудяга!

– Издеваешься?!

– Слушай, а можно тебя сфоткать? Я вообще-то фотограф… Меня Юрой зовут.

– Яна…

* * *

Рогнеда заявилась в Кром, в княжеские хоромы, запросто – все же для вдовы особых церемоний не требовалось. Иное – была бы замужем или, наоборот, в девках еще… Тогда – да, тогда – другое дело. А вдова – что ж…

Не одна заявилась – со слугами и двумя служанками – девами младыми. Обе стройняшки, хоть куда, одна кареглазая, светленькая, вторая – темненькая, с голубыми глазами.

– Ну, здрав будь, князь!

– И ты, Рогнедушка! – князь лично вышел встречать дорогую гостью в сени. – Дело к тебе есть… и кроме девок… Ну, вы проходите, проходите…

– Это – Ярилка, – войдя в горницу, Рогнеда представила кареглазую. – А та – Светозара…

– Запросто Зарой можно, – скромно потупилась брюнетка.

– Ну, вы платы-то снимите. Покажитесь князю! – быстро распорядилась вдова.

Девушки беспрекословно исполнили приказание…

– Красивы! – Довмонт довольно покивал. – Боюсь только спросить… Бойки ли?

– Бойки, бойки, не сомневайся, – засмеялась гостья. Вроде бы и весело, однако в уголках рта явно застыла обида, а зеленые рысьи глаза, казалось, вопрошали: почему ж меня не позвал? Почему? Или и впрямь стара стала? Ну да, дело-то к тридцати… Так и сам князь – не юноша. Называется старый друг…

– Светозара – серьезная, можно сказать – скромная. Ярилка же – оторви да брось! Впрочем, обе друг друга стоят.

– Девы хороши, благодарствую… Мне б с той поговорить бы…

Рогнеда повела бровью:

– В людской пока ждите, девицы.

Повязав платки, девчонки с поклоном вышли…

– Усаживайся… – Довмонт кивнул на лавку у окна. – Кваску? Или, может быть, мальвазию?

Рядом, на столе, стояли кувшины и большие серебряные кубки.

– От меда стоялого не отказалась бы… – облизала губы вдова. – Выпила б за твое здоровье чарочку…

– Посейчас!

Князь тотчас же кликнул слуг.

– И заедки не забудьте!

– Убрус с твоего разрешенья сниму – жарко…

– Да хоть все снимай! – расхохотался Довмонт. – Смотри-ка! Разрешенья она спрашивает… скромница наша…

– Ну… как скажешь!

Дождавшись, когда уйдут принесшие мед и яства слуги, гостья поднялась с лавки и сбросила синий короткий плащ… отстегнула пояс… Темно-голубой варяжский сарафан, заколотый золотыми овальными фибулами, очень шел ей… о чем не преминул сказать князь.

– Ага… нравится?

Подойдя к сидевшему на лавке Довмонту, юная вдова крутнулась на каблуках и расстегнула фибулу… сначала одну, потом другую… Сарафан тихо сполз на пол, явив тонкое плиссированное платье, бледно-желтую тунику с короткими рукавами, не скрывавшую почти ничего…

– Ты бы засовец-то задвинул, что ли…

– Да… да-да…

Князь бросился к двери, а когда обернулся, гостя уже избавилась и от туники, явив взору точеное, ослепительно нагое тело…

– Ну… иди же сюда, князь!

Подняв руки, Рогнеда грациозно вынула из прически заколки… Каштаново-золотистые локоны рассыпались по голым плечам…

А потом уж и поговорили, и выпили…

– Людокрады? – вдовица смешно наморщила лоб. – Давненько их не было. А что ты спрашиваешь? Уже успели кого-то украсть?

– Успели, – одеваясь, хмуро кивнул Довмонт. – В дальних деревнях… В Реготове… Отроков да отроковиц-дев. Всего пока – семерых.

– Понятно. Наверняка в Полоцк повезут – там как раз торг. Однако… – поставив опустевшую чарку на стол, Рогнеда подняла вверх указательный палец: – Семеро, конечно, тоже добыча, но… Я б еще похватала! До ярмарки-то месяц еще. А в Полоцк пути – недели две.

– И я так мыслю, – князь потянулся к кувшину, налил. – И твои люди пока… никто ничего?

– Ты ж заешь, я давно во Пскове дела не делаю, – сверкнула глазищами гостья. – Сам же приказал! А меч – твой подарок – храню! Ношу только редко… когда не в женском платье… Добрый клинок! А что ты спросил?

Рогнеда вдруг напряглась, прищурилась с затаенной надеждой…

– Неужто…

– Да, может скоро понадобиться.

– Скорей бы!

– И меч твой… и ты… И шайка… дружина твоя. Чай, не распустила еще?

– Ну-у… так… А про людокрадов коли вызнаю – скажу!

– Там человек еще мой будет, вдруг вспомнил князь. – Ему не мешай и помогай, чем можешь.

– Что за человек?

– Кирилл, из сыскных…

– А! Осетрище! – гостья не выдержала, рассмеялась, а потом и прищурилась, скривила губы… Однако ж не зло, а, скорей, с ностальгией. – Немало он когда-то мне крови попортил. Ох, немало… Однако – умен, да. Он и без меня всех найдет! Ну, чем смогу – помогу. Уговор, князь!

* * *

Светлана Заркова всерьез считала, что всего в своей, не столь уж длинной еще, жизни она добилась сама. И, надо сказать, для такой уверенности имелись все основания. К своим двадцати двум годочкам Светлана успела с отличием закончить колледж и вот уже второй год работала бухгалтером в комитете финансов одного из районов, да не простым, а старшим. Из-за многочисленных отчетов – как текущих, так и откровенно тупых «Срочно! Важно! Вчера!» – трудиться приходилось много, и даже частенько – в выходной день. Девушка никогда не отказывалась, а всех остальных, встречавшихся в ее жизни, людей вполне серьезно считала бездельниками. На личную жизнь, впрочем, времени не оставалось совсем, разве что в отпуске, который Света, как и многие ее коллеги, разбивала на две части – по две недели. Часть брала летом – куда-нибудь слетать, а часть – когда разрешит начальство.

А ведь могла бы и устроить личную жизнь, вполне! «Гадкий утенок» в школе, нынче девушка расцвела и сильно похорошела, как, бывает, и случается в жизни. Правда вот любви пока что в ее жизни так и не случилось. Как-то не умела она с парнями… и, по секрету сказать, до сих пор оставалась девственницей! Да, мужчины ухаживали, и вполне даже молодые – Света отшивала всех. Сдались ей эти проходимцы-бездельники! Уж как-нибудь пока что и так обойдется… Лучше совсем никого, чем какой-нибудь альфонс! Сядет на шею, присосется как клещ – не сгонишь! Такой как раз и случился у матери… Отца своего Светлана не помнила и судьбу матери – «серой затурканной мышки» – повторять не хотела никак. Всю жизнь просидеть в какой-то заштатной конторе! А на старости лет еще и приживалу себе на шею посадить. Дурочка, что и говорить…

К матери Света относилась двояко: с одной стороны – жалела, с другой – презирала. Единственное, чего не испытывала, так это благодарности… Не за что, в общем-то… Ну, родила… и что?

Точно так же, как к матери, девушка относилась и к людям, правда, знакомых у нее было немного – коллеги в основном, а друзей не водилось и вовсе, как и подруг. Тем более что любое спиртное Светлана отвергала напрочь, вечеринки же игнорировала даже на службе, отказываясь под любым предлогом – и что там делать-то? Да никто уже ее никуда и не звал… И не надо! Вот еще…

Мать все же следовало навестить – вот Света и ехала, к матери, в дачный поселок под Ломоносовым…

Пялилась в окно да слушала в наушниках какую-то умную книжку… Ну, то, что не для средних умов, как она почему-то считала… Мураками, Аберокомби… или там Джойс… Нет, Джойс все же был сложен… Зато можно было бы ввернуть при случае – мол, читала вчера Джойса… местами так очень даже ничего!

При случае… При каком? Тут так же, как и с молодым человеком – никак! Ну, не подворачивался подходящий… никак. И не для секса – бога ради! – с этим можно и обождать. Просто пообщаться на неординарные темы… Об искусстве, например. Об импрессионизме поговорить… Клод Моне, Писсарро, Сислей… Светлана заучила несколько имен, и Мане с Моне не путала, опять же, чтобы блеснуть при случае… При случае… Да будет ли он, этот случай? Случится ли?

Девушка и впрямь много читала, но все такое… этакое. Не то что все… Якобы… Чтоб опять, при случае… или под ником, в комментариях в соцсетях…

Ах, что вы! Разве это литература? Это же чтиво голимое! Не стоит и время на такую ерунду тратить… Вот, Мураками… Или – Аберокомби… или даже – черт с ним – Джойс – нужное подставить…

Этакое вот выросло созданье! Строгих правил, презрительное ко всем… остальным…

– Девушка, приехали! – остановив автобус, обернулся шофер. – Вам, вам говорю!

– Ах, да, спасибо…

Прихватив сумку, Заркова вышла на остановке. Автобус покатил дальше, подняв тучу пыли. Вместе со Светой еще вышло человек пять местных… гурьбой зашагали к поселку… Как бараны – толпой.

Естественно, Светлана с ними не пошла – подождала на остановке, пока пройдут. Стояла, пялясь в смартфон, будто ей кто-то звонил или слал сообщения. Да некому было ни звонить, ни слать! Сама она тоже никому не звонила, даже матери – и то изредка. Даже сейчас не позвонила – зачем? Недавно ведь сообщила, что заедет на днях…

– Здравствуйте, девушка! Извините, что отвлек… Вы так изысканно выглядите. Не то, что все здесь.

Хм… так она и не «все»!

И впрямь – изысканно… Если считать изысканностью предельно деловой стиль, который предпочитала по жизни Светлана. Темная юбка, вовсе не короткая, правда – с вырезом, колготки – несмотря на жару, черные туфли на низком «офисном» каблуке, строгая кремовая блузка без всяких «вольностей», круглые большие очки – девушка и вправду была немного близорука…

– А я – фотограф, вернее – фотохудожник, – представился высокий, несколько сутуловатый, парень лет тридцати или чуть больше. Некрасивый, смешной, с забавными оттопыренными ушами «ботаник»…

Ого – и впрямь, фотоаппарат у него! Похоже, профессиональная камера… Впрочем, Светлана в этом не разбиралась.

– Хожу вот, природу фотографирую… Ах, здесь такие красивые места!

– Ну, разве что природа… – девушка скупо улыбнулась. – Импрессионистам, наверное, понравилась бы… вполне…

– О, любите импрессионистов?

– Ну да… Моне, Сислей… Дега…

– О, Дега, эти голубые балерины… Меня, кстати, Юрой зовут. Извините, что навязался.

– Да ничего… Светлана.

– Очень, очень приятно! Смотрите, какая красивая липа! Сейчас я ее… А вон там… там еще красивее! Не хотите взглянуть? Для фотохудожника это просто рай какой-то! Вон, туда, по тропинке… Давайте вашу сумку… Не тяжело? Ну, как знаете… Ой, гляньте-ка!..

* * *

Банька выдалась славная. И девки боярину понравились. Очень. Особенно – светленькая, кареглазая Яра – Ярилка. Ну и темненькая, Зара, тоже ничего. Правда, обе тощеваты, голенасты… Зато много чего умеют! Особливо, если вдвоем… И где только научились такому сраму? Гюрята Степанович аж в краску впал… Правда, сии утехи – это уже без князя были…

А после баньки сели за стол. Уже, ясно, без девок – еще не хватало, челядь-рабынь за хозяйский стол пускать!

И тем не менее…

– Хороши девки! – намахнув кружку браги, честно признался боярин. Брыластый, раскрасневшийся после бани, с потным лицом и мокрою бородою, Гюрята Степанович пользовался княжьим гостеприимством вовсю. Попробовал уже и мальвазицы, и медку… А вот и пироги, и каши, и ушица… Еще и кисель белый, овсяный, с конопляным маслицем, и кисель красный, из прошлогодних сушеных ягод – гость только успевал наворачивать. Довмонт же лишь прятал улыбку, знал – любит кисель боярин. Наверное, еще пуще, чем девок.

– Ты, Гюрята Степаныч, тиуну своему да воеводе посланьице отпиши, – продолжал начатый разговор князь, – чтоб человечка моего, как надо, приняли и в дознании его во всем помогали.

– Отпишу, отпишу, – гость, отдуваясь, покивал… и, хитро прищурясь, вновь спросил про девок. Точнее – про Ярилку, светленькую.

– Ты мне кареглазую-то не продашь, княже? Я б за нее, сколь скажешь, дал бы! Больно уж хороша! И где только выучилась… такому…

– Из Сарая сбежала… – хмыкнул Довмонт. – А там, знаешь – город огромный, всякому сраму научат. А продать я тебе, увы, не смогу! Потому как она не моя раба!

– А-а-а…

– Не моя, но одной доброй моей знакомой вдовы…

– Уж, не разбойницы ли Рогнеды? – Собакин тихонько захихикал и затряс бородою. – Помню, помню… уж-о-о…

– Не разбойницы, а достойнейшей госпожи, боярыни Серафимы Изваровой, – жестко перебил князь. – И ты, Гюрята Степанович, коли со мной поссориться не хочешь, запомни то накрепко!

– Да я… я это… это в шутку же! – Собакин испуганно замахал руками. – Пойми ж, обидеть никого не хотел! А Рогне… Серафиму-вдову я очень даже уважаю! Очень. Уж не гневайся, коли чего не так сболтнул. Сам знаешь, княже, язык мой – враг мой. Что думаю, то и говорю Уж такой я человек!

– А-а-а! – нарочито гневно воскликнул хозяин. – Так вот ты как о почтенной женщине думаешь?!

– Да говорю ж, князь, пошутил я! Боле не стану…

– Так и я шучу, – успокоясь, князь лично разлил по чаркам стоялый медок. – Ну, разбойница… бывшая… быв-ша-я! И что с того? Мы с тобой вон, тоже в молодости много чего творили…

– Вот уж – да!

– А госпожа Серафима нынче тоже ко мне в гости звана! – припомнил Довмонт, словно бы невзначай.

– Придет – вот сам у нее про девку и спросишь.

– Ага… – подумав, Собакин пригладил бороду. – Спрошу… И серебришка отвалю с избытком!

– Не со мной торгуйся – с ней…

Почтенная вдова, боярыня Серафима Изварова (бывшая разбойница Рогнеда), пожаловала уже вскоре. Вошла, не чинясь, поклонилась хозяину и гостю…

– Проходи, проходи, Рогнеда! Садись… Тут вот ушица осетровая – похлебай, тут пироги с визигой, тут мальвазеица, как ты любишь…

Довмонт лично принялся потчевать гостью. Так вот, запросто, могли приходить только вдовы, полноправные владелицы вотчин и прочих угодий. Все же остальные, как жены – приходили с мужьями, дочери – с отцами… Так вот. Даже здесь – во Пскове да в Новгороде, всегда отличавшихся особыми вольностями. Про другие же русские земли нечего было и говорить… Там ни девок, ни женщин на пиры не звали! Непорядок это. Срам!

– Здрав буди, славная госпожа Серафима… – подняв чарку, хитрый Гюрята начал издалека. – Хочу за здравие твое выпить и…

– Хочешь – выпей! – благосклонно кивнув, гостья вдруг ожгла Собакина взглядом. – А людишки твои понапрасну возле Гнилого болота ошиваются! Места там плохие, гиблые… Гляди, сгинут… пропадут.

– Да они, верно, руду промышляют…

– В моем-то болоте? Ну тогда точно сгинут… Ага-а… И не говори потом, Гюрята Степанович, что я тебя не предупреждала!

– Так, милая… Руда-то… У тебя ж ни рудознатцев, ни кузнецов добрых нет!

– Нет, так будут!

Довмонт уж хотел было стукнуть кулаком по столу – как бы тут до драки не дошло!

Однако стучать не потребовалось… Гости как-то сами к консенсусу пришли.

– А ты, Рогнедушка, может, с моими-то кузнецами… Они б и кузню поставили… Уклад бы ковали, крицы… Вместе б с тобой и володели! А все доходы – пополам.

– Хм… пополам… – Рогнеда задумалась. – Кузню, говоришь, на паях поставить? Что ж, может быть, я б и не против, только имей в виду – серебришко я считать умею! И управление… чей будет тиун?

– Ну-у… пусть твой будет тиун…

– На том и порешили!

Заключив взаимовыгодную сделку в присутствии самого князя, тут же ее и обмыли. После чего Собакин спросил про девчонку…

– Кареглазая, говоришь, по нраву пришлась? – усмехнулась Рогнеда. – Ярилка… Продать? Знаешь, боярин, я ведь свою челядь не неволю. Сам с ней поговори, коль незазорно… Может, и сговоришься – смотря что предложишь. Ну и я свою долю буду иметь…

– Ну, это само собою!

– Тогда сговоришься… Только имей в виду – девка она ушлая.

– Уж это-то я заме-етил…

– Э, Гюрята Степаныч! – вдруг вспомнил князь. – Пока не опьянел, послание давай, пиши… Эй! Слуги! Чернила сюда и бумагу! Нашу, хорошую…

* * *

– Стало быть, не всех перебили, пожгли? – уточнил тиун Николай Застенец. Не чей-то там тиун, а посланник самого Господина Пскова!

Важный сделался Кольша, рубаха с вышивкой, кафтанец знатный, юфтевые сапоги! На поясе, кроме ножа, еще и писало, да в калите – запас аккуратно нарезанной и пропаренной бересты – для записей. На бересте много не напишешь, мыслию по древу не растечешься – только по существу, только по делу.

– Итак, вот… – вытащив чистую бересточку, посланец взял в руку писало и с нарочитым подозрением уставился на местного, костовского, старосту Еремея, рыжебородого мужика в длинной посконной рубахе и кожаных постолах. Как раз в еремеевской избе Николай ныне и обретался, прям вот с полудня, как пришел, вернее, прискакал на казенной каурой кобылке. Ну, а где же, когда сам батюшка-боярин Гюрята Степанович грозное послание с гонцом прислал – поспособствовать!

Вот староста Еремей и способствовал…

– Ершовых пожгли, Никаноровых… Шустовых… Еще – Окуневых…

– Богатые семьи? – записав, уточнил Николай.

Староста махнул рукой:

– Да какое там! Наоборот – голь-шмоль.

– Что, все сразу?

– Так да. У нас, в Костове, чай, и побогаче дворы найдутся – так тех не тронули.

– Почему? – посланник резко вскинул глаза.

– Ну-у, не знаю… – растерявшись, Еремей явно не знал, что сказать – в чем честно и признался.

И в самом деле, почему? Вопрос требовал ясности – Кольша (бывший Шмыгай Нос) в сыскной избе далеко не первый год обретался и прекрасно понимал – в дознании мелочей не бывает! Особенно таких вот – необъяснимых. Все должно иметь объяснение.

– Может, не успели просто… – почесав нос, задумчиво протянул Еремей. – Из Ромашкова воевода Дормидонт с дружиной как раз явился, спугнул супостатов…

– Спугнул? То есть схватки никакой не было?

– Так и не было. Говорю же – спугнул… А еще, – вдруг вспомнил староста, – зажиточные-то дворы – они покрепче будут. Там и ограда справная, и ворота дубовые. Может, торопились да связываться не захотели?

– Хм… может, и так…

Все нужно было проверять, чем новоявленный тиун и занялся. Начал с простого – прошелся по деревне, заглядывая во все углы, да осмотрел пепелища. Местные знали уже про посланца, любопытничали, посматривали издали, но близко не подходили – боялись.

Пепелища – остатки сожженных изб – располагались вовсе не кучно, а в разных концах деревни. Меж проплешинами гари виднелись вполне себе целые дворы с избами, овинами, пилевнями и всем прочим. Даже заборы не обгорели! Ну, да – строились вольготно, и расстояние между дворами было довольно-таки большое. Проплешины же выпалывались, пропахивались даже! Даже вон свежая вспашка… Умно! Ничего не скажешь – умно. Интересно, это кто ж приказал? Староста?

– Не, не староста, – сообщил первый же попавшийся отрок. – То Анемподист, тиун господина нашего, боярина Гюряты Степановича Собакина!

– Я-асно! Смотрю, тиун-то ваш – голова!

– Не голова. Указчик! Стро-огой…

– А ты-то сам кто?

– Телятниковы мы… Я – Горька.

– Горька… А скажи-ка, Горька, как это тиун ваш так вовремя подгадал? А что раньше-то тоже вот так меж дворами пропахивали?

– Не, господине. Токмо в это летось.

– Я-асно… Что ничего не ясно… Ты ступай себе, отроче, ступай… Хотя постой-ка! Много у вас в полон угнали?

Староста Еремей, конечно, огласил цифру… Но всегда лучше проверить из иных источников…

– Почитай, почти что полсорока душ, господине. Отроцы да девицы.

Отроцы да девицы… Ясно – таких быстро можно продать. И не так уж и дешево. Особенно девиц… Что же касаемо количества… Староста тоже примерно такую же цифру называл – полторы дюжины. Ну да, с чего б ему врать-то?

– А что, ты-то сам набег помнишь?

– Ой, господине! Не приведи Господь! – мальчишка округлил глаза и перекрестился. – Налетели, откель ни возьмись, все конны, оружны…

– Немцы?

– Может, и немцы… Не-е! Без крестов были. Орденские же немцы – все в белых плащах, с крестами…

– Литовцы тогда?

– Могли и они… Жалости не ведали, хорошо, у нас ворота крепкие, да и тын! Не от лихих людей – от волков да медведей. Мы-то на самой околице – эвон! – отрок указал рукой.

Добротная изба на подклети, тын – сажени полторы, ворота дубовое… С наскока не возьмешь! Впрочем, если поджечь, то…

– А-а… Откуда вражины-то налетели?

– Так с околицы ж, мимо нашего дворища!

Мимо… Ас чего бы мимо-то? Заранее рассчитали, куда идти? Или просто не хотели терять людей на штурме?

– От реки пришли, с Наровы. Тонников наших сперва перебили – сторожу… Ой, господине… – парнишка вдруг замялся. – Мне бы к стаду пора… А то коровки-то…

– Н-ну, иди, – милостиво разрешил Кольша. Все одно от тебя толку нет… Кого б потолковее, поприметливей…

– А к тоням-то как пройти-проехать?

– А вон… мимо нашей избы, а дале… Дале б показать надоть… Эвон, девки наши, телятниковские. Верно, за ягодами… Их и попрошу… Эй! Эгей! Тонька! Тошка, чтоб тебя!

Тошка наконец оглянулась. Худенькая такая девочка, тонкорукая, тонконогая, босая. Темно-русая коса да синие – в пол-лица – глазищи. Обычная себе девочка. С плетенной из коры-лыка корзинкою. Правда, браслетик на запястье серебряный. Холопы – но зажиточные. У умного хозяина таких много. Ну, правильно – коли холоп не беден, так богат и хозяин!

А коли б всю деревню пожгли? Прямой боярину Собакину убыток! И еще какой! И так-то…

Почему ж только одних нищих пожгли, поубивали? А в полон всех, кто под руку попался! Отроков да девиц…

– Тошка!

– Чего орешь-то? Не видишь, подошла уже… Ой, господине! – девочка поклонилась. – Меня Антониной звать. Телятниковы мы. Эвон – сестрицы…

Тошка указала маячивших в отдалении совсем уж мелких девчонок – лет по пяти, семи… Тоже, между прочим, с корзинками… Экие ягодницы! Хотя правильно – с юных лет помощницы…

– А я – тиун, Николай… Господином Псковом прислан!

– А! Дознанье вести! – вмиг сообразила девчонка. – Ужас, какой набег был! Многих подружек моих полонили… Да почти всех…

Тошка тяжко вздохнула…

– Лельку, Колядку, Настену… Эх! Еще отроцев… Мы в ночном были, коней пасли… Я-то схоронится успела – не нашли!

– Дорогу господину тиуну покажи. На тони, – важно перебил Горька.

– А-а…

– А сестриц я с собой заберу. На луг. Там рядом земляники – пропасть!

– Ну, а я пока за конем… – вмиг озаботился посланец.

Тошка глянула прямо ему в глаза:

– Не надо коня, господине. Там короткая тропка есть – ей и пойдем. Лесом… Правда, коли тебе без коня невместно…

– Ничего, – улыбнулся Кольша. – И без коня прогуляюсь. Надеюсь, не заплутаем.

– Ну, не-ет.

* * *

– Дуй, ветер! Шумите, деревья… О, великий Перкунас, скоро ты будешь рад… Несомненно рад… Очень-очень скоро… уже сейчас… вот…

– А ты забавный! – обходя поваленное ветром дерево, обернулась Яна. – Все время бормочешь что-то себе под нос… Это у вас в Ма-аскве так принято?

– Ну-у… – поняв глаза, Йомантас широко улыбнулся. – Иногда. Ну, вот, пришли…

– Развалины тут одни, – огляделась девушка. – Собаки еще… Жесть!

Жрец тут же прогнал стаю – не время было еще.

– Кыш!

– Ну, надо же – послушались! Ну, в-а-абще! Ой… Ты ж меня фоткать будешь, верно?

– Верно! – Литовец достал из сумки фотоаппарат.

– Вот этим? – покривила губки Яна, глаза ее презрительно сузились. Ну, что сказать – девушка цену вещам знала. – Вот этой рухлядью?

– Зато надежно! Встань, пожалуйста, вот сюда…

– Нет, подожди! Я – в этой рубахе? У меня гуччи в машине… маечка… Пойду, переоденусь… Жди!

– Да не надо… Постой! Стой, кому говорю?

Йомантас резко схватил девушку за руку… Та дернулась:

– Пусти! Пусти, говорю – больно!

Он ударил ее прямо в лицо. В скулу… сильно и резко…

Подхватил безжизненное девичье тело… Впрочем, еще не безжизненное… Потащил…

– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся, лес!..

Глава 5

Довмонт проснулся в холодном поту! Это жуткий сон, кошмар, но был словно наяву. Князь четко все видел, все помнил… Да словно бы там и был! Вернее, не он сам, а та часть его души, что была близка питерскому ученому Игорю Ранчису и являлась его ипостасью…

Снова это чертов жрец! Ожил, поганец… Впрочем, зачем ему оживать? Там-то, в будущем, его же никто и не убивал – некому. Как же его, черта… Йомантас. Йомантас Скирдас. Неоязыческий криве – жрец. Жестокая первостатейная сволочь! Он снова вышел на охоту за душами юных дев! Именно дев лучше всего принимают Перкунас, Пикоулис, Земине… Насколько помнил Игорь, настолько же хорошо это знал Тимофей-Довмонт, бывший языческий кунигас Даумантис! О, сколько раз он и сам участвовал в жертвоприношениях… Боже, Боже, как же замолить этот грех?

Как… Да снова помешать этому гаду, жрецу! Ведь в прошлый раз удалось… и совсем-совсем недавно! Та девочка, брюнетка в черных шортиках и забавной подростковой кофточке с капюшоном… Как же ее звали? Впрочем, неважно. Важно, что он, Игорь-Довмонт, сумел помешать жрецу привести в исполнение его черное дело. Сумел… но не через девочку – через каких-то парней, юных гопников на мопедах…

Поднявшись с ложа, князь выпил кваса – на столе стоял кувшин – и, прикрыв глаза, долго молился…

Потом сел на лавку у окна, глядя на сияющие в небе звезды. Снова вспомнил недавний кошмар, во всех подробностях… Какая-то заброшенная ферма… Та самая, что была и в прошлый раз? Бетонный столб… Жертвенник! Острый нож… неуловимо быстрый и сильный удар… Стая диких псов, пожирающих куски красного мяса, того, что буквально только что было девичьей плотью…

Девушки… Сначала Йомантас принес в жертву блондинку с карими сияющими глазами… так похожую на Ярилку! Ну да, и личико, и фигурка… А вторая жертва, темненькая и, кажется, строгих нравов, походила на Светозару, Зарку…

Как же помочь им, Господи? В прошлый раз все вышло как-то само собой… Выйдет ли в этот раз?

Йомантасу надо помешать, и не только ради спасения девушек, как бы цинично сие ни звучало. Сила жреца увеличивается с каждой новой жертвой! Что он будет делать потом, когда поймет, что уже достаточно силен? Исполнять проклятье Миндовга? Это что же получается, сестры – Лаума и Лайма – вновь в страшной опасности? Но… им ведь уже давно не восемнадцать… Что же, для криве никой разницы нет? Он просто хочет отомстить… Отомстить за свою гибель! Да, отомстить… И Миндовг тут ни при чем… Если Йомантас мог бы мстить здесь, в прошлом, он отомстил бы князю… Ну, а в будущем – ясно, кому… Да! Вся семья под угрозой!

Довмонт так и не заснул, все молился, испрашивая совета у Господа, а потом, отстояв заутреню, обратился к новому своему духовнику, отцу Даниилу, человеку еще достаточно молодому, но доброму и светлому в помыслах… Однако же далекому от всех мирских дел. Старый духовник, Симеон-отче, знаток древних книг, искушенный в интригах, увы, не так давно упокоился с миром Вот кто, верно, мог бы помочь – растолковать, что-то посоветовать…

Отец же Даниил посоветовала лишь чаще молиться…

– Да, княже, бывает, снятся кошмары. Но это же всего лишь сон!

Конечно же во всех подробностях Довмонт сон не рассказывал… И все же… Может быть, поехать в Мирожский монастырь, к настоятелю, отцу Варсонофию? В попутчики взять того же Собакина, боярин как раз в ту сторону собирался – проведать ближние свои вотчины… Вон он как раз на коня садится…

Собакин, как и все ближние бояре, частенько отстаивал молебны здесь же, в Спасо-Троицком соборе, как и сам князь. Там же частенько решали дела, важные и не очень, да и просто так – судачили, сплетничали – особенно этим грешили боярские жены да дочери… У вдовца Собакина все дочки были давно выданы замуж, а двое сыновей померли еще во младенчестве, один за другим, от какой-то хвори.

– В Мирожскую обитель? – Гюрята Степанович почмокал жирными губами и вдруг ухмыльнулся. – А чего ж? Поехали, княже… Тем более – рядом тут… Благодарю за честь! Да уж, помолиться надо… За здравие рабы Божьей Ульяны…

Последнюю фразу боярин пробурчал тихо, себе под нос…

– Так, коли не против, посейчас и поедем? – предложил Довмонт. – Жди меня у посадских ворот… Да! – князь вдруг помрачнел, снова вспомнив сон. Впрочем, тут же через силу улыбнулся. – Все спросить хотел – ты ведь с Рогнедой про какую-то деву сговаривался?

– Сговорился, – сухо кивнул боярин. – И с Рогнедой, и с девой… С Ярилкой-Ульянкою… Захворала вот… Сон недобрый привиделся, так с утра вся бледная, в немочи впала. А про что сон – забыла! Вот ведь, дура девка. Помнит только, что нехороший, страшный…

Сон… И у этой – тоже!

– Вот что, Гюрята Степанович… ты бы деву-то с собой взял… – пригладив бородку, Довмонт задумчиво посмотрел вдаль. – Глядишь помолилась бы да выздоровела.

– Думаешь, княже? – все же засомневался боярин. – А люди что подумают?

Князь хитро прищурился и склонил голову набок:

– А тебе что важней, чтоб не померла Ярилка… или что люди подумают?

– Чтоб не померла, – с чванливой усмешкой отозвался Собакин. – Что мне чьи-то думы? Коли надобно – всех прижму, ух-х! А Ярилка – девка веселая…

– Вот и возьми. Прокатится – развеется. А что люди… Так ты ж ее не рядом собой на коня посадишь! Да и на перевозе – чай, в лодке будет со слугами…

Сговорившись с боярином, Довмонт тут же подозвал верного Гинтарса:

– Скачи скорей к Рогнеде. Да не в Изборск – сюда. Знаешь, где у нее домик… должна бы тут еще быти. Привези девку – Светозару. Скажи, князь срочно просит, к вечеру вернет… Одвуконь отправляйся! От вдовы сразу в монастырь и скачите!

Спасо-Преображенский Мирожский Завеличский монастырь располагался совсем рядом, за рекою Великой, при впадении в нее речки Мирожки. Через Великую в этом месте имелся перевоз, впрочем, у князя и свои лодки были…

Пройтись до перевоза пешком, конечно, было невместно – ни боярину, ни, тем более, князю. В том чести урон! Пешком пусть простолюдины ходят, лапти стаптывают. А на лодках… Ну, не скакать же с дюжину верст к Литовскому броду?

Оставив коней на берегу, у городской стены, князь и боярин со своими людьми переправились к обители. Ярко светило солнышко, слепило глаза. Невдалеке, на плесе, играла рыба.

Заметив, гостей уже встречали самых ворот… иноки…

– Что-то я отца Варсонофия не вижу, – приподнявшись в лодке, прищурился князь.

Мирожский игумен, осанистый, чернобородый, с широким смуглым лицом, был давнишним другом Довмонта. Отца Варсонофия все в округе уважали за справедливость и простоту души…

– Да, видно отъехал куда…

– Здрав будь, княже! – от имени братии поприветствовал высоких гостей сухопарый монах с длинной седой бородой – отец Филофей, ключник. – И ты будь здрав, боярин. Все ли по-доброму?

– Да слава Господу!

– Вот и славно! А игумен наш нынче в Новагород уехал. К архиепископу… Вы же, гостюшки дорогие, вовремя. Как раз к обедне!

На колокольне величественного Спасо-Преображенского собора грянули, заблаговестили колокола. Гости, сняв шапки, перекрестились… Повернув голову, Довмонт глянул на тот берег, заметив двух всадников, скачущих к перевозу – Гинтарс привез Светозару… Другая девушка – Ярилка-Ульяна – в скромном темном платочке, потупив взор, шла вместе с боярской свитой и выглядела довольно бледненькой, явно нездоровой… А боярин-то, боярин как о ней заботится! Ишь ты – в монастырь… Вот уж, седина в бороду – бес в ребро! Сколь девке-то? Лет семнадцать-двадцать? Видать, и впрямь – понравилась, околдовала…

С той стороны все чуть опоздали к обедне, Гинтарс и Светозара явились тихохонько, когда отец Филофей уже читал молитву… Встали позади всех, у расписанных великолепными фресками стен… Молились… Князь скосил глаза – в отличие от Ярилки, Светозара вовсе не выглядела болезненной… Впрочем, темновато в храме.

– Спаси, Господи, и сохрани во веки веков!

– Аминь!

После обедни гости остались на трапезу. В ожидании обеда Довмонт прошелся по бережку речки Мирожки, куда пригласил и девчонок.

Ярилку привел лично боярин Собакин, подружку ее – Гинтарс. Боярин потом вернулся обратно в обитель по каким-то своим делам. Верный же оруженосец остался чуть в отдалении. Бдил!

– Здрава ли ты, Ульяна-дева? – первым делом осведомился князь.

Девушка покраснела и отвесила низкий поклон – не у всякой боярыни князь здоровьем интересуется! Тем более – такой князь…

– Да после молитвы отпустило, княже…

– А ты? – Довмонт перевел взгляд на Зарку.

– А я, княже, и не хворала. Голова только с утра разболелась малость – да сразу же и прошла.

– Вот и хорошо, вот и слава богу, – с улыбкой успокоил князь. Девчонки выглядели взволнованными – еще бы! Небось, терялись в догадках, с чего это сам князь их – людишек малых – призвал? Казнить будет аль миловать?

– А мне вот ужасный сон нынче привиделся, – прищурясь, Довмонт посмотрел вдаль, на залитую солнцем реку, на каменные стены города за рекой…

Девчонки совсем приуныли – не знали, что и думать? С чего б это сам князь к ним, рабыням-холопкам, снизошел?

– Коли сон какой худой видели, не стесняйтесь – рассказывайте.

– Мне что-то снилось… нехорошее, – поклонившись, честно призналась Зарка. – Только я княже, не помню – что…

Ярилка вскинула глаза, карие, сверкающие прыгающими солнечными зайчиками, но тут же потупилась – невместно так на князя смотреть! Тем более рабе и вообще – гулящей.

– Ну-ну, говори! – ласково улыбнулся властитель. – Вижу ведь – хочешь что-то сказать!

– Видела я сон, княже, – девушка чуть прикрыла глаза, вспоминая. – Ужасный… и не очень понятный. Будто затянули меня на какое-то капище! И потом… ножом… вот, сюда прямо! И – сюда…

Ярка ткнула себя пальцем под сердце и чуть выше пупка… И вдруг неожиданно расплакалась:

– Мыслю – от того мне и плохо стало!

– Ну, ну, не плачь, дщерь! Помолись лучше… Да и все вместе помолимся!

Все разом – Довмонт и девчонки – повернулись к собору, перекрестились на сияющие над куполами кресты и долго молились… каждый – о своем… И об избавленье от ужаса.

– Ну, вспоминай теперь, – наконец, молвил князь. – Ты сказала сон – непонятный. Что в нем такого непонятного? Поясни?

– Хм… – Ярилка снова задумалась, прикрыла глаза… И тут же распахнула:

– Вспомнила, господине! Вспомнила… Я в повозке ехала. Повозка маленькая, но такая красивая-красивая, блестящая, голубая… А я…

Внезапно замолчав, девчонка потупилась…

– Говори, говори, милая! – ласково попросил-приказал Довмонт. – И помни – важна любая подробность! Любая.

– Так это… одежка на мне была срамная, – Ярилка шмыгнула носом. – Почти что и не было… А у повозки колесо слетело, что ли… Я вышла… Потом муж какой-то явился…

– Что за муж?

– Забавный такой, смешной… О-ой! – всплеснув руками, испуганно ахнула девушка. – Так он же меня потом… Ножиком! У столпа! Боже! Боже! Спаси и сохрани, Господи!

– Ты сказала – смешной, – Довмонт тактично, но властно направил беседу в нужное русло. – А что в нем смешного?

– Ой… весь такой юркий… На скомороха похож! О! Уши еще оттопыренные, смешные… И улыбка… Улыбка – хорошая, светлая!

Йомантас! Князь недобро прищурился. Что ж, погоди, поганец!

– И я! – тряхнув косой, вдруг вскричала Светозара. – И я такого же видела! Тоже во сне. Он ко мне подошел… а я с людьми идти не хотела – не нравились они мне… А этот вот, пошел. А дальше… Дальше не помню…

– А деревни там никакой не было? Может, вы название запомнили?

– Домики какие-то были… Так, вдалеке, за деревьями…

– И капище! Такое… разрушенное, кругом камень… И еще – собаки! Здоровенные такие псинища, страшны́е!

– Та-ак… А идемте-ка, девы, в церковь! Помолимся за здравие тех… ну, кто во сне…

– За нас во сне, господине?

– Ну, да. Пусть так, – махнув рукой, Довмонт прищурился. – И вот еще что! Как бы вам объяснить… Молясь, вы должны… ну, думать, что ли… О том, чтоб там, во сне, убежать от того парня!

– Бежать?

Лучше всего было бы, конечно, убить жреца! Но вряд ли с ним справятся девчонки… Да и девушки двадцать первого века не пойдут на такое…

– Да! Бежать. Со всех ног, девы! Куда-нибудь к людям. Все равно куда…

* * *

– Говорю ж, без коня-то мы быстрее пройдем! – синеглазая девчоночка быстро шла по узкой, вьющейся меж разросшимися кустами, тропе – показывала дорогу. Шла быстро – билась о худенькую спину коса, сверкали босые пятки.

Честно говоря, Кольша уже умаялся за ней поспевать! Вот ведь торопыга, не девка. А попросить помедленнее идти посланцу Господина Пскова тиуна Николаю Застеннику невместно. Как миновали неглубокий каменистый ручей, сказал только:

– Вижу, дорожку ты добре ведаешь.

– Так я ж тут живу, господине!

Кольшу покоробило – все же не привык еще, когда к нему вот так обращаются, со всем почтением! Давно ли сам был на побегушках? И вот… человеком стал… вернее, сделали, к важному делу приставив. Теперь главное – не опростоволоситься, все, как надо, сделать. Девчонка эта может каких постарше отроцев знать, поумнее… С теми и поговорить, может, чего видели, что другие пропустили – так ведь бывает, да часто. А с этой что говорить? Совсем еще дите. Вон, как несется – вприпрыжку! А вот наклонилась – цветочек сорвала, надо же! Ромашку… Ей бы еще в куклы играться. Ладно, дорогу покажет и пущай себе возвращается восвояси…

– Ну, вот… – остановившись, оглянулась Тошка. – Вот мостки, там – брод, а вон в той стороне – тони. Куда сначала пойдем?

«Пойдем!» – ишь ты!

– К тоням сначала…

Чуть свернув, они прошли ракитником и спустились к реке. На мостках, у плетеных садков для рыбы, под присмотром сутулого мужичка с редкой рыжеватою бородою, уже суетились молодые парни – новые тонники, присланные местным тиуном Анемподистом взамен убитых.

Кольша вытащил из калиты боярскую грамотцу…

– Да не надобно, господине, – сняв шапку, поклонился сутулый. – Знаем уже, кто ты таков.

Что ж, новости по деревням распространялись быстро…

Парни тоже отвлеклись от работы и поклонились, выказали уважение – и Кольше это было приятно. Он даже скосил глаза на Тошку – оценила ли? Куда-а там! Васильки, вон, на лужайке рвала или колокольчики… Для венка, верно.

– Коли чем помочь…

– Не, не надо пока. Работу свою делайте. А я похожу, ущерб обсчитаю и, коли чего надо, спрошу.

– Ну, Бог те в помощь, господине.

Между тем девчонка прибежала с луга, и, запросто взяв Кольшу за руку – словно не тиун он, а дружок какой – шепнула:

– Там они скакали – по лугу. Ну, те, кто напал…

Тиун лишь хмыкнул:

– С чего взяла?

– А с того, что следы там. Копыта! Эвон травища-то вырвана – сам посмотри. Лошади-то тяжелые!

– И что с того? – Николай склонил голову набок – вот уж неугомонная! Надо бы спровадить ее домой, да побыстрее. А то отвлекает только! Лошади у нее тяжелые – надо же! И, главное, в глазах – никакого почтения! Поначалу-то еще стеснялась, но сейчас вот… попривыкла, что ли, мелочь…

– А то, что кони-то – рыцарские! Или литовские… Богатые кони, дорогие!

– Так, может, это ваши же кони – с ночного!

– Не-е! Крестьянские-то лошадки так быстро не скачут. Эвон, глянь!

Ну, вот еще – раскомандовалась! Угостить бы тя хворостиной, враз бы в разум вошла – и почтение бы в голосе появилось, и слово «господин» вспомнила б!

Кольша все же прошелся по лугу. И впрямь – не врала девка! Так оно все и было – лошади-то тяжелые… И быстрые – вон расстояние… Тут в галоп бросились – чтоб быстрее. Не-ет, тут не простой приграничной шайкой пахнет! Тут люди воинские – рыцари либо литовцы. Еще полочане могут быть… запросто. Кто вот только? Так затем он, Николай Застенник, тиун, сюда и послан. И не кем-нибудь, а князем и Господином Псковом!

– Ой… ты что такой? – испуганно вскрикнула Тошка. – Как идол…

– Сама ты идол! А с лошадьми – молодец. Заприметила!

Правда и есть – молодец, девка!

– Ну, и что ты скажешь – как напали? – Кольша спрятал улыбку, спросил на полном серьезе и спутницу свою юную решил пока что не прогонять. – Я так понимаю, тут нужно было точно знать – где кто. Да еще посты – сторо́жа… Их, думаю, первыми и убили.

– Да, знали, – согласно кивнула девчонка. – Значит, наблюдали хорошо. Или…

Тут дева замолкла… видать, продолжать не захотела. А вот Кольша продолжил и Тошкину мысль понял прекрасно:

– Или предатель есть. Да не из простых. Ты ведь это хотела сказать?

– Ты сам и сказал, – опустив глаза, тихо промолвила девчушка. – Надо тут осмотреться…

Тут уж посланник расхохотался:

– Ну, ведь только сам хотел предложить! Давай так: ты – вот от той рябины до речки, а я – от речки до орешника.

– Сговорились, ага! – радостно хлопнув в ладоши, Тошка унеслась к росшей шагах в полсотне рябинке, да там, в зарослях, и скрылась…

Искали. Неведомо, правда, что… Но кое-что все же нашли…

– Здесь вот, глянь, ветка сломана, – деловито показывала девчонка. – Самострел положить удобно. Да вон и следы…

– Башмаки, – Кольша наклонился. – Кожаные… Такие орденские слуги носят, кнехты.

– Литовцы тоже могут…

– Да, могут.

– И полочане.

– Ну? – выпрямившись, резко обернулся сыскной. – По глазам вижу – что-то еще отыскала, а не говоришь! Играешься!

– Просто хочу показать… Я не трогала. Просто осмотрела… Вон там… У старого пня.

У старого пня, в траве, лежала короткая арбалетная стрела – «болт».

– Такие болты запросто кольчугу пробьют!

– И вовсе не запросто! – тут же возразила Тошка. – Это смотря как попадут. Ежели прямо – то да, насквозь. Но так обычно редко бывает… Потому-то они самострелы свои и примащивали! Чтоб наверняка.

– Думаю, они точно знали – сколько здесь тонников и сторожи и где… – вслух рассуждал Николай. – Даже если предатель и сообщил, то… Я б на их месте сам все посмотрел – убедился бы.

– На тот берег идем? – юная умница Тошка поняла все влет! Даже рукой показала: – Вон холм подходящий. И дуб! А брод чуть ниже…

– Брод, ясно, осмотрим. Идем!

Все те же следы копыт… Лошади «тяжелые»… Однако больше никаких примет.

– Хоть бы фибулу какую-нибудь потеряли, – вслух размечталась девчонка. – Так и ясно б тогда стало – кто. Орден, полочане, литовцы… Ой! Вон блестит!

И точно – в воде, у плоского камня, как по заказу, блеснула бронзовая застежка-фибула.

– С зернью!

– Это ложная зернь! – пробежав по воде, Кольша наклонился и вытащил застежку из воды. – Видишь, выплавлено, а не припаяно. Так полоцкие кузнецы испокон веку делали… Ну?..

С хитроватым прищуром юноша взглянул на юную свою напарницу:

– Скажешь, полочане?

– Не скажу, – столь же хитро усмехнулась девчонка. – Дай-ка! Ага…

Тошка склонилась над рекой, положила застежку на дно, у камня… Украшенный затейливой вышивкой подол ее рубахи давно вымок насквозь – так оно по жаре и приятнее…

– Видишь? – напарница с прищуром обернулась. – Вот так она лежала, я приметила. Неглубоко – чтоб издалека увидать. И концом – под камень засунута… Чтоб водой не унесло!

– Специально подбросили, хитрованы…

– Ну да… – выпрямившись, Тошка пожала плечами. – Но могли и просто потерять. А под камень занесло течением. Так ведь тоже бывает.

– Бывает, – согласился тиун. – Надо еще искать.

– Надо. На холм, к дубу?

– На холм.

На холме вновь обнаружились следы копыт, а на дубе – место для наблюдателя. Ну, и больше, в общем-то, все…

– Стоянку надо искать… – нахмурясь, протянул Николай. – Не с налета ж они… Видно!

– Тогда по следам… Эвон – тропинка… Пошли!

И опять она побежала первой! Правда, теперь это Кольше, пожалуй, нравилось. Что и говорить – умная девка! Не зря с собой взял. Интересно, вырастет – еще больше поумнеет? Ишь, большеглазая… Дите еще… Однако же года через два-три заневестится – замуж будет пора. Судя по серебряному браслетику, да по таким же сережкам – с приданым в этой семье все хорошо. И жениха найдут – для семьи удобного, даже боярина своего не спросясь! Псков не Полоцк… не Владимир, не Суздаль, не Ростов… Холопы тоже права имеют! В «Псковской судной грамоте» прописанные…

Интересно еще, когда заневестится – красивая будет, аль нет? Сейчас-то вроде и красива – вон глазищи какие! Но ведь, как дите в деву превращается, бывает всякое. И нос может вырасти на аршин, и ноги кривыми сделаются, и руки отвиснут почти до земли… А грудь… Ну, тут вообще непонятно пока – какая вырастет? Нет, так-то девка глянется да умная… Если б не холопка – можно было б через пару лет и самому сватов заслати! Вот только неохота самому холопом стать… Ладно, поглядим. Время-то еще есть – с запасом.

– А как твое имя? – вдруг обернулась дева. И сама же, словно устыдясь своей смелости, пояснила тихонько: – Давно хотела спросить.

– Ну вот, спросила… – Кольша неожиданно улыбнулся и тут же представился, напустив на себя самый серьезный вид. – Николай Застенный. Можно – Застенник. Это место такое во Пскове – Застенье… ну, где я… Человек я свободный, посадский, только лишь князю да Господину Пскову кланяюсь! Однако род мой не знатен и небогат.

– А я вообще – холопка… Правда, не из обельных. Но почти раба… – голос девочки потускнел – понятно…

– Зато ни о чем думать не надо, – подбодрил свою спутницу тиун. – Боярин за вас думает. Он же, если что, и поможет, он же и защитит.

– Так-то оно так… А я вот люблю думать да сама все решати! За то и попадает частенько…

– Я заметил, – хохотнув, Кольша внимательно оглядел округу. – Похоже, пришли…

Чуть в стороне от зимника были видны остатки лагеря – следы от шатров и шалаши остались.

– Ну что? Опять разделимся? Я – от малинника до той липы, а ты – от липы до зимника. Э-эй! Что молчишь-то?

– А?..

– А шалаши вместе осмотрим. С них и начнем.

Увы, в шалашах ничего не осталось – разве что лапник. Все подмели, все за собой прибрали… Что тоже настораживало – зачем?

У липы – тоже ничего интересного, одни кости…

– А вон ветка какая-то, – шмыгнув носом, наклонилась Тошка. Подняв ветку, глянула… – Из ольхи… Строгал кто-то! Видать, от нечего делать баловался… Ой, вон что-то и вырезано. Распятие! Крест. Только какой-то странный! Две одинаковые перекладины… Не наш. На немецкий, орденский, тоже не похож… Хм…

– Дай! – Кольша властно протянул руку. И замолк…

– Ну? – напомнила девочка. – Что скажешь? Вижу, что-то тебе знакомо…

– Это лотарингский крест, Антонина, – негромко промолвил тиун. – Есть такая страна – Лотарингия! Мне один купец рассказывал… От немецких и франкских земель недалеко.

– Лотарингия? Так, значит…

– По всему – Орден это! Крестоносцы. У них со всех полночных земель рыцари.

– Но… ведь у нас с ними мир!

– Потому и таились… Э-эй! Что с тобой? Что так смотришь?

– Тсс! – девчонка прошептала одними губами и скосила глаза. – За нами следят! Вон там, за липой… Кто-то прячется!

– Ага…

Повернувшись к липе спиною, Кольша быстро вытащил нож…

* * *

Поменяв колесо – сама управилась! – Яна перевела дух и, оглянувшись по сторонам, быстро сменила «рабочую» рубашечку на модную футболочку… Вынырнуло из-за поворота древнее коричневое авто… Корыто!

– Помочь, красотуля? – распахнув дверцу, предложил худощавый парень лет тридцати, смешной, лопоухий, с обаятельной улыбкой!

– Да я уж без тебя справилась, – хмыкнула девчонка…

Интересно, как это он так быстро выскочил? Подсматривал, поди, гад! Да и черт-то с ним. Показывать свое тело в силу специфики рода деятельности девушка давно уже не стеснялась. Правда, делала это за денежки! А этот черт худой – на халяву, что ли?

– Клевый у тебя вид!

Блин… эту фразу Яна уже где-то слышала. И не так уж давно. И парень этот… вроде знакомый… Только вот почему-то никак не вспомнить, откуда? Где же она его видела… видела точно! И что-то с ним было связано неприятное… очень…

– Я вообще-то фотограф… Меня Юрой зовут.

– Фотограф? – девчонка презрительно скривилась. Ну, точно – халявщик! Сейчас соврет что-нибудь – типа, из модного журнала – и предложит сняться на природе. И, конечно, голенькой. За так! Типа бесплатная фотосессия – только для вас!

– И что, у тебя и фотик есть? Или на телефон фоткаешь?

– А как же – вот!

– Х-ха! Этому твоему «Кодаку» триста лет в обед, – вот уж теперь Яна ни чуточки не стеснялась в выражениях – на черта ей сдался этот халявщик-нищеброд?

– Это старое, но золотое! – не унимался «фотограф». – А ты очень красивая!

– Вот без тебя-то не знала, ага!

Что-то отталкивало девушку от этого вроде бы совершенно безобидного и забавного парня! Почему-то почувствовалась подспудно исходившая от него опасность… Хотелось поскорее уехать, уйти, убежать…

Ну, так и уехать! Колесо-то поменяла уже. Сама!

– Ладно, пока!

– Постой! Постой, говорю…

Высунув в окно – стекло было опущено – руку, фотограф схватил Яну за запястье. И силища у него оказалась недюжинная!

– Пусти, больно! Пусти, кому сказала? Ах, ты ж…

Девушка выругалась и, чуть потянув на себе дверь коричневого «корыта», резко захлопнула… вернее, попыталась – с силой прищемив навязчивому незнакомцу ногу!

– Ах ты, сучка!

Ага, заругался! Показал свое истинное лицо! Видать, перепало неслабо. А что? Кое-какие силенки у Яны имелись – колесо же смогла поменять…

Но тут, похоже, пора было рвать когти на полном серьезе! Слишком уж разъяренным выглядел навязчивый ухажер, слишком уж лютой злобою сверкнули его глаза, налитые каким-то жутким красноватым светом!

Не говоря больше ни слова, Яна тут же запрыгнула в свой гламурненький «Пежо» и, захлопнув дверцу, повернула ключ…

И… И ничего! Катушка зажигания лишь растерянно гудела…

– Ну, заводись, миленькая, заводись!

Разъяренный фотограф был уже здесь! Подбежал, просунул руку в окно и, что-то бормоча про ветер, схватил девушку за волосы… И тут же получил по руке маленькими маникюрными ножницами… Уж, что нашлось в бардачке… вернее, что первым попалось под руку!

– Ну-у… заводись же… Ну-у!

Завелась! Вздрогнув, двигатель заработал… К расположенной рядом остановке как раз подъехал рейсовый автобус. Вышли люди, среди них – какая-то смурная девчонка, судя по виду – заучка в черной юбке и колготках, несмотря на жару.

– Отвали, черт! – Яна громко заругалась и, отпихнув навязчивого гада, быстренько отъехала прочь… Правда, недалеко – машина снова заглохла.

Впрочем, и гад, похоже, испугался людей – опустив голову, быстренько шмыгнул в машину, в коричневое свое «корыто». Хлопнул дверью да ударил по газам – только его и видели…

– Ну вот и правильно – проваливай! Эх, милая… а ну…

И снова не завелась. Все погасло даже… Ага-а!

Выскочив из машины, Яна поняла капот – и заулыбалась! Понятненько… Проводок оторвался от клеммы – вон, видно! Проржавел…

– Тэ-экс… Сейча-ас мы тебя прикрутим… Вот так… Ага… Господи, вот свиньюшка-то! Всю майку измазала. А ведь гуччи… Лучше бы и впрямь – голой… Ла-адно… Ну! Давай, заводись!

Выжав сцепление, девушка повернула ключ…

Завелась! Заработала! И что с того, что ноготь сломала?

– Ну, куда теперь? На пляж? – разобравшись с машиной, Яна заметно повеселела и, врубив «крутой музон», решительно покатила к выезду на главную дорогу… Правда, не доехала. Увидела в зеркальце, как тот гнусный чувак на старом корыте кадрит на остановке новую девушку. Ту самую зануду в колготках!

– Не, ну нашел кого-то! Да и черт с ними…

Девчонка повернула руль… Но, немного не доехав до шоссе, развернулась и покатила по проселку обратно! Словно кто-то решал за нее! Или подсказывал…

Коричневой тачки уже нигде видно не было… Хотя…

– Вот они где! Жиза… Ой, точно – подкатывает! Люто ору! И…

Когда фотограф внезапно ударил зануду в живот, Яна вдавила педаль акселератора в пол. Выскочила, вылетела… Правда, успела притоморзить, но все же сбила гада! Конечно, не насмерть…

Распахнув правую дверцу, крикнула тут же:

– Садись! Это маньяк! Садись, дура…

Зануда сообразила, уселась… Яна вдарила по газам. В зеркальце было видно, как поднялся фотограф… отряхнув дорожную пыль, погрозил кулаком… Грози-грози теперь! Сука…

– И с вами вновь «Авторадио» и группа «Земляне»… Ты только крепче держись в седле, сынок!

– Вот именно! Крепче держись… Ты что там, ревешь, что ли?

– Прихожу в себя… Спасибо… А что, это правда, маньяк?

– Маньяк, не маньяк… Но приставучий – до черта! Короче – зануда… Меня, между прочим, Яной зовут.

– Света… Лихо ты водишь!

– А то! Как живот, не болит? Видела, как тот тебя ударил. Вот же козел!

– Быдло… А живот – нет, не болит. Хорошо уже, спасибо.

– Пожалуйста… Слушай, Свет… А давай на пляж? Погода-то – вон…

– А-а-а… а этот… этот черт за нами не погонится?

– Не погонится – он людей боится. Ну, так как?

– Гм… даже не знаю… У меня и купальника-то нет!

– И у меня нет! А мы без купальников! После такого-то… слабо, что ли?

– А теперь с нами Дэвид Гетта с композицией… тыр-тыр… фр‑р…

– Вот! Под этот музон и поедем. Зажжем, подруга! Жиза!

* * *

Метать ножи Кольшу научил Гинтарс-боярин, литовец и верный друг князя Довмонта. Научил давно, еще лет пять тому, притом строго наказал, чтоб парень постоянно тренировался, тогда и рука будет тверда, и меткость – отменная. Так что не повезло нынче тому, кто прятался, кто следил. Правда, еще следовало подумать о напарнице…

– Тошка! Живо ныряй в заросли. Схоронись – не найдут!

– Поняла!

Только тень мелькнула – девчонки и след простыл! Поди, отыщи…

– Эй! – взяв нож за лезвие, Застенник строго взглянул на липу. – Что там прячешься? А ну, выходи подобру, не то…

Кусты рядом с липою зашевелились… И на полянку выбрался… отрок, по виду чуть старше Тошки. Белобрысый, рослый, босой, в порванной по подолу рубахе…

– Я это… тут… – моргая, испуганно пробормотал мальчишка.

– Вижу, что ты – тут, а не там! – Николай пока что не расслаблялся, не спускал глаз с кустов – всякое могло быть, всякое. Мало ли, там кто еще прятался?

– Еще есть кто?

– Один я, господине… Онисим. В Костово пробираюсь…

– В Костово? – поигрывая ножом, чтоб в любой момент метнуть, Кольша недоверчиво хмыкнул. – Ты б еще через Юрьев пошел!

– Коротким-то путем боюся…

– Хо! – выбравшись из кустов, удивленно вскрикнула Тошка. – Никофоров! Кольша!

– Тош! А я, как тебя увидал, обрадовался. Думаю – наши! Вот все и выспрошу.

– Это отрок наш, деревенский, – подойдя к напарнику, быстро пояснила девчонка. – Никифоров Ониська… Ой, Онисим! А твоих-то…

Отрок насупился и опустил голову:

– Всех?

– Деда Никифора – точно… А мамка твоя жива! И мелкие… Едва не сгорели! Хорошо, лиходеи быстро ушли.

– А Лелька, сестра?

– В полон угнали, – тяжко вздохнула Тошка. – Да многих. Отроков и отроковиц…

– Сволочи… Отомщу!

– Допрежь, чем мстить, лиходеев еще найти надобно! – наконец, и Кольша вставил свое веское слово. – Ну, давай, рассказывай. Откуда здесь взялся и как дошел до жизни такой!

– Это – Коль… Застенник Николай, Господина Пскова посланец! – с затаенной гордостью представила Антонина. – А я ему помогаю… Ты, Ониська, нам все сейчас расскажи…

– Помощница… хм… – отрок не выдержал – рассмеялся. И послушно рассказал все. Про то, как едва уцелели с сестрицей по время налета неведомых людей на тони, как бросились в деревню – предупредить, да вот не успели. Как встретили своих ребят, как поскакал Онисим за помощью…

– В Ромашково поскакал, – пояснила за Ониську Антонина. – Там нашего боярина Гюряты Степановича деревня главная. Там воевода боярский, дружина… И управитель – Анемподист-тиун. Ух и вредный!

– Его-то я в тот день и встретил, – вдруг припомнил отрок. – У брода… Я его первым заметил, да подходить не стал. Тошка правильно сказала – Анемподист-тиун дюже вредный… Они с воеводой потом меня – плетьми… – парнишка чуть не плакал от обиды. – За что? За то, что я к ним за помощью? А они… В поруб потом бросили. Оттуда я и сбежал – и вот, за рекой хоронился, лесными тропками шел… Теперь вот не знаю, куда… Матушке только покажусь… А уж опосля, верно, опять в поруб.

– В деревню тебе нельзя, – задумчиво протянул Кольша. – Даже показаться. Враз доложат, донесут… Антонина матушке поклон от тебя передаст… а с тобой… С тобой решим, что делать. Да! Ты про тиуна рассказывал?

– Ага… У реки его заприметил, у брода. Думал – пошел тони проверять, он тут за всем следит, везде ходит. Однако тиун-то с человеком встретился. С той стороны. О чем-то сговаривались – по-немецки. Ну, как в Ордене говорят или в Риге…

– А ты и немецкую речь ведаешь? – Николай удивленно качнул головою.

– И я ведаю, – хмыкнула Тоша. – У нас многие знают. Правда, по паре слов. Живем-то – в приграничье…

– Вот и я – пару слов, – покивал Онисим. – Но точно – по-немецки говорили… А потом я уж и не слышал – ушел.

– Та-ак…

Посланец задумался. Все, сказанное сейчас Онисимом, нужно было обмозговать и по возможности проверить. Что же касаемо самого отрока.

– Ты сказал – сразу в плети? За что?

– Да ни за что! Непочтительно доложил, мол…

– Подозрительно это все, – негромко промолвила девчонка. – Почтительно – непочтительно… Человек с такой вестью явился, а они… Тут ведь быстро все надо!

– А они не торопились! – отрок обиженно поджал губы. – К утру только выехали.

– Поня-атно…

Кольша почесал затылок. Неужели Анемподист-тиун? Но ему-то какая выгода? Место не худое… Правда, полностью от боярина зависит… почти… Может, захотел свободным пожить? Так на это серебришка надо изрядно…

– Не торопились, говоришь… Ла-адно, проверим…

Еще с парнем надо что-то делать. Возвращаться в деревню ему никак нельзя – единственного свидетеля-видока потеряем! Так что…

– Вот что, Онисим. Дам тебе грамотку – напишу к сыскным… Пойдешь во Псков… Путь-то ведаешь?

– Да, господине, доберусь!

– Явишься в сыскную избу, я укажу, как найти. Сам ни у кого не расспрашивай – шильников да теребени разной городе полно, за расспросы такие могут и ножик в бок! Грамотцу ту передашь либо Степану Иванычу, тиуну – он за главного там. Либо – Осетрову Кириллу, он человеце надежный. На словах – от меня обоим поклон. Все понял?

– Угу! Благодарствую, господине…

– Ты, Онисим, пока не уходи – у брода схоронися и жди, – встряла в беседу Тошка. – Я тебе к вечеру сухарей принесу, мучицы да еще чего-нить. А то будешь голодный…

– Да я рыбку…

– Все равно. Узелок соберу – не отказывайся!

Николай надолго задумался. По всему выходило – нужно ехать в Ромашково. Поговорить с воеводой, с тиуном… с людьми. И что люди скажут? Скажут что-нибудь важное или – только то, что тиун велит? Уж, поди, люди-то науськаны… Ничего они толком не скажут! Да и выспрашивать-то надобно тайно, ведь посланец Господина Пскова явился лишь ущерб посчитать. А тут вдруг про дружину выспрашивает! Нет, не скажут… Еще и тиуну донесут! Или воеводе… Тут не с наскока, тут по-другому надо…

– Антонина Батьковна! У тебя, случайно, никаких родичей в Ромашкове нет?

* * *

Три – целых три! – жертвы… не принесены! Хотя могли бы, могли бы быть… Да что там могли? Должны бы! Словно дикий зверь, жрец чувствовал запах человеческой крови, видел глаза жертв, расширившиеся от ужаса и нестерпимой боли. Чувствовал, видел… И – что?

Уход одной жертвы – той девки в черных кургузых штанишках – вполне мог быть и случайностью. Не вовремя появились те парни на мопедах… Но чтоб сразу три! Это не просто невезение, не-ет… И никакая не случайность!

Йомантас злобно скривился. Кто-то встал на его пути – вот что! И этот кто-то… О, жрец догадывался, кто это! Конечно же – Враг! Та его ипостась, что осталась в далеком прошлом. Он, он вредит – тут и думать нечего. Как же он узнал… Да так! Ведь жрец и князь – связаны невидимой нитью, они сразу – и там, и здесь. Впрочем, там еще никакого Йомантаса нет! Душа так и мечется… Потому что нет еще силы! Нужны еще жертвы… нужны! Однако надобно как-то перехитрить врага, отвести глаза… Как? Вот тут надо подумать…

– Что с тобой? Ты упал? – оторвалась от плиты Вера. Узкие – с модными прорехами – джинсики, клетчатая рубашка с закатанными рукавами, волосы собраны в аккуратный пучок. Ишь, хлопочет… Не скажешь, что наркоманка! Хотя ясно – вмазалась уже.

– Не твое дело! Йод принеси.

Жрец остановился, бросив на сожительницу недобрый взгляд… Может, ее? Может, пришло уже время? Тот самый крайний случай… Или все же пока подождать?

Литовец и сам не заметил, как привык к относительному бытовому комфорту – к выстиранным рубашкам, к вовремя приготовленной еде, к регулярному сексу, в конце-то концов! Правда, постоянно нужна была доза… Да уж, дороговато обходилась сожительница. Так ведь она и ненадолго – еще месяц, два… А потом… Потом – ясно…

– Нет здесь йода, все пересмотрела… – Вера заглянула в дверь. – Пойду к соседям, спрошу…

– Да, сходи, пожалуй, – рассеянно кивнул Йомантас.

– Я там картошки пожарила, с мясом… Ой! Тебе б и джинсы зашить или купить новые.

– Лучше новые…

– У меня как-то случай был, в детстве, – завязывая кроссовки, девушка вдруг улыбнулась. – Приехала как-то к нам моя двоюродная сестра Наташка…

Разговорилась! Ну, точно – вмазалась. Вон, как глаза блестят… Дура! Нет, может ее все же…

– Так, Наташка, сестра, порвала блузку и…

– Кто-кто? – Йомантас насторожился. – Говоришь, сестра? Сестра, да-а… Вот это, пожалуй…

– Ну да, сестра… Двоюродная.

– Ну, и ты иди, иди… Заодно там порасспрашивай – кто к кому приехал.

– Понимаю… Фотомоделек подобрать? – уже уходя, рассмеялась Вера. – Это, как его… Кастинг!

– Ну да! – жрец все же улыбнулся ей вслед. – Кастинг. Смотри, победней выбирай… Чтоб платить не пришлось… много…

Сестра! Ну, точно же! То, что надо. У него ж две сестры – Лаума и Лайма… Для жены – рано еще, еще недостаточно сил… Да и на сестер, честно-то говоря… но! Напугать-то можно! Да и… как пойдет!

Сестра… Как там фирма-то? Агентство недвижимости «РЕАЛ», кажется… Ну да, ну да… Сейчас глянем…

Литовец давно уже навел справки о всех членах семьи Игоря, в том числе и о сестрах. Старшая, Лаума, была замужем за налоговым инспектором, оба, отправив дочь в оздоровительный лагерь, нынче уехали в отпуск… А вот младшая сестричка, Лайма…

Открыть в смартфоне страничку агентства было минутным делом…

Ага, вот она! Агент по недвижимости Лайма… Симпатичная такая блондиночка… красотка… Вот и телефон. Пожалуй, не поздно еще…

Йомантас достал из кармана старый кнопочный телефон, купленный по случаю… на всякий случай…

– Здравствуйте! Извините за поздний звонок… Я бы хотел приобрести небольшой домик в Стрельне… Вот, он у вас выставлен… Да-да, именно этот лот? Когда можно посмотреть? Лучше бы ближе к вечеру… Завтра в восемнадцать тридцать? Отлично. Договорились. Всего вам доброго!

Позвонив, Йомантас прикрыл глаза и вытянул ноги…

Старый одноэтажный дом на самой окраине. Амбарный замок на двери, заколоченные ставнями окна. В заставленных старой мебелью комнатах темновато, но неожиданно уютно. Может, именно из-за того, что мало света? Или – из-за мебели? Резной старинный буфет, комод, полированный немецкий шкаф с большим зеркалом.

За шкафом Литовец и спрятался. Открыть ставни и проникнуть в дом особого труда не составило. Тем более – такой густой палисадник, забор… Эх, если бы уже были силы!

И тем не менее жрец приготовил и веревки, и скотч, и острую финку… Полный набор! Теперь оставалось только ждать…

Ага! Вот подъехала машина. Скрип калитки… шаги… звон ключей… Йомантас глянул в щель, увидев озабоченную молодую блондинку, стройную красавицу лет двадцати пяти, в туфлях, бежевых летних брюках и светло-голубой блузке, довольно строгой и деловой, без всяких фривольностей типа глубокого декольте или голых плечиков…

Деловая! Опоздала, правда, на пять минут…

Ну, что же – иди! Заходи, заходи… милости просим!

Хлопнула дверь… скрипнули половицы…

Жрец напал сразу же, как только жертва вошла в комнату. А чего было ждать? Внезапно выскочив из-за шкафа, навалился, слегка придушив девушку, да, сбив с ног, повалил на диван… Связал, заклеил род скотчем… И с наслаждением принялся расстегивать блузку… Одна пуговичка… вторая… третья… Красивое белье!.. Четвертая… Вот уже обнажился пупок…

Лайма пришла в себя, сверкнув глазами, дернулась, пытаясь вырваться… Литовец наотмашь ударил ее по лицу и, разрезав ножом бюстгалтер, обнажил грудь… красивую, упругую…

Может, заодно ее и…

Нет! Это – только богам! Волевым усилием жрец выгнал из головы фривольные мысли… зашептал, истово обращаясь к богам…

– О Пикуолис! Перкунас! Земине! Примите… Дуй ветер! Шумите, деревья! Радуйся, лес!..

Что-то хлопнуло… Жрец открыл глаза – уже вернулась Верка? Нет… просто ветер… И все же, если бы было так, как…

Снова закрыв глаза, Йомантас поиграл желваками…

Он снова прятался там, за шкафом. Вот подъехала машина… Послышались чьи-то голоса…

Голоса!

Лайма приехала не одна – с друзьями! Двое парней и еще одна девушка, как видно – подружка. И куда делся строгий деловой стиль? Узкие белые джинсики, светлая короткая футболка с принтом – хорошо, не топик! Тоже еще – риелтор.

– Лай, ты только побыстрее, ага? А то очень хочется уже искупаться!

– И пикничок!

– Ну уж, это обязательно! А, девчонки?

Зло сплюнув, жрец проворно вылез в окно и, пробравшись задним двором, поспешно ретировался.

Снова не повезло! Что ж, в этот раз он и не рассчитывал…

Открыв глаза, Литовец потянулся к телефону…

– Здравствуйте! Зоомагазин? А есть у вас ужики? Нет, нет, не ежики – ужики. Ужа хочу себе купить, а то мыши на даче достали! Уползет? Ну, это уж мои проблемы… Сколько-сколько? Отлично. Завтра с утра и заеду.

Встав, Йомантас с торжеством посмотрел в висевшее на стене зеркало.

Священный уж – залтис, посланец богов! Вот что было нужно!

И вновь старый дом на окраине…

– Ой! Змея! Змея! – Лайма выскочила на веранду, как ошпаренная. – Вон, вон, ползет! Ужас какой… Ну, что вы стоите?

– Это не змея, Лай, – взяв девушку за руку, спокойно заметил высокий темноволосый парень в голубых джинсах и черной рубашке-поло. – Это уж!

– Уж…

– Уж, уж… Это я тебе, как биолог, говорю. Видишь, на голове желтые такие пятнышки…

Лайма дернулась и возмущенно скривила губы:

– Ну, вот мне дел больше нет – змеюг всяких разглядывать!

– Испугалась? – обняв девушку, ласково спросил темноволосый.

– Испугалась…

– Милая моя…

– Эй, хватит там целоваться! – со смехом закричала симпатичная шатеночка в синем коротеньком платье – подружка. – Поехали уже на пляж. Там и расслабишься, Лай! Или тебе прямо сейчас уже налить?

– А клиент?

– Так, может, он вообще не приедет. Времени-то…

– Ой! Я ему сейчас позвоню, – спохватившись, Лайма вытащила из сумочки айфон… – Вне зоны доступа… Ну-у… Подождем еще минут двадцать – и черт с ним! Не ночевать же здесь, в конце-то концов.

– Вот это верно!

– Еще и уж этот… – вытащив пачку тонких сигарет, девушка нервно закурила. – Неприятно… С ужом…

– А что с ужом?

– Семейное предание… там всякие такие страсти… и ужи…

– Ты не рассказывала!

– Как-нибудь расскажу… Но лучше бы – нет… Понимаешь, были когда-то на Литве такие священные ужи – залтисы… Язычники-жрецы поили их молоком…

* * *

Жрец почти добрался до младшей сестры! Почти… Правда, остановить зло оказалось так просто… На этот раз – просто… Интересно – почему?

И все же, криве послал залтиса! Открыто объявил войну… Что ж, поборемся!

Встав с ложа, Довмонт подошел к окну. Глянул на мощные стены Кремля – Крома, на гостевые палаты, на церкви… на величественный Собор Святой Троицы.

Именно туда, в собор, и отправился князь, едва дождавшись заутрени… И долго молился.

– Пресвятая Троица, помилуй нас. Господи, очисти грехи наши! Владыко, прости беззакония наши. Святый, посети и исцели немощи наши, имени Твоего ради! И помоги… Помоги, Господи, противу всякого рода зла.

Глава 6

Прежде чем двинуть в Ромашково, Кольша все же решил смотаться в Реготово, на этот раз сам-один, без напарницы – слишком уж подозрительно было брать с собою девчонку, да и в семье не отпустили бы черт-те куда! Вот родичей навестить – совсем другое дело… Ну, не знала Тошка толком никого в Реготове, так, на ярмарках иногда видала.

Правда, и допрежь того имелось в Костове одно дело… Слава богу, остались в живых те люди, что закапывали убитых врагов – два трупа все же осталось. Их и закопали за околицею, на опушке старого бора.

– Вон могилки ихны, – указал рукой дед Федос, один из тех, кто закапывал. Второй – молодой мужик Охрятко – был отправлен на барщину, строить укрепления. Впрочем, хватило и старика – тот оказался весьма понятливым, рассуждал здраво и на память не жаловался, хотя и выглядел… Да нет, вполне нормально выглядел, разве что седобород и малость согбенный – так ведь дед, не отрок!

– Эвон крестики… Могилки.

– А почему крестики, дед Федос? – тут же спросил Кольша. – Вражины-то что – православные, что ли?

– Дак православные… – покивав, старик погладил бороду. – Правда и есть! Крестики на них были… Не немецкие – наши. Хоть и враги, да вот – погребли, поставили… Аль не подобру поступили?

– Да нет, дед, подобру…

– Дак ведь и не такие они враги… – вдруг протянул Федос. – Что-то мне так не глянулось… Я ведь тех, нападавших-то, видел. Рослые, злые, молодец к молодцу! Эти же – бедолаги, в чем душа держалась…

– Может, слуги?

– Может, и слуги… Только ведь и слуг хороших хозяин кормит.

Николай вскинул глаза:

– Что мыслишь?

– Бродники это, бродяги, – уверенно бросил дед. – Может, помогали напавшим, а может… может просто попались под руку…

– Или подбросили их… Чтоб на полочан или татей лесных думали… – чуть помолчав, сыскной снова взглянул на деда. – Про нападавших что молвишь? Ты ж их видел.

– Да многие видели! – неожиданно расхохотался Федос. – Налетели быстро, пожгли, поубивали… Похватали девок и столь же скоро ушли, ускакали! Только их и видели.

– Одежда, вооружение?

– Мечи – не у многих. Топоры, копья… Самострел еще… Кольчужки добры…

– Орден?

– Может. Или литовцы…

– А что, кричали что-нибудь?

– Да просто орали – без слов. А потом рог затрубил – они и ускакали разом.

– Значит, вряд ли лесные тати, – про себя пробормотал Николай. – Тут выучка чувствуется. И умение повиноваться приказу. Орден! Точно – Орден… Ведь один к одному… Еще и лотарингский крест…

– Что за крест?

– Ладно, дед, благодарствую. Поскакал я… Дел-то еще прорва. В Реготово как мне?

– А эвон по той дорожке. Через луг.

Сев на коня, Николай уже через пару часов подъезжал к Реготову, направляясь прямиком к старосте, кузнецу Семену, коего застал как раз на околице, в кузне.

– Посланец, говоришь? – положив молот, Семен отправил на улицу молотобойца и подмастерье – «подышать». Сам же, вытерев руки о фартук, внимательно прочел грамоту… и недоверчиво покачал головою – образ княжеского тиуна как-то не вязался в его представлении с этим молодым и нескладным парнем.

– Сам князь прислал?

– Князь и Господин Псков! – важно пояснил Кольша. – Тут же написано… Или не вы у князя помощи просили?

– Мы… Одначе…

– Одначе кто б мне мог показать – где все произошло-то? – юный тиун сразу решил брать быка за рога – особо-то некогда было возиться, к вечеру все же хотелось в Ромашково.

– Дак кто?

– Митька, старшой покосный… – почесав затылок, припомнил кузнец. – На покосе его и сыщешь… Постой! Парнишку тебе дам, подмастерье… Никитка! Никитка! Да где тебя черти носят-то?

– Тут я, господин!

Ну что ж – глянув, Кольша про себя хмыкнул. Парень – рыжий, вихрастый, быстроногий…

– Покажешь господину тиуну покос. Сведешь с Митькой, – кратко проинструктировал староста. – Ну и сам на подхвате будь!

Покосный старшой оказался длинным и несколько сутуловатым парнем, этакая жердина-стоеросина, еще более нескладная, чем сам тиун Николай. Рубаха ему была коротковата, как и порты – из рукавов торчали худые руки…

– Все покажу, господине, – положив косу, парень низко поклонился. – Посейчас. Токмо пойду, распоряжусь тут… Народу у нас нынче мало – девок-то подкрали тати поганые… Э-эй, робяты! Я отлучусь, а вы стожок эвон там метайте. Девки, не забудьте сено пошевелить!

Совсем юные девчонки прыснули смехом, с любопытством поглядывая на Николая:

– Да уж, не забудем, ужо!

И впрямь, мало народу осталось… Девок всего трое, да столько же и парней. Упарятся!

– Ниче, – показывая тропу, вдруг обернулся Митька. – Коли что, дак и овинцевские и костовские помогут. Чай, не чужие!

– А у них никого не покрали?

– Да нет… У Овинцевых рядом покос – так, видно, в одном-то месте побоялись имать… А костовских да ромашкинских не тронули… Не знаю уж, почему…

– Их другие тронули! – себе под нос пробормотал сыскной. – Я про костовских.

– Да знаем уже… Эвон, так мыслю – вот тут все и было… – выйдя к реке, старшой указал рукой. – У омутка.

– Почему именно так мыслишь? – Кольша давно уже наловчился быть въедливым и ни одной мелочи не упускать. Спасибо Степану Иванычу, сыскному тиуну – научил!

– Дак, а как иначе-то? – хмыкнув, Митька повел плечом. – Они завсегда тут после покоса купались. Местечко укромное – кусты. Ино, отроцы иногда и подглядывали… Так девки их ловили да головой в реку! У нас такие девки – у-у-у! Оторви да брось.

– Что ж они не вырывались, не кричали?

– Может, и вырывались… и кричали… – Митька неожиданно растянул губы в улыбке. – Только девки-то… они ведь завсегда орут, когда купаются! Верещат, визжат, регочут, что твои лошади! Так что, коли и кричали – так никто и в ум не взял… Да и думаю, внезапно все… На ладьях подплыли, под ивами спрятались… За день до того видали на реке ладьи. Насады.

– Кто видал?

– Так я ж и видал. Самолично! Еще предупредил, чтоб с опаскою были…

– А…

– Не, ладейщиков не разглядел – далековато плыли. Да у нас этих лодеек бывает… Река ж!

– Ладейщики, значит… ага-а… – осматриваясь, задумчиво протянул Кольша. – А девок они приманили чем-то… Так часто делают… Кто-то вышел… товарец какой предложил… Обычно на бережку раскладывают… Вон там удобно, у отмели…

Сделав пару десятков шагов, парень остановился, склонился… а вот уже и встал на колени, прямо в песок!

Никитка и Митька переглянулись: тиун явно что-то высматривал… Что?

– Ага! – оглянувшись, Николай с торжеством показал только что поднятую из песка зеленоватую бусину. – Что я говорил? Подарками завлекали!

– А наши-то дурищи и завлеклись! – скорбно покачал головою покосный. – А ведь сколько им говаривал – к чужакам не лезьте! Опасайтесь!

– Ты девок-то своих не срами, – внимательно осматривая округу, сыскной невесело усмехнулся. – Они все ж дома. Покос, люди своим кругом, все привычно… А тут подарки знатные – нате вам! Вот про осторожность-то и позабыли. Не упаслись… давайте-ка кусточки осмотрим… Вон, там, чуть выше – трава примята… Внимательней токмо…

– Нашел! – вдруг вскрикнул Никитка. Обернулся – весь такой радостный – да, тряхнув рыжими вихрами, показал на ладони коричневато-желтенькие осколки…

– Браслетик стеклянный! У Зденьки такой был… ну, у пропавшей… – тут же вспомнил Митька. – Вообще Зденька – девка такая, палец в рот не клади! Ты ей словно – она те десять. За себя постоять может…

– Да, похоже, вырваться попыталась… Эвон тут и кусты смяты… Жаль, трава – следов не видать… Ничего, на песочке поищем. Митяй! Где тут удобней лодейке причалить? Ну, чтоб незаметно…

Покосный взъерошил и без того лохматый затылок:

– Да пара мест таких есть.

– Ну, так веди, показывай!

Нашли. На песке, под ивами, в самых-самых зарослях… Следы сапог и на дне по песку борозда – ладейку с мели сталкивали, тащили…

– Ладья небольшая, не «заморская», – быстро определил Николай. – Но и не маленькая. Ну да – насад. С такими по всей округе плавают-ходят. По Чудскому озеру – да во Псков. Оттуда по Великой… там по малым рекам да волоками в Полоцк! Там рынок, торг. Там купцы – гости заморские. Из Сарая, Сурожа. Кафы… За младых рабынь цену дадут хорошую.

– Что же, теперь дев наших и не увидим? Славные были девы…

– Будем искать, – заверил посланник. – Людокрады пока что немногих нахватали. Наверняка в Псков сунутся, по посаду да по окрестностям порыщут. Кого и схватят, уведут! Ежели они в Полоцк надумали. А можно ведь – и в немцы! По Чудскому, по Нарве-реке, да в море Варяжское. На Готланде-острове рынок рабов – ого-го! Служанки хорошие в цене, не хуже, чем в Сарае.

Митька поник взглядом:

– Ну, ежели на Готланд… Так уж и не сыщем.

– Не журись, паря! – усмехнувшись, утешил сыскной. – Десять противу одного – что в Полоцк! Восточные гости цену куда как выше дадут… Да и живого товару еще и на пути прихватить можно! А уж во Пскове есть, кому ими заняться. Ладно! Тут понятно все. Список скраденных староста составил, приметы описал… Господь даст – отыщем!

* * *

Верка вернулась примерно через час, извинилась, что долго.

– Пока языками трепали, да чай, телевизор…

– Телевизор! – Литовец прищелкнул пальцами и презрительно хмыкнул. – Ну, и что смотрели – «Камеди клаб»?

– Не, там какая-то друга передача была… А йод я принесла – вот! – девушка вытащила из кармана пузырек. – И еще бинт…

– Да бинт мне без надобности… Только ссадину смазать.

– Так, давай я…

– Давай…

Усевшись на диван рядом, Вера осторожно смазала ссадину на плече своего сожителя. Тот дернулся, но тут же улыбнулся, запустив руку девчонке под кофту… Погладил по спине, потискал грудь, затем расстегнул джинсики, засунул руку… Девушка тяжело задышала. Пусть и грубо, но ей все же нравилось…

– А ну, встань к окошку… повернись…

Йомантас не просил – приказывал, к чему девчонка уже привыкла и не перечила… Попробовала бы!

Хмыкнув, жрец быстро стянул с девчонки джинсы и белье… задергался… Верка прикрыла глаза и застонала…

– Ну, какие новости? – покончив с сексом, тут же поинтересовался Литовец. – Кто к кому приехал? Ну, ты знаешь, о ком я…

– Да помню… – девчонка улеглась на диван и расслабленно вытянула ноги. – Из того, кто мог бы тебя заинтересовать – две питерские. Бабки Маши – ну, рядом с остановкой живет, внучка с подружкой. Внучку Таней зовут, а как подружку – не знаю. Но бабуси местные ее осуждают… я про подружку. Курит, говорят. Да и вообще – лахудра. Джинсы рваные, татушки и волосы – в зеленый цвет! Баба Маша жаловалась – скорей бы уехала.

– Да уж, таких лучше в гости не звать, – неприятно засмеялся жрец. – А что внучка – другая?

– Да тоже, говорят – та еще! Правда, бабку побаивается.

– Поня-атно!

– Малолетки они еще, школота.

– Ага… А где тусуются?

– Так, где вся молодежь! Костры жгут, курят, да в телефонах… – Верка пригладила волосы. – С остановки их участковый прогнал, они было сунулись на старую ферму – так там собаки! Так что нынче у трансформаторной будки сидят. Это как по дороге на Ломоносов…

– Знаю…

– Только не шибко-то они фотогеничны… Оторвы малолетние!

– Ничего! Для журналов и такие пойдут. Стиль антигламур – кэжуал!

На этот раз жрец не торопился. Поставил машину невдалеке, на окраине, сидел – слушал. Самой трансформаторной будки из-за деревьев видно не было. Зато хорошо слышались голоса, смех и – иногда – музыка. Похоже, кто-то принес бумбокс…

– Что ж, сидите, веселитесь… Пока…

Время шло быстро, летело прям на глазах. Вот уже и ночь – «белая», точнее сказать – серая, со светлым белесым небом. А вот и утро – загорелась за дальним лесом заря. Хорошо, тепло… Комары только…

Собравшаяся у трансформаторной будки компания начала потихоньку распадаться еще ночью, а ближе к утру этот процесс еще больше ускорился. Подростки – парни и девушки – разбегались парочками или по одному…

Йомантас уже вышел из машины, встал за сосной – дожидался… Ага, вот, кажется, вполне подходящая особь…

– Эй, парень! – выйдя из-за сосны, Литовец негромко окликнул подростка лет четырнадцати, в джинсах и худи с накинутым на голову капюшоном.

– Я вообще-то девочка, – обернувшись, обиженно буркнул тот. Точнее сказать – буркнула.

Да кто там их разберет, мальчик или девочка? Одежка одинаковая, мешковатая, сисек не видно – да и не выросли, пожалуй, еще… Кстати, на Йомантасе нынче был точно такой же балахон с капюшоном. Удобно! По принципу – ночью все кошки серы. Никогда не вспомнишь лицо…

– Ну, извини… – нагнав ее, улыбнулся жрец. – Танька тусит еще?

– Какая?

Фамилию-то Йомантас и не спросил! А Верка не сказала…

– Ну-у… ее бабуся ищет…

– А! Вы про Худякину! Та-ам…

– А не можешь вернуться, сказать, что бабуся… Я бы и сам, да боюсь – напугаю всю вашу компашку.

– Да, ладно – скажу. Тут идти-то…

Девушка поежилась и, сунув руки в карманы, зашагала обратно.

– Постой! – вспомнив, нагнал Литовец. И эта еще, с зеленой челкой… Тоже там?

– Линда? А где ж ей еще быть-то? Ой, вру! Неужто и ее кто-то ищет?

– Да парень какой-то спрашивал. На мотоцикле. Высокий такой… Сказал, что друг. Вон там, за сосенками был. Передашь?

– Ну да… раз пошла уж…

– Спасибо!

– Да не за что…

Девчонка скрылась за деревьями. Почти сразу мимо Йомантаса пронеслась целая стайка молодежи… С зеленой челкой – никого… Ага… похоже – вот! Рваные джинсы, капюшон… От других не отличишь… кабы не челка! Да, зеленая…

Хмыкнув, Йомантас надвинул поглубже капюшон, сунул руки в карманы, да насвистывая что-то веселое, зашагал себе… мимо сосенок, мимо зеленоволосой оторвы…

– Э-эй, парень! Ты тут мотоциклиста не видел?

Ага! Задело все-таки…

– Кого? – оглянувшись, жрец округлил глаза.

– Ну, парня. На мотоцикле…

Узенькое лицо, зеленая челка… Глаза большие, темные… Ничего такая…

– А! Видел, – якобы припомнив, покивал Йомантас. – Вроде как ждал кого-то. Потом выругался матом да уехал…

– А выглядел как, не заметил?

– Не.

– Уехал… Вот козел! Что тогда и спрашивал?

Девчонка явно погрустнела, видно, на что-то наделась, и, поникнув головой, медленно побрела к дороге…

– Жиза! – хмыкнув, жрец сунул в рот сигарету и похлопал себя по карманам. – Черт… Эй! Зажигалка есть?

– Что? А, есть… Вот…

– Спасибо…

Прикурив, Литовец затянулся сладковатым дымком и тут же предложил оторве – торопился, пока не ушла:

– Дернешь?

– Угощаешь?

– Так да. Смелей!

Затянувшись, девчонка закашлялась, и Йомантас похлопал ее по спине…

– Меня Игорь зовут.

– Линда…

– Надо же!

– Кликуха… Вообще-то я – Кира. Дурацкое имя, правда?

– Ну, почему же?

– Нет, дурацкое! А косячок у тебя ничего, забористый…

– Пошли тут, на бревне, посидим.

– Пошли…

Они уселись на старое бревно, неподалеку, за соснами, сделали еще по паре затяжек и минут через пять уже были лучшими друзьями.

– Ты такой смешной, Игорюха! – Линду пробило на хохот. – Ой, вру! Щас описаюсь!

На левом запястье девчонки Йомантас заметил цветную татушку – змейка и какой-то узор. Заметил и тут же похвалил:

– Классный у тебя партачок!

– Еще бы! А-ха-ха! – горделиво тряхнув челкой, девчонка со смехом вскочила на ноги. – Хочешь, все мои татушки покажу?

– Хочу!

– Ну, смотри…

Без всякого стеснения Линда задрала худи и майку, оголив живот едва ль не до самой груди. Впрочем, груди там почти что и не было. Зато виднелся какой-то аляповатый цветок вокруг пупка, столь же аляповатый стебель от него уходил куда за спину…

Тощая… презрительно подумал Йомантас. Плоскогрудая и худая – одни ребра торчат… А уж татухи – полное безобразие! Тому, кто делал – руки бы оторвать!

– Правда, круто?

Девушка повернулась спиной, задрав одежду до самых плеч – именно туда и уходил небрежно наколотый стебель…

– Круто, круто!

– Слушай, а у тебя еще есть? Ну… пыхнуть…

– Ну-у… не знаю…

– А я б тебе за это… – Линда вновь уселась рядом, заглянула в глаза. – Ну, сам знаешь… Тебе б понравилось, я умею…

– Вижу, ты девчонка взрослая!

– Ну так… как насчет косячка?

– А как насчет…

– Я ж сказала! Хоть сейчас…

– А давай не здесь? – выбросив окурок, поспешно поднялся на ноги жрец. – Знаю тут одно укромное место… Там и покурим, и…

– Так пошли, чего зря время терять? А-ха-ха, какой у тебя голос смешной! И сам ты… Но ты хороший… я чувствую… знаю… А-ха-ха… Ну, что ты меня смешишь? Ой, смотри – собаки! Какие смешные-то, а-ха-ха… А это что развалины? А…

Йомантас нынче был на подъеме, чувствовал – никто ему сегодня не помешает… никто не оскорбит богов! Врагу не до этого… враг нынче занят…

– Линда… К столбику, вон, вставай… еще раз покажешь татушки? Да скинь ты этот балахон!

Девушка тут же сбросила худи… а заодно и майку… Действительно, не грудь – прыщики… И ребра торчат… А стебель вокруг пупка – как змея… руки бы оторвать тому, кто набивал…

– А поку…

– На! Руки дай сюда…

– А-ха-ха! Щекотно… зачем ты меня связываешь?

– Так круто ж! Жиза… Дуй, ветер!

– Какой еще ветер? А-ха-ха!

– Шумите, деревья! Радуйся, лес!

* * *

– Ну, что у тебя с людокрадами, Степан Иваныч? – пригладив бороду, Довмонт сурово взглянул на сыскного тиуна, вызванного для доклада уже прямо с утра.

Подав плечами, тиун отвечал, как всегда:

– Ищем. Мои люди торг да пристань шерстят…

– И? – усмехнулся князь. – Что-то результата пока что не вижу?

Степан Иваныч пригладил усы, этак обстоятельно, неторопливо… знал – в первую очередь князь всегда требовал тщательного расследования и четкие сроки не устанавливал, понимая – тут не все от сыскных зависит. А сегодня вот что-то… Да еще с утра. Небось, не с той ноги встал или дурной сон привиделся.

Что-то такое Довмонту и впрямь привиделось, однако он никак не мог вспомнить – что, и от того злился, и на себя, и на людей вот… Что-то такое было во сне, неприятное, злое… А вчера привиделся вдруг священный уж – залтис, будто приполз он к младшей его сестре, Лайме… Князь долго молился, а нынче вот, похоже, не выспался…

– Третьего дня на торгу полоцкие купцы объявились, – между тем, продолжал тиун. – Старший у них – Флегонтий Рыло, гости заморские из Кафы его не худо знают. Всем торгует. И живым товаром не брезгует… На насадах пришли, амбар на окраине сняли. Почему на окраине? Неудобно ведь…

– Так проверьте!

– Уже Кирилла послал, батюшка-княже…

– Хорошо! Не спугните только… – махнув рукой, Довмонт поинтересовался насчет недавнего нападение на вотчину боярина Собакина.

– От Кольши вестей пока нет, – снова разочаровал сыскной. – Так и времени-то прошло всего ничего. Разберется! Кольша – парень сметливый… Вообще-то, Гюрята Степаныч, боярин, говорят, сам в свои вотчины собрался… Может, его о чем попросить? Но это тебе, княже, сподручней.

Довмонт хитро прищурился и подобрел:

– А ты, Степане, откуда про боярина ведаешь? Мне он ничего такого не говорил…

– Так он никому не говорил… Так, средь людишек своих обмолвился словом.

– Хитер ты, Степан Иваныч! Молодец… – спрятав улыбку, князь прикрыл глаза. – Кольшу пока не торопи и людей не шли – подозрительно.

– Так я, княже, и сам понимаю.

– И боярина мы просить не будем… Есть у меня кого попросить. Тайное слово к Кольше есть ли?

– Да нет никакого слова, – пожал плечами тиун. – Ни к чему. Я ж, ежели пошлю, так своего, кого парень хорошо знает.

– А вот это плохо! – Довмонт снова нахмурился и задумчиво почесал затылок. – Моего-то человечка Кольша твой точно не знает. Значит, не будет и доверять, и ничего с ним не передаст…

– Может, от меня поклон твой человек передаст, господине? – предположил было Степан Иваныч, но, тут же сам себя перебил: – Нет! Меня на Пскове многие знают… Любой может передать… Тут что-то надо такое… Чтобы один Кольша ведал… и я или ты, княже…

– Хм… А ведь есть такое!

Прикрыв глаза, Довмонт припомнил, как несколько лет назад варяжская колдунья Хельга отправляла совсем юного тогда еще Кольшу, вернее, его сознание, в будущее, следить за жрецом… Ненадолго правда… От полученного потрясения парень потом отходил месяц! Значит, вспомнит…

– Ну, ты, Степан Иваныч, ступай… О людокрадах завтра доложишь! К вечеру.

* * *

Кольша прискакал в Ромашково к обеду и перво-наперво нанес визит воеводе и тиуну, показав обоим боярскую грамоту.

– Буду у вас тут ущерб считать…

– А чего у нас-то? – воевода гневно сверкнул глазами.

– Ну, в Костове, – тут же поправился молодой человек. – А тут я ненадолго, может, дня на два. С вами вот поговорить надо, с тиуном…

– А-а, – Дормидонт Иович, похоже, успокоился. – Ну, со мной да с тиуном – пожалуй, говори, перечить не будем. Тем более написано ж – помогать. Вон и место для ночевки тебе выделю – у меня в людской.

– Вот за это благодарствую, господине!

– Ниче…

– И сразу же спрошу…

– Дак спрашивай, спрашивай… – покладисто кивнув, воевода положил руки на стол.

Немолодой – лет сорока, но еще довольно крепкий, осанистый, с рыжей окладистой бородою, он являл собой почти полную противоположность тощему и сутулому Анемподисту-тиуну. Тиун тоже сидел здесь же, в боярской горнице, и пока что ничего не говорил – слушал, подозрительно щуря глаза и лишь иногда кивал.

– Вот нападавшие… – Кольша обвел взглядом обоих. – По-вашему, они кто? Рыцари, литовцы, полоцкие тати?

– Не рыцари – точно! – колыхаясь всем своим грузным телом, расхохотался Дормидонт Иович. – Те бы все пожгли, сил бы да сноровки хватило! А эти вишь, полдеревни… даже помене.

– Три усадьбы пожгли, – уточнил Анемподист-тиун. – Девок да отроцев похватали… А потом сбежали!

– Рати нашей испугались, поганцы! – воевода хлопнул по столу рукой. – Да и убитые ихны – тати, сразу видать.

– Думаете, лесная шайка?

Тряхнув реденькой черной бородкою, тиун махнул рукой:

– А тут и думать него – они-и! Кабы не Дормидонт Иович, так, верно, и боле пограбили бы… А так – испугались!

– Что же, они про вашу дружину знали?

– Да, видать, знали, что есть… – добродушно усмехнулся Дормидонт Иович. – Невелика тайна! Вот и торопились…

– А вы, значит, к утру только…

– Так, как гонец прискакал… Да пока собралися…

– А гонец…

– Да отрок младой, прощелыга! – отпив из большой деревянной кружки квасу, воевода презрительно скривился. – Прискакал уже вот, к утру ближе…

– Ничего толком и не сказал, все блажил токмо! – вставил свое слово Анемподист. – Едва его и поняли… Да велели пока постеречь – потом допросить. Так ведь сбежал, прощелыга!

– Понятно все… Что ж, благодарствуйте, – встав, поклонился Кольша. – Пойду, пройдусь… для доклада. А вы мне потом дружинников кликните… Или – подскажите, с кем можно?

– Да, мы, мил человеце, пришлем… – воевода расплылся в фальшивой улыбке. – Посейчас служку кликну – покажет, где тебе ночевать… А коня во дворе у меня оставь – покормят, присмотрят.

– Ну, что скажешь, друже? – проводив глазами посланца, воевода искоса глянул на тиуна. – Вроде пока просто все.

– Думаю, не так он и прост, – хищно прищурился Анемподист. – Ишь, про дружину начал выспрашивать. А мы ему не соврали! Почти… Одначе – мало ли, дальше что? Еще гонца сыщет, не дай-то бог… Надо б к нему нашего человечка приставить… Неприметного такого мальца… Есть у тебя?

– Найде-ом! Посейчас и отправлю…

Оставив казенного коня и лишние вещи на воеводской усадьбе, Кольша прошелся по деревне да свернул к реке, к сенокосам… Хороший такой лужок! Речка вблизи синела. Ивы, вербы, ракитник. Травы кругом, цветы – лютики рассыпанным золотом, розовый пахучий клевер, купавницы, колокольчики, ромашки…

Юные девушки в одних рубашках деловито ворошили сено… Вот устали, притомились… Уселись на бережку, вытянув ноги – отдохнуть да напиться водицы. Жарко! А купаться уж потом, к вечеру ближе… Сперва – дело.

Одна из девиц – тоненькая, синеглазая – поднялась, закинув черную косу за спину:

– Схожу все ж до деревни – точильный брусок возьму…

Подружки одобрительно закивали:

– Так и давно бы!

– Заодно б и квасу!

– Спрошу!

– Да чего спрашивать-то? На леднике, из корчаги отлей…

– Ой, Тошенька! Хорошо, что ты к нам гостевати!

– Так маменька ж наказала тетушку навестить…

– А мы тебя работать заставили!

– Ничо. С вами-то – в радость. Да и завтра-послезавтра домой уж. Чай, дома-то и своя работа найдется! А у тетушки трав сушеных возьму – от хворей… Матушка наказала – так уж да… Ну, пошла…

– Кваску не забудь, Тоша!

– Не забуду!

Накинув поверх рубахи красную девичью запону, девчонка быстро зашагала к деревне по узенькой тропке. Шла себе, что-то под нос напевала… Пока из кустов орешников на пути не свистнули, не позвали…

– Эй, Антонина!

– Николай! – девочка свернула в орешник. – Быстро ты.

– И ты… Что-нибудь уже узнала?

– Да кое-что… – оглядевшись по сторонам, Тошка враз стала серьезной. – Дружина-то поздновато вышла…

– Ну, это я знаю, – Кольша махнул рукой. – Воевода с тиуном мне тут про гонца врали – мол, поздно явился, вот они и припозднились. Мол, не их вина…

– Их! Их! – сурово перебила девчонка. – А то чья же?

– Ну да… Только вину свою они на гонца перекладывают. Мол, он во всем виноват… А дружинников мне сегодня пришлют… – задумчиво протянул парень. – Боюсь только, что скажут они то, что воевода с тиуном велят… Вот что, Антонина, у дружинников-то, чай, семьи есть, дети…

– Поняла, – покивала Тошка. – Вечером все знати буду!

– Молодец! Смотри – с опаскою будь!

– А кого мне пастись-то? Кто на меня что подумает? Ну, сидим на околице, болтаем…

– Все равно… Ладно! Пошел я. На дальний покос загляну – и обратно…

Помахав рукой, Николай выждал, когда напарница отойдет от орешника, вышел на тропку да зашагал себя вдоль реки, улыбаясь покосным девчонкам…

Тошка же побежала в деревню…

Немного погодя оттуда же, из орешника, выбрался на свет божий неприметный парнишка – круглая голова, белобрысый, веснушки – картошкою нос. Босой, рубашонка старенькая, сермяга, в руках – обрывок узды…

Выбрался, глянул вслед Тошке… потом повернул голову – проследил за Кольшей, да, пожав узенькими плечами, сам себя спросил:

– Ну, и куда теперь, Еремей свет Акимыч? За парнем… али за девкою? А хозяин за кем велел? За парнем! Значит – за парнем… А про девку по пути спросить можно. Э-эх, жаль, ничего не подслушал! Ну, так сразу заметили б… Тогда от хозяина получил бы ужо! Не серебряху, а плетяху! О, как сказал! Ну да ла-адно…

Миг – и отрок уже на покосе!

– Бог в помощь, девы!

– Здрав будь, Еремейко. Почто гуляешь? У воеводы работы нет?

– Лошадь ищу… отвязалась, – Еремей потряс уздечкой. – Каурая такая. Может, видали?

– Видали б – сказали бы!

– Ладно, пойду дальше искати… А что за дева нынче у вас… такая, востроглазая? Погостить… к тетке… Ага-а… То-то я и смотрю…

Вечером Николай и Тошка встретились за околицей, у старой ветлы, так же вот – тайно. Сыскной выглядел усталым и озабоченным, что, конечно, не укрылось от его проницательной спутницы.

– Что голову повесил, Николай?

– Думы… Много чего узнал… недоброго… – честно признался парень.

– Про дружину да воеводу?

– Ну да… – Кольша тяжко вздохнул и понизил голос: – Понимаешь, дружина-то готовилась к походу еще до гонца! Значит – знали… Что на Костово нападут – знали! И не простые люди, а… воевода и, может, тиун… Понимаешь, о чем я?

– Предатели – чего же тут не понять, – опустив глаза, кивнула девчонка. – Я тебе больше скажу! Аннушка, дева на покосе, хвасталась – мол, у служанки тиуна Анемподиста златые кольца! И у новой жены воеводы… И кольца, и браслеты… И накидка шелковая, цены немеряной! Откуда такое богатство, Коль? И воевода, и тиун – люди не свободные, слуги боярские. Обычные слуги! Да, побогаче других… Но чтоб паволоки-шелка, чтоб злато… Теперь понимаю – откуда… – Тошка вдруг вскинула голову. – И ведь знаешь – таятся! Сами ничего такого дорогого не носят… А вот бабы их… не удержались, ага-а…

– И с немцами Анемподист сговаривался… – негромко промолвил Николай. – Онисим случайно подслушал… Орден напал! Рыцари… Прочем – из какого-то ближнего замка, причем, скорее всего – без ведома магистра. Просто комтур и предатели делают свои дела. Гляди – все Костово не сожгли, чтоб не злить боярина… И девок похватали – из бедных семей – знали, кого! И пожгли тоже бедных – для виду… Что ж, теперь можно уходить…

– Если дадут! – вдруг нахмурилась Антонина.

Кольша вскинул глаза:

– Что? Ты о чем это?

– Парнишка тут есть, местный… зовут Еремей, – быстро пояснила девочка. – При воеводе, в служках… Так вот, нынче всех по округе расспрашивал. Про тебя… и про меня тоже. С кем мы говорили, о чем… Боюсь, он многое теперь знает.

– И воевода…

– Ну да…

– Вот что, Тоша, – Николай решительно взял напарницу за руку. – Возвращаться нам никак нельзя! Даже в Костово. Сыщут! Уходим во Псков! Уж там они нас не достанут! Наоборот – самим прилетит. От князя и от собственного боярина!

– Ой, господине… – Тошка покачала головой, но духом не пала – тут же начала соображать, что-то прикидывать…

– Если сейчас пойдем, очень скоро станут искать – вышлют погоню. Конных, с собаками… По псковской дороге далеко не уйдем!

– А ежели не по псковской?

Тошка ахнула:

– В Юрьев, что ли? К епископу латынскому? К немцам…

– Ну, так далеко-то не пойдем, – поспешил успокоить сыскной. – Пока в Приграничье схоронимся, да будем думать, как во Псков пробираться…

– Бедная моя матушка…

– Говорю же, нельзя в деревню сейчас! Обожди чуток… пока предателей на чистую воду выведут! А это, поверь, скоро.

– Скорей бы… Ну, что, пошли тогда? Коль уж решили…

* * *

К вечеру того же дня, во Псков, ко князю и к совету прискакал гонец из Переяславля. С недоброй вестью явился посланец – великие владимирские князья – Дмитрий и его брат Андрей – схватились за Великий Владимирский стол не на жизнь, а на смерть! Мало того, младший братец, Андрей, съездил в Сарай и получил там ярлык на княжение! Вернулся и теперь мутит новгородцев – ищет поддержки и войска.

Нехорошая была весть, прямо скажем – плохая. Вновь, вновь смута на русской земле, вновь князья выясняют, кто главный!

Довмонт же со всей искренностью поддерживал старого друга своего, Дмитрия, Дим-Саныча, и не только потому, что глаз положил на юную красавицу-княжну Машу, но и потому, что считал Дмитрия куда лучшим правителем, нежели братец его младший Андрей. Да так оно и было! Спокойный, рассудительный, великий князь Владимирский и Переяславльский Дмитрий Александрович продолжал политику отца своего, Александра Ярославича, много позже прозванного Невским. Лавировал между татарами, Орденом и Литвой, да не забывал и про многих русских князей, кои многие свои личные интересы блюли да татар на Русь приводили.

– Опять замятня! – вернувшись к себе в хоромы, в сердцах выругался князь. – Придется готовить дружину… Да, что ее готовить? Она и так готова – всегда… Ах, Андрей, Андрей… Еще Новгород, Господин Великий, крутит что-то свое – не дают им покоя новые псковские вольности! А ну как воспользуются ситуацией для нападения на Псков! Чтоб пригород свой, братца молодшего, вразумить! Татар призовут… да тех же рыцарей – бывали случаи! Ну, до татар далеко… А рыцарей бы надо приструнить… загодя! Показать свою силу… именно псковскую. Чтоб видели! Чтоб помнили! Чтоб знали! Пару-тройку замков приграничных сжечь, комтурства разграбить… Да! Именно так! А как иначе-то? Или ты, или они – времена такие. Повод, повод надо найти… Коли и впрямь боярина Собакина земли пограбили крестоносцы… То вот и повод. А коли не они… Так все одно – на них и свалить да ударить! Иначе точно мир нарушат… Как только узнают о войне… Ах, Андрей, Андрей… Впрочем, черт с ним – о Димитрие Саныче надо думать… да о родной землице!

* * *

Что выйдет из ее сожительства с этим странным литовцем – Вера не знала, да об этом и не думала, не рассуждала, как и все зависимые люди, живя одним днем. По крайней мере была постоянная доза, было хорошо, а как уж там дальше будет – чего и рассуждать-то? Девчонка давно уже привыкла так жить, еще с Витьком Соляркой… Жить… Или лучше сказать – существовать. От укола к уколу. Да и слово «давно» тут тоже вряд ли уместно. Сколько она уже на игле? Да года полтора… всего-то… Витек и подсадил, зараза… И ведь не слезть никак… Впрочем, Верка и не пыталась, просто всю жизнь плыла по течению, привыкла, что все решали за нее, а самостоятельной жизни боялась и не хотела. Бывают такие люди, и не только женщины, сами не могут ничего в своей жизни решить, тащатся по течению, прибиваются к каким-то сомнительным компаниям, как рыбы прилипалы… Так привычнее. Привычнее ныть, что жизнь не удалась, не сложилась, винить в этом всех подряд… кроме себя, любимого. Да, даже если и себя – то так, жалеючи, да чтоб и другие пожалели, приголубили…

А с литовцем Верке даже нравилось. И не только потому что – доза… Кто-то за нее все решал, устраивал быт, давал деньги… Девушка заново научилась готовить, вернее сказать, вспомнила кое-какие навыки из прошлой жизни. Даже как-то решилась и без разрешения сожителя купила у заезжих торговцев-офеней дешевенькие новые джинсы, очки от солнца, джинсовую кепку-баскетку и новый красивый купальник ярко-голубого цвета. В купальнике этом Вера частенько и загорала на участке, у крыльца, естественно, когда Йомантаса не было дома… А так, вела себя, как заправская домохозяйка – прибиралась, готовила еду, стирала…

Вот и сейчас собралась…

– Все, я уехал, – как всегда, литовец сорвался с места, не сказав, куда.

Да и кому говорить-то? Что, Верка ему – жена? Так… сегодня есть – завтра нет.

Завелся, заурчал на улице двигатель, сдернулась с места коричневая старая «Ауди»-«селедка», покатила, подняв тучу серовато-желтой пыли.

С утра уже жарило, сожитель оставил дома куртку и худи с капюшоном… то, что надевал вчера…

Что ж, стирка – так стирка… Стиральная машинка, слава богу, на даче имелась. Правда, старая, советская, но вполне себе рабочая, видать, мало пользовались.

Сунув кипятильник в ведро, девушка приготовила вещи. И Йомантаса, и свои… Куртку тут же и обшмонала… Нашедшиеся в карманах деньги – около тысячи рублей сотнями и по пятьдесят – оставила себе. Пригодятся. В ларьке местном чего купить… Ну да, кое-какие желания у девчонки еще оставались, даже вот красоту наводила – каждый день голову мыла, красилась… Впрочем, сожителю, кажется, было все равно.

Рука запачкался… какие-то бурые пятна… И худи, вон! Точно такие же… И где только нашел такой грязи? А вообще похоже на кровь… Верка даже понюхала… Ну да – похоже! Поранился, что ли? Он ведь мог и не сказать…

Модный фотограф… Хорошие деньги! Да и работа – фоткай себе девок, да снимки продавай.

И все же, где ж он так выпачкался-то? Вчера целую ночь не было. К утру только явился. Довольный такой, веселый… насвистывал что-то… Потом Верку пользовал – аж три раза подряд. Приятно…

Ага… нагрелась водичка! Теперь в машинку залить… Прямо тут, на крыльце, потом грязную воду удобно сразу на двор и вылить.

Где-то на улице послышался шум двигателя, промелькнула за забором белая, с синими полосками, «Нива». Вот остановилась… Полиция!

Вера напряглась – полицию она, ясное дело, не жаловала. А ну, как войдут да начнут шмонать?

Ч-черт! А ведь сюда и…

– Хозяева!

Вот ведь принесло… Шприц! Шприц скорей спрятать… так ведь и валяется на подоконнике…

Быстро убежав в дом, девушка схватила шприц, огляделась и сунула в висевшую за шкафом сумку. Литовец с ней вчера и ходил… вернее, ездил… Блин, ну и запах! Веревки какие-то… в пятнах… скотч… какие-то ключи… фонарик… охотничий нож в кожаных ножнах… Ни денег пачками, ни веществ… ничего такого…

– Хозяева! Есть дома кто?

Все равно ведь не отстанет! Чертов мент… Лучше, пожалуй, выйти.

– Здравствуйте! Вы хозяйка?

– Не, мы снимаем…

– Ну да без разницы… Участковый инспектор Фролов, Иван Андреевич. Спросить у вас хочу кое-что.

Спросить…

Мент оказался молодым, ненамного старше самой Верки, парнем, вполне симпатичным, подтянутым, с круглым добродушным лицом… Чем-то походил на одноклассника… как же его…

– Ну-у… спрашивайте…

– Вы давно уже здесь?

– Пару недель…

– А вот эту девушку, случайно, в поселке не видели? Ну, или там на остановке, на пляже…

Вытащив из кожаной папки фотографию, участковый протянул ее Вере:

– Жагина Елена Павловна, двадцать лет, студентка…

Стройная такая блондиночка… нет, скорей, крашеная…

– Красивая!

– Может называть себя Кристиной.

Вера пожала плечами:

– Не, такой здесь не видела. А что случилось-то?

– Да пропала. По нашим сведениям, уехала куда-то в Ломоносовский район… Вот и проверяем.

– Понятно…

– А вот эту не встречали?

Брюнетка… Тоже красивая, юная…

– Матвеева Екатерина Сергеевна, девятнадцать лет…

Знакомое лицо…

– Особая примета – на животе, вокруг пупка, татуировка в виде узора.

Ну, точно – Катя! В гостях же была! Потом ее сожитель отвез…

– Кажется, на пляже…

– Да, да, там она и могла быть!

– Но точно не скажу. На пляже таких много, – Вера отвела глаза. – Вы лучше мужчин спросите – они таких девушек примечают!

– Мужчин? – неожиданно улыбнулся участковый. – А вот это верно! Обязательно спрошу… Ну, что же, спасибо… Давайте, я вас отмечу, что поговорил, показал…

Полицейский достал блокнотик:

– Фамилия-имя-отчество?

– Ой… А обязательно это?

– Да для нашей бюрократической контры – конечно! Как же я потом справку-то напишу?

– Евсеева Вера Петровна, – тихо промолвила девушка. – Проживаю…

Она назвала адрес родителей, где давно уже не жила. Да и не навещала – мать умерла давно, а отец спился…

– Ну, спасибо, Вера Петровна! – участковый, наконец, убрал блокнот в папку. – Вот вам моя визиточка. Здесь телефон и прочее. Коли чего вспомните – звоните. Честь имею!

– И вам всего доброго.

Проводив участкового взглядом, Вера уселась на ступеньку. Пора было начинать стирку… да что-то не очень хотелось. Вот и сидела, думала… Та девушка, Катя… Она же была здесь в гостях! Сидела на веранде, пила чай и вино, смеялась… А потом Йомантас отвез ее на остановку… На автобус-то хоть посадил? Надо будет спросить…

Не спросила…

Сожитель нынче вернулся поздно, а дозу оставить забыл. Верка мучилась – буквально лезла на стенку и выла… А потом упала на пол, свернулась калачиком…

В такой вот позе литовец ее и нашел. Все сразу поняв, швырнул дозу:

– На! Животное… О боги, как мне это все надоело! Ничего, скоро все кончится, скоро все…

* * *

На вершине пильнякалиса – укрепленного холма, насыпанного среди болот и почти непроходимых пущ, – налетевший ветер раскачивал ветки деревьев – буков, грабов, лип, гнал по небу облака, затмевавшие полную золотую луну, сиявшую в черном небе. Внизу, под деревьями, пылали факелы, горели костры. Дюжина нагих юных жриц, девственниц-вайдилутес, славя богов, водили хороводы вокруг вкопанных в землю идолов – Перкунаса, Пикуолиса, Земине… Велиона, Вакарине… Лайма и Лаума… Лаусма и Лайма…

Великие древние боги благосклонно смотрели на землю. Жарко горели костры. Рядом, перед идолами, на плоских жертвенных камнях были распяты приготовленные в жертву девы – стройные красавицы с распущенными волосами… Очень похожие друг на друга… Сестры… Лаума и Лайма…

– Перкунаса, Пикуолис, Дьевас!

– Вакарине, Велиона, Земине!

Пению вайдилутес вторил речитатив жреца – криве кривейте – тощего парня с оттопыренными ушами и поистине дьявольской улыбкой, игравшей на тонких губах. Били бубны и барабаны, пищала лумзделис – пастушеская флейта, в руках помощников-жрецов бились в экстазе деревянные колокольчики с трещотками – скарбалай…

– Перкунас, Пикуолис, Дьевас!

– Вакарине, Велиона, Земине!

Музыка играла все громче, все быстрее крутились нагие жрицы… Еще быстрее… Еще громче… И вдруг – тишина!

По знаку криве кривейте музыка стихла враз. Пали ниц вайделитес, и сам верховный жрец, поправив накидку цвета весенней листвы, воздел руки к небу:

– О, великий Перкунас! И ты, Пикуолис, повелитель подземных пущ! Дьявас, Земина, Велиона, хранительница мертвых душ… Примите же нашу жертву!

В желтом пламени костров хищно блеснуло лезвие жертвенного ножа…

– Блоу, вейяс! – зловеще воскликнул криве. – Спрогимо толи, медзиу! Дьяукитес, медьена! Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся, лес!

С этими словами жрец подошел к одной из привязанных дев… Поднял сверкающий нож.

– Райдуйся, лес!

– Блоу, вейяс! Спрогимо толи, медзиу! Дьяукитес, медьена! Радуйся, лес! – хором подхватили юные жрицы.

Вышла из-за туч золотая луна…

– Боги услышали нас! – взглянув на луну, возопил криве. И, вытащив окровавленный нож из груди несчастной, подошел ко второй жертве.

– Блоу, вейяс! Спрогимо толи, медзиу! Дьяукитес, медьена!..

– Н-е-е-е! – дернувшись, в ужасе закричала дева. – Не-е-е-ет!

– Радуйся, лес!

Глава 7

На древней земле Земгале, в той ее части, что ближе к Селии и славному городу Риге, на хуторе, запрятанном среди непроходимых болот и лесов, умирал раненый жрец. Совсем еще молодой, юный, он лежал на лавке, вытянув ноги, и тяжко, надсадно кашлял. Бледное лицо его казалось посмертной маской, тело горело жаром. Еще три дня назад стрела, выпущенная орденским арбалетчиком, пронзила жрецу легкое. Несмотря на все моления богам, рана загноилась, не помогали ни гусиный жир, ни медвежье сало, и ясно было уже – Йормас – так звали парня – совсем скоро отправится в обиталище богов. Не такая уж и плохая доля!

Никто не утешал жреца, на хуторе его не любили, а кое-кто вообще считал, что лучше бы выдать Йормаса крестоносцам. Проявить, так сказать, рвение. Глядишь, и зачлось бы…

Так бы и сделали, коли б не страх! Боялись. И вовсе не рыцарей, нет – своих же соплеменников, язычников, поклонявшихся древним богам. Ливонцы давно считали Земгалию своей землей… И просчитались! Воодушевленные гибелью магистра и семидесяти рыцарей, на свои головы вторгнувшихся в Литву, земгалы подняли восстание, поддерживаемое старым приятелем Довмонта литовским князем Тройнятой, коего немцы называли Трайденом.

Пришла пора рассчитаться за все! Немцев – не только рыцарей – изгоняли, убивали, грабили… Пылали орденские замки и фермы! Земгальский князь Намейс признал власть Тройняты и призвал свой народ идти до конца!

Многочисленные группа восставших земгалов, среди которых был и Йормас, нападали на рыцарские обозы, жгли и грабили села и города, радуясь слухам о том, что войско Трайдена на подходе и что рыцари бегут куда глаза глядят! Великие жрецы – криве кривейте – призывали людей против Ордена, принося жертвы богам… Средь этих людей была и великая жрица Сауле, воительница, близкая богам, женщина, которую боялись и почитали. Крестоносцы же считали ее колдуньей и обещали за ее голову три бочонка золота!

– О, Перкунас! Прими мою душу, – метался в бреду Йормас, оставленный своими соратниками на хуторе… Скорее даже, его бросили, но здесь его обещали подлечить. Рыжебородый Алитас, хозяин, глава большой семьи, обещал лично и даже выделил бочонок медвежьего сала… Но как только восставшие ушли…

– Может, его того? – старший хозяйский сын – хмурый молодец, косая сажень в плечах – красноречиво провел ребром ладони по горлу. – Все равно уже не жилец. Никакое сало не поможет, только переводить…

– Не вздумайте! – резко возразила Аутра, вторая жена хуторянина – первая умерла лет пять назад. Статная, жилистая и сильная, Аутра отличалась недюжинным умом и хитростью – Алитас это знал и жену свою всегда слушал. Все трое собрались сейчас на заднем дворе, под липою – решали…

– Почему? – хуторянин скосил глаза.

– Потому! – тряхнув налитой грудью, усмехнулась женщина. – Совсем недавно Орден потерял магистра и семь десятков рыцарей! У кого сейчас сила? У Трайдена, у Литвы! Наш князь и все кунигасы – с Литвою… А Орден? Сломав зубы о Кернаву, рыцари, словно побитые собаки, поджали хвосты…

– Зато Рига рядом! Епископ!

– Рига – не рыцари!

– Но император Рудольф позволил Ордену вершить свой суд в Риге!

– Да, так… Только епископ не очень-то этим доволен. И… император далеко, а Литва – уже здесь. Вернее, все мы там скоро будем!

– Всегда знал, что ты – мудрая женщина, Аутра, – прищурившись, Алитас покачал головою. – Так что скажешь насчет молодого криве?

– Вмешиваться не будем. Если умрет – умрет. Знать, так решили боги… А коли чего попросит – исполним. Чтоб все кругом видели и знали. У наших слуг и рабов, мой господин, есть и глаза, и уши…

– Хозяин! – к липе подбежала белоголовая девочка-рабыня. – Он пришел в себя… Зовет!

– Кого зовет?

– Кого-нибудь… С кем поговорить… Бабушка Юрате велела послать за вами!

Йормас больше не умирал. Вернее, уже умер. Почти. Чужая душа вселилась в его тело, вытесняя личность самого Йормаса, так что парень уже не мог точно сказать – кто он такой? Йормас из Земгале или… некий Йомантас, литовец… криве кривейте, жрец всех жрецов!

Все произошло как-то уж очень быстро, во сне… Точнее сказать, в бреду… Что-то словно ударило в голову…

Йормас пришел в себя. Йормас ли? Скорей, уже Йомантас… криве кривейте… великий жрец… И этот великий жрец точно знал, как выздороветь, как выжить!

– Ты звал меня? – войдя, хмуро кивнул Алитас. За ним показалась Аутра.

– Звал! – отбросив покрывало, жрец уселся на лавке. – Пусть все уйдут. Хотя… – пылающий взгляд его уперся в женщину. – Она может остаться.

Раненый не говорил – приказывал, ни капли не сомневаясь, что имеет полное право это делать. Странно, но и сам хозяин хутора, и его супруга не возражали, полностью попав под власть магического взгляда криве!

– Великие боги приказали мне быть в этом мире! – прищурясь, заявил жрец. – Однако мое тело слабо… Медвежий жир не лечит криве! Нужен человеческий жир… и кровь, и печень девственницы!

Супруги переглянулись. Со страхом, но без особого удивления. О волшебных свойствах человеческой требухи они хорошо знали, мало того, это признавали даже немецкие поселенцы, да очень многие верили! Именно поэтому в городах выставляли ночную стражу – охранять тела повешенных! Запросто могли украсть, снять прямо с виселицы, вырезать печень, срезать жир – чтобы потом выгодно продать, изготовив снадобье! Так было… Даже среди христиан, что уж говорить о язычника!

Девственницу хозяева хутора нашли. Ту самую белоголовую служанку, рабыню. Йормас – а наполовину Йомантас! – лично принес ее в жертву, неподалеку, в лесу, на жертвеннике у старого дуба.

Жреца туда привезли на телеге… Как и девчонку. Та, предчувствуя недоброе, пыталась вырваться, убежать… Но хуторяне было наготове! Поймали, привязали…

– О, великие боги! – превзмогая боль, Йормас вытащил из-за пояса нож. – Пикуолис, Дьявас, Перкунас… Что ж ты плачешь, дурочка?

С обаятельнейшею улыбкой жрец, успокаивая, погладил девчонку по голове:

– Участь твоя – завидна и недостижима для многих. Стать гостьей богов! Да может ли быть что-то лучше? Не плачь, не надо… Радуйся! Дуй, ветер… Шумите, деревья! Радуйся, лес!

Йормас-Йомантас теперь знал, что делать. Нужно победить давнего Врага, принести в жертву богам всех его родственников и любимых, а уж потом – и его самого! Нужно идти во Псков… Нужно! А там потом видно будет – куда…

* * *

Послу жуткого того сна Довмонт снова отправился в Мирожский монастырь, где долго молился, а потом имел столь же долгую беседу с отцом игуменом.

– Это не простой сон – знак, – выслушав, негромко промолвил отец Варсонофий. Недавно вернувшийся из Новгорода, он посмурнел ликом, весь во власти тяжелых дум. Дум о судьбах русских земель – и Пскова. Именно об этом – о позиции новгородской господы, об интригах князя Андрея в Орде – настоятель и хотел посоветоваться с князем… Но сначала выслушал того сам…

Конечно, Довмонт не рассказывал сон во всех подробностях – просто сказал, что привиделся очередной кошмар – будто бы его близких людей принесли в жертву поганым языческим идолам!

– Будто бы у меня были сестры, отче! Будто бы их… Но ведь нет у меня здесь никаких сестер!

– Это знак, – снова повторил отец Варсонофий. – И поможет здесь лишь молитва!

– Я знаю…

– Молись, княже! Молись…

Оба одновременно перекрестились. Они стояли на монастырском дворе, прямо напротив храма… Тут же во храм и зашли, не сговариваясь, разом…

И так же – вместе – вышли лишь через пару часов…

Благоволение Господа – Довмонт уже знал, что делать.

– Хотел спросить тебя, отче, как Новгород? – тихо поинтересовался князь.

Игумен махнул рукой:

– Плохо. Новгородцы поддерживают Андрея. Говорят – у него сила, и закон на его стороне.

– Какой же закон?

– Ярлык! Татары его все же дали. И еще – войско. Немного, но… Боюсь, князю Дмитрию придется уступить…

– Посмотрим… – нахмурясь, Довмонт еще раз перекрестился.

– Боюсь, как бы не вышло все это боком Господину Пскову…

– Не выйдет! – князь покачал головой и покусал губы. – Если что, можно призвать литовцев… Тройняту… Трайдена. Вряд ли это обрадует Новгород! Но для этого и Тройняте надо чем-то помочь… Он сейчас бьет крестоносцев в Земгалии!

– Не забывай, княже, у нас с Орденом мир!

– Не забываю… Если что – все сладим тайно! Но чтоб Новгород обязательно узнал.

Первым делом, нужно было предупредить того, кто был там, в будущем! Игоря. Похоже, сестрам грозила нешуточная опасность! Ну да – недаром кто-то подсылал Лайме священного ужа – залтиса…

Кто-то? Хм…

Нужно было молиться… И еще Довмонт попросил о помощи отца Варсонофия. Просто помолиться за здравие рабов Божьих Лаймы, Лаумы, Игоря, Ольги… Что-то должно было подействовать, правда, князь не знал – как. Не знал, но искренне на то надеялся, ибо на кого еще надеяться, как не на Господа, на Его поддержку?

* * *

Кто первым захотел поехать в Псково-Печерский монастырь, Игорь не помнил. Кажется, Ольга… Хотя и сам-то он был не против, тем более что детей удалось пристроить к бабушке, мачехе Игоря Елене Васильевне. Ну, хоть согласилась – редко, но внуков брала… Правда, Игорь с Ольгой этим не злоупотребляли, да так вот и подыскивали на лето няню. Пока – глухо все. Нанимать бабушек Ольга почему-то не очень хотела, лучше бы – молодую женщину, девушку… но такую еще попробуй найди.

Белый «КИА-спортейдж» вывернул на объездную… Сидевшая за рулем Ольга любила водить – включила магнитолу, Шамана… Игорь слегка поморщился, он бы предпочел что-либо из классики – «Дип Перпл» или там «Наутилус Помпилиус», «Телевизор»… Но Шаман, так Шаман – супруге нравилось.

Нынче Оля оделась строго – длинное темное платье с рукавами по локоть, безо всякого декольте или голых плеч. Минимум украшений, светло-русые волосы собраны на затылке в пучок, заколоты турецкой заколкой – «саш токасы», купленной в прошлом году на Гранд-базаре в Стамбуле.

Однако же с собой был прихвачен купальник – вдруг да на обратном пути где искупаться, позагорать? Так, слегка, недолго – и быстренько к Елене Васильевне, за детьми! Да уж, скорей найти бы няньку…

Проносились мимо высотные дома, торговые центры… А вот сплошняком пошли какие-то заросли…

– Красотка ты у меня! – скосив глаза, улыбнулся Игорь. – Не, не в монастырь надо было – куда-нибудь на залив.

– Так сам же и предложил – в монастырь! – обогнав пару тихоходов, Ольга убавила громкость.

Супруг удивленно моргнул:

– Я?

– Ну, так, а кто же? Спросонья, в среду еще… Забыл, что ли?

– Забыл. Наверное, потому что спросонья.

– А монастырь там и в самом деле красивый, чес-слово! Я погуглила… Во Псков потом заедем, в Кремль хотя бы… Боже, что же нам с нянькой-то так не везет!

– Так лето ж! – негромко рассмеялся Ранчис. – Все девушки на море, на отдыхе… Или на работе пашут, чтоб к осени на Египет скопить – как наша Лайма…

Вспомнив сестру, Игорь нахмурился – вспомнили и залтиса, священного ужа, вдруг выползшего в старом доме. Недобрый, очень недобрый знак! «Велением Пикуолиса пошлют залтиса и криве – жреца. Чтобы показать, что пришло время умирать» – так было сказано в старинном семейном манускрипте, найденном Игорем несколько лет назад.

Лайма позвонила тогда – вся взволнованная, нервная… Пришлось успокаивать. Ну, подумаешь – уж!

Однако сам-то Игорь знал – не «подумаешь»! Может быть, именно поэтому он и предложил поехать в монастырь… Но зачем в такой дальний? Хорошо, с мачехой все сложилось, с детьми… Да и жена идею подхватила с радостью. Это ведь и Псков можно по пути посмотреть, и в Изборск заглянуть – рядом.

– Помнишь, раньше в Таллин ездили, в Ригу? Как раз через Псков… – вдруг улыбнулась Ольга. – И в Литву…

Тут супруга поморщилась – Литву она вспоминать не любила, слишком уж много там произошло всего такого, недоброго… Шутка ль сказать – едва в жертву не принесли! Местные сектанты… На полном серьезе! Посетили, блин, фольклорный праздник…

– Смотри, смотри – поворот проедем!

– Да навигатор же, чес-слово!

Монастырь супругам очень понравился. Ольга, не отрываясь, щелкала камерой смартфона.

– Ой, парк какой! Ой, смотри – белки!

– Дорогие паломники и гости… – остановившись у ворот, Игорь читал вслух. – Помощи Божией вам в ваших молитвах и во всех добрых делах… Для вас открыт большой магазин книг и икон Псков-Печерского монастыря…

– Так он Печерский, а не Печорский… – протянул молодой человек.

Ольга хмыкнула и, поправив на голове платок, перекрестилась на висевшую над вратами икону:

– Пещерный храм потому что… Пещеры – печеры… Кстати, тут эстонский роуминг!

– Я заметил уже.

– Как же тут красиво!

И впрямь, от монастырских красот трудно было оторвать взгляд! Уходившая вниз крепостная стена, широкая лестница, ухоженный парк, цветники, золотые, синие, зеленые купола храмов…

– А вон и они – пещеры!

«Вход в пещеры, Богом созданные» – золотыми буквами подтверждала вывеска.

Зашли… Помолились… Заглянули и в храмы…

– А вон ларек! – показала Ольга. – Пойду, хлеба монастырского куплю и масла.

– А я пока – в лавку…

В монастырской лавке торговали книгами, иконами, магнитиками. Все чинно, благородно, благостно. Да и народу было не так уж и много…

Игорь подошел к прилавку, склонился, рассматривая иконки…

– Берегись жреца! – вдруг послышался шепот.

Вздрогнув, мужчина резко вскинул голову. Продавец – молодой монах или трудник с рыжеватой бородкою – как стоял себе с отрешенными видом, так и стоял…

– Что вы сказали?

– Кто?

Что же – послышалось? Но ведь четко же…

– Икона Довмонта поможет!

– Довмонта?

– Что-что? – переспросив, продавец вдруг улыбнулся. – Хотите икону благоверного князя Тимофея-Довмонта? Хороший выбор. Сейчас только у нас и купите. Во Пскове давно уже нет. Советую маленькую. На цепочку… Оберег! Можно носить на шее. Осталось всего две…

Игорь купил обе. Себе и супруге. Уходя же, обернулся и быстро спросил про жреца.

– Какие жрецы? – искренне удивился трудник. – Еще что-нибудь желаете?

Пожав плечами, Ранчис вышел наружу…

– Ничего, симпатичненько, – Ольга тоже заценила иконки. – На шею? Ну-у, не знаю…

Игорь все же надел… Словно что-то заставило…

На обратном пути он сам сел за руль… Заехали во Псков, в Изборске сели в открытой кафешке, заказали блины и сбитень…

– Черт! – Ольга вдруг поперхнулась сладковатым пряным напитком. Глянула куда-то через плечо супруга, побледнела. – Там…

– Что – там? – резко обернувшись, Игорь не увидел ничего такого уж страшного. Улица, как улица – домики, заборы, березки с рябинками…

– Я только что видела его… – сузив глаза, негромко промолвила Ольга. – Того парня… из Литвы… Помнишь? И машина у него та же – коричневая старая «Ауди»!

«Берегись жреца!»

Закусив губу, Ранчис выскочил из-за стола и выбежал на улицу… Заглянул за угол, огляделся… Никакой «Ауди», конечно, не было… Ну да, станет он дожидаться! Поди, уехал уже. Если вообще был…

– Да я точно видела! – подойдя, Ольга взяла мужа за руку. – Не веришь?

– Верю… Если еще увидишь – скажи! И вообще, держись от него подальше…

«Берегись жреца!»

Сказать о предупреждении Ольге? Или не тревожить… пока…

– Ты все же иконку на шее носи.

На обратном пути ничего такого супруги больше не видели – ни коричневую «Ауди», ни того парня, языческого жреца…

Уже и сама Оленька засомневалась – может, и впрямь, показалось? Такое ведь может быть…

А вот Игорь почему-то не сомневался. Ведь этот ж не зря все! И предупреждение, и явившийся сестре священный уж – залтис, и… и иконка Благоверного князя Довмонта… Оберег…

* * *

Переправившись через Нарову-реку в Пограничье, Кольша – тиун Николай – и его юная напарница Антонина-Тошка сразу же прошагали без отдыха верст десять, а то и все пятнадцать. Шли вдоль реки, пока не выдохлись, а уж тогда разделись на заливном лугу, прямо на мягкой зеленой траве, средь рассыпанного золота лютиков, одуванчиков и купавниц. Припекало, жарило солнышко. Порхали в прозрачном воздухе разноцветные бабочки и стрекозы, где-то рядом, в траве, перекликались пеночки, а в недалеком лесу слышалось кукованье кукушки. Пахло сладким клевером и сеном… Ага, вот заблики еще запели… словно бы перекликались… Весело!

Приподнявшись, Тошка потянула носом воздух:

– Сенокосы наши здесь недалече. Через речку – рукой подать.

– Там нас и ждут, – предупреждая, Кольша взял девушку за руку, заглянув в синие, словно глубокие лесные озера, очи… и хотел было сказать… Да многое хотел сказать, да вот почему-то застеснялся… Только носом шмыгнул да молвил:

– Тош… ты только вырасти побыстрее, ага?

– Так вырасту… Куда ж я денусь? – девчонка вновь упала в траву, раскинув в стороны руки, прикрыла глаза от солнца.

Да, и с холопством ее надо что-то делать… Ну, покуда вырастет… Надо б со Степаном Иванычем посоветоваться, с сыскным-то тиуном – он мужик дельный, недаром сам Довмонт-князь его ценит и к своей особе приблизил. А еще не худо б…

– Перекусить бы не худо, – неожиданно протянул Николай. – Жаль, еды не прихватили.

Тошка приоткрыла левый глаз:

– Ну, кто-то не прихватил, а кто-то… ты котомку-то у меня на плечах не заметил?

– Ну-у…

– Так, чай, не пустая! А ну-ка, подай.

В узелке у запасливой девочки нашлось полпирога – рыбник, а окромя того, еще вареная репа, кусочек сальца да свежий, толок что взошедший, лучок… Вот и поснидали в охотку.

– Какая ж ты все-таки… – жуя, похвалил Кольша.

– Какая? – напарница хитро прищурилась и склонила голову набок.

Ух, и глаза! Глазищи – синие, синие, словно омуты – сейчас утянут!

Ну-у, судя по всему, Антонина про силу своих глаз знала… Вот снова глянула на парня, искоса так, лукаво…

– Так какая ж?

– Запасливая… и умная.

– А что, не красивая разве?

– Да нет… красивая… – вконец смутился сыскной.

– Чего ж не говоришь? – Тошка вдруг сделалась серьезной, сузила глаза. – Потому что холопка, да?

– Да причем тут это?!

– Да так… – прищурилась девчонка. – Ну-у, мало ли… вдруг захочешь сватов заслать?

Николай так и взвился:

– Я-а?

– А я думала – захочешь… Вот дуреха-то!

– Ну… почему ж дуреха…

– Холопка потому что! – поднимаясь, неожиданно резко бросила Антонина. Резко и зло. – Раба! Зачем к такой сватов? Чтоб потом самому – в холопы?

– Да постой ты! – вскочив, Кольша схватил напарницу за руки, заглянул в глаза.

Тошка презрительно хмыкнула:

– Что-то еще хочешь сказать? Говори!

– Говорить, пожалуй, не буду… – сыскной уже точно знал, что делать – словно вдруг озарение нашло!

Усмехнулся, еще крепче взял Тошку за руку и тихо попросил:

– Очи закрой!

– Что-что?

– Ну, на миг всего-то!

К удивлению Кольши, напарница тотчас смежила веки… и юный тиун тут же накрыл поцелуем изогнувшиеся в довольной улыбке губы…

И получил кулаком под дых! Правда, не больно…

– Ты что творишь-то? Осатанел?

– Не буду больше!

– Нет уж! Взялся – целуй!

Прятавшиеся неподалеку, в кустах, орденские кнехты смешливо переглянулись.

– Надо бы доложить брату Генриху! – шепнул один другому.

Здоровенные парни, при тесаках, с ножами, с веревками, но без кольчуг, видно, отправились на разведку… или – «за зипунами», за добычею! В приграничных орденских комтурствах многие этим не брезговали. Вот и их комтур, из замка Швеллин – тоже… Даже сержанта во главе небольшого отряда – «копья» – послал, опытного вояку брата Генриха Миллера.

– Докладывай, – шепнул один из парней. – А я пока погляжу… Интересно, что там дальше будет?

Кивнув напарнику, кнехт проворно пополз по траве к орешнику, и лишь там, в кустах, поднялся на ноги… едва не получив стрелу!

– Да, свои, свои! – кнехт испуганно прокричал зябликом.

– Вот с этого надо было и начинать, – потеребив левый ус, покривился орденский сержант, брат Генрих. – Отто, опусти арбалет…

– Может быть, разрядить? – уточнил долговязый Отто.

Сержант отрицательно мотнул головой:

– Нет. Этот же не зря приполз… Ну, что скажешь, Вилли?

– Обнаружили людей, господин сержант! – здоровяк браво выпятил грудь. – Недалеко здесь, на заливном лугу. Двое. Парень и девка. Похоже, милуются.

– Оружные?

– Нет. Думаю, просто миловаться через реку пришли… Ну, укрылись…

– Тебе б все миловаться, Вилли! Что такое, Отто? – сержант глянул на долговязого. – Что мнешься? Есть о чем доложить?

– Думаю, не их ли следы мы видели чуть вверх по реке? Ну, на глине…

– Может быть, – брат Генрих покивал и задумался, правда, ненадолго. – Если так… если их двое, то это – наш товар! Внимание! Всем приготовиться… Вилли – веди. Да смотрите у меня, чтоб ни одна застежка не звякнула!

Орденские кнехты здесь, в Приграничье, хваткой своей ничуть не уступали профессиональным людокрадам Флегонтия Рыла. Уж что-что, а красть людишек для них было делом вполне привычным и, можно даже сказать, родным. Брату Генриху не шибко-то пришлось и указывать – кнехты все прекрасно делали сами, как надо. Как раз дюжиной – силами одного «копья» – и обошлись. Двое обошли с реки, двое – со стороны леса, трое – непосредственные исполнители – поползли травой к лугу, остальные страховали и держали наготове коней…

Так бы и скрутили голубков сразу… Да вот что-то пошло не так – уж больно те оказались приметливыми! Сообразили быстренько, что к чему…

– Слышишь? Снова зяблик запел… – открыв глаза, вдруг отстранилась, прислушалась Тошка. – Откуда здесь столько зябликов?

Кольша закусил губу:

– Еще и другие птицы… Эвон, шум подняли!

– И над орешником кружат! Там кто-то есть. Коль…

– Люди! Чужие…

– Снова зяблик! Не-ет, это не птички…

– Окружают! Уходим, Тошка… Сейчас целуемся. Пусть видят… и на счет три – в разные стороны… У реки, у брода, встретимся…

– Поняла!

По-прежнему сверкало в небе солнышко. Пели-перекликались птицы… И не птицы – тоже…

Подростки снова принялись миловаться, словно и вправду за этим только сюда пришли!

– Раз… – оторвавшись от девичьих губ, тихо промолвил Кольша. – Два… Три!

На счет три оба со всех ног рванули в разные стороны – только пятки засверкали. И, надо сказать, вовремя! Таящиеся в густой траве кнехты на миг опешили… правда, тут же вскочили на ноги и опрометью бросились в погоню.

Бегали кнехты быстро. Однако же немного форы у беглецов все же случилось. Так, чуть-чуть…

Промчавшись по лугу, Тошка резко свернула к ракитнику, а уж там повернула к речке… Где и угодила прямо в лапы ливонцев! Опытный вояка, орденский сержант брат Генрих Миллер, не зря отправил кнехтов к реке. И что с ними могла поделать небольшая девочка? Нож у нее выбили сразу… Ну, укусила одного за руку и тут же сникла, получив кулаком по башке…

Кнехты даже убоялись:

– Э, ты ее случайно, не того?

– Да вроде дышит…

– Вроде! Отвечай потом перед господином сержантом!

– Эй, эй! Мы с добычей! – выпрямившись, тут же закричал второй.

Кольше повезло куда как больше. Немного не добежав до брода, он нырнул в густые заросли камыша, рогоза и осоки. Пополз на брюхе, на ходу сорвав камышинку… Через нее потом, спрятавшись в воде, и дышал…

Не нашли! Хотя искали… Правда, не долго – видать, торопились… Слышно было, как не так уж и далеко, у леса, призывно запел рог.

Немного выждав, юноша выбрался на берег и побежал на звук рога. Почему – и сам бы сейчас не мог сказать. Никогда парень особенно не геройствовал, а вот тут – поди ж ты… Казалось бы, убежал, так беги себе дальше. Иди, пробирайся во Псков, докладывай обо всем начальству и самому князю, тем более – есть, о чем доложить, и дело-то важное! По уму – так бы и нужно было сделать, да Кольша и поступил бы так… И что ему за дело до юной холопки, до ее синих очей? Что за дело – правда и есть?

Николай вполне себе понимал, что делает сейчас что-то не то, поступает как-то неправильно, не так, как следовало бы. Вместо того чтобы вернуться с докладом домой – для чего, собственно, и был послан, сыскной вдруг, сломя голову, подался за какими-то кнехтами, наплевав на все. И на порученное задание, и на жизнь свою – тоже…

Впрочем, соображение-то он вовсе не потерял, понимал – вряд ли кнехты будут оглядываться в поисках беглеца у себя на хвосте! Вряд ли… Шанс их догнать был, и не такой уж и малый… Ну, а дальше? Надо ведь еще вызволить девчонку! А как? Ну, да там видно будет.

* * *

– Что это? А? – ворвавшись на кухню и в бешенстве округлив глаза, Йомантас потряс перед лицом сожительницы визиткой с номером участкового. – Я тебя спрашиваю!

– Так… это… полицейский приходил… – обескуражено отозвалась Вера, отрываясь от чистки картошки.

– Зачем?

– Спрашивал про каких-то девушек… Я сказала – не видела, он и ушел.

– Почему сразу мне не сказала?

– Забыла…

– Забыла?! Ах ты ж…

Грязно выругавшись, жрец хлестко, наотмашь, ударил сожительницу по лицу. Вера упала, выронив нож. Покатилась по полу распавшаяся картошка…

– Н-на!

Разъяренный жрец принялся пинать девушку ногами, Верка согнулась и стонала, стараясь закрывать лицо…

– Не надо… ну пожалуйста… я же ничего…

– Тварь!

Пнув сожительницу в копчик, Йомантас немного успокоился и, взяв с подоконника банку с водою, принялся жадно пить. Напившись, поставил банку обратно и, повернувшись к Верке, сузил глаза:

– Поднимайся! Вытри кровь… Ну же!

Испуганная девчонка поспешно исполнила приказ.

– Этот мент… Что он еще спрашивал? Кого конкретно искал?

– Да я уж и не помню… – вытерев платком разбитую губу, Вера схватилась за правый бок и застонала. – Бо-ольно…

– Еще не так будет! – Йомантас схватил девушку за подбородок. – Вспоминай! Что конкретно спрашивал? Ну!

– Да про девчонку ту… Ну, что с пляжа, помнишь? У нас еще в гостях была… Ты ее потом провожал…

– И?

– Так пропала она. Ищут… Вот участковый и…

– Еще раз придет – сразу же доложишь! – усевшись на табуретку, парень прислонился спиною к стене. – А забудешь… Я тоже что-нибудь забуду! Поняла?

– Поняла, поняла, – Верка часто закивала и заискивающе, словно побитая собака, заглянула сожителю в глаза. – И это… мне бы надо уже…

– Смотри у меня! Кофе сделай.

– А…

– Сейчас принесу…

Раньше как-то подобных конфликтов не было, и Вера не понимала, с чего бы так разозлился литовец! Ну, подумаешь – участковый. Девчонок пропавших искал – такая у него работа… Эко дело! А этот… вот ведь…

Закусив разбитую губу, Верка вспомнила вдруг, что как-то хотела спросить Йомантаса про ту девушку, с пляжа. Он ведь ее провожал… А потом она, выходит, пропала.

Пожалуй, лучше не спрашивать… Вон глаза-то – бешеные! До сих пор не отошел. Сидевшие – они все такие. Может, кинуть его к черту? Уйти… И что? На что тогда жить и – главное! – как доставать дозу?

Где именно сожитель хранил наркоту, Верка знала – подсмотрела еще в первые дни. В сарайчике, в старой покрышке… Но там было немного, дней на пять… И время от времени Йомантас пополнял запасы. Взять все и свалить? А дальше? Ладно… как-нибудь переживем. А про девчонку, верно, лучше покуда не спрашивать…

– На! – вернувшись, литовец швырнул на стол пакетик. – Кофе что, не готов еще?

– Сейчас, сейчас! – сунув пакетик в задний карман джинсов, девчонка – или все ж таки юная женщина – принялась хлопотать у плитки. – Сколько ложек ложить?

– Класть! – неожиданно расхохотался жрец. – Вот я – не русский, а русский язык лучше тебя знаю! Да, и сахар не забудь – два куска…

– Пожалуйста!

Кивнув, Йомантас сделал обжигающий глоток и блаженно смежил веки… И сразу же резко распахнул глаза:

– Насчет мента ясно?

– Ага…

– А про ту девку ты правильно не сказала. Будет тут вынюхивать! Я-то ее до самой остановки подвез. Даже автобуса дождался. А что потом – не знаю, – поставив опустевшую кружку на стол, он потянулся. – Да-а… такая девчонка может пропасть. Загуляла с кем-нибудь. А родители ищут… Та-ак, ладно. У меня сегодня дела…

– А я тут пока, по хозяйству…

– Да-а-вай… И, пожалуйста, не забывай про модели! Это наши деньги, пойми…

Ага, наши…

Сожитель уехал, и Верка с облегчением перевела дух. Повалялась с полчаса на койке, приободрилась и, взяв пятилитровую пластиковую баклажку, направилась было к колонке, за водой… Однако же, не дойдя до калитки, опомнилась, вернулась – глянула в зеркало… Потом задрала майку… Синяки-то, Господи-и-и! Ладно, на теле, но еще ведь и разбита губа! Хорошо, ребра не сломал и не подбил глаз, а то хороша бы она была – с бланшем! Не выйти никуда… А губа… что ж… Подмазать или пластырем заклеить… Ну, хоть так…

Рядом с зеркалом, на гвоздике, висела сумка с фотоаппаратом. Сожитель, видать, забыл, перенервничал… Или просто не планировал сегодня никого снимать.

Сменив грязную майку на коротенькую рубашечку, девчонка вновь глянула в зеркало и удовлетворенно кивнула. Собрав волосы в пучок, натянула бейсболку… Вот так! Теперь можно и за водой…

Настроение у Верки резко улучшилось… ясно, почему. Впрочем, и не только из-за этого. Денек-то разгорался солнечный, теплый, и впереди была еще уйма свободного времени, которое можно потратить на себя – литовец обычно не баловал ранними возвращениями.

У колонки уже толпился народ – человек пять местных бабуль и женщин. Стояли, судачили…

– Здрасьте!

– Ой, что с губой-то, Вер?

– Оса укусила, баб Маш.

– Оса? Ой! Это надо бы холодное приложить… Слышь, Вер… Ты тут лахудру с зеленой челкой, по случаю, не видала?

С зеленой челкой… С зеленой…

– Линдой себя зовет… Так-то она Кира…

– Не, баб Маш, не видала. А что?

– Так ведь ушла, не попрощавшись и рюкзак свой оставила! – баба Маша, невысокого росточка старушка в зеленом цветастом платке и сарафане, развела руками. – А там этот… ну плоский такой компьютер…

– Ноутбук…

– Во-во, он самый. Дорогой, верно… Танка, внучка-то, говорит, что Линда эта без рюкзака ни за что не ушла бы. Верно, у кого-то… как это они говорят-то? Тусуется! Одно слово – лахудра! Так я вот думаю… вдруг да не придет? Тогда с этим нотбуком – что?

– К участковому! – набрав воды в пластиковое ведерко, решительно заявила другая соседка – тетя Катя.

– Не, Кать. К участковому-то – рано, – покачала головой третья. – Я так думаю – надо денька три подождать. Объявится еще, баба Маша, твоя лахудра. Никуда не денется!

Лахудра… Девчонка с зеленой челкой.

Набрав баклажку, Вера медленно шла по тенистой улочке и думала. Наверное, Йомантас должен бы знать, где эту лахудру искать. Он же ее, верно, фотографировал… А может, и нет, не успел еще. Глянуть бы на фотоаппарате… Он же его сегодня не взял.

Любопытная девушка так и сделала: придя домой, достала из сумки камеру, включила на просмотр… К ее удивлению, фотографий там оказалось не так уж и много, всего-то десятка полтора. И всего одна «модель» – худенькая девчонка с зеленой челкой и затейливыми татуировками по всему телу… Какая-то змея, что ли… нет, цветок, стебель… Ишь, прям с живота на спинку… А худющая-то – ребра торчат! И груди почти нет – прыщики… Но бесстыдница, да – ишь, как изогнулась. Вот – в серой кофточке с капюшоном, худи… Вот сняла уже – полуголая… авто и вообще… Взгляд такой, наглый, презрительный… Ну, точно – лахудра! Где это, интересно? Похоже, на старой ферме… Ну да – вон и стены, и кирпичи… столб… Ага, уже привязана! Вот зачем веревки – для антуража… Тут – голая по пояс… Снова грудь прыщиками… татуировка вокруг пупка… расстегнутые джинсы… И – крупным планом – лицо… А выражение… вовсе не наглое… Скорее, испуганное… И в глазах-то – страх! Ну, точно… Верно, литовец почему-то разозлился на нее, ударил, избил… Он может! И девчонка, верно, теперь где-то прячется, боится даже к подружке зайти за ноутбуком… Или – стыдно. Может, под глазом бланш?

Ноги, словно сами собой, принесли Веру к старой ферме. Вон она уже, за деревьями, рядом… Только…

Только вдруг, откуда ни возьмись, возникли на пути псы! Целая стая. Опасные, агрессивные зверюги, завидев девушку, зарычали, залаяли…

Вера поспешила поскорее уйти – слава богу, собаки за ней не погнались. Глухо рычали, грызли что-то… но не гнались.

С опаскою оглянувшись, Вера увидела что-то застрявшее в кустах, какую-то серую тряпку… Остановилась, подошла… глянула… Худи! Та самая серая кофточка с капюшоном, что была на той девушке, Линде. Грязная, рваная, в каких-то подозрительных бурых пятнах… Что это? Неужели – кровь?

* * *

Сыскной тиун Степан Иваныч подготовил все, как надо. В условленный час, ближе к ночи, люди его собрались на Застенье, у самой окраины, укрывшись в тени яблонь и лип.

– Там двое стражей, – завидев подошедшего тиуна, негромко доложил Кирилл Осетров. – У самого амбара прохаживаются – стерегут хозяйское добро.

Степан Иваныч вскинул глаза:

– Так, может, и в самом деле – там добро, а не люди?

– Нет, – покачал головой Кирилл. – Кому же тогда еду носят? На рынке берут пироги… ну, к концу дня уже, подешевке… И носят!

– Ладно. Пожалуй, пора…

Солнце село уже, небо на западе пылало пожаром, в пыльном синеющем небе робко повисла белесая луна и первые звезды. Тихо было кругом – отзвонили, оттрезвонили колокола, пастухи пригнали стадо. Лишь неподалеку, в кустах запел-засвистел соловей, а за чьим-то забором забрехал, громыхая цепью, пес. Лай подхватили и другие собаки – понеслось по всему Застенью…

И правда было пора…

Часовых сняли сразу – бесшумно и быстро. Просто накинули сзади удавки, придушили слегка, чтоб не насмерть, и тут же бросились к амбару, сбили замок, отодвинули тяжелый засовец…

Клацнув огнивом, Кирилл Осетров лично зажег факел…

Ну, точно – люди! Отроки и отроковицы… Смотрят испуганно, в рванине все, многие – избиты…

– Берите нынче меня! – вышла из темноты статная девушка с налитой грудью. Бледное осунувшееся лицо, по плечам – спутанные светло-русые волосы… Красавица! Однако измождена, и видно, что избита…

– Меня берите! – девчонка рванула рубаху, без стеснения обнажив грудь. – Вон я какая! Вам хорошо будет, сладко… Не то что с малыми… Их не трогайте, нет… И бить никого не надобно! Все, как скажете сделаю… даже лучше…

– Цыц, дева! – властно охладил ее тиун. – Реготовские кто есть?

Узники переглянулись.

– Да мы все тут реготовские… Почти, – девчонка запахнула грудь. – Будто не ведаете? Ну? Так ведите уж!

– А их тут не связывали, – Осетров поднял повыше факел. – И что, бежать не пытались?

– Пытались… – негромко отозвались из толпы. – Зденька вон, пыталась… Поймали – избили. Едва жива…

– Ничего, – вдруг улыбнулся старшой. – Вылечим… Ну, пошли, чего встали-то? А ты… как тебя?

– Граня…

– Ты больше, Граня, не заголяйся. Не надо… Кирилл, выводи всех… Как там, снаружи?

– Спокойно все. Чужих нет… Так, девы, выходим… Только – тсс! Тихо всем…

– Куда нас? – угрюмо спросила Граня. – В Сарай или в Кафу?

– В Реготово! – обернувшись, успокоил Кирилл. – А то без вас там сенокосы стоят, что не дело! Кто Господину Пскову будет подати платить? Выходим, выходим…

– В Реготово, говоришь? – подскочила к Осетрову худенькая девчонка с изможденным лицом. – Что же, выходит, домой?

– Домой, домой, экие вы непонятливые! – уже на улице обернулся, повысив голос, старшой. – Язм есьм Степан Иваныч, княжий сыскной тиун, а это все – мои вои! Те шпыни, что вас украли, будут схвачены и наказаны. Вы же – вернетесь домой. Все!

– Так вы не… Родненькие…

Слезы хлынули из девичьих глаз. Сразу две – Гранька и Зденька – бросились Кириллу на шею – целовали, плакали…

– Родненькие… Неужто – домой?

– Ну-ну, не ревите, – Осетров успокаивающе гладил девчонок по плечам. – Не ревите, говорю!

Успокаивал. Однако от поцелуев не уворачивался, хоть дома и жена…

С докладом явились тут же – как и приказывал князь, именно для того тут и поставленный: покой псковских жителей оборонять, жизнь их и все нажитое!

– Ну? – выйдя в горницу, Довмонт запахнул плащ – красивый, темно-голубой, златом расшитый.

– Вот, княже, девы! – поклонившись, указал тиун. – Как ты приказывал – все здесь до одной.

– Реготовские?

– Реготовские.

Князь улыбнулся:

– Ну, будьте здравы!

– Князюшко… Неужто и вправду тако?

С ревом повалившись на пол, девчонки исподволь разглядывали князя… Да щурили глаза – словно сиянье волшебное от того исходило. Весь из себя представительный, красивый, важный. Взгляд добрый, но глаза – жесткие, серо-стальные. Длинные светлые волосы до плеч, холеные усики, небольшая бородка, родинка на левой щеке – красавец! Под плащом – длинная верхняя рубаха немецкого сукна, да нарядный наборный пояс. Довмонт! Тимофей! Князь Псковский, чья слава гремела давно от Немецкого моря, Ливонии и Литвы до Новгорода и куда дальше!

– А ну, встаньте, девы! Да перестаньте наконец реветь. Я понимаю, что от радости… Гинтарс! Дев накормить да в баню… Потом – за стол. Назавтра каждой дать серебрях на дорогу и сопроводить домой, в Реготово. Хотите домой, девчонки?

– Княже…

– Говорю ж, не ревите уже! И не благодарите, не надо. Вас спасать – служба моя такая…

Спасенные не верили своему счастью. Да и вообще, похоже, плохо понимали, что сейчас происходит. Сам князь снизошел до них, никому не надобных смердов! Как такое быть-то может, как? Разве ж только во сне… Он – князь, а они – крестьяне, смерды!

Игорь-Довмонт хорошо понимал те чувства, что охватили сейчас спасенных девушек и парней. Понимал, а потому, чуть повысил голос:

– Помните и знайте, вы – не кто-нибудь, а народ псковский! Я же – псковский князь, я – для вас, вы же – для Господина Пскова! Так есть. Так всем и говорите. Ясно?

– Ясно, княже!

– Ступайте тогда… Утром, коли смогу, попрощаюсь.

Это вовсе не был чистый пиар… хотя и не без этого тоже… Тем не менее все шло от души, Довмонт знал это и знал, за что его в Пскове любят, уважают и чтут. Вот в том числе и за это, сегодняшнее…

– Ну, что там с людокрадами? – отпустив отроков и дев, князь посмотрел на сыскных. Несмотря на поздний час, работа его продолжалась…

– Да вы садитесь уже! В ногах правды нет…

– Всех почти взяли, – послушно усевшись, доложил тиун. – Старшой их, Флегонтий Рыло, ушел.

– Почему?

– На трех насадах пришли людокрады. Четвертый же Флегонтий Рыло нанял тайком.

– А вы прошляпили!

– Прошля…

– О том не прознали!

– Прознали… да уже поздно, – Степан Иваныч угрюмо покивал. – Наша вина… упустили.

– Хорошо, хоть полон не упустили! – язвительно усмехнулся Довмонт. – Что пленные?

– Про четвертую ладью они и сказали. Флегонтий Рыло – хитер. Своим мало что говорил… Одначе…

– Одначе? – князь вскинул глаза и велел слугам принести квасу.

– Одначе есть один человек, – склонив голову набок, тиун хитро прищурился и замолк – верно, задумался, как лучше сказать.

– Ты, Степан Иваныч, глаза-то не щурь – говори, коль уж начал! – подогнал князь.

– Так и говорю… Человеце один… вроде бы как у Флегонтия помощник. Так другие показывают… Поймали. Пока что молчит.

– Молчит?!

– Говорю ж, княже – пока! – сыскной покачал головой. – Не человек, говорят – зверюга еще тот! Самолично девок примучивал.

– Примучивал, говоришь? А ну-ка, давай его сюда! Пущай прямо из поруба и доставят… Гинтарс! Что там наши-то девы, помылись?

Евлампий Чубрак – так звали «зверюгу». Хотя по виду ничего в нем звероватого не было. Ни густых сросшихся бровей, как у какого-нибудь языческого волхва, что, говорят, объявились не так давно в Новгороде, ни крючковатого носа, ни глубоко посаженных глаз, ни длинных, почти до самой земли, ручищ – ничего такого. Мужик, как мужик – обычный. Роста среднего, неприметное лицо, борода черная, не особо густая, разве что в плечах широк да жилист, силен – не отнимешь.

И как привели, вовсе Чубрак не молчал – говорил, правда, все больше не по делу…

– Флегонтий? Не-е, никому он не доверял, и мне – тоже. Потому, верно, и жив до сих пор… Не, не, никаких таких тайн не ведаю. Куда направился? А Бог его знает. Мне он ничего не говорил. А хотел вроде как в Кафу… или в Полоцк. Говорю ж – хитрый. Люди его? Какие такие люди? Может, в деревнях и есть… и во Пскове… Так только людишки те одному Флегонтию ведомы! Что он, дурень, кому-то о них говорить?

Вот так вот всю дорогу… Не знаю, не видел, не ведал…

– Гинтарс! А ну, веди сюда дев…

Девчонки – Граня со Зденькой – вошли, поклонились. Распаренные, щечки красные, рубахи новые, льняные…

Довмонт улыбнулся да кивнул на задержанного:

– Этого знаете ли?

– Этого? – Переглянулись девы. Нехорошо переглянулись, недобро… Хоть и учил Господь врагов своих спасать, да у этих, видать, не отлегло еще. Слишком уж мало прошло времени.

– Вижу – узнали, – недобро прищурился князь. – Побудьте в сенях пока…

Не только на девушек смотрел сейчас Довмонт, но и – больше! – на Чубрака. Видел – испугался тот, испугался не на шутку! Дернулся, как дев увидал, в лавку вжался.

– Наверное, я тебя этим девам отдам, – отхлебнув квасу, Довмонт светски улыбнулся и пригладил бородку. – Коли уж ты с нами толком говорить не хочешь… А они, мнится мне, вопросы к тебе имеют… А?

– По Кузнецкой улице третья от угла усадьба, – быстро проговорил Евлампий. – Три раза постучать в ворота… Передать поклон от Нимфея. Это тайное такое слово. Хозяин – Флегонтия верный человек, зовут Олисей Крюк. Левая рука у него – корявая. Сам я с ним не знаком, слово к нему дал хозяин.

– Флегонтий Рыло?

– Он.

– Хорошо, – бесстрастно кивнул Довмонт. – Продолжай. Слушаю дальше.

– На пристани есть такой перевозчик, Ероха Пучок… На Застенье подмастерье… В Онисимове – деревня такая – Герасим-смерд…

– А в Реготове, Ромашкове, Костове? В Овинцеве, может быть?

– Про эти деревни не слышал.

Похоже, не врет. Раз уж во Пскове всех выдал… Или все же не всех?

– Степан Иваныч, Кирилл… Что делать, знаете… Да, девы там как? Не замерзли ли?

– Кое-что видел еще… – услыхав про девушек, тут же припомнил Чубрак. – Во прошлую седмицу как раз мимо тех деревень проходили… Так на броду встречался Флегонтий с рыцарями!

– Откуда то ведаешь? – насторожился Довмонт. – При сем присутствовал?

– Нет. Но видел. Издаля. Трое их было. Оружны, в кольчугах, с черными крестами… Один – чернобородый – за главного. Я его как-то в замке видел… Мы туда зерно привозили – продать.

– Что за замок?

– Швеллин.

– Швеллинское комтурство, – задумчиво протянул князь. – Не то, чтоб рукой подать… но и не шибко далече… О чем говорили – не слышал?

– Нет…

Тут, как раз вовремя, в горницу заглянул Гинтарс:

– Дев еще держать, княже?

– Да, пожалуй, пусть еще подождут…

– Еще кое-что, господине… – Евлампий тотчас встрепенулся, вспомнил. – Мыслю – важное…

– Мыслит он… Мыслитель! Ну, говори уж!

– Мы сперва хотели… Ну, то есть Флегонтий хотел… Хотел не только в Реготово, но и в Костово заглянуть…

– За девами?

– Так…

– И что же не заглянули?

– Мыслю – после того разговора, на броду. С рыцарями.

– Поделили, думаешь?

– Верно, так, господине…

Костово… Реготово – людокрадам, Костово – рыцарям! По времени – все как раз сходится. Что ж… Теперь ясно, с кого спросить.

– Уведите! – кивнув на задержанного, приказал князь. – И давайте сюда дев – сбитень пить будем. Заодно и поужинаем.

Глава 8

Литовского боярина Скарадуса Довмонт принял, как дорогого гостя. Хоть тот и явился тайно, под видом купца, но все же нужно было оказать любезность, тем более что Скарадуса князь и раньше знал, еще по Нальшанам, правда, знакомство было шапочным. Нынче Скарадус-боярин стал приближенным человеком Тройняты, Трайдена. Именно Тройнята, ныне считавший себя верховным литовским князем, и послал боярина во Псков, и не к совету, а к Довмонту – попросил помощи.

В принципе, князь чего-то подобного ждал, правда, лишь ближе к зиме – воевать в балтийских землях зимой гораздо удобней – болота да лесные речушки-озерки замерзнут, по зимникам доберешься куда хочешь. Однако вот, Тройнята прислал своего человека куда как раньше – в июне. Довмонт хорошо понимал – почему. Не то, чтобы у литовского властелина, перехватившего престол у Войшелка и Шварна, не хватало собственных сил, нет, тут дело было хитрее – в запутанной системе власти. В этом плане ситуация в Литве сложилась пикантная.

Всегда отличавшийся набожностью Войшелк, старший и единственный, оставшийся в живых сын Миндовга, оставив власть мужу своей сестры Шварну, вновь ушел в монастырь, а немного погодя был убит на пиру у волынского князя Василько Романовича князем Львом Даниловичем, братом Шварна и очередным претендентом на литовский престол. Шварн, Шварн Данилович, князь холмский и – недолго – литовский, долго на новом престоле не усидел, и его место занял Трайден – Тройнята. И то было дело темное – поговаривали, что Шварн умер не сам, а кто-то и в открытую утвержал, что Трайден просто прогнал, скинул Шварна с трона. Многие литовские князьки – кунигасы – Тройняту не то, что не уважали – ненавидели. Кто-то сбежал в Польшу, кто-то к рыцарям, а кто-то затаился в лесах. Сидели, выжидали – кто кому хребет сломит, Орден Тройняте или Тройнята – Ордену. Довмонта же многие хорошо помнили и уважали куда больше Тройняты, а тому нужна была не столько военная сила, сколько славное имя Довмонта! Что как бы придавало легитимности… Да и те кунигасы, что сидели по лесам, может быть, все равно бы не поддержали Трайдена, но и не стали б мешать. Не Тройняте – Довмонту.

– Тут есть одна закавыка, друг мой, – закусив только что выпитую чарку жареным утиным крылышком, князь пристально посмотрел на гостя. – Ты знаешь, что Псков – младший брат Великого Новгорода, не так давно заключившего с Орденом мир.

Скарабус хитровато улыбнулся и пригладил бородку. Высокий, чуть сутуловатый, лощеный, в длинном щегольском кафтане с рыцарским поясом и в узких, европейского кроя штанах, он чем-то походил на самого Довмонта. Узкое лицо с длинным породистым носом, темные, глубоко посаженные глаза смотрели внимательно и цепко. Вообще, боярин производил впечатление человека умного, каким, без сомнения, и являлся – хитрый Трайден просто не послал бы другого по столь щекотливому делу.

– Это так, – покивал Скарадус, прекрасно говоривший по-русски, вернее, на том его диалекте, что использовался в Новгороде и Пскове. Впрочем, для литовской знати – наполовину русской – это не являлось чем-то таким уж необычным.

– Но мы знаем и другое, – боярин хитро прищурился. – Господин Псков все больше живет сам по себе, Новгород – сюзерен лишь формальный. И это все – благодаря тебе, Даумантас!

На правах старого знакомца – пусть и шапочного – посланник называл князя его литовским именем. Князь не возражал, лишь прятал улыбку – какие выгоды может извлечь от столь интересного предложения Господин Псков, он уже давно прикинул. И в первую очередь это литовское войско, которое – если что – по первому зову придет князю на помощь… князю и Пскову. Даже и против Новгорода! А ведь против него все равно придется пойти, помогая князю Дмитрию Санычу… будущему, смеем надеяться – тестю… Ах, Маша, Машенька… Неужто и в самом деле еще случится и в этой жизни счастье?

– К тому же договор заключен с Ливонским ландмейстерством… – все так же хитро продолжал посланник. – Мой же князь воюет с тевтонцами, а не с меченосцами…

Меченосцы, разбитые литовцами много лет назад у Сауле, тогда же и влились в Тевтонский орден на правах ландмейстерства – отделения – в Ливонии… Влились… Но прекрасно помнили всю свою старинную славу и не особенно-то подчинялись Великому магистру. Больше – на словах. Как Псков – Новгороду.

– Тем более что ливонцы не оказывают никакой поддержки своим крестоносным братьям в войне с Трайденом, так что… Так что, князь, они вряд ли будут сильно переживать по поводу твоего участия в войне! Разве что выразят протест… так, на словах. Ты ведь не с ними воюешь!

Так-то оно так…

– И, князь… – Скарадус понизил голос, – мой государь дал понять… Если что – он обязательно поможет тебе войском. Думаю, в Новгороде об этом догадаются… когда узнают, что ты воюешь в Литве!

Вот! Вот именно этого Довмонт и ждал! Наконец-то…

– Договор, коли ты согласен, оформим уже в Литве… И, князь, это ведь все ненадолго! Ты сам там будешь ну… неделю, пусть две… Потом оставишь лишь небольшой отряд и вернешься во Псков с новой славой… Что еще больше заставит Новгород девять раз подумать, прежде чем лезть в псковские дела!

* * *

Между тем, юный жрец в затерянных и забытых богом лесах Земгалии начал активно действовать. Йормас чувствовал в себе невероятную мощь и силу, и точно знал, откуда это все взялось. Боги! Великие боги, Перкунас, Пикуолис. Дьевас, подарили ему жизнь, дали силу. Не просто так, а чтобы Йормас мог исполнить предназначенье, выполнить данным богам обет, исполнив проклятье Миндовга! И тогда он, Йормас, станет не просто криве, а криве кривейте – великим жрецом, пред которым падут ниц все кунигасы Литвы! И не только Литвы…

Жрец знал, что делать. И делал, и действовал. Прежде всего нужно было соблюсти все приличия – явиться к великой жрице Сауле! Именно она возглавляла Совет земгале, именно она вела переговоры с Трайденом и влияла на кунигасов Земгалии. А эти дурачки крестоносцы все еще считали эту землю своей! И воевали за нее… вот уж, поистине боги отняли у них разум!

Кто такая Сауле – знали немногие. Говорили, что когда-то она была великой жрицей куршей, или куронов, как их называли рыцари, кто-то поговаривал и о пруссах, некоторые же утверждали, что Сауле родом из Жемайтии-Жмуди. Никто точно не знал. Но все уважали! Ибо Сауле и была той искрой, что питала восстание земгалов.

Великая жрица… Криве кривейте… Не женское это дело! Йормас скривился и сплюнул, обходя болото по кустам… Не женское! Сауле должна уступить свое место… Более достойному и угодному великим богам! Мужчине! Ему, Йормасу! Так будет… Сауле уйдет… исчезнет… навсегда…

Жрец ушел рано утром. Просто нырнул, растворился в тумане. Йормас хорошо знал, куда идти, ведал все тропки в лесах, все гати в болотах – он здесь родился и вырос. Отец был хороший охотник… потом пришли рыцари, всех убили… Йормаса продали в рабство, в слуги, в одну бюргерскую семью, в Риге. Выждав момент, парень убил всех и бежал. Ночью, поздней осенью, в слякоть и дождь. Скитался, нашел своих – помогли боги… И вот, едва не отдав концы, возродился для великого дела! Он, Йормас, должен стать великим жрецом, криве кривейте всея Литвы! И станет… Но для этого еще нужно много чего сделать, и в первую голову – исполнить проклятье Миндовга! Пусть не совсем таким образом, как мой кунигас… Но – исполнить! Принести в жертву богам всех, кого любит предавший своих богов Даумантас, а уж потом – и его самого.

Явиться к жрице просто так – означало проявить неуважение. Не только к жрице, но и к богам. И какое тогда уваженье будет к нему самому? Все же ведь нужно с чего-то начинать, показать всем, что молодой криве слов на ветер не бросает и чтит своих богов. Нужна жертва… Лучше всего – кто-нибудь из немецких хуторов, их тут много – Орден привлекал колонистов со всех германских земель. Однако хутора охраняют замки, рыцари, кнехты… Так просто оттуда никого не возьмешь – поймают и вздернут! Однако на то боги и дали мозги! Он, Йормас, все ж не простой парень, а криве. Надо что-то придумать… что?

Миновав большую поляну, полную сочной земляники, парень бросил в рот горсть сладких пахучих ягод, вышел на берег небольшого лесного озерка и остановился – напиться в воды. Склонившись, всмотрелся в свое отражение – темные лохмы, забавные оттопыренные уши, узкие глаза, редкий пушок над выпяченной верхней губою… Тот еще красаве́ц! Однако ж с лица воду не пить, и коли уж повезло ощутить благоволенье богов… Йормас вдруг улыбнулся… И ахнул! Вот не знал он, что умеет вот так улыбаться – по-доброму, весело, словно солнышко вышло среди туч. Эту улыбку дали боги! Что же, ее нужно научиться использовать…

Нужно, нужно, нужно… Сколько раз уже Йормас произнес про себя это слово? Может быть, лучше просто пожить… для себя, но не забывая великих богов, и…

Жрец вдруг насторожился, услышав невдалеке, за деревьями, голоса – звонкие, девичьи! Да-да, девушки, видно, отправились по ягоды или еще за чем, и вот, переговаривались, смеялись… А вот запели песню!

Хитрый лис, хитрый лис,

Появись, обернись!

Где ж ты, где ж ты,

Хитрый лис?

Песню эту Йормас и раньше слыхал – еще в Риге. Конечно, пели ее по-немецки… По-немецки же и разговаривали… Так, как говорили в северных германских землях – Бранденбурге или Померании, откуда и потянулись переселенцы, привлеченные многочисленными льготами.

Девки!

Ужом проскользнув меж сосен, Йормас укрылся в можжевельнике и осторожненько выглянул…

Трое! Уже такие, не маленькие – невесты! Одна, смазливенькая шатенка с беленьким миловидным личиком, в синем суконном платье, сером переднике и башмачках, как видно – хозяйская дочка, две другие – служанки, в сермяжках и войлочных шапках-чепцах.

К слову сказать, служанки путнику понравились больше – крепенькие, такие, грудь как грудь! Да и все остальное – есть, за что подержаться, не то, что та бледная моль… Однако служанками богов обижать нельзя – коли уж есть выбор…

Что ж…

Поймав прошмыгнувшую рядом ящерицу, жрец быстро откромсал ей голову ножом и, прикрыв глаза, забормотал заклинание на отвод глаз… На кровь ящерицы – не такое уж и сильное, но… на девок должно было хватить. Тем более – на служанок…

Ага…

Где ты, где ты,

Хитрый лис?

Допев песенку, смазливая шатеночка испуганно огляделась:

– Э-эй! Эйна, Янина! Вы где? Отвечайте, девы! Ау-у-у!

Дочитав заклинание, жрец выбрался из кустов:

– Привет, красавица! Гутен таг!

– И тебе гутен таг, – напряженно отозвалась девчонка. Испугалась – понятно. Кто б не испугался, встретив в лесу чужака?

– Здорово ты поешь! Красиво! – Йормас растянул губы в самой обаятельнейшей улыбке. – Не многие так петь умеют!

– Правда? – незнакомка захлопала глазами, явно не зная, что делать дальше – продолжать беседу или бежать да звать на помощь. Ведь – чужак! Однако ж явно веселый парень, и учтив… и как улыбается! Эх, куда ж эти дурочки подевались?

– Я – Ганс! – светски поклонился Йормас. – Ганс Шульце, подмастерье из Риги.

– Из самой Риги! – девушка ахнула, не стесняясь.

– Серебряных дел мастер Иоганн Тротт – мой родной дядя. Может, слыхали?

– Не-ет…

– Послал меня по комтурствам, набрать заказов… – несколько хвастливо продолжал жрец. – Ножны серебром украшаем, мечи…

– Разве орденским братьям можно? Чтоб украшать…

– Братьям, конечно, нельзя… Но мы – наемникам. Там из многих земель рыцари есть.

– Я знаю… Знала Альберта из Лотарингии… Такой славный… – девчонка вдруг засмущалась. – Был… Уехал в какое-то ливонское комтурство, в Швеллин, что ли… А меня Марта зовут!

– Красивое имя! Нет, в самом деле, красивое… как и ты! – снова заулыбался Йормас. – А знаешь, тебе б очень пошла серебряная диадема! Кружевная такая… Как раз в цвет твоих глаз! Для тебя сделаю за день дней. Всего за два пфеннига… Хотя у тебя и пфеннигов-то, наверное, нет…

– А вот и есть! – Марта, похоже, обиделась. – И не два, а целая дюжина!

– Ого! Вижу, ты из богатой семьи!

– Да уж, не из бедной!

– Ну, так что? Сделать тебе диадему? Я б через день и принес. Вот, в это же время, сюда… Или лучше на хутор?

– Нет… на хутор, пожалуй, не надо… Скажут – чужака привела!

– Именно так и скажут, – озабоченно покивал жрец, только что внушивший эту мысль в неокрепшие девичьи мозги. – Значит – сюда. Два пфеннига – договорились… Тебе понравится, не сомневайся! А уж родителям придумай, как объяснить…

– Скажу – сын мельника подарил! Он все равно где-то в кнехтах…

– Молодец! Умная… Ну, до встречи тогда!

– До встречи… Ой, забыла спросить…

– Девушек? Видел. Похоже, они на земляничную поляну пошли…

– Какую еще…

– Вон там, за озерком… Там ягод – уйма!

Уже вечером Йормас пришел в нужное ему место. Черные деревья угрюмо корявились ветками, царапая низкое серое небо. Дождило совсем по-осеннему – мелко и нудно, разве что было тепло, да и буйная зелень кругом напоминала о лете.

Подойдя к старому дубу, путник приложил ладони к губам и громко закрякал уткой… Дождавшись ответа – крякнул еще раз…

Из зарослей вышли двое молодых мужчин, плечистых бородачей с топорами. Зеленые суконные шапки, пристальный взгляд, за поясом – длинные ножи.

– Да пребудет с вами Перкунас, братья! – поклонившись, поздоровался жрец.

– И тебя пусть не оставит Вакарине и все дети богов! Кто таков? Куда путь держишь?

– Я – Йормас. Криве из Земгале.

– Так и мы – в Земгале! – парни насмешливо переглянулись. – Говоришь – криве?

– Мой отец – Нальшан Черный Ус! – Йормас гордо выпятил грудь. – Может, слышали? Орденские собаки запытали его до смерти…

– Нальшан Черный Ус? Это был храбрый воин. Что его сын хочет от нас?

– Проводите меня к жрице! Мне есть, что сказать…

– Проводить? – один из бородачей покачал головой. – Можем и проводить… Однако помни – обратно ты можешь и не вернуться!

– На все воля богов! Дуй, ветер! Шумите, деревья…

– Радуйся, лес! Пошли, парень… Да шагай шустрей, скоро здесь не будет видно ни зги.

Пройдя через болото по тайной, спрятанной в трясине, гати, Йормас и один из парней поднялись на крутой насыпной холм – пильнякальнис, на вершине которого была устроена защищенная частоколом крепость.

– Кто такие? – свесился с надвратной башенки часовой – белобрысый парень в кольчуге и шлеме.

– Свои, Баулодис, свои!

– Тебя-то я знаю… А вот кто с тобой?

– К великой жрице!

– Что ж… проходите…

Миновав дубовые ворота, Йормас со своим проводником очутились внутри городища. Довольно вместительное, размерами оно ничуть не уступало какому-нибудь рыцарскому замку, разве что выстроено было из дерева. Кругом все, как у людей, как в любой зажиточной деревне: сложенные из толстых бревен избы, крытые тесом крыши…

– Туда! – бородач кивнул на одну из изб и, пройдя во двор, первым поднялся по крыльцу…

Близ крыльца, на вкопанных в землю кольях, белели коровьи и козьи черепа, имелись и несколько человеческих…

– Входите! – неожиданно раздался звонкий женский голос.

Йормас невольно испытал трепет – все ж таки далеко не каждому дано столь близко лицезреть великую жрицу Земгале!

Жрица оказалась самой обыкновенной женщиной лет тридцати или чуть старше, высокой и довольно красивой – если бы не излишняя худоба. Она сидела в высоком резном кресле, красавица с длинными медно-рыжими волосами, забранными ремешком из узорчатой кожи змеи, ядовитейшей гадины, обитательницы непроходимых литовских пущ. Длинное темно-серое платье, подбитый волчьей шкурой плащ, ожерелье из змеиных голов на груди, на запястьях – золотые браслеты. Густо-серые, цвета пасмурного осеннего неба, глаза, сияли спокойной уверенностью и силой. Над левой бровью виднелся белесый, едва заметный шрам.

– Ты свободен, Лайдис, – кивнув бородачу, жрица пристально посмотрела на гостя.

– Я – Йормас, криве… – поспешно представился тот. – Сын Нальшана Черный…

– Я знаю, кто твой славный отец, – негромко промолвила Сауле. – А вот зачем явился ты?

– Я ненавижу Орден! – жрец с вызовом глянул на хозяйку и скривился. – И готов сражаться с рыцарями в рядах простых воинов! Сражаться и умереть.

– Славное желание… Но ты сказал, что – жрец.

– Да, моя повелительница, – низко поклонился Йормас. – Я жрец, криве… Но готов служить нашему делу, где будет угодно!

– Пусть так… – покивав, Сауле склонила голову набок. – Ты пришел с пустыми руками, жрец?

– Не совсем так… – гость обрадованно прикрыл веки – хорошо, что позаботился о будущей жертве заранее. Ну, так ведь знал, куда шел…

– Я лично приведу жертву… туда, куда скажешь, – истово заверил Йормас. – И исполню обряд.

– Приведешь… Корову или лошадь?

– Женщину, моя госпожа! Юную девственницу-деву… немку, с хутора наших врагов!

– Это будет хорошая жертва… – Сауле благосклонно кивнула. – Как раз перед большим наступлением… Вовремя, Йормас!

– Я знаю, моя госпожа… Я бы только попросил лошадь… и пару ловких парней.

Как и обещал, Йормас исполнил задуманное. Оглушив доверчивую Марту, он привез ее в священную рощу, недалеко от болота… Там уже все было готово – ждали… Жрицы в белых одеждах, жрецы в накидках цвета первой травы… и криве кривейте – Сауле…

Забили барабаны и бубны… забили – и стихли…

– Дуй, ветер! Шумите, деревья!

Блеснул в руке Йормаса кривой жертвенный нож…

– Не-ет! – изогнувшись, в отчаянье закричала Марта.

– Радуйся, лес!

Йормас обрел благосклонность и уважение… правда, далеко не у всех.

Подумаешь – заманил девку! Вот если бы рыцаря, да еще – с конем!

* * *

От топота конских копыт дрожала земля! Рыцарские кони, злые огромные жеребцы, кусая удила, неслись в бой неудержимой лавой. До сближения шли «свиньей», острым клином – так лучше спастись от стрел и метательных копий. Сверкали на солнце глухие, похожие на бочонки, шлемы – топфхелмы – тяжелые, неудобные, зато непробиваемые и устрашающе-грозные для врагов. На попонах коней, на рыцарских плащах и накидках – коттах – корявились гигантскими пауками черные орденские кресты, не сулящие ничего хорошего ни язычникам, ни схизматикам-русским.

– Хорошо идут, – приложив к островерхому шлему руку в кольчужной рукавице, прищурился Довмонт. – Красиво…

В передней шеренге «свиньи» скакали полдюжины рыцарей, у самого крайнего на синем плаще и такого же цвета попоне, покрывавшей круп боевого коня, виднелось изображение золотого единорога. Такой же единорог сверкал и на синем щите рыцаря, правда, в центре щита все же был намалеван белый треугольник и в нем – черный тевтонский крест.

– На смерть свою скачут! – нетерпеливо поигрывая клевцом, ухмыльнулся боярин Собакин. – Торопятся, гады… Ну-ну!

В следующей шеренге неслось в бой еще восемь рыцарей, за ними уже пошли кнехты – десять, дюжина…

Собакинская дружина тоже влилась в княжеское войско – боярин прознал-таки про немцев и захотел отомстить. Правда, месть припас на обратный путь, сперва пообещав Довмонту разгромить тевтонцев в Литве, а уж затем добраться и до своих обидчиков ливонцев, с чем обещался помочь и князь. Что и говорить, Гюрята Степанович, при всей своей спеси и прочих недостатках, воевать любил и от врагов не прятался. Сказать по чести, Довмонт-Тимофей был рад такой подмоге – боярин привел с собой три дюжины воинов и воеводу Дормидонта…

– Лучники, приготовиться! – повернув голову, скомандовал князь. – А арбалетчики – тоже…

Взвился вверх узкий зеленый стяг – условный знак, рявкнул три раза рог – следите за сигналом…

– Надеюсь, все помнят мои наставления… Держать коней! Стоять! Рано еще… только по сигналу!

А рыцари приближались, вот уже можно было рассмотреть не только гербы с крестами, но и маленькие крестики святого Антония – буквой «Т» – на касках кнехтов. Да что там крестики – сияющие за забралами глаза!

Звенели кольчуги, нетерпеливо ржали лошади, еще немного и… И рыцари вклинятся, сметут строй врагов, пронзят насквозь, как раскаленный нож пронзает мягкое масло…

Где-то в глубине нападавших затрубил рог…

Упали на упоры копья… Повинуясь сигналу, рыцари и кнехты рассыпались по сторонам во всю ширь казавшейся бескрайней пожни. Сыгравшая свою роль на первых порах «свинья» исчезла, превратившись в шеренги…

В рыцарей тут же полетели стрелы! Целая туча стрел, да еще и сулицы – короткие метательные копья, кое-кто даже секиру метнул… Сигналы стрелкам подали сами тевтонцы, затрубив в рог…

Арбалетчики Довмонта прицельно выстрелили по флангам – там всегда ставили самых опытных рыцарей… Лучники же били по кнехтам – не столь защищенная доспехами цель…

Рыцарский жеребец в синей попоне, словив злую стрелу, вдруг упал, словно споткнулся. Незадачливый хозяин его вылетел из седла и грохнулся наземь, выпустив тяжелое копье… Повис в стременах еще один рыцарь… и еще… Арбалетчики князя знали свое дело! Как и сам князь…

Враги – те, кто уцелел, кто спасся от града стрел, уже были рядом…

– А вот теперь нечего ждать! – махнув рукой сигнальщикам, князь опустил позолоченное забрало – «личину» в виде смеющейся маски – и, пришпорив коня, бросился в бой, перехватывая поудобней копье…

Забили барабаны! Взвились на сигнальных шестах красные стяги!

Вся дружина Довмонта бросилась в бой вслед за своим князем…

– Ух, ужо порубаем гадов! – сплюнув, боярин Собакин надвинул пониже шлем, и, размахивая кистенем, помчался в самую гущу схватки. Вся его дружина тотчас же последовала за ним… Воевода Дормидонт Иович благоразумно держался сбоку. Он уже не раз пожалел, что просто-напросто не дал деру, испугавшись боярского гнева. А теперь уж приходилось воевать – деваться некуда, в схватке каждый на виду, особенно – в самом ее начале.

О том, что в Ромашково, скорее всего, был предатель, Гюрята Степанович узнал от князя и тотчас же отправил в вотчину нарочного – с наказом Анемподисту-тину провести самое тщательное расследование…

Нашел кому доверить, ага!

Однако сейчас боярин об этом не думал – несся вперед!

О, тут уж земля задрожала по-настоящему! Неслись войска, неслись… А дальше все пошло быстро… очень быстро…

Две рати столкнулись – одна против другой. Рыцари с черными крестами и войско Довмонта – литовская и псковская дружина с золотистыми хоругвями с ликами святых…

Столкнулись… Завязался бой, рукопашная кровавая сеча, в которой теперь все зависело от каждого! От воинского умения, от силы, от благоволения Господа… и от удачи.

С треском ломались копья. Ржали, взвиваясь на дыбы, жеребцы… Две лавы распались на ряд поединков…

Копье Довмонта лишь скользнуло по шлему врага, и враг тут же ударил по древку секирой, перерубил – повезло. Собственное же копье рыцаря сломалось от удара – князь успел подставить щит, правда, теперь его можно было только выкинуть… Что ж…

Швырнув во врага бесполезный обломок, Довмонт выхватил шестопер… Впрочем, его тут же пришлось бросить, точнее – прицельно метнуть в появившегося сбоку вражину – кнехта – уже целившегося коротким своим копьецом в подбрюшье княжеского коня! А вот, на тебе, получай!

Шестопер угодил врагу прямо в лицо, чуть ниже края каски. Не помог никакой святой Антоний!

Ах, ты ж…

Уклонившись в седле, князь пропустил над собою секиру и тут же выхватил булаву, привьюченную к седлу палицу… Взвив коня на дыбы, размахнулся, раскрутил на ремне… И со всей дури жахнул по вражескому топфхелму!

Конечно, не пробил… Однако оглушил, точно! От столь могучего удара крестоносец пошатнулся в седле и медленно завалился на бок… Можно себе представить, как у него звенело в ушах! Не помог и войлочный подшлемник с валиками…

Еще один! С мечом… Видать, больше уже никакого оружия не осталось. Ни копья – ну, это понятно – ни палицы, ни секиры… Меч – последняя рыцарская защита. Как пистолет у офицера. И, надо сказать, защита неплохая…

Взвился на дыбы жеребец! Смертоносный клинок зловеще блеснул на солнце… Ну, таким ударом кольчугу не проткнешь и не разрубишь… С другой стороны – все же приятного мало, запросто можно повредить плечо, смотря куда придется удар… А вот – никуда! Опытный рубака, Довмонт резко бросил коня влево, уклонился… И ударил палицей по конской башке! Вражий жеребец зашатался и жалобно заржал… Следующий удар пришелся по рыцарскому шлему… Да что там – удар! Князь обрушил на врага целый град ударов, лупил от души, словно сваи заколачивал:

Хэк! Хэк! Хэк!

– Кто на Бога и господина Пскова?

Враг тут же обмяк и выпустил из руки меч… Сзади, верхом на белом жеребце, подскочил верный оруженосец Гинтарс.

А вот теперь пора осмотреться! Бросив коня к небольшому холмику, у самого леса, князь поднял личину. Улыбнулся: все здесь. Оруженосцы, вестовые, сигнальщики… Отлично!! А что там с битвой?

С битвой все было хорошо! Псковитяне резво теснили врагов к лесу, в буреломы, в пущи, в болота… Где-то там маячил зеленый плащ Гюряты Собакина… Значит, жив! Правда, средь деревьев виднелась дорога… Зимник? Или все же – проезжая? Судя по тому, что часть рыцарей и оставшиеся в живых кнехты опрометью бросились туда – проезжая… Но там же их должны… Раз уж договаривались…

Князь зло прищурился:

– Да где ж эти чертовы литовцы?

– Мы всегда рядом, мой кунигас! – поклонился в седле верный Гинтарс.

– Я не про вас… По язычников! Где их черти носят? А ну, трубите!

Словно вопрошая, два раза пропел рог… Из леса тотчас же донесся ответный сигнал… тоже два раза…

– А, явились все же! Что ж, вовремя…

Хохотнув, князь наконец привесил палицу к седлу и, обернувшись подмигнул Гинтарсу.

– Ну, что? Посмотрим, как там да что? Трофейщикам – все собрать здесь…

Тронув поводья коня, князь с частью дружины поскакал к лесу, следом за бегущими врагами…

В лесу их уже ждали земгалы! Да что там ждали – рубили и сажали на копья всех, кто только смел оказать хоть какое-то сопротивление! А таковые имелись… Вон, хоть тот рыцарь в синем плаще… Гляди-ко ты, оклемался! Еще и успел сбежать… Правда, недалеко…

Князь неприязненно покачал головою. Если б не земгалы – ушли бы враги… Впрочем, с язычниками не зря ж договаривались! С их воеводою Найшалком… или кто он там – кунигас? Ага, вон он… Как ловко бьется! Смотри-ка – один на один…

Снова поединок! На этот раз с рыцарем в синем плаще схватился плечистый бугай в короткой серебристой кольчуге и открытом шлеме с наушами, с круглым красным щитом с золоченой головою быка. Рослый парень – меч в его руке летал быстрокрылой птицей! Ну да, это сам Найшалк и есть… судя по щиту с бычьей головою… Однако соперник у него достойный!

Рыцарь хоть и был без щита, но владел мечом куда лучше литовца, это было видно, крестоносец играл с кунигасом, как кошка с мышью, выбирая момент для того, чтоб нанести последний разящий удар… Вот выбрал… Но… не нанес. Не успел – какой-то тощий отрок из свиты кунигаса рысью бросился на враг, прыгнул, повис на руке с мечом – рискованный трюк… Правда, Найшалк, слава богу, не сплоховал – приподнялся в стременах и, размахнувшись, что есть силы ударил мечом по левому плечу рыцаря, разрубая кольчугу…

Тут же со всех сторон полетели ременные петли… Врага заарканили, стащили с седла, спеленали…

– Славный трофей, княже! – спрыгнув с коня, улыбнулся Довмонту Найшалк.

Князь спрятал усмешку:

– Боюсь, ты кое-кому за него обязан… Вон тому славному парню!

Тот самый отрок – в короткой кольчуге и шлеме – как раз стоял здесь, рядом. Какое юное лицо… совсем еще безусый… Однако – храбрец!

– Действительно – обязан, ты прав… – убирая в ножны зазубренный меч, язычник громко расхохотался. – Только это не…

– Здравствуй, Даумантас! – подойдя ближе, отрок снял шлем, стянул подшлемник…

Брызнули по худеньким плечам солнечно-рыжие локоны, задорно блеснули густо-серые, словно пасмурное небо, глаза… Неужели…

– Сауле! – узнав жрицу, князь спрыгнул с коня, обняв старую знакомую за плечи, поцеловал… – Лабас ритас! Поистине добрый день! Как же я рад тебя видеть. Как же… А ты ничуть не изменилась, ничуть…

– Ты тоже не изменился, – улыбка – словно солнышко выглянуло посреди туч! – Разве что заматерел, стал настоящим князем… Хотя ты и им и раньше был…

– Сауле! Поговорим! Выпьем вина или браги… Ах, как же я рад!

– И я рада. Поговорим. И выпьем! Но… после жертвы богам.

Последняя фраза резко кольнула Довмонта в сердце. Он-то давно уже был христианин, православный и воцерковленный, именем Тимофей! Сауле же по-прежнему оставалась язычницей, мало того – языческой жрицей!

– Готовьте все к жертвоприношению, – обернувшись к Найшалку, приказала Сауле… Именно что приказала – все вокруг ей поклонились и послушались. Даже сам кунигас!

– Смотрю, тебя здесь уважают, Солнышко! – оценил князь, пряча улыбку. – Ах, ну да, ты ведь жрица, криве…

– Не просто жрица, мой кунигас… Но жрица верховная! – тряхнув рыжими волосами, с гордостью пояснила женщина. – Криве кривейте. Слуга всех богов и богинь…

– Как когда-то был Будивид…

Вспомнив своего давнего врага, давно поверженного и ныне пребывавшего в подземных пущах матери-земли Земине, Довмонт покусал губы. Он совсем забыл, что Сауле – жрица… колдунья… Вернее, даже не забыл, а просто не вспомнил, не захотел вспоминать…

– Я пойду пока… Велю поставит шатер… и жду тебя в гости, Солнышко!

– Лучше приходи к нам… Будет славный пир! Да что я? Вы ж все придете!

– Придем!

Махнув рукой, князь вскочил в седло и погнал коня обратно, к заваленному трупами полю.

Всех убитых – и своих, и врагов – следовало похоронить, позаботиться о раненых и о пленных, подобрать и распределить трофеи… да много всего. А уж потом уже пир.

– Где Йормас? – проводив Довмонта, между тем, распоряжалась жрица. – Живо его сюда… Я скажу, что делать… Да он и сам знает, не маленький…

– Может быть, мы пощадим рыцаря? – кивнув на плененного крестоносца в синем плаще, негромко попросил Найшалк. – Мы могли бы получить за него хороший выкуп!

– Не сомневаюсь! – жрица презрительно скривилась. – Можно поступить и так. Однако подумай: что для тебя важнее, кунигас? Благоволение великих богов или жалкие пфенниги? Рыцарь – это славная жертва!

Найшалк лишь руками развел – что тут скажешь?

– Делай, как знаешь великая криве… Да пребудет с нами благоволение богов и богинь.

– Да пребудет… Да где ж этот Йормас? Где его носит-то?

– Иду, великая криве! Иду!

Подбежав, Йормас низко поклонился и приложил правую руку к сердцу:

– Не беспокойся, великая… Я знаю, как делать. И устрою все… Сейчас соберу музыкантов, жрецов и жриц… Надо будет разжечь костры в священной роще…

Как христианин, Довмонт не должен был ходить на бесовские игрища – смотреть, как язычники приносят людей – пусть даже врагов – в жертвы своим божкам. Как христианин и православный – не должен, но как князь и командующий союзным войском – обязан, тем более что пиршественные столы были накрыты невдалеке от священной рощи. Сию дилемму князь разрешил в пользу своего православия, языческих богов он давно уже терпеть не мог вместе с их погаными жрецами… ну, разве что одну жрицу… гм-гм…

Тем более, можно было сослаться на важные дела – похороны павших. Довмонт так и сделал, а к жертвенникам вместо себя отправил верного Гинтарса, совмещавшего в себе и христианское, и языческое. Боярин не отказался, и даже обрадовался – чего б и не посмотреть? Тем более, когда сам князь посылает.

Павших – и своих, и чужих – погребли быстро, бывший при княжьем войске священник, отец Николай, прочел молитву…

– Земля пухом, – перекрестясь, пробормотал Собакин. Вражье копье расцарапало ему щеку, оставив кровоточащий шрам, на что боярин не обращал никакого внимания, наоборот, выглядел вполне себе довольно и радостно, наверняка рассчитывая на хороший полон и часть трофеев…

И рассчитывал не зря – Довмонт вовсе не собирался обижать никого из своих. Наоборот, даже нашел время успокоить Собакина:

– Ливонцами, обидчиками твоими, займемся! А пока там, добро во Псков отправим обозом, с частью дружины. Под присмотром достойного и проверенному человека.

– Так есть такой! – тут же заверил Гюрята Степаныч. – Воевода мой, Дормидонт Иович. Тем более что в руку его ранили, да еще в правую… Все одно пока не вояка!

– Да, – князь задумчиво покивал, глядя на показавшиеся над священной рощей дымы. Оттуда же донесся шум – гром барабанов и крики. Судя по всему, язычники уже умилостивили своих богов… Ну да – вон и Гинтарс со своими людьми… скачет…

– Найшалк-кунигас зовет на пир, княже! – спешившись, поклонился оруженосец, наперсник и друг, друг с самой далекой юности!

– Сейчас пойдем, – Довмонт махнул рукой. – Переодеться бы надо…

Особо парадной одежки с собою не захватили – обычные поддоспешники, котты… разве что цветные плащи, богато расшитые золотой и серебряной нитью, да суконные шапки, отороченные собольим мехом – не для тепла, для солидности. Князь, кстати, шапок носить не любил, стягивая буйную шевелюру ремешком или золотой диадемой…

Как бы то ни было, а выглядел Довмонт на пиру очень даже неплохо. Ярко-красный, шитый золотом, княжеский плащ-корзно, был заткнут на левом плече золотой фибулой с изображением какого-то фантастического зверя, длинная туника дорогой ромейской ткани подпоясана наборным воинским поясом, с кинжалом и мечом в красных сафьяновых ножнах. Волосы и борода тщательно расчесаны – волосок к волоску – на голове королевской короной сияла златая княжеская диадема… Что ж… Сразу видно, кто тут властелин!

Народу за столами, к слову, заметно прибавилось… и все эти люди явно были не из простых… Особенно плечистый чернобородый мужчина в длинном польском кафтане и богатой мохнатой шапке…

– Тройнята! – узнав, удивленно воскликнул Довмонт. – Ты ж должен бы…

– Мы тоже разбили врагов, брат мой, Даумантас! – Тройнята сразу же полез обниматься. – Как и вы, как и вы… Теперь есть повод пировать! Вся Земгалия вот-вот будет наша… И в том есть и твоя лепта, брат! Ну, давай же выпьем… Давайте сюда кубки, лейте брагу, мед и вино! Слава Иисусу… и нашим добрым старым богам!

За срубленными из грубых толстых досок столами сидела только знать, остальные довольствовались расстеленными на большой поляне рогожками, иные же расположились прямо на телегах.

Возбужденные, литовцы все славили своих богов и с яростными воплями приветствовали тост за победу!

Священная роща с могучими вязами и буками располагалась совсем рядом, рукой подать. Там же виднелись вкопанные в землю идолы и остатки кострищ с обгоревшими трупами. Ветер приносил запах жареного мяса и гари…

– Вы что же, и коня тоже сожгли? – невольно обернулся Довмонт.

Сидевший рядом Найшалк покивал:

– Ну да, его тоже – богам. А как же! Славные нынче были жертвы…

Покачав головой, Довмонт украдкой перекрестился и поинтересовался, где же великая жрица?

– Что-то ее не видать?

– Отдыхает, князь, – расхохотался Найшалк. – Немудрено. После такого-то дела! Может, и выйдет на пир, а может, и нет. Будет ходить по священной роще и говорить с богами. Там небольшое озерко… она любит…

Пир разгорался. Все уже хорошо закусили и много раз выпили, захмелели. Голоса стали заметно громче, тут и там слышались хвастливые речи, а кое-где уже затянули песни… А вот уже оградили срубленными сушинами ристалище – для желающих помериться силой.

– Ставлю пять монет против одной на того бугая! – сытно рыгнув, указал пальцем Собакин. – Сразу видать – добрый воин.

– Добрый, добрый… Пойду, пройдусь… – Довмонт поднялся на ноги, жестом остановив Гинтарса. – Не надо, брат. Хочу побыть в одиночестве…

Уже начинало смеркаться. Воздух как будто стал гуще, а небо – синее. Повисла над высокой сосною луна, вспыхнули, загорелись первые, пока еще бледные, звезды.

Обойдя рощу, князь еще немного прошел лесом, пока за деревьями, за кустами ракиты и вербы, не блеснула синь озера. Небольшое, сильно вытянутое в длину, с небольшим ровным песчаным пляжиком, поросшим со всех сторон осокой, камышами и рогозом. Вполне уединенное место…

С водной глади вдруг донесся плеск… Сделав пару шагов, Довмонт отвел от лица ветку…

В озере купалась женщина, стройная нагая красавица с медно-рыжими волосами – Сауле! Вот она поплыла на спине, а вот перевернулась, нырнула… вынырнула, отфыркиваясь, и медленно поплыла к пляжу. Вот встала на мели, выпрямилась – какое же великолепное тело! Великолепное, свежее, молодое… Стройные бедра, упругие ягодицы, налитая грудь с большими темно-коричневыми сосками, рыжеватые завитушки на лоне… Сколько Солнышку лет? Лет тридцать… вряд ли больше… Да, где-то так… По местным меркам – вполне зрелая состоявшаяся женщина… Криве кривейте – великая жрица…

Невольно наслаждаясь видением, князь вдруг услышал какой-то шорох неподалеку, в ракитнике… Осторожно сделав пару шагов назад, Довмонт присел, скрываясь в камышах, всмотрелся, отодвинув от глаз коричневатый бутончик рогоза…

Не один князь нынче наблюдал за нагою красавицей! Худосочный молодой человек в зеленой накидке прятался в раките. Да-да, прятался и явно подсматривал… Мало того – еще и спустил штаны! Вот ведь, прелюбодей чертов!

– Эй! – поднявшись во весь рост, Довмонт громко хлопнул в ладоши.

Прелюбодей затравленно обернулся и, подхватив штаны, со всех ног бросился в лес! Зигзагами, словно спасающийся от охотничьей своры заяц…

Знакомое, однако, лицо – скуластое, вытянутое, словно конская морда… Боже! Не этот ли парень… Не этого ли парня князь видел во снах? Тот точно такой же… Йомантас… Йомантас Скирдас… Но! Он же убит… Нет, этот просто похож…

– Кто здесь? – нагнувшись, Сауле выхватила из травы нож. – Покажись!

– Я, милое Солнышко! – отбросив все мысли, князь вышел из зарослей. – Искал тебя… И нашел!

– Я рада…

Бросив нож, красавица непринужденно рассмеялась. Нагая нимфа литовских пущ… великая жрица…

Медные волосы струились по смуглым плечам, на спине виднелись едва заметные белесые шрамы… След орденской плети…

– Так и не зажили… – подойдя, Довмонт погладил женщину по плечу и с нежностью поцеловал между лопатками.

– Раздевайся… – тихо промолвила Сауле. – Будем купаться вместе… Или просто поговорим… Здесь такие мягкие травы…

Сказав, жрица улеглась на траву, средь ромашек и золотисто-желтых купавниц… Князь быстро разделся и лег рядом. Пряный запах трав дразнил ноздри…

– Милая… Как же я рад!

Протянув руку, Довмонт поласкал красавице грудь, погладил пупок… спустился ниже, к лону… Приподнявшись рывком, навалился, целуя… нашел губами губы… Женщина выгнулась, застонала, прикрыв чудные темно-серые очи…

Они наслаждались друг другом до самых сумерек, а потом все же искупались, вылезли на берег, сели, обнявшись…

– А за тобой следил один парень… – вспомнил вдруг князь. – Лохматый такой, тощий…

– Верно, Йормас, криве, – Сауле покачала головой. – Странно, что я не почувствовала его взгляд. Значит, он может куда больше, чем делает…

– Знакомый?

– Да. Случайно приблудившийся жрец. Проворен, ловок, все знает… – усмехнулась жрица. – Можно сказать – моя правая рука в Земгалии…

Земгалия… Йормас… Йомантас?

– Я бы… я бы хотел поговорить с ним, милая…

– Хочешь – поговоришь, – Сауле равнодушно пожала плечами. Слишком уж равнодушно… Но, похоже, не притворялась, нет…

Из-за рощи доносились крики и нестройное пение. Пировали!

– Милая…

Довмонт нежно погладил возлюбленную по спине, поцеловал… Сначала в шейку… потом – в губы… все крепче и крепче… Снова запахло травой… И слабый стон, и томное дыханье… Где-то рядом вскрикнула, вспорхнула ночная птица. В синем небе качнулись желтые звезды…

* * *

Нехорошие, недобрые мысли терзали Верку все больше и больше, особенно тогда, когда вещества делали свое дело, ненадолго возвращая запутавшейся в них девчонке былое веселье и ум. Возвращали, да… пусть и ненадолго, но, платой за это была жизнь! Нельзя сказать, что Вера не понимала этого – вполне даже осознавала, просто… Просто ей было плевать! Плевать на себя, на свою жизнь, не сложившуюся и никому особо не нужную. Ну, жила она раньше с Витьком, а нынче вот с литовцем – какая разница, с кем? Просто литовец, кажется, страшный человек… А, впрочем, с чего она это взяла-то? Та девчонка в фотоаппарате? Так, ясно же – постановочный снимок! Ну да, постановочный… А кофта… Да мало ли кто там старую кофту выкинул… Однако та пропавшая девушка не забрала ноутбук! Значит, действительно пропала… И Йомантас ее снимал!

Ах, как же…

Как-то не случилось нынче у Веры вести спокойное существование животного, от дозы к дозе, все лезли в голову какие-то мысли, наверное, глупые… а может, и нет. Да как проверить? И надо ли проверять? Не лучше ли жить, как раньше жила, ничем особо не заморачиваясь? Жить и знать, что эта вот, с позволенья сказать, жизнь, рано или поздно закончится. И, скорее, рано, чем поздно.

– Да и черт с ним со всем! – фыркнув, Вера подошла к зеркалу. Синяк под глазом пожелтел и расплылся. Вот ведь, не выйдешь никуда без очков. За побои, сожитель, к слову сказать, извинился, сказал, что нервы ни к черту вообще… Ну, нервы сейчас ни у кого ни к черту, время такое, да.

Сквозь густую листву растущей в огороде черемухи пробивались яркие лучики солнца. Йомантаса, как всегда, дома не было – где-то черти носили. Пора было готовить обед, или, лучше сказать – ужин, раньше вечера сожитель вряд ли вернется.

Ну и черт с ним! Пусть хоть не возвращался бы и вообще! Хотя нет… Где тогда найти дозу? Поискать самой, наверное, можно… Только вот где взять деньги? А у литовца деньги водились…

Старая заброшенная ферма… То еще местечко! Еще собаки там – стая… Брр!

Однако надо бы сходить за водой…

Натянув шортики и желтую, с длинными рукавами, блузку, девушка надела на голову бейсболку, не забыла и про темные очки. Экипировавшись таким образом, сочла, что – вполне достаточно – и, прихватив красное пластиковое ведерко, отправилась на колонку…

Странно, но у колонки было пусто! Ни одного человечка, хотя обычно там бабули общались, набрав воду, отдыхали себе на скамеечке, в тени. Нынче же вот – никого. От жары попрятались, что ли? Так не так уж и жарко вообще-то… Ветерок!

– Эй! – подозвав проезжавшего мимо велосипедиста, загорелого до черноты мальчишку лет десяти, Вера натянуто улыбнулась. – А где все-то, не знаешь? Что-то вообще бабуль не видать.

– Так в церкви ж! – притормозив, с важностью ответил велосипедист.

– О, как! В церкви…

Верка только ахнула и поставила наземь наполненное водою ведро:

– А что, праздник сегодня какой? Ну, типа Троицы…

– Ха! Троица давно уж была, – пацан тряхнул выгоревшими волосами, поковырялся в носу и, поведя загорелым плечом, снисходительно пояснил: – Новую церковь тут недалеко построили. Красивую! Сегодня как раз освящают. Этот приедет… как его… Батюшка! Говорят, молодой. Там и жить будет. Ну, рядом с церковью…

– Ясненько! Значит – церковь, – искренне рассмеялась девчонка. – А то я и думаю – куда это пропали все?

Откуда-то из-за леса донесся вдруг отдаленный колокольный звон – звонкий и благостный или, как еще говорят – «малиновый»…

– Вот! – пацан поднял вверх указательный палец. – Говорю ж – церковь. Съезжу-ка, посмотрю.

– А далеко?

– Да километров пять. На автобусе можно…

Расхаживать по церквам Верке было некогда, да и, откровенно-то говоря, незачем. Человек не воцерковленный, как и подавляющее большинство россиян, о Боге она вспоминала только в самом крайнем случае и то – всуе, чаще когда на кого-то ругалась. Правда, крестик у Веры был – крестильный! Был, но куда-то затерялся…

Фырча двигателем, проехал на остановку рейсовый автобус – новенький, с квадратной радостной мордою, ПАЗ. Выпустив пассажиров, остановился, распахнув двери… Водитель – молодой парень в джинсах и светлой футболке – вышел, прошелся, закурил…

Что-то вдруг ударил Верке в голову… Конечно, не в буквальном смысле – в ментальном! Словно бы кто-то подтолкнул, причем – очень даже властно. Подхватив ведро, девушка быстро побежала домой, едва не расплескав воду. Быстро сменила шорты и кофту на платье, повязала на голову светло-желтый платок и, прихватив сумочку, побежала к автобусной остановке. Как раз вовремя! Народ уже сидел в салоне, правда, всего несколько человек. Забравшись в кабину, водитель запустил двигатель…

– У церкви остановитесь? – Вера протянула деньги.

– Обязательно! Тридцать рублей с вас.

– Ага… вот…

Церковь и впрямь оказалась очень красивой. Небольшая, нарядная, сложенная из крепких светлых бревен, она возвышалась на холме, среди леса. Солнечные лучи золотом отражались в куполе, в окнах колокольни, рассыпались сиянием по новенькой оцинкованной крыше.

Народ уже расходился – видать, храм освятили и служба закончилась… Впрочем, многие еще топились напротив алтаря, ставили свечки, крестились…

Верка тоже перекрестилась, едва зашла. Постояла, благоговейно глядя на строгий лик святого Николая Мир-Ликийского, снова перекрестилась… и тихо-тихо, бочком, пробралась к выходу…

– С праздником вас! И всех нас тоже… – послышался позади звучный мужской голос.

Девушка обернулась, встретившись взглядом с довольно еще молодым человеком, в черной рясе и с бородою, с большим крестом на груди. Наверное, это и был батюшка…

– Отец Александр, настоятель, – с улыбкой представился священник.

– Вера…

– Вы где-то рядом живете?

– Ну… да… временно… в поселке… вот… – несколько оробев, Вера попятилась – как вести себя со священником, девушка не знала. – Решила вот… посетить и…

– Вы все правильно решили, Вера, – отец Александр перекрестился. – Имя у вас хорошее… А вот глаза…

– А что – глаза? – наконец осмелела девчонка.

Священник прищурился, светлая улыбка его угасла, сменившись недюжинной озабоченностью и сожалением…

– В глазах ваших есть тьма, дева, – произнес отец Александр загадочно и скорбно. – Хоть немного, но есть… И я бы советовала вам ее убрать!

– Но… как?

– Приходите в церковь, молитесь… И знайте – всегда найдутся те, кто поможет вам. Приходите, Вера! – святой отец взял девушку за руку. – Обязательно приходите! Я здесь каждый день… я или дьякон, отец Иоанн. Придете?

– П-постараюсь… – опять оробела Верка, даже заикаться начала, чего сроду за ней не водилось. – П-приду…

– Вот и славно! – священник вновь улыбнулся. – Значит, мы с вами не раз еще встретимся и о многом поговорим.

– Я… мне пора… Автобус…

– До свидания, Вера. До встречи.

– Ага…

Отец Александр проводил ее долгим взглядом…

– Странная девушка, – подойдя, негромко произнес дьякон, отец Иоанн – высокий, уже сильно пожилой, седобородый и седовласый, он напоминал какого-то библейского пророка.

– Да, странная, – священник согласно кивнул и перекрестился. – Я видел ее вены… случайно… вот здесь, – отец Александр показал на изгиб локтя.

– Уколы?

– Да. Синяки. Однако думаю, ее еще можно спасти. Если сама того захочет.

– Вот именно – если захочет, – прищурился отец Иоанн. – В этом-то все и дело, отче Александр.

– И все же, будем надеяться и уповать!

Оба повернулись к церкви и разом перекрестились…

Вера ехала под впечатлением. Не часто она ощущала в себе что-то такое, что вдруг почувствовала сейчас, вот только что, в церкви, и – особенно – в беседе со святым отцом.

– Священник, надо же… – шептала про себя девушка. – Симпатичный… И такой молодой! На музыканта какого-то похож… Отец Александр… Тьма, видите ли! Ишь ты!

Вечером нарисовался сожитель. Часов, наверное, в девять или около того – солнце уже пряталось за дальним лесом, золотило лучами верхушки высоченных сосен и лип. У остановки – слышно было – гомонили ребятишки, видать, как всегда, играли в карты… Народ постарше собирался обычно позже – у старой трансформаторной будки.

– Вер, буду чуть позже… – забежав, Йомантас бросил на пол пакет из «Магнита». – Тут продукты… разбери…

– Ага.

– Да, и где мой саквояж?

– Где всегда, – девчонка пожала плечами. – За шкафом, на гвоздике…

– Все, я ушел!

Прихватив саквояж, Йомантас выскочил во двор, по пути забежав в туалетную будку…

Любопытствуя, Верка выбежала на веранду, глянула в распахнутую дверь… В машине сидела блондинка в темных противосолнечных очках. Одета была в светло-голубую джинсовую безрукавку, а что там ниже – не видно. Джинсы, шорты, юбка – все что угодно может быть.

Понятно… Снова фотомоделька! А в саквояже-то, между прочим, веревки и скотч. Снова постановочные снимки?

Выбежав из уборной, Йомантас торопливо подхватил саквояж и уселся в машину…

– Ах, Дашенька! Вы просто вылитая Брижит Бардо! Вылитая.

Глава 9

Разглядел ли его князь? Очень может быть… Хотя… ведь видел-то мельком. Хорошо, Йормас вовремя сообразил убежать. Да пусть даже и разглядел – подумаешь, одно лицо с Йомантасом… давно уже мертвым!

Нет, не должен бы догадаться… Хотя! Довмонт не просто князь – хитрый и коварный оборотень! В нем, по сути-то, два человека… Как и в Йормасе…

Ага… идут, голубки…

Все-таки как пленительно-красива великая жрица! Как хочется ее… Недаром крестоносцы считают ее ведьмой!

Спрятавшись за сосною, юный жрец с ненавистью наблюдал, как князь и великая жрица возвращаются в лагерь, разбитый недалеко от священной рощи. Шли, взявшись за руки, иногда останавливались и целовались. Йормас это прекрасно видел – в усыпанном звездами небе ярко светила луна. Вот снова остановились, обнялись… Ну, никакого стеснения! Ладно, князь… А жрица-то должна хранить лоно лишь для богов! Всегда, кроме больших праздников, когда, во славу великих богов, все совокуплялись со всеми. Впрочем, Сауле ведь не вайделитка… И все равно! Эх, убить бы их сейчас, поразить стрелою!

Глаза молодого жреца вспыхнули лютой злобой… но тут же погасли! Йормас закусил губу…

Э-э, парень, глазами-то не сверкай! Не сможешь ты их убить, не сумеешь, не выйдет! Еще слишком мало сил… Да и пора для оборотня-князя еще не пришла. Еще не сделано главное – не принесена в жертву богам та, кого он любит! Но вот сейчас же князь со жрицей! Значит, что же… он и ее, выходит, любит? Или это нечто другое?

Довмонт тоже вдруг подумал об этом же. Нет, вряд ли это любовь… скорее – просто влечение. Любил-то он свою покойную жену – Бируте, погибшую из-за грязных приставаний Миндовга. Ишь ты, хотел сделать ее своей женой, вместо умершей, прежней – они ведь были родные сестры, и обычай разрешал поступать именно так… Вот только сама Бируте оказалась против… как и Довмонт, тогда еще – молодой нальшанский кунигас Даумантас.

Да, Бируте он любил, любил по-настоящему, самозабвенно, до дрожи… Так же, как сейчас полюбил Машу, великую княжну, внучку Александра Невского! Бируте, Маша, Оленька – одно лицо, одна фигура, и склад мыслей – один… Иногда князю казалось, что все они – одна и та же женщина!

– Задумался о любви? – Сауле замедлила шаг, губы ее тронула легкая улыбка. – Не думай. Ведь было нам с тобой хорошо – и от этого счастливы боги!

Твои-то боги – да… Довмонт поспешно спрятал улыбку. То, что он сейчас делал, называлось однозначно – грех. Грешил князь, да! Но… он же не святой, не подвижник! Тем более никто их… Хотя…

Князь вдруг вспомнил лицо того парня… жреца! Йомантас! Или, как его называла Сауле…

– Тот молодой жрец, что зачем-то подсматривал за тобой…

– А, Йормас… Я велю позвать его. Что ты так смотришь?

– Думается, он не совсем Йормас… – глядя жрице в глаза, негромко промолвил Довмонт. – Знаешь, как бывает, когда чуждая душа вселяется в другое тело…

– От этого есть средство, – пригладив растрепанные волосы, Сауле покусала губы. – И даже не одно. Я знаю, как провести обряды… Хочешь, чтоб провела?

– Да! – сверкнув глазами, выкрикнул князь.

– Только завтра… Вернее уже сегодня. В полночь… Все правильно – жрец должен очиститься… раз уж он жрец!

Услыхав такое, прячущийся за сосною Йормас задрожал, как осиновый лист!

Вот ведь тварь! Что удумала! Обряд очищения… Весьма жуткий древний обряд… кровавый… Многие не выживают, иные же просто сходят с ума!

Бежать! – молнией промелькнула мысль. Уходить немедленно, прямо сейчас!

Та же самая мысль тревожила сейчас собакинского воеводу Дормидонта! Бежать! А что еще оставалось делать, коли боярин Гюрята послал нарочного в свою вотчину? С наказом Анемподисту-тиуну – искать предателя! Хм… смешно, конечно – нашел кому поручить!

Целый вечер, после битвы, размышлял об этом Дормидонт Иович, не радовал и пир, и то, что уцелел-таки в кровавой сече – повезло! В следующей может и не повезти, несмотря на замотанную тряпицами правую руку – якобы раненую. Предателя вот еще ищут… Ну, да тиун все как надо сладит… А вдруг и найдет! Вдруг все на него, воеводу, и свалит?! Потом, поди, оправдайся – хитер Анемподист, коварен. Тот еще черт! Вот уж поистине, сам сатана не так ловок, как этот проклятый тиун! Ну, а что? Что на деревню напали, что запоздала подмога – кто виноват? Конечно же – воевода! Он же за все воинские дела в ответе, а тиун тут и вовсе ни при чем.

Что же делать? Что же делать-то, Господи-и-и?..

Коли бежать – так на что? Бедняков-то нигде не жалуют – хоть во Пскове, хоть в Риге.

Из всего добра, полученного от ливонцев, Дормидонт Иович прихватил с собой лишь золотой, украшенный смарагдами крест на золотой же цепочке, что и носил с собой под рубахой. Еще имелся меч с богато украшенной рукоятью, доспехи, щит… Да, еще лично Довмонт-князь сегодня подарил кольцо – за храбрость! Хорошее кольцо, приметное, с буквицами «Двмнт кнз». Сразу ясно – от кого подарок…

Но оружие же с собой не прихватишь, а на крестик да на небольшой мешочек серебришка – таковой тоже имелся – особо не разживешься, на дом в Риге явно не хватит… Богатства-то все там, там, в ромашкинском глухом урочище, у ручья! Там и золото, и серебряные «тяжелые» пфенниги, и… И много чего еще. Все, что тяжкими трудами нажито! Но спрятано – да-а… Ни супруга младая не знает, никто… Да им черт, может, с ней? От старой покойной жены детушек Бог в лихоманку прибрал, а от новой пока что не народились, так что дома терять нечего… окромя сокровищ! И вот это-то – самое главное… Как их оттуда добыть, коли Анемподист-тиун, гадина такая, его, воеводу Дормидонта, во всем виноватым выставит? Может, конечно, и не выставит, обойдется все… А может, и не обойдется – выставит, он же хитрован такой!

Ох, что за жизнь пошла. Никому нельзя верить! Можно, конечно, и вернуться обратно в Ромашково вместе с боярином – во славе побед… Но ведь там опять же расследование зачнут… Ведь люди-то уже были посланы! Парня-то – тиуна – вместе с девкой так ведь и не поймали тогда! Вот они и доложили… И по возвращению-то, тебя, Дормидонт Иович, не слава, а плаха ждет, а то и что похуже!

Не-ет… домой никак нельзя… А может, по пути – в Дерпт? Да там пока и остаться – месяц-другой в гостевом доме пожить – серебришка хватит. А там человечка найти верного… В Ромашково послать – под видом купца – торгового гостя, а лучше – паломником, там таких много ходит… Вон он-то и заберет сокровища, привезет… правда, придется делиться…

Ох, нет, нет! Доверять никому нельзя, особенно – в таком важном деле! Сам. Только сам. Чуть выждать, переодеться монахом, паломником – колпак на голову, никто и не признает, да в деревни и незачем заходить – урочище, вот цель!

Сейчас же – уйти! От греха… Сбежать! Благо караульных Дормидонт Иович расставлял нынче сам. Пополам с литовцами…

Потрескивая, догорали костры. Чадили факелы. Кто-то, упившись, спал прямо в траве, широко раскинув руки и ноги, кто-то рыгал, встав на четвереньки в кустах, объевшись или, скорее, опившись, а кто-то еще пировал, кому-то еще лезло в горло и хмельное питье, и оставшиеся яства – жаренная на костре оленина, печеная форель…

– Эй, эй! – подозвав слуг, громко высморкался воевода. – Коня мне! Поеду, караульных проверю… Все одно, рука болит, ноет – не до сна.

– Да что ты, батюшко! Ночесь-то… Давай-ко, родимец, в шатер да спати…

– Какой шатер… Поеду! Да загляну к боярину, пока ноги носят… Коня, сказал! Э-э! За мной не ходить! Увижу – сгною.

Прикрикнув на слуг, Дормидонт Иович взгромоздился на каурого конька и неспешно поехал к гати…

Там его и увидал Йормас. Молодой жрец шел быстро, не оглядываясь – тайные слова караульным он уже вызнал – заклинание на кровь ящерицы подействовало и здесь. Вот и шел, никого не боясь… Кто ж посмеет остановить жреца?

Вот только попутчики ему были совсем не нужны… вот этот вот всадник в синем плаще поверх серебристой кольчуги…

– Стой, кто идет? – резко окликнули в тишине.

– Не идет, а едет… Кернаве!

– Вента!

Ого! – подивился жрец. А он тоже знает слова! Русский… ну да! Важный какой… Наверное, решил проверить караулы… Ну, пусть… Немного выждать, пока вернется…

Выжидая, Йормас снова подумал о Сауле. Эта властная и умная жрица ведь не отдаст ему власт, даже после исполнения всего! А вдруг да не хватит силы? Ведь у нее тоже сила имеется, и немалая – обряд очищения проводить, это, знаете ли, не каждому криве по плечу! Правда, ко времени возвращения Йормаса жрицу могут и убить… А если не убьют? Тогда придется драться за власть, за место верховного жреца – криве кривейте! Вот если бы вместе Сауле был… скажем, старый Видулис. А что? Человек он авторитетный, в общении с богами толк знает немалый… Вот только характером – тряпка. Так такой и нужен! Только вот куда деть великую жрицу? Что же… об этом надо подумать, хорошо подумать… Как говорят русские – подстелить соломки заранее!

Что-то всадник не возвращается… Дано, пожалуй, пора… Совсем скоро начнет светать – выжидать нечего.

Жрец сделал пару шагов…

– Стой!

– Кернаве!

– Вента… Проходи…

Пройдя по гати, Йормас миновал поросшую соснами перемычку и вышел к другому болоту. Тут уже никто ничего не спрашивал, не кричал – некому было. Небо на востоке уже алело зарею… Светало. Что ж… теперь пусть ищут!

Сделав пару десятков шагов, молодой криве вдруг услышал странный звук, донесшийся со стороны болота. Что-то звякнуло… Подпруга? Узда?

В таких случаях нужно было реагировать быстро! Припав к земле, Йормас проворно пополз травою, не обращая внимания на высыпавшую росу. Лишь у самого края болота приподнял голову… и непонимающе заморгал.

У самого болота, прядая ушами, щипала траву оседланная лошадь. Рядом с ней какой-то тучный человек с рыжей окладистой бородищей, сопя, стаскивал с себя кольчугу. Вот выругался – без помощи слуг дело продвигалось туго, да еще мешала перевязанная тряпицей рука.

Русский воевода! – тут же припомнил жрец. И что это он задумал? Искупаться в трясине? Интере-есно… Заинтригованный, Йормас покусал тонкие губы…

А дальше стало еще интереснее!

Сняв кольчугу, воевода тут же бросил ее в болото – только булькнуло, да ряска сомкнулась! Туда же полетел и шлем… и меч! И саадак…

Нет, саадак русский не выбросил. Вытащив лук, ловко наложив на тетиву стрелу… Жрец поспешно опустил голову – неужели заметил? Со свистом пролетела стрела… Нет, не над головой – куда-то в сторону.

Жрец осторожно высунулся… Стрела впилась в сосну с кривыми корнями, росшую на самом краю болота. Зачем стрелять в дерево? Или это какой-то колдовской обряд?

Другую стрелу воевода просто положил в траву, затем выбросил саадак со стрелами в трясину, зашвырнул подальше, в осоку и камыши, лук. Сняв переметные сумы, взрезал, растеребил их ножом, покромсав, разбросал часть трофеев – плащик да кусок непонятной ткани…

После всех этих загадочных действий русский размотал правую руку… вполне себе целую и здоровую, огляделся, закатал левый рукав… и, скривившись, раскровянил предплечье, тщательно окропив кровью седло и сбрую коня, кору и корни сосны, осоку и разбросанную тряпки… Замотав рану все той же тряпицею, вдруг принялся кататься по траве… потом поводил лошадь… Хлопнул по холке… И, подхватив котомку, быстро зашагал по лесной дорожке…

Там-то его и нагнал жрец…

– Лабас ритас! Добрый день! Не-не, не хватайтесь за кинжал, уважаемый! Вижу, вы спешите… Я тоже спешу. Так может, дальше поспешим вместе? Вдвоем веселей… да и как-никак безопаснее.

Зачем ему этот беглый воевода, Йормас пока не знал… Но чувствовал – пригодится! Тем более, тот из Довмонтовой рати, из Пскова…

Йомантас тоже радовался. Как в детской игре. Горячо, горячо… горячее!

* * *

Дашенька, значит… Интересно, он ее тоже на старую ферму повезет? Надо бы сходить, глянуть… Или ну его? Мало у нее в жизни проблем? Вера покусала губы… Но если там, на заброшенной ферме и впрямь происходит что-то нехорошее, то ведь могут привлечь и ее, запросто. Тот же участковый и вспомнит – мол, почему раньше не рассказала? Соучастница! И вперед – на зону. А там зависимым людям ох как несладко…

Впрочем, не только эти мысли пришли в голову Вере – кроме всего прочего было жалко девчонок. Ведь если вправду…

Да нет! Зачем это ему? Что он, маньяк, что ли? А веревки и скотч – для постановочных снимков. И что она себе надумала?

Но все же не худо бы проследить…

Словно что-то погнало Веру к старой ферме! Любопытство? Страх? Или все же чья-то воля?

Тем более что ей было и собираться-то? Бейсболку натянула – и вперед.

До самой фермы девушка не дошла – испугалась появившейся неизвестно откуда собачьей своры. Ну их к черту, бросятся еще! Вожак стаи – свирепый, с рыжими подпалинами, кобель, вдруг подскочил к девушке, зарычал, оскалив зубы! Отступив на пару шагов назад, Вера сняла бейсболку и ударила собаку по морде… Уж что подвернулось под руку! Снова зарычав, зверь впился в бейсболку клыками, вырвал ее из рук девушки, словно добычу, и убежал, скрылся в кустах вместе со всей стаей!

Вера едва перевела дух и огляделась… Никакой машины нигде поблизости видно не было. Значит, что же – показалось все? Сама себя настропалила, да еще собаки едва не покусали… Вот дура-то!

Она уже повернула домой, как вдруг услышала звук двигателя. Услышала и зачем-то спряталась за кустами, увидев, как мимо проехала знакомая коричневая машина. На переднем сиденье сидела та самая блондинка в светло-голубой джинсовой жилеточке… Дашенька, как называл ее Римас.

Ну, проехали… И что теперь? А ничего – подождать просто. На ферму-то все равно не сунуться – собаки. Вот ведь тварищи! И откуда только взялись? Вообще, надо не одной, надо с кем-нибудь туда… глядишь, что-нибудь и прояснится… или не прояснится… Да и от собак взять что-то. Перцовый баллончик, что ли…

Девушка почему-то не уходила, так и стояла за кустами, прислушивалась… Нервничала – хорошо, в кармане нашлась ириска – Вера недавно купила целый пакет, успокаивало…

Ага! Вот, показалось, будто со стороны фермы раздался крик! Или это собака взвизгнула?

Ага… вот залаяли… заскулили… Снова послышался шум двигателя, на этот раз – со стороны фермы. Прокатила коричневая «Ауди». Литовец был в салоне один! Та-ак… А куда же делась девушка?

* * *

Через пару дней войско Довмонта отправилось обратно домой. Через Селию, Латгалию и дальше, на север. Великий литовский кунигас Трайден-Тройнята проводил псковского князя почти до самой Даугавы-реки, называемой русскими людьми Двиною, там, невдалеке от какого-то небольшого орденского городка, и расстались, поцеловавшись по-братски. Жители городка, завидев войско, быстренько открыли ворота и принесли ключи… Неожиданно, но приятно! Впрочем, не так уж и неожиданно…

– А куда им деваться-то? – расхохотался Тройнята. – Тевтонцев-то мы с тобой, брат, потрепали изрядно. Теперь не скоро оправятся! Вся Жемайтия давно уже наша, теперь еще – и Земгале! Эх, добить бы зверя в его берлоге, да боюсь, не выйдет. Да и соседи не дадут – поляки, даны, да те же полочане с татарами!

– Разберешься, – с усмешкою покивал Довмонт. – И помни об обещанном войске… Пусть и небольшой отряд, но… он должен прийти под литовскими стягами. Чтоб все видели и знали.

– Да понял тебя, брат! Так и будет. Как только пришлешь гонца, отправлю отряд из Утены. Там до псковских земель недалече.

Князья еще раз обнялись на прощанье, а дальше отправились своею дорогой, каждый со своей дружиной. Только лишь земгалы остались у себя на болотах, теперь уже – под властью кунигаса Всея Литвы. Рыцарей нынче в Земгалии не боялись!

– Что ж, управились быстро, – подъехав, боярин Собакин направил коня рядом с Довмонтом. – Правда, литовцев полегло немало. Наших меньше. Зато рыцарям щелкнули по носу – не скоро забудут!

– Согласен… Теперь осталось твоих обидчиков покарать, – задумчиво протянул князь. – Знать бы наверняка, кто… Пока что только догадки. Пленный людокрад говорил что-то про Швеллин… Но это только его слова.

– Вот там их и проверим, мой князь! – приложив ладонь ко лбу – от солнца – Собакин, прищурясь, посмотрел вперед, на широкую реку. – Будем рубить плоты, княже?

– Будем. Еще и местные обещали лодки… Здесь, за рекой, недалеко укрепленный замок, следует выставить караулы.

– Выставим… – боярин озабоченно покивал. – Ты прав, княже, могут и сунуться. Сдуру или со страху. Эх, жаль воеводу… Это ж надо! Такая глупая смерть… Среди своих… И черт его дернул проверять караулы! Послать было некого?

– Да, глупо, – покивав, Довмонт вдруг улыбнулся, вспомнив Солнышко. Вот ведь, довелось – свиделись. Теперь когда еще… Ох, грехи, грехи наши тяжкие…

– Я вот думаю, это кто-то из беглых кнехтов, – между тем, вслух рассуждал Собакин. – Их немало по лесам разбежалось. Никто ведь особенно-то не ловил. Прятались, к себе пробирались… а тут вдруг видят – одинокий воин! Лошадь, доспехи, меч – поживится можно!

Довмонт вздохнул и перекрестился:

– Утонуть в трясине… Лютая, злая смерть! Хорошо, хоть поставили крест… Потом – и часовенку, за всех наших… Тройнята обещал…

Примерно в то же время куда-то запропастился и молодой жрец, тот самый… Тоже убили? Сауле сказала, что вряд ли – просто у любого жреца всегда много дел, священная роща ведь не единственная, есть еще, есть еще капища, храмы…

Точно ли это возродившийся Йомантас? Теперь уж и не узнать… А знать бы надо! Князь попросил Солнышко сделать это. Расспросить под пыткой и чарами… И прислать послание. Сауле обещала, а раз обещала – сделает!

– Эх, Дормидонт Иович… – пригладив бороду, покачал головою боярин. – Славный был воевода. И предан мне аки пес! Такие-то люди нынче редкость…

– Как же его достали?

– Случайно, княже… Приметили и – на стрелы. Ранили… у него и так-то рука…

– Зачем же он – в болото?

– Видать, думал – гать там. Хотел уйти… А конь вражинам-то не достался, убег! Хотя переметные сумы распотрошить успели… Ах, воевода… жаль! Человек верный.

* * *

Как раз в это самое время «верный человек» воевода Дормидонт Иович – алчный прощелыга, трус и предатель – с удобством устроившись на невысоком холме, наблюдал за княжескою дружиной. Наблюдал не один, а вместе со своим спутником, языческим жрецом Йормасом! Вот ведь парочка сложилась, упаси, Господь…

Правда, литовец клятвенно заверил, что хочет порвать с язычеством и поселиться в Риге, куда уговаривал пойти и воеводу.

– Ну, подумай сам, господине! Пораскинь мозгами… – по-русски (на псковско-новгородском наречии) жрец говорил хорошо, как и многие литовцы в то время. – Это только кажется, что прямой путь ближе. На самом же деле – нет.

– Это как? – ухмыльнулся воевода.

Йормас пожал плечами:

– Да так!

Травянисто-зеленую накидку жреца он давно уже выкинул и сделался похожим на обычного бродягу – проигравшегося в кости горожанина или беглого кнехта.

– Вот ты хочешь за войском… А вдруг попадешься? Схватят, опознают? Что тогда скажешь?

– Придумаю что-нибудь.

– Да там и путь-то не простой! Всюду разъезды, орденские замки, посты… Это на князя с дружиной никто не нападет – побоятся, одинокий же путник – совсем другое дело! Захватят в плен, оберут до нитки… это если еще не убьют. Там идти-то… Селия, Латгалия, Орден… А из Риги до Пскова гораздо ближе… Хоть и крюк!

– Этот как же ближе-то? – Дормидонт повернул голову и недоверчиво прищурился.

– Так говорю ж! – усмехнулся жрец. – В Риге сядешь на корабль до Ревеля – их там много, из Ревеля с купцами в Дерпт. А уж из Дерпта – ну, Юрьева, до Плескова – рукой подать, сам знаешь.

– Знаю…

– Может вместе поехать. У меня тоже найдутся дела в Плескау… и не только там. Очень-очень важные дела.

Предатель задумался – этот несколько странноватый парень говорил дело. Может, и не зря вместе пошли? Ну, так, а что – драться с ним, что ли? Или убить? Тем более что места-то он знает – не обманул.

– А здесь мы наймем лодку – и вниз по реке, в Ригу. Оп – и там… Правда, еще хотелось бы заработать побольше пфеннигов…

– Пфенниги бы – неплохо! – услыхав про деньги, оживился Дормидонт. – Только где же мы их возьмем?

– Да есть одна мысль… – чувствуя, как действует заклинание (предатель заглотнул крючок!), нарочито безразлично протянул Йормас. – Не знаю, правда, выйдет ли… Может, не стоит и пытаться…

– Пытаться всегда стоит! Коли дело стоящее… – воевода сверкнул глазами. – Поведай! Может, и я чем пригожусь…

– Может, и пригодишься… – спрятав улыбку, жрец покачал головой. – Ты знаешь, сколько золота рыцари обещали за голову великой жрицы?

– За чью-чью голову?

– Сауле… Ты ее видел.

– Ага… И сколько-сколько?

Уже ближе к вечеру беглецы подошли к рыцарскому замку и нагло замахали часовому.

– Эй, ты там, на башне! – по-немецки закричал Йормас. – Давай, открывай!

Часовой – молодой кнехт в белой, с черным крестом, накидке и каске, с презрением посмотрел на бродяг:

– А вы кто еще такие, чтоб вам ворота открывать? Может, хотите висеть на главной башне?

– Это еще посмотрим, кто там будет висеть! – ухмыляясь, подбоченился жрец. – Живо доложи комтуру – мы знаем, где прячется куронская ведьма!

– Ведьма? – часовой задумался, склонился, кого-то позвал…

Звякнув цепями, с шумом упал через ров подвесной мост… отворились дубовые створки…

– Ну, пошли, друг, – Йормас обернулся к стоящему чуть позади воеводе. – Теперь уж отступать поздно.

Небольшой отряд рыцарей и кнехтов вылетел из замка еще засветло, гремя копытами, помчался навстречу дню. В середине кавалькады скакали оба предателя – Йормас и воевода Дормидонт!

Вот показался лес, самая непроходимая чаща, болото… Всадники спешились. Темные кроны деревьев закрыли небо.

– Кажется, здесь никогда не бывает дня, – погладив по гриве коня, негромко протянул высокий, с небольшой черной бородкою, рыцарь в накинутом поверх кольчужного доспеха плаще, белом, с черными тевтонскими крестами – комтур риттер Эрих фон Валленберг.

– Ну? – обернувшись, комтур грозно посмотрел на предателей-проводников. – Ведите же! И да пребудет с нами Бог и Святая Дева!

– За мной… – махнул рукой Йормас. – Только предупреждаю – тихо! И караульного надо убить сразу…

– Стой, кто идет?! – вскоре послышался возглас.

– Кернаве!

– Проходи…

– Друг! Это я, Йормас… криве…

– А! Тебя искала великая…

– Я ранен, помоги…

Пропела пушенная из арбалета стрела – болт. Часовой – наивный и юный – упал лицом в землю…

– В болото! – коротко бросил комтур.

Жрец неприятно ощерился:

– Теперь спокойно… Народу там мало – много ушло с Трайденом… Быстро перебейте всех! Никого не щадите, иначе будут мстить! Да… к ведьме вас проведет он!

Кивком указав на воеводу, Йормас махнул рукой и первым зашагал по гати…

Да уж, такой был уговор – литовец почему-то не хотел лицом к лицу встречаться с великой жрицей. О том, где ее найти, он подробно рассказал напарнику… Тот, правда, тоже не горел особо желанием, но все же пришлось согласиться.

Оба предателя были сейчас одеты как кнехты, правда, без кольчуг, но в плащах с крестами и суконных шапках. Воевода еще и подстриг бороду, от чего лицо его, и без того щекастое, сделалось совсем круглым, как поросячья морда. Вряд ли кто сейчас узнал бы в этом полноватом кнехте бывшего славного воеводу Дормидонта Иовича! Даже свои, пожалуй бы, не узнали, если б не приглядывались, что уж говорить о язычниках.

Йормас все же опасался – нижнюю половину лица он обвязал платком, как делали скачущие друг за другом всадники жарким летом – чтоб не глотать дорожную пыль.

– Вон там, в камышах – высокий холм, пильнякальнис… Я пройду и убью стражника… Дальше пойдете вы…

В лагере земгалов врагов не ждали. Язычники вообще отличались беспечностью, полагаясь на милость богов. Тем более, буквально только что одержали славную победу, принесли в жертву богам дюжину кнехтов и даже рыцаря вместе с конем! Ну, разве не должны великие боги быть благодарными и отвести все беды?

Между тем, Йормас подошел к частоколу и показал лицо.

– Криве? – заулыбался стражник. – А тебя спрашивали!

– Я знаю. Давай, открывай…

Жрец зарезал часового сразу… А больше в надвратной башенке никого и не было. Да нигде не было. Кто-то спал, кто-то набирал в ручье воду – был еще ранний час, солнышко едва только встало – Йормас хорошо знал своих собратьев и особо не прятался. Уложив в траву труп часового, жрец вышел за ворота и махнул рукой.

Никем не замеченные, крестоносцы перешли болото – что тут было идти? Перешли, ворвались в городище…

И спокойно перебили всех! Просто заходили в дома и… Резня! По-иному не скажешь.

Когда кто-то все же опомнился и поднял тревогу, было уже поздно… Да, кто-то из оставшихся воинов оказал самое яростное сопротивление, нескольких кнехтов даже убили, а некоторых ранили, но… На общую картину боя это не повлияло никак. Да какого там боя? Резни… Тевтонцы действовали, как всегда, как хорошо отлаженная машина убийства. Псы войны. И – римского папы.

Не прошло и получаса, как все было кончено. Остались одни трупы…

– Прикажете все поджечь? – подбежав к комтуру, поинтересовался брат Эрвин Венке, орденский сержант, командир копья кнехтов, простоватый с виду верзила лет тридцати – опытный и умелый воин.

– Нет, – Валленберг отрывисто дернул шеей. – Пусть гниют. Да и дым могут увидеть… А кто знает, сколько язычников прячется в этих чертовых лесах? Где ведьма?

– Вон, ведут… – сержант указал на идущую к воротам процессию во главе с пухлым предателем.

Рыцарь невольно прищелкнул языком:

– Экая красотка! Правда, слишком уж тощая…

– Тепленькой взяли. Со сна! Может, ее…

– Потом. В замке. Если сыщется кто-то, кто не испугается ведьминых чар!

– Я – этот человек, брат комтур! – не отрывая от жрицы вожделенного взгляда, цинично заявил Венке.

В это время Йормас уже подходил к гати… Потянулись и рыцари – дав своим людям время немного пограбить, комтур скомандовал уходить. И в самом деле, делать тут больше было нечего.

– Вы и вправду хотите заплатить этим двум прощелыгам, брат Эрих? – уже в лесу поинтересовался верзила-сержант. – Я б просто прогнал их пинками… Или в болоте бы утопил!

Щурясь от яркого рассветного солнца, комтур покачал головой:

– А ты, брат Венке, всерьез полагаешь, будто у язычников только одна ведьма? Нет, брат… их много… И если мы не будем платить, боюсь, никого из них больше не поймаем! Кто же донесет? Нет, Венке, доносчиков надо поощрять… Я им заплачу! Но, конечно, не столько, сколько пообещал магистр…

* * *

Выйдя из машины, Йомантас громко позвал сожительницу и, не дождавшись ответа, лично отнес в дом объемистые пакеты с продуктами. Выругался… Ох, Верка, Верка… И где ж тебя черти носят, на ночь-то глядя? Ладно…

Поставив саквояж за шкаф, литовец втащил из чехла камеру и принялся просматривать снимки… Даша-Дашенька… Все, что завистливая интернетная сволочь рассказывала про глупых блондинок, в отношении Дашеньки оказалось правдой. Но ведь красива, не отнять! Пухлые губки, голубые глаза, этакое кукольное личико и большая, упругая грудь. Попа тоже не подкачала… А какие ресницы! Вот она в расстегнутой жилетке… вот в одной юбочке… А вот уже и без… Спереди… Сзади… Лежа… У столба…

А как мило щебетала!

Ах, ты правда, знаменитый, фотограф? Да-да, правда. Вот, посмотри журнал… видишь. Вот это – моя фотография… И эта – моя… Вот подпись – видишь?

– А ты говорил, тебя Юрой звать…

– Это же псевдоним, глупенькая! Ну, ладно, ладно, не дуйся…

Девчонка все же успела закричать – жрец увлекся и совсем забыл заклеить ей рот. А вообще, пора сменить место – старая силосная яма не бездонная, да и он, Йомантас, не экскаватор…

Ага! Кажется, явилась – не запылилась…

– Ой! Ты уже здесь? – вбежав в дом, воскликнула Верка. – А я у бабы Маши задержалась… К ней племянница из Петербурга приехала…

– Что за племянница?

– Красивая.

– Ладно, потом расскажешь… Давай-ка готовь еду – продукты на столе. Курицу пожарь, что ли…

– Ага…

Охватившее Веру напряжение так и не спадало… правда, помогла доза…

А утром, едва дождавшись отъезда сожителя, девушка вновь поехала в церковь. Отец Александр встретил ее с улыбкою, словно бы ждал. Так ведь и ждал, наверное – звал ведь!

– Как поживаете, Вера? Что-то вас тревожит? Расскажите… Я ведь чувствую, вижу…

– Ой… – Верка сконфузилась. – Наверное, лучше как-нибудь потом…

– Как хотите… Ну, входите же в храм – помолимся… Скоро будет служба…

После службы отец настоятель пригласил девушку в пристройку – попить чаю. Вера зарделась, настолько это было для нее неожиданно… Неожиданно и приятно! Чай оказался хорош – крепкий, духовитый, со смородиновым листом, а еще с домашними пирогами…

– Берите, берите, не стесняйтесь! Эти вот – капустой, а те – с ягодами… Супруга пекла! Она у меня хозяйственная.

На дощатой, пахнувшей сосновой смолою стене уже висели фотографии в рамках…

– Грешен – балуюсь, снимаю, – перехватив Веркин любопытный взгляд, рассмеялся священник. – Это вот – сами видите, в лавре… Это – Александро-Свирский монастырь, это Богородичный Тихвинский… А это Покрово-Тервенический женский…

– Красиво! – встав, гостья подошла ближе и мечтательно протянула. – Вот бы сейчас туда…

– А почему бы и нет? – на полном серьезе промолвил отец Александр. – Насколько я знаю, в Тервеничах нужны трудницы… Матушка-настоятельница говорила.

– А… а что надо делать?

– Работать. Работать и молиться… И, конечно, верить. Тогда все ваши печали уйдут! Все… даже те, которые кажутся вечными! Хотите я позвоню матушке? Или, лучше дам вам к ней письмо! Вот, прямо сейчас и напишу… А вы пока что – чаек… И пироги, пироги пробуйте!

– Спасибо…

Прямо сейчас… Какие волшебные слова! Слова, дающие надежду… Вере вдруг захотелось последовать совету, уехать, вот прямо сейчас, как и сказал священник…

– А Тервеничи – где это?

– Сначала до Лодейного Поля, автобусом… А там… там тоже автобус, только местный… Впрочем, можно и через Тихвин, с паломниками… Они каждое утро, от лавры…

От лавры… Каждое утро… И никой гад не найдет, не достанет! Никогда… Да еще и…

Хотя… Надо ведь все выяснить до конца!

* * *

Селию и Латгалию войско псковского князя миновало быстро, озабоченные очередной войной с Трайденом, рыцари препятствий не чинили и нападать опасались, так что уже через неделю русские оказались в Приграничье. Боярин Гюрята Степанович Собакин, желая наконец посчитаться с обидчиками, нетерпеливо потирал руки.

Довмонт лишь головой качал:

– Ты что же, друже, задумал разрушить все орденские замки подряд? Так у нас никаких сил не хватит.

– Только лишь Швеллин, князь!

– То, что именно оттуда твои разбойники, пока что вилами по воде писано.

– Так я ж и не предлагаю брать его сразу, господине! – махнув рукой, повернулся в седле боярин. С вечно недовольным чванливым лицом и растрепанный бородою, Гюрята Степанович одним своим видом мог бы сейчас напугать любого вражину!

– Сначала бы затаиться в окрестях, – несколько остыв, предложил Собакин. – На все пути-дорожки разъезды отправить… Всех перехватывать да тянуть на допрос!

– Мысль дельная, – пригладив бороду, Довмонт задумчиво поскреб кончик носа. – Только пойми, про наше войско уже, поди, слухи пошли аж до самого Юрьева! Ни один рыцарь из замка носа не высунет. На авось предлагаешь?

– Ну-у-у… – шумно шмыгнув носом, боярин хитро прищурился. – А ведь можно же сделать вид, что ушли.

– Верно! – одобрительно кивнул князь. – Отправим обоз и дюжины полторы воинов… С шумом чтоб шли, чтоб все знали – Довмонт-князь возвращается во Псков со славной победою! Сами же станем тихонько, затаимся где-нибудь в лесу, в чаще… И вот тогда да – разъезды.

– Все ж думаю – Швеллин… С чего б людокрадному татю врать? Тем более – под пыткой… – Гюрята Степанович погладил по гриве коня и поклонился в седле со всей искренностью. – Благодарствую, княже, что помогаешь мне в таком деле! Век не забуду, клянусь!

– Так это, боярин, не только твое дело, но и мое! – прищурившись, усмехнулся князь. – Я за охрану Господина Пскова ответственный… С меня, ежели что – и спрос. Лиходеи, что деревню твою пограбили да пожгли, не только тебя обидели, но и Псков! А этого спускать никак не можно. Потому, прав ты, Гюрята Степанович – встанем здесь, затаимся да будем ловить и выяснять.

– А ежели так и не выясним? – засомневался боярин.

Довмонт недобро покривил губы:

– Тогда все швеллинское комтурство предадим огню и мечу! Кто-то должен за все ответить… Чтоб знали! Чтоб боялись! Чтоб сто раз подумали, прежде чем напасть!

Собакин ничего не сказал. Лишь сверкнул глазами, перекрестился и снова поклонился.

Повезло нынче Пскову с князем, что и говорить!

Как решили, так и сделали. Обоз с дюжиной воинов с превеликим шумом отправили во Псков по Ревельскому торговому тракту, так, что видели все проезжающие купцы. Хоть и недалече Господин Псков, однако же обозным было наказано не пропускать ни одной придорожной корчмы, ни одного постоялого двора, начиная с Изборска, поскольку здесь, в Приграничье, таковых заведений не было: те, что раньше были, давно пожгли. А вот Изборск – Иссаборг, город на реке Иссе – совсем другое дело. В корчмы заглянуть, да громко хвастать о славных победах князя, а особенно о договоре с литовцами насчет военной помощи в трудный для Господина Пскова момент, а, ежели кто вдруг спросит про князя, опять же, ответствовать – мол, славный князь псковский с дружиною давно уж во Пскове – на быстрых-то конях.

Оставшиеся с Довмонтом воины резко свернули с тракта на старый зимник и, обойдя многочисленные болота, встали в густом лесу. Царапали небо могучие сосны, шумели густою листвою осины и липы, корявились мохнатыми лапами вечно угрюмые ели. Густой подлесок скрывал мелкие лесные тайны, на опушке, у зимника, весело белели стволами красавицы-березки. Там и выставили часовых.

Обустроились быстро, сложили шалаши из еловых веток, стреножив, пустили пастись коней. Костер разложили в стороне, у маленького лесного озерка, недалеко от тракта. Судя по свежим кострищам, здесь иногда останавливались купцы. Тут же обретался и первый разъезд – трое опытных воинов, еще полудюжина таких же отрядцев разлетелась по всем окрестностям…

С крестьянами да купцами разговаривали на месте, а вот непонятных бродяг тащили к костру. Рыцари же пока не попадались… даже кнехты… Что ж, и без того информация скапливалась, вполне. С орденским замком здесь были связаны все! Крестьяне везли в Швеллин оброк и отрабатывали барщину, купцы привозили товары, даже ремесленники – «вечные подмастерья», коим не нашлось места в составе цеховых мастеров Юрьева-Дерпта, охотно селились у замковых стен. Постепенно рос город… Вернее, еще только начал расти. Вырастет ли, нет – бог весть! Места здесь беспокойные.

После обеда Довмонт, по примеру боярина Собакина, почивал в шалаше – укрылся от солнца. Только смежил глаза, как из лесу донеслись приглушенные голоса воинов. Кого-то вели, что ли? Так почему сюда?

– Нет, коли князь почивать изволит, так мы будить не будем. Жди!

– Что там такое? – послышался голос верного Гинтарса. – Кого ведете? Что это еще за шпынь?

– Ой, господине! Как же я рад! Значит, и правда, сам князь здесь…

Голос звучал молодо, задорно… но, как-то устало.

– Вы что же, не узнаете меня? Я Кольша Застенный, сыскного тиуна Степана Ивановича доверенный человек!

Кольша…

Довмонт приподнялся в шалаше… Ну, точно – был такой! И, кстати, с важным поручением посланный!

– Да признал, признал… Все одно – жди. Ты что такой грязный-то?

– Рыцарей пасся… За ними следил… Слежу… Больше недели уже! Слежу – и вас дожидаюсь.

– Ну-ка, ну-ка… – выбрался из шалаша князь. – Кто это тут меня дожидается? И зачем?

– Княже! – юноша лет двадцати – синеглазый, лохматый, тощий – упал на колени в траву. – Дождался! Дождался, слава богу! Хорошо, иным путем не пошли…

– Постой-ка, – усевшись на старый, поваленный ветром ствол, Довмонт строго посмотрел на парня. – Тебя тиун мой, кажется, с важным делом посылал?

– Посылал, да! – парень просиял ликом. – В Ромашково… боярина Собакина вотчины… Сыск вести!

– И что же с докладом не пришел? Почто тут обретаешься?

– Не вышло, княже… насилу упасся, убег… – махнул рукой, поник головою Кольша. – Оказалось, самые лучшие люди у боярина – переветники! На то и доказательства есть. У меня все свидетели-видоки переписаны.

– Кто же именно переветники те?

– Боюсь и сказать, княже…

– Говори! Тут свои все.

– Анемподист-тиун…

– Тиун?

– И сам воевода – Дормидонт Иович… Оба с рыцарями дела имели. Доказательства тому есть.

– Что-о? – из устроенного под тенистой липою лежбища, отфыркиваясь, выбрался боярин Собакин, уставился злобным взглядом на Кольшу. – Это кто тут людей моих верных языком своим поганым позорит?

Сыскной, впрочем, нисколько не испугался:

– Выходит, не такие уж они и верные… Прости, боярин.

– Да я те за такие слова…

– Гюрята Степаныч, охолонь! – резко приказал Довмонт. – Доказательства те мы во Пскове посмотрим. Видоков послушаем, мозгами раскинем. Тщательно, не торопясь… с тобою вместе. Сам же просил дознание провести!

– Просил…

– Вот теперь и не рычи! Жди до Пскова…

– По пути в Ромашково людишек пошлю… Пусть тащат Анемподиста! И коли уж виноват… ух-х! Самолично головенку оттяпаю…

– В этом не сомневаюсь! Но сначала разберемся во всем точно.

– Само собой, княже… – недобро прищурился боярин. – Само собой…

– Так! – Довмонт строго посмотрел на Кольшу. – С коленей давай, подымайся… И вот, у сосенки, сядь… Коли ты тут обретаешься, так, мыслю, знаешь чего? Что про рыцарей скажешь?

– Собаки! – исполнив приказ, юноша уселся под сосною. – Хуже собак. Это они перемирье нарушили. Они боярские тони разграбили, деревню сожгли…

– А откуда те рыцари взялись?

– Швеллин, – отрывисто кивнул сыскной. – Есть тут замок такой. И комтурство.

– Вот! – Собакин просиял ликом и уже больше не смотрел на Кольшу волком. – Что я говорил? Швеллин!

– Ну, рассказывай про этот чертов замок! – властно приказал князь. – Не зря ж ты тут обретался? Все же сыскной… Так чего узнал?

– Значится так… – поднявшись на ноги, Кольша вытер вспотевшие ладони о полы рваной рубахи – рубища! Ну, так пошатайся-ко по лесу, поди…

– Старый швеллинский комтур третьего дня преставился, помер. То ли просто от старости, то ли от старых ран. За главного нынче там орденский брат Гуго фон Цвеллер, однако магистр его еще не утвердил. Утвердит ли или пришлет нового – бог весть. Пока рыцари тихо сидят – ждут. Рыцарей там немного, всего-то трое, но у каждого по «копью» кнехтов, да еще эсты-наемники. Всего получается около полусотни воинов.

– Для небольшого замка – солидно, – прищурился князь. – Сам замок каков?

– Укреплен очень хорошо. Подъемный мост, обитые железом ворота, еще и решетка. Башни, высокие стены, рвы…

– Понятно… Воины? Что собой представляют?

– Цвеллер – любитель играть в кости и пьянствовать… Несмотря на то, что орденский брат! – не задумываясь, ответствовал Кольша. – Еще любит девок и серебро. Очень уж жаден. Остальные рыцари – наемные, не братья. Один – молодой – из Дании. Со своими в Ревеле поссорился, вот и ушел. Другой – постарше – из Лотарингии.

– Откуда-откуда? – Довмонт удивленно приподнял бровь.

– Из Лотарингии… Крест там такой… на наш немного походит… – пояснил сыскной. – Датчанин умелый рубака… Тот, что из Лотарингии – опытный и хитрый. Столь же хитрый, как отец Арнольд, замковый священник. Еще есть орденский сержант Миллер – тоже весьма опытный.

– Да-а… – покачал головой князь. – На испуг таких не возьмешь… Штурмовать тоже нельзя… без осадных орудий. Осаждать – долго…

– Недавно в замок оброк завезли, – поддакнул Кольша. – Так что с провизией все хорошо в Швеллине.

– А с чем не хорошо? – Довмонт с хитроватой улыбкою глянул на парня. – Не верю, чтоб ты, сыскной человек, и таким вопросом не задался?

– Пьянствуют, княже… – ухмыльнулся сыскной. – И в кости играют… Еще и дерутся… бывает, и девок… Особенно рыцарь из Лотарингии, в корчмах говорят, до девок сам не свой!

– Х-ха! Так ведь почти что француз все же! – Довмонт не выдержал, рассмеялся.

– Старый-то комтур их в узде держал, а сейчас покуда – раздолье, – пряча улыбку, продолжал парень.

– Откуда все это знаешь?

– Так, княже! Недалече от замка три корчмы с постоялыми дворами! Ревельский тракт рядом.

– Значит, говоришь – пьют, дерутся и девок пользуют… И что, безвылазно в замке сидят?

– Сейчас – безвылазно, – подтвердил сыскной. – Про тебя, княже, знают, про войско твое… Вот и пасутся! Солому на башнях держат – если что, сигнал подать. Тут, в дне пути еще один замок. Потом – еще. И так до самого Юрьева. Правда, с епископом тамошним ливонцы не дружат – все время земли делят, собачатся… С тевтонцами тоже не очень, хотя вроде как и вместе…

– Ну, то давняя неприязнь, – Довмонт усмехнулся и задумчиво посмотрел в небо, на медленно плывущие облака, подсвеченные золотистыми солнцем. – Ливонцы – они ж из меченосцев все, ну почти… Когда их литовцы разбили, тевтонцы к себе брать не очень-то и хотели. Папа римский настоял! Так что тут понятно все. А про слабые места… Думать будем! Ты, парень, почто во Псков-то не ушел?

– Вас ждал.

– Поня-атно…

Понятно было, что с наскока Швеллин не взять, и нужно было что-то придумать, опираясь на слабые места гарнизона – дисциплина-то после смерти старого комтура падала!

Князь думал до вечера… И придумал!

Подозвал немедленно Кольшу:

– А что, сыскной… Нельзя ли где достать рыцарский плащ и котту? А то свой-то обоз мы уже отправили… поторопились…

– Да как же нельзя, княже?

Парень вновь упал на колени, пришлось прикрикнуть:

– Да хватит уже!

– Все найдем – и одежку, и оружие… Да хоть меч-кладенец! В корчмах-то рыцари частенько в кости играют… И вовсе не обязательно выигрывают!

Утром, едва растаял туман, дремавший на воротной башне часовой в замке Швеллин был разбужен громким ревом рога! Трубили у рва, настойчиво и сердито. Словно в гости просились…

– Кто такие? – кнехт тотчас же встрепенулся, сделав вид, что не спал. – Коли вы на поминки брата комтура – так уже опоздали…

Вообще, часовой говорил уважительно – у ворот, верхом на коне, явно стоял рыцарь! И не один – с отрядом в полудюжину воинов – полкопья! Темно-голубой плащ, расшитый белыми крестами, ярко-желтая попона с лазоревыми звездами, такого же цвета подшлемник, на поясе – меч. Шлем, щит и копье, как видно – у оруженосца, угрюмого черноволосого детины. Воины, в большинстве своем, молоды, безусы… Уж, какие нашлись. А сам рыцарь не мальчик уже, судя по всему – опытный в боях муж. Видно сразу – наемник…

– Прошу вас чуть-чуть обождать, уважаемый господин. Я позову комтура.

Свесившись во двор, кнехт что-то прокричал. Чуть погодя, с грохотом упал через ров неширокий подъемный мост. Гостеприимно распахнулись ворота.

– Моя имя Луи де Фюнес, – кивнув, вежливо представился рыцарь. – Я из Наварры… А это – мои люди.

– А зачем к нам пожаловали, уважаемый господин? – поприветствовав гостя, осведомился высокий, несколько сутулый рыцарь в белой с черными крестами накидке поверх котты.

– Сам Гуго фон Цвеллер, – шепотом пояснил одетый кнехтом Кольша. – Почти что комтур!

– Я пришел к вам в поисках счастья, – как и многие из псковской знати, Довмонт неплохо говорил на диалекте северных германских княжеств. – Счастья и вдохновения от крещения язычников! Впрочем, от добычи не откажусь тоже.

Крестоносец широко улыбнулся:

– Не буду скрывать, нам нужны воины, славный рыцарь! И я, как будущий комтур… весьма рад вам. Но вы знаете наш Устав?

– Абсолютное подчинение! – так же, с улыбкою, кивнул рыцарь. – Я как раз дал обет усмирить гордыню… Так что же? Когда будет заварушка с язычниками? Хочется немедленно доказать…

– У нас тут каждый день заварушки, о, славный рыцарь! – заявил подошедший человек в длинной черной рясе с капюшоном, уже далеко не молодой, сухопарый, с узким желтоватым лицом и взглядом фанатика… или пациента психиатрической клиники.

– Отец Арнольд, – поспешно представил «почти комтур». – Наш святой отец.

– Очень приятно познакомиться, святой отец!

– Мне тоже… А у вас есть рекомендации, уважаемый риттер?

– Конечно, есть!

Предвидя такой вопрос, Довмонт собственноручно написал целый ворох грамот… кои сейчас и взял от оруженосца – верного Гинтарса.

– Это вот – от Эриха фон Валленберга, комтура из Земгалии… это – от рижского архиепископа… А это – от самого магистра… Давно вожу – сами видите, истерлась печать…

– Ничего-ничего. Почитаем…

– Пока же прошу вас отдохнуть с дороги, – радушно предложил фон Цвеллер. – Брат Эрвин покажет вам гостевые кельи. Прошу. А коней слуги отведут в конюшню… Отдохните с дороги… потом вместе помолимся… и попрошу на обед!

– Обед – это хорошо, – де Фюнес радостно потер ладони.

Гостевая келья оказалась узкой и довольно темной, к тому же и выглядела весьма по-спартански: маленькое – едва пролезть кошке – оконце, жесткое ложе, столик, скамья и глиняный рукомойник в углу.

– Да уж, не «Хилтон»!

Сняв сапоги со шпорами, князь растянулся на ложе. Что ж – обед, так обед. Фальшивый рыцарь ничуть не беспокоился о том, что его могут узнать – обитатели Швеллина вряд ли когда-либо видели псковского князя вблизи. Разве что в бою, но это совсем другое дело – попробуй-ка, узнай человека в низко надвинутом шлеме с бармицей, даже и с поднятым забралом-«личиной»! Тем более что князь коротко подстриг бороду и усы.

Другое дело, что в это время все рыцарские роды в Европе были наперечет, все друг друга знали, если и не лично, то слышали. И, если дело дойдет до рода и до герба, то… То будет как-то неловко! Впрочем, торчать здесь слишком долго Довмонт вовсе не собирался, рассчитывая сделать дело за пару-тройку дней. Поэтому и назвался французом, да еще живущим ближе к Испании – Наварра. Мог бы и испанцем, так испанского языка не знал, а вот по-французски немного говорил… Да что там эти чертовы тевтонцы знали о французах! Правда, вот рыцарь из Лотарингии немного напрягал… Интересно, на каком языке там сейчас говорят? На французском? Немецком? Точнее сказать – на их средневековых диалектах…

Ладно, будем надеяться…

В дверь вдруг осторожно постучали.

– Могу я войти, сир? Мне кажется, мы почти земляки…

Ну, вот! Говорили-то – по-французски!

Значит – тот, из Лотарингии… Ишь, нетерпеливый какой! Землячок, блин. Таких земляков душить прямо в колыбели! Так, может, не отвечать? Сделать вид, что спит… Но ведь зачем-то же он пришел! Не стал дожидаться обеда или общей молитвы… Ну, что же… Говоришь, можно ли войти?

– Oui, oui, месье! Конечно же, заходите!

Глава 10

С утра, вернее, с ночи еще, задождило, в сыскной избе было сыро и как-то не очень уютно, так что Степан Иванович, тиун, уже хотел приказать служкам затопить печь, да вовремя опомнился – сыро-то сыро, но ведь не холодно, а, наоборот, душно! Тут впору проветривать, а не печи топить. К слову сказать, в сыскной имелась не просто каменка, а настоящая новомодная печь, сложенная из кирпичей, скрепленных промеж собою раствором! Такая печь долго держала тепло, правда, вот спать на ней пока еще не додумались, лежанку не сделали. Да в государственном-то учреждении попробуй поспи! Все так, сыскная изба, как учреждение, относилась к системе исполнительной власти князя, финансировалась же из городской казны, по договору.

– Ух, и духота же!

Степан Иваныч, скинув и развесив плащ, вышел на крыльцо, встал под навесом, глядя на обширной двор Кремля-Крома. Еще только начинало светать, сменялась на крепостных башнях стража – караульные орали что-то зычными голосами, да бегали-носились по всему двору слуги. Уже отстояли заутреню, уже прозвонили колокола… Пора было и появиться сыскным – летние рабочие дни были куда как длиннее зимних, начинаясь с рассветом и продолжаясь практически до вечерней молитвы, хорошо хоть не до темна.

Оно, конечно, сыскное дело – не конторское, парни являлись лишь для доклада… Но старшой-то, Кирилл Осетров, уже должен был бы явиться с докладом! Должен, да что-то вот не видать. Проспал? Вряд ли, это Кольша, младшой, мог бы проспать – да и то раньше, а уж Кирилл-то был человек обстоятельный, серьезный, и такого за ним не водилось.

Ага-а! Вот он, идет…

Глянув на дальние ворота, тину заметил наконец парня…

Явился, не запылился!

С виду старшой сыскной избы выглядел вполне себе обычно и даже не очень-то презентабельно – этакий медлительный увалень с вытянутым неприметным лицом и реденькой бородкой. На вид – обычнейший обыватель, не особо силен, не особо умен, ничем из толпы не выделяется… На самом же деле Кирилл Осетров имел и острый ум, и сыскной талант, и много чего еще – Степан Иваныч то разглядел давно, в людях тиун разбирался.

Однако ж с кем же это он?

Сыскной шел не один, говорил о чем-то с каким-то белобрысым парнем, довольно рослым, но с вполне еще детским лицом. Парень, как парень – босой, в сермяжице, с котомочкой на плече. Видать, из смердов… Верно, доверенное лицо пропавшего непонятно куда Кольши – он любит таких вербовать.

Чу! А вдруг Кольша-то его и прислал! Тогда ясно…

– Здрав будь, Степан Иваныч, – подойдя к крыльцу, Кирилл поклонился.

Белобрысый тоже согнулся в поклоне.

– Это Онисим, из Костова, – кивнув на парнишку, пояснил Осетров. – В Кром, к сыскной избе, стража его не пускала… Покуда я не подошел.

– Ну, ну… – тиун внимательно осмотрел Онисима. – И что же тебе от нас надобно?

– Это… Степан Иваныч надобен – тиун, – припомнив, пояснил парнишка. – Або Кирилл Осетров, евонный помочник.

– Ну, так ты обоих нашел! – Степан Иванович рассмеялся. – В избу пошли. Там, что да как, расскажешь.

А паренек-то принес радость! Как и предполагал тиун, Онисима послал Кольша. Да не просто послал, а передал с ним грамотцу…

– От и почитаю! Ты покуда на крылечке постой…

Развернув берестину, тиун быстро прочитал послание. Много, в силу специфики «берестяного письма», там было не написать, лишь главное…

– Кольша подозревает в предательстве доверенных людей боярина Собакина!

– Ну, так, а кого ж еще? – усмехнулся Кирилл. – Именно доверенные-то и предают! Иным никаких секретов не доверяют. Ой! Прошу простить за вольность.

– Ничо. Все верно сказал, – Степан Иваныч почмокал губами и зачем-то понизил голос: – Первый подозреваемый – Анемподист-тиун!

– Ого!

– Второй – еще хлеще… Воевода!

– Дормидонт Иович?!

– Он… Кольша божится, что доказательства тому есть… И еще соберет!

– Та-ак… Интересно, где он сам-то?

– Сейчас и спросим… Ну-ко, парня-то позови…

Войдя, Онисим снова поклонился и низко опустил голову – как видно, стеснялся, робел.

– Так, паря… При каких обстоятельствах ты встречался с Кольшей?

– С кем?

– Ну, как он назвался-то?

– Николай Застенник, – отрок вскинул глаза. – С ним еще дева наша была, Тошка. Умная.

– Ну, так где? Давай, давай, рассказывай… И как встретился и вообще – с чего все началось? Не стесняйся – боятся тут тебе некого! В обиду не дадим.

Онисим рассказал все, а про что и забыл, то сыскные выпытали расспросами. Про то, как напали неведомые люди, про тиуна и немецкую речь, про воеводу…

– А Николай с Тошкой собрались в Ромашково. Я про то слышал…

– В Ромашково, значит… Что-то долгонько…

Вновь выпроводив Онисима на крыльцо, сыскные принялись совещаться.

Опасение того, что Николая, вполне статься, уже нет в живых, высказали оба и так же разом пришли к единому мнению о том, что хватать – «имать» – тиуна Анемподиста сейчас невместно. Доказательства знал только Кольша (на берестине много не распишешь да тайное не доверишь письму), а то, что рассказал юный посланник, требовалось еще проверить, ибо слово смерда против слова рядовича тиуна стоило не так уж и много. Кроме того, действовать в чуждой вотчине без ведома хозяина было как-то не очень достойно и вовсе не по закону. Однако же и оставлять все, как есть, тоже не следовало…

– Надо бы за тиуном тем приглядеть, – высказал общую мысль Кирилл.

Степан Иваныч пригладил бородку, аккуратно подстриженную на западнорусский манер:

– Это опять в Ромашково – новый человек! И что, ты думаешь, будет делать тиун, коли он и есть переветник?

– Затаится… И соглядатаев своих приставит.

– Вот! То-то он и есть.

– Тогда бы… может, кого там найти? Из местных…

– Ну-у… А, пожалуй! – тут же усмехнулся начальник сыскной избы. – И я даже знаю, кто бы нам мог помочь!

– Новая служанка боярина? Ну, та девица, про которую говорил князь… – Осетров схватывал идеи на лету. – Как же ее?

– Ярилка… А как в крещенье – не помню. Из Рогнединых девок… То есть боярыни Серафимы Изваровой… Эта Ярилка как раз нынче там, в Ромашково – где ж ей еще быть? В поход воинский не возьмут – чай, не воевода. – Степан Иваныч плеснул в кружку кваса из стоявшей на подоконнике крынки. Глянул на подчиненного:

– Будешь?

– Ага. Да я сам налью… А воевода Дормидонт, значит, в походе… с боярином своим и князем…

– Уж скоро возвернуться должны! Седмица, другая… Однако ты прав – за тиуном ромашкинским все одно присмотреть надо! Мало ли, натворит чего? Вот что! Сегодня же отправишься в Ромашково!

– Сделаю! – поднялся сыскной.

За что он уважал свое непосредственное начальство, так вот за это – умение быстро принимать решение и нести за него ответственность, не сваливать на других.

– Знаю, что сделаешь. Говори – как?

– Прикинусь офеней… Там их много сейчас… Девицу сыщу, свяжусь… Там уж, на месте, соображу, как… – склонив голову набок, Кирилл искоса посмотрел на начальника. – Ей сказать что?

– Тайное слово, – согласно кивнул тот. – Мы ее для встречи с Кольшей готовили… Ну, чтоб помогла… Слово тайное дали. Даже – слова. Что немногие знали. Запоминай! Самобеглые повозки, железная змея, ад! Запомнил?

– Ага!

– Ну, тогда – удачи. Да поможет тебе Господь!

С этими словами Степан Иваныч перекрестился на висевшую в углу икону Божьей Матери. То же самое сделал и Осетров.

– Парня сюда позови… – тиун вовсе не позабыл про Онисима. – К делу пристроим.

* * *

К обеду Довмонт, именуемый нынче как рыцарь де Фюнес, и шевалье Альберт де Шализ из Лотарингии, приговорив кувшинчик принесенного шевалье вина, сделались самими лучшими друзьями. Даже сыграли в кости – Довмонт проиграл и тут же расплатился «тяжелыми» полновесными пфеннигами.

– Ах, Луи, поистине, вы благороднейший человек! – восхищенно признался рыцарь. – Да-да, не то, что эти! Знаете, как они жульничают в кости? Ого-го! А еще – святые братья! Ханжи – вот они кто. Так еще бы! Первый магистр ордена меченосцев, некий Венно фон Рорбах… если я правильно произношу это варварское имя… Так вот он был зарублен топором за то, что жульничал! И зарубил его такой же орденский брат! Нет, вы только подумайте! Зато строят из себя – ого-го! Но, Луи, здесь, в общем-то, неплохо. Скучновато, но можно получить землю с крестьянами – и преизрядно. Ну и серебро… Хоть мы и рыцари, а не всякий сброд – а все ж серебришко не помешает, а?

– Конечно, не помешает мой дорогой де Шализ!

– Зовите меня просто – Альбер! И, умоляю, без этого германского «Т» – Альберт. Ужас!

– Да, – согласно покивал князь. – Это «тэ», пожалуй, уместно лишь на кресте святого Антония!

– И на шлемах кнехтов!

Оба тут же расхохотались. Князь и его новый друг говорили, конечно, на грубом верхненемецком диалекте, принятом в Ордене, отнюдь не по-французски. Собственно, единый французский язык еще только складывался, жители южной Франции (Лангедок) плохо понимали северян (Лангедойль), и лишь немногим лучше обстояли дела между западом и востоком. Да и Франции, по сути-то, еще не было – лишь чересполосица феодальных владений.

– Смотрю, тут у вас весело, дорогой Альбер!

– О, только лишь иногда, я вас уверяю! Но вы еще не видели обеда… Там может быть и веселье. Правда, довольно грубое.

– Посмотрим! Боюсь спросить… А как у вас насчет женщин?

– Ах, Луи! Вы, я вижу, истинный рыцарь! – собеседник шутливо погрозил пальцем. – Женщины здесь, увы, только падшие. Ну, или пленницы… Без всякой куртуазности! К слову, бывают и премиленькие!

– И сейчас есть?

– Так и есть… Аж целых четыре штуки, мой друг! Две бродяжки – грудастые, в самом соку! Да они и сами не против – веселые! На пиру увидишь… И две русские девицы… Только не спрашивай, как они у нас очутились! Пока… Одна совсем еще юна, ее отец Арнольд пользует, только вовсе не любовно… И еще одна – та постарше, красавица, шарман, но… дикая, словно рысь! Брату Цвеллеру едва не выцарапала глаза, брату Францу прокусила руку!

– Ого!

– Говорю же!

– Неужто, так дика? Я, мой дорогой Альбер, заинтересован! Люблю вот таких… горячих… Можно ли ее… как-нибудь…

– Все можно! – приложив палец к губам, рыцарь понизил голос. – Но! Я вам этого не говорил…

– Дай уж на «ты», Альбер! Мы же друзья?

– Друзья! А с девкой… с девкой я что-нибудь да придумаю, да… Хотя, признаюсь честно, в ближайшие дни вряд ли выйдет.

– Почему же, друг мой? – поднял глаза князь.

– Видишь ли, Луи… Все наши запасы вина и браги уже подходят к концу… А пополнить их пока что не представляется возможным – брат Готлиб, наш каштелян, прижимист, как черт! И очень любит считать не свои деньги.

– Считать не свои деньги… Привычка бедняков!

– Вот именно! Именно таков и брат Готлиб. Если б не Орден, побирался бы у себя в Бремене на паперти и…

– Ах вот как… Так я бы мог…

В дверь постучали. Довольно сильно, кстати, сказать.

– Входите! – махнул рукой князь.

Заскрипев, дверь отворилась, и на пороге возник молодой парень в синей рыцарской коте – крепкий, кровь с молоком, но с перевязанной головою…

– Я это… слышу – тут голоса…

– Это Карстен, наш славный рыцарь из Дании, – представил де Шализ.

Довмонт гостеприимно махнул рукой:

– Садитесь, Карстен, прямо на ложе, без церемоний. Пить будете?

– Буду! Ага.

Теперь выпили на троих… Кувшинец и кончился!

Ох… какое же глуповатое лицо у этого датчанина! Может, потому что молод? С возрастом пройдет. Если доживет, конечно…

– Знаете, что? – заговорщически подмигнул князь. – Я ведь хочу угостить всех! Ну, в честь моего приезда.

– Поистине, это достойно благородного рыцаря!

– Тогда подскажите – где поблизости можно купить вина… или хотя бы браги?

– А в корчме у Яна! – хором воскликнули собутыльники.

– Так я сейчас скажу своим людям…

– Не надо никого посылать, господин Луи! – юный датский рыцарь покачал перевязанной головою. – Просто дайте денег отцу каштеляну. Он все устроит уже к обеду! Я договорюсь…

А не такой уж он и дурень! Просто лицо глупое…

– Хорошо, Карстен! Договаривайтесь… А когда тут обедают?

– Как и везде – ближе к вечеру.

Кроме трех орденских рыцарей, гостя с оруженосцем и священника, отца Арнольда, на обеде присутствовали еще двое: улыбчивый, с лучистыми глазами, толстяк, вовсе не похожий на скупердяя – каштелян, брат Готлиб, и уважаемый всеми сержант – брат Генрих Миллер.

К тому времени уже зажарили целого кабана, привезли вино, да еще и медовуху, и пиво! Было, с чем разгуляться, и собравшиеся весело предались кутежу. Все, кроме отца Арнольда – тому не позволяло здоровье и убеждения. Впрочем, винопитию он не препятствовал, хотя и обязан был, согласно орденскому Уставу. Просто посидел немного с самым кислым видом, а потом под шумок ушел.

– А теперь выпьем за нашего уважаемого гостя!

– Слава! Слава!

– Сердечно благодарю вас, мои господа!

– Друзья, друзья! А не покидать ли нам кости?

Улучив момент, Довмонт ткнул локтем «друга Альбера»:

– Ты, кажется, девицу обещал…

– Ах, да! – пошатываясь, рыцарь поднялся на ноги и громко хлопнул в ладоши. – Господа! А не позвать ли нам дев? Немного скрасить компанию…

– Ну, конечно же! – оживился отец каштелян. – Вот, только боюсь, отец Арнольд…

– Ничего, договоримся! – заверил де Шализ.

– Ну, с богом тогда… – фон Цвеллер махнул рукой и ласково улыбнулся гостю. – Ваш бросок, герр де Фунэст!

Казалось, пленники сидели в подвале уже так долго, что забыли, как выглядит солнце, хотя с момента налета рыцарей на вотчину боярина Собакина не так-то и много времени прошло. Уж точного – поменьше месяца! Однако плен – плен и есть. Условия – хуже некуда. Гнилая солома, вонь – отхожее место в углу. Девчонки поначалу стеснялись… на виду и парей, хоть те и малы еще… Однако потом привыкли – да и куда было деваться-то? Хорошо, хоть иногда выводили… Хотя тут еще как сказать – хорошо ли? Когда насилие супротив воли… чего ж тут хорошего?

Не так давно к пленникам прибавилась еще одна девица – землячка! – Тошка. Правда, много она не рассказывала, сказал, что не ее секрет… Однако призналась, что ее дружок как раз где-то в этих местах…

– Так что освободят нас уже скоро!

– Да как же?

– Не знаю пока… Однако и мы должны… Как выведут кого на работы… или по иной какой надобности – примечайте все! Где стража стоит, много ли, оружье какое, доспехи? Еще – стены, башни, ворота… Все сгодится!

Пленница – златовласая красавица Лелька – с уважением покачала головой:

– Умная ты, Тош! Парни, вы ее слушайте. Так, говоришь, дружок твой где-то рядом?

Несмотря на все злоключения, Лелька ныне повеселела – Тошка рассказала про Онисима, брата. Надо же – жив, оказывается, жив! Теперь и плен не так страшен показался. Тем более – надежда появилась…

– Да, рядом! И обязательно поможет. Но и мы сами должны…

– Я как-то слышала шум, – вдруг вспомнила Лелька. – Ну, как ночью меня привели… Там, в соседнем подвале – девки… те еще курвищи, но веселые и, кажется, не злые… А вот между – какая-то дверь! Прямо в полу!

– В полу? – насторожилась Тошка.

– Там еще камнями обложено… Я вот и слышала, как засовец скрежетнул… да что-то звякнуло… может, ключи?

– Если ключи – нам не выбраться.

– И куда, интересно, эта дверца ведет?

За дверью вдруг послышались шаги, кто-то отодвинул засов… Кнехты! Здоровенные молодые парняги!

– Ну, снова за мной… – тяжко вздохнула Лелька.

Однако ошиблась. Палец кнехта уткнулся в Тошку:

– Ты!

Девчонку грубо подняли, повели… втолкнули в какую-то келью… Там, нехорошо улыбаясь, уже дожидался отец Арнольд. С бичом из бычьей кожи… Нет, отец Арнольд вовсе не был насильником-прелюбодеем, он просто был садистом! Оттачивал умение на беззащитной пленнице. И получал удовольствие… еще какое! Сам себя удерживал – лишь бы не войти в раж, не убить, не захлестать до смерти…

Да, даже если и убьет? Подумаешь. О ком тут жалеть?

Кнехты сорвали с девчонки одежду, привязали к широкой скамье, вышли…

Отец Арнольд поплевал на руки и взмахнул бичом:

– Значит, говоришь, просто заблудилась?

Свист воздуха… Удар… Плач…

Слуги, посланные каштеляном за вином в ближайшую корчму, явились вовремя. Привезли и вино, и медовуху… тут еще и дев привели – веселье закрутилось на всю катушку! Одна из девиц, как оказалось, умела играть на лютне, вторая же неплохо пела, так что пирующие принялись разом прихлопывать в ладоши, а потом и вообще пустились в пляс! Все, кроме фон Цвеллера – тот деловито тряс стаканчик с костяшками…

– Ап!

Выпало неплохо – «шесть» и «четыре».

– А? Что вы на это скажете, славный де Фунэст?

Гость тоже метнул – «три» и «два». Не повезло, бывает. Пришлось выкладывать серебришко – три полновесных «тяжелых» пфеннига, такова была ставка.

Кнехты тоже пировали, правда, не здесь, а во дворе замка – благородный гость захотел угостить всех! Что ж, никто и не думал отказываться… разве что караульные на воротной башне, туда нынче отправили самых молодых. На других – угловых – башнях воины оказались куда смелее и чувствовали себя в своем праве. Выпить? Почему бы и нет?

Немного поплясав, рыцари уселись за стол. Орденский сержант, брат Генрих Миллер уже давно клевал носом, как и отец каштелян. А вот завзятого игрока Цвеллера хмель почему-то не брал! Вернее сказать, не хмель, а подлитое в напитки сонное зелье… Довмонт вовсе не собирался поить крестоносцев ради самого пьянства…

Пьянели и во дворе, засыпали – правда, все по-разному, кто раньше, кто позже, а кто-то и вообще возбудился, пуще некуда – бегал по двору, орал…

Вот и шевалье де Шализ вовсе не выглядел сонным, хотя хлестал медовуху пуще всех, вероятно, крепкий напиток не давал сонному зелью действовать побыстрей… Хотя – обычно-то наоборот бывает!

– А ну-ка, братие, выпьем! – видя такое дело, гость самолично разлил по кубкам вино. – Выпьем за ваше святое дело!

– Выпьем! – подняв голову, кивнул отец каштелян. – С нами Бог!

– С нами…

Один лотарингец – вот ведь черт! – от вина отказался, сказал, что кислое, и махнул медовухи.

Себе князь наливал особо – из баклажки, и пока это никто не просек. Да кто и смотрел-то? Слугам было все равно, а пирующие слушали девок, играли в кости… или вот, уже начинали похрапывать…

Намахнув очередной кубок, наконец-то уронил голову и фон Цвеллер. Захрапел прямо на столе, покатились по полу выпавшие из стаканчика кости… Довмонт, не поленясь, улучил момент, поднял костяшку… Ну да, ну да – на всех сторонах «шестерки»! Да уж, брат Гуго похоже, пошел по неверному пути покойного магистра Венно фон Рорбаха… И, скорее всего, так же плохо кончит. И правильно! Нечего жульничать!

Ага… Шустрый де Шализ уже полез к девкам, а те вовсе не возражали… Кстати, им тоже надо налить!

– Хорошо поете, красавицы! А ну-ка, выпейте…

– Ой… Какое вкусное вино!

Ну, вот, вроде как и ничего… Каштелян с сержантом храпят, жулик фон Цвеллер – будущий комтур – тоже… Однако же де Шализ – красавчик! – одну из девчонок уже почти раздел да мял ей грудь – очень даже аппетитную… А вторая клевала носом!

– Альбер, Альбер, друг мой! Ты мне обещал какую-то красотку.

– Я? – рыцарь обернулся. – Ах, да… Тсс! Сейчас приведем… Бригита, ты жди, я скоро…

Пошатываясь, де Шализ поднялся с лавки:

– Идем, мой дорогой друг! Тсс! Надо только спросит ключи у отца каштеляна… Э-эй… Эй! Да проснитесь вы уже…

– Брось ты его будить, дружище, – негромко засмеялся Довмонт. – Ключи-то – вон, на поясе.

– Но я не знаю, какой…

– Возьмем все… Дай-ка!

Сорвав с пояса спящего каштеляна связку ключей, князь обернулся к Альберу:

– Ну, пошли, что ли… Кстати, я что-то не вижу нашего юного друга датчанина?

– А, Карстен… Так он куда-то ушел… А перед тем шептался с отцом каштеляном…

В подвал вела узкая винтовая лестница, пронзая все этажи донжона – главной башни замка. На третьем располагалась трапезная, над ней – комнаты для гостей, на втором этаже – кельи братьев, на первом – склад, а ниже…

– Подожди, – спускаясь, озаботился рыцарь. – Прихватим-ка свечи… Тут и огниво… Сейчас зажжем! Ой…

Уронив кресало и пластинку, де Шализ пьяно засмеялся. Хорошо! Не уснул, так опьянел – не удивительно с медовухи-то.

– Постой… Дай-ка я…

Клацнув огнивом, князь запалил трут, а уж то него свечи. Одну протянул рыцарю:

– Смотри, не урони!

– Не-е-е…О-омме, омме, омме ом… Ом де ля гер! – спускаясь в подвал, крестоносец затянул старую воинскую песню. Пел он, между прочим, неплохо, правда, князю сейчас было не до песен…

– Где, ты говоришь?.. А, вижу…

В обширном, заставленном бочонками и ящиками подвале, слева и справа виднелась каменная кладка, отгораживавшая замковые темницы. Впереди, в неком подобии коридора, имелось небольшое оконце, сквозь которое проникал дневной свет. Впрочем, со свечками все же было куда как светлее! Да и вечерело уже, солнце садилось…

Справа дверь в темницу была распахнута настежь… Похоже, именно там держали веселых дев… Если так каждый раз, то… интересно, чего ж они не убегут-то? Хотя попробуй тут убеги – донжон, башни, подъемный мост, еще и ров с водою! Швеллин укреплен отлично, князь уже оценил…

Дверь слева была заперта на засов, на котором висел массивный замок.

– Хороший замок, – обернувшись, похвалил де Шализ. – Нюрнбергской работы! Такой ничем не возьмешь – ни ломом, ни изломом.

Довмонт хмыкнул:

– Говорят, новгородские ничуть не хуже!

– Говорят… Ну! Ключи-то давай, что стоим?

Взяв у князя связку, рыцарь загремел ключами… Вставил один, второй… третий…

– Да что за дьявол? Не подходит ни один…

– Да дай уже сюда! Держи вон, свечку…

Сунув крестоносцу свечу, Довмонт перепробовал все ключи… Тщетно! И правда – дьявольщина.

– Может, каштелян его отдельно хранит?

– Да нет. Всегда был в этой связке… Раз, два… – де Шализ шепотом пересчитал ключи. – Пять! А было – шесть. Ну да – полудюжина…

– Так что же, потеряли? – недобро прищурился гость.

Рыцарь дернул шеей:

– Не-не, не должны… Ага… Пожалуй, это наш друг Карстен!

– Кто?

– Недаром он шептался с отцом каштеляном! Небось, выпрашивал ключ… Он тоже положил глаз на белокурую красотку! Ну, точно – он…

– А где бы они могли быть? – покусав губы, Довмонт вопросительно посмотрел на своего спутника. – В каком-нибудь укромном местечке?

– Мимо нас не поднимались… Значит, или в келье, или… Или, скорее, во дворе! Ну да, точно. Там склады, амбары, мастерские… есть, где… На конюшне соломы можно взять, а в летней кухне – кое-что перекусить…

– Все же кельи проверить надо, – князь хмурил брови – дело осложнялось и затягивалось.

– Да, поглядим…

Поднявшись на второй этаж, «приятели» затаили дыхание и прислушались…

– Карстен! Карстен! Эй! – громко позвал де Шализ.

Никакого ответа. Лишь эхо прокатилось под сводами, и вновь – гулкая тишина.

– Нет здесь никого, – рыцарь махнул рукой. – Ну, пошли к амбарам… Коли уж я обещал, так девку тебе сыщем! Правда… неплохо бы еще выпить…

– Пей! – князь вытащил из-за пазухи баклажку, протянул.

– Надеюсь, это не вино… – принюхался рыцарь.

– Не вино! Русский ставленый мед. Пей спокойно!

– О-о! Стафф-лен-ный миод! М-м-м… Тре бьен! Очень хорошо… очень вкусно…

– Э-э! Мне-то оставь, друже!

Выйдя во двор, Довмонт примечал все. И с полдюжины стойких пьяниц у летней кухни, и спящих, и часовых… В их числе Гинтарс, Кольша и все свои… Завидев князя, кивнули… мол – всегда наготове, бдим.

Ну, сволочи-кнехты! Пили, пили, но службу не бросали! На каждой башне маячило по стражнику в кольчуге и каске, а в надвратной башне – аж целых два.

– Когда пир, всегда выставляют усиленные караулы, – пояснил крестоносец. – И это правильно.

– Ну да… Так, где твои амбары, друг мой Альбер?

– Вон, за донжоном… идем.

По пути заглянули на конюшню – сытые кони, солома, овес… Де Шализ что-то спросил у конюха – угрюмого мужлана, до самых глаз заросшего сивою бородою.

– Ага! – обернувшись, рыцарь просиял взглядом. – Карстен недавно заходил за соломой! Мы на верном пути, друг Луи!

– Отлично!

Парочка отыскалась в дальних мастерских, среди телег, хомутов, деревянных колес и сего такого прочего…

Едва только подошли, сразу услышали ругань, а потом и звонкие звуки пощечин!

– Ах ты, курва – кусаться? Получай! Получай! Получай!

Полураздетая девчонка – красивая златовласка с тугой грудью и стройными бедрами – была привязана к столбу с хомутами. Молодой рыцарь хлестал ее наотмашь по лицу, девушка дергалась и кричала.

– Эй, Карстен, – подойдя, хмыкнул де Шализ. – Дай-ка нам… Хотя…

Крестоносец растерянно моргнул:

– Девка-то вон! Эта ведь… Ну-у… верно, тебе придется обождать, друже Луи… Видишь, тут как все сложно…

– Руку мне прокусила! – обернувшись, пожаловался датчанин. – А я ведь как лучше хотел – по-доброму. Вино прихватил, солому… Легли бы вон, на телеге, да… А она – кусаться!

– Змея! – хмыкнул князь.

– Вот-вот! Самое то для нее имя! Теперь уж придется по-плохому… – усмехнувшись, рыцарь снял висевшую на стене плеть и снова обернулся. – А вы зачем пришли-то?

– Выпить тебя позвать, – Альбер неожиданно рассмеялся. – А то думаем – и куда запропастился? А ты – вот он. С девицей.

– Уж я ей сейчас…

– Да брось ты ее! – посоветовал князь. – Пойдем лучше выпьем… А змеища эта никуда ведь не денется! Просто покрепче ее привяжи…

Явно повеселев, Карстен громко расхохотался:

– Да куда уж крепче! А выпить… Выпить – да! Пошли вон под навесик, у кухни…

Там и сели. Среди кнехтов – ну и что с того? Не подниматься же обратно в башню? Там и душновато… и в кости играть заставляют!

– Угощайте! – усаживаясь, Довмонт подмигнул своим…

Солнце садилось за стенами замка, золотились на высоких башнях зубцы, сверкали шлемы стражников, а через весь двор уже протянулись-пролегли длинные черные тени.

Де Шализ наконец вырубился – слава богу! Уснул прямо здесь ж, растянувшись на лавке, среди давно похрапывающих кнехтов.

А вот датчанин, похоже, ни пьянеть, ни спать вовсе не собирался! Не брали его ни медовуха, ни сонное зелье! Да попробуй, возьми такого-то молодца – здоровяк, кровь с молоком, румянец на щеках играет!

Улучив момент, Довмонт все же послал Кольшу – развязать девчонку да затаиться и ждать. Еще надо было ключ взять у Карстена…

– Все! – грохнув кружкой об стол, вдруг ухмыльнулся датчанин. – Пока хватит пить… Пойду… займусь другим делом.

Выйдя из-за стола, рыцарь деловито направился к мастерским… Прибить его здесь же, во дворе, не представлялось никакой возможности, слишком уж людно – мастеровые, повара, слуги…

Пришлось двинуться следом… Догнать…

– Ты погоди, погоди, друг…

– А?..

Едва рыцарь зашел в мастерскую, князь ударил его кинжалом в бок – снизу вверх, под сердце… Ну, а что еще оставалось делать, если уж ничто не брало этого жеребца? Ждать, когда тот поднимет тревогу? Жалости никакой не было – враг есть враг, получил по заслугам…

– Кольша! – сняв с пояса врага ключ, негромко позвал Довмонт.

– Да, княже! – молодой человек тут же показался из-за телеги. Под правым глазом его расплывался свежий синяк.

– Девица где?

– Тут я! – из-за той же телеги поднялась и Лелька, раскрасневшаяся и несколько смущенная…

– Чуть ведь не прибила, – усмехнулся сыскной. – Хорошо, успел вовремя поклон от братца ее, Онисима, передать…

– Ты еще обещал рассказать…

– Расскажет… – прервал разговор князь. – Спрячьте тело, и быстро уходим… Так, будто мы тебя ведем. Поняла?

– Поняла, господине… Ой! Тут же Тошка еще…

– Что за Тошка? – Довмонт нахмурился – следовало спешить, подсыпанное в вино снадобье долго не действовало.

– Антонина! – ахнул Кольша. – Так она не в подвале?

Лелька зло зыркнула:

– Ворон черный забрал…

– Кто?

– Латынец здешний… ну, капеллан…

– Отец Арнольд?

– Да, да – он. Гад, каких мало. В келье своей ее подмучивает – я крики слышала.

– А мы что-то ничего… – Довмонт снова нахмурился. – Или келья его не в башне?

– Там еще пристройка есть.

Девушку увели в башню, в подвал, чтоб видели снующие по двору слуги и стоявшие на башнях стражи. Туда же подался и Гинтарс, князь же, велев ждать, зашагал в пристройку, весьма сильно напоминавшую обычную кирпичную двухэтажку, которые методом «народной стройки» еще в советские времена возводили для своих сотрудников средней руки учреждения.

У входа стоял слуга – чистил какую-то сковородку… или – нет – братину…

– Мне б отца Арнольда… – подойдя, протянул Довмонт.

– Святой отец занят! – отчеканил крепкорукий слуга, бритый, с угрюмым лицом висельника. – Что угодно передать, уважаемый господин?

Еще один – чуть пониже ростом – выглянул из-за двери… Оттуда же, скорее всего – со второго этажа вдруг донесся приглушенный стенами крик.

Ладно. Пусть двое… да хоть полдюжины! Стены-то от взглядов стражников заслоняют…

– Что ж, пойду в трапезную… Красивая чаша!

– Да! Это та самая, что…

Удар кинжалом – быстро, под сердце…

И сразу же – внутрь… Того – что за дверью – мечом… Слуга, правда, успел выхватить нож… Да что там нож против закаленного клинка и того, кто умеет с этим клинком обращаться!

Так, затащить труп с улицы… мало ли что…

А теперь – наверх! Прямо по лестнице… Ага, вот снова крик… Дверь… Вежливо постучать?

– Я занят!

Голос недовольный, визгливый…

Вышибив дверь плечом, Довмонт ворвался внутрь и тут же ударил, не тратя время на разговоры! Разрубил священника от плеча… Кроваво и мерзко!

Здесь же, на широкой скамье, лежала растянутая девчонка… Голую спину ее пересекали кровавые шрамы. Пока еще немного…

– Ты – Антонина?

– Да, господин…

Девчонка всхлипнула, и князь живо перерезал веревки.

– Одевайся. Можешь идти?

– Да.

– Тогда – быстрее…

Князь и его люди наконец собрались в подвале. Смеркалось. Нужно было решить, как уходить…

– Стражники у ворот – пьяные, – доложил Гинтарс. – Но те, что над воротами, молодые – не пили.

Довмонт поднял голову:

– Самострел?

– Да, княже. Тогда успеем! Только надо метко… попасть сразу в обоих, тогда…

– Могу я сказать, господине? – волнуясь, промолвила Тошка. Сыскной человек – Кольша Застенник – обнимал ее за плечи, девчонка давно перестала плакать и млела. Но вот встрепенулась…

– Говори, – приказал князь.

– Это у вас ключи каштеляна? – Тошка указала на связку.

Ишь ты – приметливая!

– Да, так.

– Здесь есть потайная дверца… – показала девушка. – Вон, за бочками, под соломою… Верно, она ведет в тайный ход. Я как-то слышала шаги…

– Проверим!

– Но там замок!

– Откроем! Гинтарс… только не забудь все здесь поджечь!

* * *

Верка явилась домой к вечеру. Еще зашла в магазин, купила кое-что из еды. И все думала – может быть, поделиться всеми тревожными мыслями с отцом Александром? Или… или просто позвонить участковому, чтоб проверил старую ферму. Нет, лучше написать письмо. Анонимное… Написать… А потом что? Ну, схватят сожителя – и что? Где тогда брать то, без чего уже и не обойтись? Интересно, где его черти носят… Верно, опять на ферме?

Вот тут Вера была права: вернувшись из Петербурга, Йомантас и в самом деле поехал на старую ферму – просто прибраться, вчера-то как следует не успел. Нужно было получше прикопать тело – вернее, то, что от него осталось. Верные стражи – псы – не брезговали человеческим мясом. Хорошо бы вообще засыпать всю силосную яму песком да щебнем… Купить, пригнать самосвал… Да, самосвала хватит. Чтоб никто никогда ничего… Ну, а пока – так, сверху присыпать. И еще покрасить столб. А то кругом подозрительные бурые пятна.

Побольше присыпав недавно закопанный труп, жрец взялся за столб, и тут уж он действовал, как истинный художник-абстракционист… или модернист, так, наверное, правильней. Закрасив столб серым – загрунтовал – Йомантас достал баллончики с краской и принялся рисовать граффити – и на столбе, и на стене, рядом, уж как получалось. Старался, чтоб походило на подростков – ради маскировки…

Ну, вот… Теперь еще добавить синего… и, пожалуй, зеленого, с этакой кислотой…

Кто-то заворчал позади, рядом… Литовец обернулся… Верный пес! Страж капища. Ну, кто еще здесь мог быть?

Пришел, стоял, опустив хвост. Он держал в зубах джинсовую бейсболку. Точно такая же была у Верки… Ну, да мало ли бейсболок. Кто-то потерял, ветром сдуло… Хотя…

Жрец присел на корточки, напротив пса. Заглянул в глаза:

– Веди, верный страж! Туда, где нашел.

Псина тут же повернулась, побежала – поди, догони!

– Эй! Эй! Не так быстро.

Пес послушно остановился, подождал и дальше продвигался уже медленнее, да и не так уж далеко осталось.

Чуть в стороне от дороги – небольшая полянка, кусты… Очень удобно наблюдать. Ну, да, кто-то стоял. Вон и ветка обломана… А что это там, в траве? Какой-то желтенький фантик.

Йомантас не поленился, нагнулся… Ириска! Такие недавно купила Верка. Впрочем, кто угодно мог купить – конфеты дешевые, вкусные… Или…

Покрутив в руке бейсболку, жрец сунул ее под нос псу:

– А ну, след! След, живо!

Псина привела его к родной даче… Литовец не сильно-то удивился, просто недобро прищурился и пошел обратно на ферму – забрать машину.

Может, и не Верка… Но скорее она. Следить стала, сучка? Такая вот благодарность за все! Что ж, похоже, пора с ней кончать. Так, рано или поздно, все равно пришлось бы. О главном надо думать – о Враге! И тут лишняя жертва не помешает. Так ведь, великие боги? Прямо сегодня ее и… Нет! Вдруг чего заподозрит? Хотя… если сразу после того, как ширнется. Ну да! Светло ведь еще, такое уж место – темнеет лишь на пару часов. Ладно…

– Вера, ужин готов? – войдя, Йомантас швырнул сожительнице дозу, а следом и бейсболку со следами собачьих клыков.

– В магазине передали – случайно, не ты потеряла?

– Может, и я… Там, на плитке, картошка, а я… я сейчас…

– Я подожду…

Пока ждал, жрец неспешно высосал баночку пива. Ухмыльнулся – за восемьсот лет совсем разучились варить! Не пиво, а какая-то дрянь… тьфу!

Тут появилась и Верка. Довольная, с порозовевшими щеками.

– Ужинать будешь?

– Ага.

– Ну, тогда накладывай. Представляешь, вчера от меня моделька сбежала!

– Как сбежала?

– Да так. Со знакомыми парнями на велосипеде уехала. Села на багажник и… А ведь обещала сразу же заплатить за фотосессию! Наличкой. Сама же и напросилась, и вот… Ну, Дашка… ну, змея… Слышь, Вер… Хочу фотозону обновить на старой ферме – поможешь?

– А не поздно?

– Да хоть и поздно – мне завтра снимать. А темнеет нынче поздно. Мне бы там надо кое-что подержать…

Уговорил. Поехали… Ежели б Вера была нормальной, то, конечно, может, что-то и заподозрила бы… Однако вот – не судьба!

Доехали быстро – что тут и ехать-то? Выключив фары, Йомантас заглушил мотор:

– Пошли… Сумку на сиденье захвати… А я – другую.

– Ага… Ой! Смотри, собаки! – испуганно охнула девушка. – Целая стая.

Литовец усмехнулся:

– Прогоним… А ну, кыш! Прочь пошли, говорю!

Перестав рычать, псы послушно убежали, скрылись где-то в кустах.

– Умеешь ты с ними…

– Ну, так!

– Ого! – зайдя на ферму, невольно воскликнула Вера. Честно говоря, увидеть такое она уж никак не ожидала. Может, и впрямь – зря подумала…

– Что, нравится?

– Да. Красиво как! Это ты сам?

– Кое-что… А кое-что – попросил местных подростков.

– Ого, как они умеют! Надо же… А что тебе подержать?

Йомантас вытащил фотоаппарат:

– Встань пока к столбу – аппаратуру настрою… Раздевайся!

– Меня будешь снимать? Ой, а зачем веревки?

– Увидишь. Очень красиво все будет!

– Ну, если красиво…

Опутанная веревками девушка и впрямь выглядела вполне эротично, очень даже! Сделав пару кадров, литовец показал их Вере на экране камеры.

– Ну, как?

– Класс!

– Так… Теперь немножко в другом виде…

Ловко привязав девчонку к столбу, жрец недобро прищурился и пробормотал про себя:

– Дуй, ветер!

– Чего-чего?

– Ветер, говорю, поднимается.

– Да ну… тихо все.

– Глянь, вон, сосны-то, верхушки…

– Да где?

Оп! И рот девушки был заклеен скотчем. Теперь можно было начинать, не торопясь, спокойно – спешка неугодна богам.

На тонких губах жреца заиграла зловещая улыбка:

– Дуй, ветер!

Йомантас вытащил нож… Вера дернулась – но было уже поздно…

– Шумите, деревья! Радуйся, лес! О, Великие боги… Перкунас, Пикуолис, Дьявас! Земине – мать сырая земля…

Жрец был спокоен и благостен – все было сделано так, как и должно быть, как надо, как угодно великим богам.

Еще одна жертва опустилась на дно силосной ямы…

Вытерев руки и нож, Йомантас достал из сумки заранее приготовленную одежду, переоделся, бросив окровавленные вещи все в ту же яму… Конечно, лучше было бы сжечь, но… Покуда сойдет и так. Верные псы никого сюда не пустят. Ну, а для надежности… Для надежности – завтра.

Назавтра литовец пригнала на ферму КамАЗ. Целый самосвал песка. Показал шоферу:

– Вон, в ту яму сыпь. Сможешь?

– Как скажешь, хозяин…

Сделав свое дело, водитель – средних лет узбек, а может, таджик – пересчитал деньги и, довольно крякнув, уехал, на прощанье пригласив обращаться еще – мало ли, возникнет такая надобность.

– Обязательно!

Раздавив ногой заранее приготовленную лягушку, Йомантас быстро прочел заклинание на отвод глаз и довольно потер руки. Уж теперь-то водила и не вспомнит, куда дел этот чертов песок! Правда, заклинание действовало недолго. Впрочем, жрец вовсе не собирался сидеть в поселке до осени. Максимум – август. А лучше – еще раньше уехать. Он даже не дернулся сменить место жительства – зачем? Про Верку можно сказать, что уехала. Да никто и не спросит, тем более что недолго уже осталось. А подыскивать другое жилье – зря время терять!

* * *

– Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся, лес! О, Земине, мать сыра земля, ты только взгляни на этих ублюдков! Они думают, что причиняют мне боль!

Привязанная к огромному пыточному колесу, великая жрица Сауле, преданная и проданная юным земгальским криве, смеялась прямо в глаза крестоносцам!

Стройное нагое тело ее, покрытое кровавыми ранами, изгибалось все больше и больше, так, что, казалось, и не было сил терпеть… Однако – были!

– Жалкие людишки! Примите мое презрение!

Один из священников в длинной черной рясе обескураженно взглянул на палачей:

– Что же, она совсем не чувствует боли?

– Она ж ведьма, святой отец!

– Ну да, это так. Теперь любой может убедиться… А ну-ка, пожгите ее! Огня, огня!

Палач тукнул пылающим факелом в грудь жрицы… Запахло паленым мясом… Сауле расхохоталась еще громче:

– Ничего у вас не выйдет, вестники тьмы! Дуй, ветер!

– Да она издевается! – вышел из себя обычно выдержанный священник, орденский брат. – Все, хватит шуток, колесуйте ее…

Тело несчастной жрицы изогнулось еще больше… еще… еще…

– Сгинь, пропади, проклятая ведьма!

– Шумите, деревья!

– Да вы только посмотрите… – священник перекрестился в страхе и махнул рукой. – Снимите ее с колеса… На костер! Дрова, надеюсь, готовы?

– Еще вчера! – похвалился здоровущий, голый по пояс, палач. – Хорошие, сырые дрова.

– Почему сырые?

– Чтоб колдунья дольше помучилась, святой отец!

– Мучилась? – священник покачал головою. – Думаю, это не тот случай. Тащите сухих!

Во дворе замка жарко запылал костер.

– Радуйся… лес…

Тело ведьмы вспыхнуло и очень скоро превратилось в обугленную головешку, которая уже ничего не смогла говорить.

Солнце клонилось к вечеру. Расходились зеваки…

– Ну вот и все… – потерев руки, священник зябко поежился и приказал развеять пепел колдуньи по ветру. – Долго же мы искали эту чертову ведьму!

– Не хотите ли выпить, святой отец? – подойдя, предложил комтур, риттер Эрих фон Валленберг. Честно говоря, ему было искренне жаль эту красивую женщину… Впрочем, во всем виновата сама! Ей же предлагали покаяться, отречься от старых богов… Пытали три дня – время было подумать…

– Выпить? А, пожалуй, любезнейший брат! Такое дело сделали!

* * *

Князь проснулся в поту! Выбрался из шалаша, да приказал слуге принести воды… и долго пил прямо из котелка, обуянный невиданной жаждой.

– Не спится, княже?

Боярин Гюрята Степанович Собакин тоже не спал этой ночью – сидел у костра, думал…

Все комтурство Швеллин было предано огню и мечу! Пылали деревни, поля и луга… Все было объято пожаром! Вот только замок крестоносцы смогли потушить – справились. Зато теперь не скоро оправятся – и поделом!

Нынче остался один переход – и дома. А там… Там посчитаемся с предателем тиуном!

Вспомнив Анемподиста, боярин грязно выругался и сплюнул. Еще вечером он имел долгую беседу с сыскным парнем Кольшей. Весьма познавательную беседу, надо сказать. Ничего, скоро уже и дома… Жаль, воевода Дормидонт погиб, сгинул в болоте… гад! Теперь уж его не достанешь…

– А? – напившись, Довмонт отрешенно взглянул на боярина и уселся рядом, поближе к костру. Пожаловался: – Сон дурацкий привиделся. Огонь… кровь… собаки… И какое-то знакомое женское лицо… Да, Господи – Сауле! Солнышко… Как же так? Неужели… И еще та, другая… – прикрыв глаза, князь невольно поморщился. – Просто кусок кровавого мяса… Зачем же он ее так? Впрочем, там, в будущем – что-то можно попытаться исправить… Оно же еще не наступило! Что же касается Сауле, неужели – все?

– Говорю, Кольше сыскному уступлю Тошку… Коль уж просил… – Гюрята Степанович самолично подбросил в костер дровишек. – Пущай с родителями сговаривается, а через год-другой и свадьба… А, княже?

– Свадьба – это хорошо, – отвлекся от недобрых мыслей Довмонт.

– Только девку расхолопить бы надо…

– Так это ж – твоя!

– Моя-то моя… Но надо ж по закону…

– По закону – поможем!

– А может, и не расхолопливать… Там поглядим.

– Э-э! – князь наконец уловил смысл беседы. – Ты моего сыскного-то к себе в холопы не сватай, а!

Глава 11

Сыскной человек Кирилл Осетров объявился в Ромашково вместе с группой мелких торговцев всякой всячиной – офеней. Компания образовалась – дюжина человек, наняли лодку, а потом – короба-котомки на плечи, да пешочком. Вот уже с неделю стояло вёдро, солнышко баловало летним теплом – чего бы и не идти-то? Офени – мужики молодые, здоровые, что им эти короба? А в коробах тех всего много, того, что в хозяйствах крестьянских не делают, не производят. Серебряные колечки, витые браслетики цветного стекла, самые простые ножи, крашеное плотно, разноцветные ленты – девичья радость, а еще – деревянные расписные игрушки, свистульки из глины, нитки, иголки, наперстки… Много чего. Только у всех товар одинаковый. Потому вместе не ходили – как пристали к берегу, разошлись. Кто – парой, а кто – как вот Кирилл – в одиночестве. Первым и сказал – пойду, мол, в Ромашково. Никто и не возражал – идти-то далеконько. Лишь посмеивались про себя: и охота же ноги мять, когда и куда ближе тоговлишку сладить можно. Народ-то все опытный, хаживали уже по деревням не раз, многие заказы несли… и сыскного кой о чем попросили:

– Не в службу, а в дружбу, мил человеце! Коль ты в Ромашково, уважь, иголки Карасевой Марфе, вдове, передай, она уж за них заплатила. Там, где живет – спросишь.

– Инда, давайте, передам, – Осетров, конечно, не отказал, улыбнулся. – Иголки-то, чай, не уклад, не железные крицы!

Все и расхохотались.

– Да-а, чай, крицы-то на плечах далеко не утащишь!

Так вот и разошлись.

Кирилл шагал споро, лишь пару раз присаживался отдохнуть, да перекусил слегка прихваченным из дому рыбником. Супруга пекла – вкусно.

Углядели сыскного еще издали – и выставленная (все ж приграничье!) сторожа, и пастушки. Едва в деревню вошел, тут и девчонки налетели, побросали все дела!

– Ой, люди добрые, офеня пришел! Офеня-а-а!

Новость разлетелась по деревне в един миг! Спрятав улыбку, сыскной опустил на вытоптанную траву, под березкой короб, открыл, да принялся выкладывать свой немудреный товар.

Его тут же обступили в нетерпенье.

– А браслетики нынче есть? Желтенькие?

– Всякие есть.

– А ленты, дядечка, ленты? Синие есть ли?

– Под твои-то очи, красавица? – обернувшись, подмигнул сыскной. – Да в раз сыщем!

– А платочки, платочки?

– Ой… гляньте-ка! Сукно цветное!

– Настоящее, из Любека-града! – похвалился офеня. – Однако ж предупреждаю сразу – недешево!

– А браслетики сколько?

– Полпирога… Тебе, милая, уступлю за медяху!

– Ой, а мне еще…

Расторговался парень быстро, правда, и про просьбишку не забыл, вспомнил:

– А где у вас тут такая Марфа, Осетрова вдова? Иголки ей передали…

– Ой! Иголки! Она поминала… Посейчас, сбегаем, позовем… Да вон она уж идет, в платке синем!

Кроме вдовицы, еще подошел сутулый, с редкою бороденкою, мужичок – весь из себя спесивый, важный что твой боярин. Ну, судя по одежке – беличья шапка да длинная рубаха темного немецкого сукна – до боярина не дотягивал, но и не из простых – скорее всего, это вот Анемподист-тиун и есть!

Ну да – похоже! Вон как покрикивает!

– А ну, расступись! Расступись, говор-рю, бабы!

Народишко почтительно расступился.

– Торгуешь? – глянув на «офеню», строго спросил тиун.

– Нет, ладьи починяю! – Осетров хмыкнул в кулак – и чего спрашивает? Раве ж не видно?

– Ты зубы-то не скаль! Не то враз лишишься… Я – боярина Гюряты Степановича Собакина тиун! А деревенька эта – его.

– А-а! Так бы и сказал, – сыскной низенько поклонился.

– Вот, так-то лучше, – довольно покивал Анемподист. – Как отторгуешь, вон в ту избу кой-что занесешь!

Тиун показал на стоявшую невдалеке небольшую, но справную усадьбу, сразу за которой виднелся тын, а уже за ним – настоящие хоромы в три этажа, с сенями и теремом!

– А там не боярин ли ваш живаху?

– Бывает, и он… Ладно, некогда мне тут с вами… Про кой-что не забудь!

– Уж, батюшка, не забуду!

Еще раз поклонившись – спина-то, чай, не переломится – Кирилл проводил тиуна взглядом и бойко продолжил торговлю, так, что уже к полудню почти все и расторговал – осталась только «штука» – отрез – сукна да серебряные кольца. Дорого – не брали.

Ну, пару колец пришлось отдать тиуну в качестве пошлины «за торговлю», сукном же так никто и не заинтересовался.

– Ты, паря, еще бы паволоки притащил! Смердам-то да холопам – куда как нужно! – издевательски хмыкнул Анемподист.

– Так, а может, это… боярскому люду? В хоромы?

– Х-ха! Хотя, попробуй, сходи… Коль от ворот не погонят!

Вот это сыскному и надобно было! Теперь все знать будут – сам тиун к боярской челяди идти посоветовал. А так-то – да, подозрительно: чего нищему офене на боярской усадьбе надобно?

– Эй! Хозяева! – подойдя, Кирилл нагло пнул в ворота, не обращая внимания на лай цепных псов.

– Чего надобно? – в приоткрывшуюся калиточку высунулся недоброго вида бугай. Высунулся и тут же сплюнул, едва ль сыскному не под ноги: – А-а-а! Офеня-а… Проваливай!

– Да мне бы…

– Проваливай, не то счас собак спущу!

– Смотри, как бы потом на тебя не спустили! – хмыкнув, нагло заявил Кирилл.

– Цего? – привратник опешил, так с ним никто в деревне не разговаривал – боялись.

– Того! – передразнил Осетров. – У меня тут такое… Деве боярской уж верно придется по нраву!

– Деве… Ярилке, что ль?

– Ну-у, можешь и не докладывать… я пошел… Но вещь знатная!

– Эй, эй, погодь! – подумав, парняга замахал руками. – Погодь немного-то… Доложу… Вон она, дева-то – как раз во дворе! Яря! Ярушка! Тут это… офеня… Говорит – знатный товар! Позвать? Ага… Ну, заходи, заходи, парняга… В калиточку вот… Да не боись, не кусит!

– Ну и что у тебя за товар? – едва офеня вошел, презрительно осведомилась младая девица в дорогом темно-голубом сарафане с золотыми застежками-фибулами. Кареглазая, светленькая, красивая. В ушах – серьги с голубыми камнями, на голове – невесомый платок ромейской дорогущей паволоки… Да, юфтевые башмачки еще… Не простая фифа!

– Поклон тебе от Серафимы-боярыни… – отойдя чуть в сторону, негромко промолвил сыскной. – Сон она недавно видала – самобеглые повозки, железная змея, ад…

– Ага… – девица просекла враз – умная! – Давай, заходи в сени… Эй! Квасу нам принеси, живей!

Внимательно выслушав Осетрова, Ярилка ненадолго задумалась:

– Вот, значит, как… Переветник… предатель…

– Из самых важных в Ромашково лиц! – напомнил сыскной.

Девчонка хмыкнула:

– Да кто тут самый важный? Разве что тиун… да был воевода… Нынче с боярином в поход ушел…

– Вот-вот, про них и толкую… Пока хотя б за тиуном посмотреть… Мне-то невмочно – чужой.

– Тебе-то – да… – девушка задумалась, накручивая на палец золотистый локон, выбившийся из-под платка. – Значит, меня хотите приставить… Тиун, говоришь? А знаешь, кое-что я приметила… хоть и не присматривалась, да… У тиуна служанка есть, челядь…

Ярилка вдруг улыбнулась, только вот как-то грустно. Пояснила, опустив глаза:

– Ну, такая же служанка, как и я… – сказала и тут же вскинула голову, глянула дерзко, с вызовом, даже хотела что-то еще сказать.

Только Кирилл не дал, перебил с мягкой улыбкою:

– Я, девица, тебе не сужу, и ты не смотри на чужие пересуды… Ибо сказано – не судите, да не судимы будете! Так что там служанка?

– Серьги у нее златые, со смарагдами, – быстро промолвила Ярилка. – И плащик такой… коротенький, на плечи накидка… Шелковый! Анемподист ведь просто боярский тиун, рядович… Откуда такое богатство? Правда, девица его каждый день так не ходит… Но я в соседнем селе – там церковь, погост – видела! Да и у воеводы – младая жена. Я, правда, пока не присматривалась…

– И не надо. Знаем мы про нее. Лучше бы – за тиуном. Только – осторожненько, как бы невзначай, знаешь…

– Знаю! Я много чего знаю… и умею – тоже. Значит, Анемподист…

– Пока – только подозрения!

– Да я поняла…

– Вот и славно! Я загляну через недельку…

Может быть, и удалось бы Ярилке выяснить, с кем встречается тиун, да где хранит богатства свои нечестные, да точно ли он – предатель… Рано или поздно – выяснила бы, умом Господь девицу не обидел – это уж сыскной понял сразу.

Однако же надо ж такому случиться, что вечером этого же дня прискакал в Ромашково гонец, боярский посланец. Свой, из местной дружины.

Прискакал и первым делом к тиуну… С тем же, с чем приходил и Кирилл Осетров. Эх, кабы послал его Собакин попозже – после встречи с Кольшей и Тошкой… Совсем бы по-другому все завертелось, а так…

– Сыщем переветников! – истово заверил тиун. – Как там боярин наш? Воевода?

– Ранили господина нашего… Копьем щеку раскровянили!

– Господи Иисусе!

– А боярина Дормидонта Иовича вражины убили!

– Убили! Ах, жалко… Хороший был человек! И преданный. Погиб, значит, боярин… А переветника сыщем, не беспокойся! Когда боярин-то возвернется? Как мыслишь? Ах, через пару недель… угу, угу… славно… А ну-ка бражки! Да пирогов, да медку! Эй, Маланья! Нет, нет. Уж уважь – в своей-то избе всегда успеешь… Уважь! Пойду, распоряжусь…

Выйдя из горницы, Анемподист схватил челядинку за косу, зашептал быстро и зло:

– А ну-ка, серьги-то сымай, щучина! И паволоку… Ишь, разоделась…

Маланья сразу же на колени:

– Кормилец! Чем же я…

– Сымай, говорю! Да спрячь покуда подале… Сермяжину какую-нить накинь…

Что сказать… Тиун был в панике! Да в такой, что успокоился лишь к утру, и лишь только утром принялся думать… Впрочем, что тут было и думать? Уходить надо, и чем скорее, тем лучше. Бежать! Правда, есть одно дело… Раз уж воеводы Дормидонта ныне уже нет, осталась лишь молодая жена, вдова теперь… За которую спросить некому!

* * *

Довмонт вернулся во Псков в блеске своей славы! Развевались на ветру хоругви, грозно покачивались наконечники копий, кольчуги и шлемы сверкали на солнце – больно глазам!

Встречая своего князя, народ бросал к небу шапки и кричал здравицы. На вечер был назначен пир, ну, а до него – совет. И вот там-то Довмонт услыхал дурные вести.

Как донесли верные люди, младший брат князя Дмитрия Саныча, Андрей все же перекупил в Орде «ярлык» на великое княжение Владимирское у нового ордынского хана Тудаменгу. Сажать Андрея на великокняжеский престол отправились во главе конных татарских туменов ханы Кавдыгай и Алчедай.

Разыскивая великого князя Дмитрия Александровича, татары рассыпались по всей русской земле, опустошив окрестности Мурома, Владимира, Юрьева, Суздаля, Переяславля, Ростова, Твери… Гнались за великим князем Дмитрием Александровичем аж до самого Новгорода, однако схватить Дмитрия им не удалось, тот не подался в Новгород, а вместе с семьей и боярами решил укрыться в крепости Копорье, кою сам же недавно и выстроил, где держал гарнизон, охраняя в том числе и новгородские земли от рыцарей, там же хранилась и княжеская казна.

В Копорье Дмитрий Александрович хотел переждать ордынское нашествие, но его предали новгородские бояре, те самые, с которыми он столько раз сражался против крестоносцев! Новгородцы перехватили Дмитрия в пути и потребовали передать новгородским наместникам Копорье.

– И что? Отдали? – выслушав соглядатая из новгородских купцов, уточнил князь.

– Отдали, княже. А куда денешься?

– Значит, ныне в Копорье новгородцы, казна… и пленники – князь Дмитрий Александрович и вся его семья!

– Так, государь! – купец поклонился. – Ждут Андрея. Мол, он все решит.

– Он решит, да… – желчно усмехнувшись, Довмонт тут же приказал собирать войско, а также распустить слухи о скором приходе литовской дружины Трайдена!

На пиру и кусок в горло не лез, такие уж были недобрые вести. Выпил пару кубков во славу псковской рати да отправился почивать.

И снова снились кошмары! Какая-то девушка со шприцем, которая молилась в церкви, а потом ее принес в жертву поганый жрец! Йомантас! Кругом кровь, кровь, кровь… все в крови, в красном… И еще – желтое! Жар, оранжевые блики… костер… А на костре – Сауле… Ее красивое лицо… на глазах обуглилось, превратившись в черный, зиявший пустыми глазницами, череп!

– Не-ет! – вскочив, в который раз уже закричал князь. – Не‑ет… Так не должно быть!

Утром Довмонт долго молился, просил у Господа победы и помощи во многих делах. Молился… И ясно понимал – Сауле уже не спасти – поздно! Что случилось, то и случилось, и здесь уже ничего поправить нельзя – это уже прошлое. Но будущее еще не наступило… Значит, эту… Веру можно спасти, вырвать из рук жреца! Хотя бы ее… хотя бы… Довмонт хорошо знал – чем меньше жертв, тем слабее криве!

* * *

Новый сотоварищ предателя воеводы Дормидонта, литовец Йормас, не обманул, несмотря на то, что сразу же вызвал к себе подозрение и опаску. Все так и сладилось, словно само собой, разве что как-то не очень вышло с деньгами за ведьму. Крестоносцы обещали одно, заплатили же совсем другое – можно сказать, слезы, еще спасибо, что не убили. Пересчитав полученное серебришко, воевода ругался самыми последними словами, литовец же лишь сплюнул да рассмеялся.

– Ничего, друже Дормидонт Иович! Зато мир от страшной колдуньи избавили! Тем ныне и утешимся.

Добравшись до Риги, беглецы прогулеванили пару дней в корчме. Воевода едва не пропил подаренное князем кольцо, хорошо, новый приятель отговорил, мол, все же – память, тем более – с княжьим-то именем!

Погулеванив, приятели, наконец-то, уселись на идущий в Ревель корабль. Судно было небольшое, пузатое, с одной мачтой и высоченными настройками на носу, шкипер называл его гордо – когг! И качало этот когг так, что бедолага воевода всю дорогу не отходил от борта – тошнило. Благо, хоть плыть было недалеко. Правда, и сотоварищ его выглядел бледновато – что уж тут поделать, не моряки!

Сойдя в ревельском порту, оба сразу же направились на постоялый двор. Там тоже повезло – ближайший торговый обоз отправлялся в Дерпт уже через пару дней, с купцами договорились быстро, а вскоре добрались до нужного места без всяких нервностей и приключений.

В Дерпте – Юрьеве – приятели остановились на постоялом дворе, в людской – так выходило дешевле. На том же дворе как раз столовались ревельские торговые гости, возвращающиеся из Пскова и рассказывающие всякие страсти. Мол, по всем русским землям – раздор и кровопролитие – князь Андрей схватился за Великий Владимирский стол со своим старшим братом Дмитрием, выпросив у монгольского хана ярлык на княжение и воинские отряды – в помощь.

– Оба герцога схватились не на шутку! – польщенный всеобщим вниманием, продолжал свой рассказ ревельский купец Генрих Майне. – Еще и татары! Герцог Дмитрий, бросив королевский престол, бежал с семьей на север, в Копорье. Там его и схватили подкупленные герцогом Андреем новгородцы! Еще захватили казну… О, новгородцы – хитрые люди и свою выгоду знают!

– Так великого герцога схватили вместе с семьей? – задумчиво потягивая пиво, уточнил Йормас.

Купец закивал:

– Да, да, именно так я и слышал. Держат в крепости, но относятся хорошо, со всем почтением. Все-таки – герцог! Юным герцогиням даже разрешено гулять! Да, шутка ли, они же даже не герцогини – принцессы! Правда, бывшие – Дмитрий все же лишился престола.

– Сегодня лишился – завтра вернет, – философски заметил Дормидонт Иович. – Так часто бывает. Военная удача – штука переменчивая.

– Да, все в руках Божиих!

Услыхав про Бога, литовец скривился и переспросил:

– А Копорье – это где? Далеко ли?

– Да рядом! – торговец махнул рукой. – День-два пути от Нарвы.

– Эх! Знать бы! – стукнув пустой кружкой по столу, досадливо поморщился жрец. – Из Ревеля бы – в Нарву… Эх-х… А отсюда как?

– Купцов нарвских жди! Или коли хочешь побыстрей – найми лодку на побережье, так многие делают. На берегу Пейпус-зее лодочников полно!

– Лодку, говоришь?

Пейпус-зее – так немцы называли Чудское озеро.

– Плыть близко, удобно, – продолжал купец. – По озеру – на север, а дальше – по Нарове-реке. Лето нынче не сухое – пройдете.

Невдалеке, на лавочке, тоже сидел торговый люд – прислушивались. Один вот повернулся вполоборота к служке – пива попросил… Крючковатый, как у ромея, нос, черная бородка, в немецкое платье одет, какое небогатые приказчики носят… А рожа-то приметная! Неужто… Ну, точно – Флегонтий Рыло, людокрад и та еще собачина! И самое-то плохое – знакомый.

Воевода поспешно отодвинулся в тень – не надо, чтоб узнал – мало ли! Или уже признал? Признал, да не подошел – Флегонтий хитрован известный! Вот ведь, принесла же нелегкая…

– Тебе зачем в Копорье-то? – уже ночью, когда укладывались спать в большой людской зале, шурша соломой, поинтересовался Дормидонт. Не то чтобы очень это его интересовало – так просто спросил…

Йормас ответил уклончиво:

– Дела есть…

Сказал да отвернулся – спать. Да многие уже тут, в людской, храпели. Некоторые и во дворе, на телегах спали – ночи стояли теплые.

Пару раз за ночь воевода Дормидонт выходил на двор, в уборную – многовато пива выпил вчера, да и другими напитками не побрезговал, включая «твореный мед» – перевар медовушный, сивуха редкостная! Вот и голова, верно, с него побаливала, так что заснул воевода лишь к утру, да проспал и заутреню.

Вставши же, не обнаружил своего спутника, Йормаса. И куда делся проклятый литовец? Хотя… он же вчера что-то про Копорье выспрашивал… про Нарву… Значит, ушел-таки… Даже не попрощался морда! Ну, да и черт с ним, уж теперь-то Дормидонт Иович должен действовать сам, уж теперь литовец – помеха. Вот и хорошо, что ушел.

Черт! Серебро! Уф-ф… на месте, в поясной суме и вот, в поясе… И все равно, такое чувство, будто чего-то не хватает… Да все ли на месте-то? Нож – вот он, браслет златой – тоже на запястье блестит, перстни… Кольца нет! Да-да, того самого, серебряного с подписью «Двмнт кнз» – подарка князя! Цены-то, конечно, небольшой – серебра мало – да при случае похвалиться можно было бы… Так, значит, литовец украл! Снял во сне осторожненько, гад лесной, да был таков! Ищи его теперь… Ну, собачина!

Выйдя на крыльцо, Дормидонт сплюнул и выругался. А потом задумался: чего ж тогда литовец перстни не снял? Хорошие, золотые… На пустяшную серебряшку позарился! Или… или просто слетело с пальца кольцо, так бывает. Зацепился где-нибудь – не заметил. Ибо если б сняли – так и перстни б тоже. Так что на литовца грешить – дело пустое. Себя надо ругать…

– О чем задумался, господин хороший?

Вздрогнув, предатель обернулся – позади стоял… Флегонтий Рыло, почтеннейший негоциант, людокрад и работорговец!

Значит, не обознался вчера…

– Здрав будь, воевода, – улыбнулся Флегонтий. – Не спрашиваю, каким ветром в Дерпт занесло – все мы судьбою гонимы. Как говорили когда-то гордые римляне – мобились ин мобиле – подвижный в подвижном!

– Всегда знал, что ты умный человек, Флегонтий, – Дормидонт кисло скривил губы и потеребил рыжеватую бороду. – Правильно сказал – судьбою гонимы. Вот именно. Рад был повидать, ныне же – пора мне.

– Постой! – людокрад без всяких церемоний взял воеводу под локоть. – Мне б с тобой переговорить, Дормидонт Иович. Дело может быть выгодным…

– Что ж, поговорим… Эвон, может, на улице? Без лишних ушей.

– И то верно, друже, и то верно…

Дормидонт не стал отказывать, знал – Флегонтий прекрасно умел делать деньги (на Руси говорили – «куны» или «белки») буквально на всем, не только на торговле людьми. Правда, шел и на риск, бывало…

Оба покинули постоялый двор чуть ли не под ручку, как самые лучшие друзья. Встали под березкой.

– Мне нужно кое-что вызнать в Плескове, – как всякий деловой человек, Флегонтий Рыло не любил тратить время на предисловия. – У тебя ведь остались там связи… А, Дормидонт Иович?

– Ох… сколько уж лет прошло…

Вот соваться во Псков – себе на погибель! – воевода категорически не собирался ни за какие деньги (куны, белки, ногаты… даже за «тяжелые» немецкие пфенниги!»). Узнают ведь, обязательно узнают! И что тогда? Как объяснить воскрешение из мертвых? Иное дело – Ромашково… Там тоже узнать могут, но там надо забрать свое! Там риск оправданный, во Пскове же – вилами по воде… Однако интерес Флегонтий проявлял непраздный! Он вообще никогда ничего просто так не спрашивал.

– Уж и позабыли меня все… Да и во Псков я не собираюсь, упаси, Господь… Но людишек припомнить могу… Тебе кто нужен-то?

– Тех, кто имеет вход в крепость, на стены. Дружинники, тиуны… даже простые слуги сойдут…

– Ну-у, простых-то на стены – да и в Кром – и на перелет стрелы не подпустят! Меня вон, тоже не взяли…

– Жа-аль… могли бы неплохо заработать… Ладно, пойду… Извиняй, что отвлек…

– Да погодь ты!

На этот раз уже воевода схватил людокрада под руку и, подозрительно зыркнув по сторонам, понизил голос:

– Есть один человек… должничок мой. Сам он, правда, в Кроме не бывает…

– Ну-у-у…

– Однако знает тех, кто бывает… и очень даже хорошо! Нехлюд-людин, служка в корчме на Горшечной улице… Знаешь, там такой плетень еще…

– Знаю!

– В корчме той литовское пиво варят… Многие из дружины захаживают.

Выслушав, Флегонтий недоверчиво качнул головой:

– Нехлюд-людин, говоришь? Ну, хоть так…

– Не, господин… Не за так!

– Да, понял я, понял… – торговец торопливо достал монеты… – Так что за должок-то?

– Двадцать пять кун!

– Ого! Так он деньги, стало быть, лю-юбит… Ну, а ты, друже, коли вдруг передумаешь… Справишься обо мне на постоялом дворе у Варвухи.

– У пристани который? Ну, на Великой…

– Там.

Простившись, прохиндеи разошлись в разные стороны. Бывший воевода направился обратно на постоялый двор, выяснять, с кем бы можно добраться до псковского Приграничья, работорговец же зашагал по булыжной мостовой в направлении рыночной площади Дерпта – Юрьева – Тарпату… Да на полпути свернул в узкую кривую улочку, где на первом этаже одного из домов располагалась аптечная лавка. Распахнув дверь, остановился у широкого прилавка, дожидаясь, когда разойдется народ.

Сильно пахло полынью и еще какими-то целебными травами, на полках, в разноцветных стеклянных банках виднелись какие-то снадобья и порошки, к сводчатому низкому потолку было подвешено чучело летучей мыши с зелеными бусинками – глазами…

– Что вам, герр Николас? Ах, для супруги… Возьмите вот, для зубов… А вот персидские белила! Очень хорошие… Сурьма для бровей, румяна… Вам завернуть? Три пфеннига…

Аптекарь больше походил на воина, причем не на простого, а, скажем, на сержанта епископальной стражи или даже на рыцаря! Одет соответствующе: башмаки свиной кожи, узкие штаны, добротная, темная, с зелеными зубчатыми отворотами, куртка, наборный пояс.

Лет тридцати пяти, мускулистый, поджарый, он двигался легко и бесшумно, словно вышедший на охоту гепард. Узкое волевое лицо, черные волосы, усы и черная же небольшая бородка. Несмотря на любезности, чувствовалось, этот человек способен на многое! Впрочем, открыть с нуля аптеку в Дерпте – это тоже о многом говорило.

– Большое спасибо, герр Райс!

– Всегда рад! Заходите… Вам, госпожа Фельдман, как всегда, болеутоляющее? Рекомендую заварное снадобье из беладонны и жабьего жира. Не бойтесь, не отравитесь – беладонны там мало… Что-что? Ах, особенный жир… Да, пока, знаете, нет… Кого-кого повесили? Двух подозрительных бродяг… А когда? Ах, недавно… Что же это я пропустил… А, верно, был в отъезде, за травами… Ну, раз есть повешенные, тогда скоро будет и жир, всенепременно! Обязательно для вас отложу, госпожа Фельдман, заглядывайте на днях. До свидания!

– До скорой встречи, любезнейший господин Райс!

Остался один покупатель – мальчишка. Вроде не оборванец, но и не из бюргеров, скорей, слуга в зажиточном доме…

– Тебе чего, парень?

– А мне бы… А меня… Хозяйка послала… А я и забыл – зачем! Вот будет мне…

– Ох, ты ж, бедолага! А кто хозяйка твоя? Часом, не фрау Метцель?

– Она!

– Ну, тогда – вот! – ухмыльнувшись, аптекарь поставил на прилавок небольшой пузырек густо-голубого стекла, почти что и непрозрачного. – Египетская мазь от мигрени. Фрау Метцель только ее и берет.

– Ой…

– Два пфеннига, бедолага!

– Да! – мальчишка прям воссиял ликом. – Именно столько она и дала, господин аптекарь!

Так вот, сияющий, и вышел…

– Вам что, господин?

– Ну, здравствуй, Йозеф! – прищурясь, улыбнулся людокрад. – Давненько тебя не видал.

– И ты будь здоров, Флегонтий, – светлые, глубоко посаженные глаза аптекаря пристально уставились на посетителя. – Зачем пожаловал? Небось, хочешь предложить печень покойника по цене двух бочек пива?

– Не печень, но… есть разговор. Речь пойдет о Плескове.

– О Плескове?!

– Ого! Вижу, как заблестели глаза. Так поговорим?

– Поговорим. Я как раз собирался обедать…

Герр Йозеф Райс, наемный убийца, был когда-то послан литовским князем Войшелком во Псков – убить Довмонта. Несмотря на молодость, Йозеф уже тогда был человеком основательным и к делу готовился тщательно… Только, пока готовился, Войшелк оставил престол, а затем и вообще распрощался с жизнью. Наследовавшие же ему Шварн Данилович, а затем и Трайден к Довмонту относились ровно и финансировать убийство князя не собирались. Так что пришлось герру Райсу перебраться из Пскова в Дерпт, да заняться кое-какими делами, в том числе и в тесном содружестве с Флегонтием Рыло…

* * *

Новоявленная вдова «покойного» воеводы Дормидонта Иовича – звали ее Арина – для приличия выла целый день, чтоб все слышали, чтоб сочувствовали безбрежному ее горю. Покончив с необходимыми формальностями, принялась гонять слуг да призадумалась о жизни своей горемычной. С одной стороны, полноправная вдова – это хорошо, просто прекрасно. Но с другой, поступив на службу к боярину Гюряте, воевода вновь подписал договор – «ряд», то есть стал человеком зависимым, рядовичем, и теперь много чего за него решал боярин. Что же касаемо самой Арины, то та никакого договора-«ряда» не подписывала, однако происхождения была подлого, хоть и свободного, таких испокон веку называли на Руси просто – «люди» или «людины». На самом-то деле, в это время «люди» уже мало чем отличались от смердов – зависимых от князя (или вот, от Господина Пскова) крестьян, постепенно обретавших все новые и новые повинности. «Люди» могли заниматься чем угодно, лишь бы вовремя платили подати, однако и этих вот относительно свободных «людей» становилось уже все меньше и меньше – разорялись, запродавались в холопы, в закупы… Кому повезло – находили себе сильного покровителя, как вот грудастая молодка Арина. Супругой воеводы она стала совсем недавно и даже не успела еще понести – и в этом была проблема. Родичи Дормидонта Иовича, а таковые у него имелись, правда, дальние, запросто могли оспорить наследство в суде. Арина была вовсе не глупой и все это прекрасно осознавала. Пусть и не такое уж большое наследство, а все же – справная изба, усадебка, слуги и участок земли с холопами. Хоть холопов было немного, всего-то две семьи, однако же все равно, коли отберут – жалко! Куда она тогда пойдет, Арина-то – в монастырь разве что… В монастырь как-то не очень хотелось. Хотелось молодого мужика, вот хоть церковного звонаря Акинфия, который давно уже на Арину посматривал… Да не шибко-то нужен был!

Коли судиться, конечно же, боярина Гюряту Степаныча, «отца родного», нужно задобрить… А чем? Нет, чем – ясно, только вот служанка его молодая, Ярилка, тут же глаза повыцарапывает, ну ее… А вообще же, боярин нового воеводу наймет обязательно – вотчина-то, считай, в Приграничье! И с эти новым воеводою… А коли с семьей будет? Да уж и правда – с семьей…

Что же – тогда судейских задобрить! Таких ушлых найти, чтоб родичи дальние побоялись даже о наследстве подумать! Есть, есть такие… Подумать, как их сыскать… крепко подумать… ожжет, через Анемподиста, тиуна? Не за так, конечно – денежки нужны, и немалые! Золото, серебро каменья… Анемподист, конечно, тот еще гад… Зато судейских, говорят, знает.

Все это у покойного воеводы имелось, правда, не на виду, а в тайном схроне! Схрон этот Дормидонт Иович берег пуще зеницы ока, никто о нем не знал, даже младая супружница!

Так воевода считал… Однако же просчитался! Воевода из тех людей был, кои в спеси своей всех баб за дур держат… Ага, дуры, как же… Нет, дуры-то, конечно, есть, и с избытком… Только вот Арина к таковыми не относилась!

Дормидонт Иович частенько хвастал неожиданно появляющимся время от времени богатством – перед супругой только и больше не перед кем! Арине даже иногда кое-что и перепадало – те же серьги, браслетики… Однако что там серьги! Она ж видела прекрасно, сколько было всего! Диадемы с каменьями, золотые ромейские монеты, немецкие пфенниги, восточное серебро… Чего только не было! Пожалуй, только на телеге и увезешь! Или в переметных сумах – самое-самое…

И куда это все делось? В доме не было, во дворе, на усадьбе – тоже, Аринка обыскала все! Да и не стал бы воевода на усадьбе прятать – слуг своих он иначе как «вороватыми гадинами» и не называл…

Вот так, поразмыслив, Аринка сообразила про схрон. Проследила осторожненько… Следом за муженьком до самого урочища пробралась… И теперь хвалила себя за предусмотрительность – ай, дева, ай, да молодец!

Встав с лавки, Арина потерла руки и прислушалась – со двора донеслись голоса. И кого это черт принес с утра пораньше? Голос, кажись, знаком… Женщина выглянула в окно – да и фигура… Анемподист! Тиун! Приперся за каким-то лядом ворон старый…

Вот уже и шаги к крыльцу…

– Ай, гость какой! – повязав платок, Арина выскочила на крыльцо – вся из себя ладная, красивая, кровь с молоком. Анемподист аж облизнулся.

– Заходи, заходи, гостюшко! – низенько поклонившись, Арина сделала коровьи глаза – глупей не бывает.

– Ой, рада! Рада, что заглянул… Ну, проходи, проходи, господине…

Может – на него и выйти? Так, через годик, как и положено честной вдове?

– Пройду, чего уж… – тиун покивал и поднялся по лестнице…

– Эвон, на лавку садись… Ой, горе-то какое, горюшко-о-о!

– Слуг прогони, – усевшись, негромко промолвил гость. – Разговор к тебе есть…

– Ага…

Вскочив на крыльцо. Арина быстро раздала поручения слугам. Хмыкнула, вновь сделала глупое лицо и, вернувшись в избу, вопросительно уставилась на тиуна.

– Женщина ты ныне одинокая… – протянул тот.

Женщина кивнула:

– Вдова.

– Вдова-то – вдова. Да вот признают ли наследницей? У покойного Дормидонта Иовича, царствие ему небесное, родичей во Пскове – пруд пруди. А деточек-то вы заделать не успели…

Да уж, не успели – вернее, был выкидыш…

– Так ты чего хочешь-то, господине? – напрямик спросила вдова.

Тиун разлился елеем:

– Помочь тебе, Аринушка, хочу…

Ага, помочь… Таких помощников – да по спине батогами! Однако может и сгодиться тиун… На ловца – и зверь! Только похитрее надо…

– Дело твое сложное… Однако не безнадежное. Судейских я многих знаю… Но сама понимаешь – надо бы заплатить… и не мало.

– Ох, грехи наши тяжкие! – перекрестилась Арина. – Откуда серебришко у бедной вдовы?

– А, если поискать? Воевода человек был не бедный… Ты вот что, Арина… – Анемподист поднялся с лавки. – Серебришко сыщи все-таки, а в Плескове я тя сведу с кем надо… Токмо сегодня сыщи. Немного – с дюжину серебрях. Лучше – немецких… Ну, ладно, пошел я. Некогда. Посланник боярский приехал, из наших, из воев… Да ты его знаешь – Махрята Пеньков. Так он седни к обеду – во Псков… Серебришко, кому надо, отвез бы… Не, можешь, конечно, и сама… Дюжина серебрях… всего-то…

– Ну-у… не знаю, наскребу ль…

– К обеду бы и занесла… А Махрята – судейским…

– Ох, не знаю, не знаю, батюшка…

Махряту Пенькова, воина из боярской дружины, все в Ромашково знали как парня честного и прямого. Такому довериться можно вполне!

Ему-то можно… А тиун? Ишь, как носом кривым водил – прощелыга! Так, серебро-то можно прямо Махряте и отдать. С наказом! Ну и что-то тиуну – за помощь… Иначе зло затаит!

Ноги в руки, корзинку с собой – и пошла себе Аринка в лес, по ягоды. Малинки набрать, смородины – чего ж худо?

– По ягоды? – попался по пути Еремей-отрок. Свой, деревенский – улыбка до ушей.

Не, ну спросил! А что, похоже, что на охоту?

– По ягоды, Еремеюшко… За малиной…

– А я тоже в лес. На лапти лыка нарежу! Вместях пойдем?

Ага, как же!

– Да не по пути нам, Еремюшко. Я-то в малинник, за ручей дальний.

– А-а-а… ну, до ручья провожу… Там как раз ольха да ивы…

Аринка скривилась, но ничего не сказала – так, с Еремеем и пошла до ручья… А там парнишка выхватил нож, нырнул в ольховник… И дальше уж вдовица – одна… Правда, через ручей не переходила…

Зато другая перешла! Прискакала на коне – Ярилка, новая боярская служанка. Ах, красива ж девица! Златая коса, карие очи… И на коне как сидит – княгиня! Рубаха выше колен задрана, ноги голые…

Ермил лишь слюну сглотнул.

– Огонек наш с утра ускакал, – спешившись, девушка погладила по гриве коня. – Насилу поймала. Он ведь меня только и слушает… Ох, упарилась вся… Пойду-ко в ручей – искупаюсь.

– Так водица ж там ледяная… Не озябнешь?

– Я? Скорей, ты озябнешь.

– Я-то – нет.

– Ой, а давай на спор! Кто дольше просидит…

– Давай… Только… ты погоди чуток, ладно?

Парень вернулся быстро – юная вдовушка торопилась и по сторонам как-то не очень смотрела. Подошел к ручью, поискал глазами Ярилку, покричал… Послышалось конское ржание…

– Чего орешь? – девчонка подошла сзади. Такое впечатление – тоже по лесу прошлась…

– А ты чего…

– Уговор в силе?

– Ага!

Нагло сверкнув глазами, Ярилка сбросила с себя всю одежду и, поднимая брызги, с хохотом вбежала в ручей. Следом бросился и Ермил… Девушка, между прочим, проиграла. И как-то быстро все: сказала – замерзла! – оделась, да – прыг в седло! Умчалась, только ее и видели… Будто и не было никогда!

И все же – приятно… Такая-то краса! Рассказать кому – не поверят… Не, рассказывать не надо – боязно. Вдруг да боярину-батюшке донесут? Все знают – Гюрята Степанович на расправу скор!

– Прямо вот кругом и прошла, – доложил тиуну Еремей. – Таилась.

– Тебя не заметила?

– Не-е! Я ж, господине, охотник!

– Ну, добро… Так куда ходила?

– В Лешее урочище – вот куда! Там, где старый дуб прошло летось упал на осины… Прям под него и нырнула! И никакой малины там нет.

– А далее куда пошла?

– А никуда, господине. Оттуда потом и вышла. С мешочком.

– Руки в земле были?

– Чьи?

– Ну, вдовицы же, бестолочь!

– А-а-а… Неа! Чистые.

Анемподист двинулся к урочищу одвуконь – один на смену. Бежать, так бежать! Да и на двух-то лошадях в переметных сумах увезешь больше…

Вот и упавший дуб – толстый, корявый ствол, застрявший между двумя осинами, так что до земли еще оставалось примерно с полсажени. Привязав лошадей, Анемподист, скрючившись, прошмыгнул под стволом и задумчиво осмотрелся. Если верить юному соглядатаю, Арина больше никуда не ходила… Значит, воевода прикопал сокровища где-то здесь, совсем рядом – вот, может, прямо за соснами… Хотя почему прикопал? Руки-то у вдовушки были чистые… Да и воевода лишнюю работу не жаловал… А ну-ка!

Тиун снова подлез под ствол, зашарил руками… Легко отвалился изрядный кусок коры… А под ним оказалось дупло…

Дупло!

Перекрестившись, Анемподист сунул руку и вытащил наудачу целую горсть золота – перстни, браслеты…

– Господи-и-и…

Радостно потерев руки, тиун бросился к лошадям, схватил переметные сумы и принялся набивать их чужими сокровищами. Ах, неужто же это не сон? Бурная, с невообразимым экстазом, радость всколыхнула темную душу Анемподиста, он уже ничего вокруг не видел и не замечал – только золото, серебро, каменья…

Набил один мешок – едва притащил… А второго-то вышло полмешка всего-то! И все! Ну, все равно – немало…

Выбравшись из-под дуба, тиун забросил за спину суму и зашагал к лошади. Ну, вот и все… Вот и все, пожалуй… Теперь в Пограничье – и к немцам… Но там надо как-то похитрее…Эх…

– Ну, здрав будь, тиуне!

Вздрогнув, он поднял глаза – рядом с конями стоял… вчерашний коробейник, офеня, увалень с неприметным лицом и широкой ухмылкой.

– Ноша не тяжела ль?

Тиун действовал мгновенно. Бросив мешок в траву, тут же метнул нож, целя офене под сердце! И ведь попал бы… Да парняга увернулся с непостижимой ловкостью – вот тебе и увалень!

И все же, острое лезвие воткнулась торговцу в предплечье. На рукаве показалась кровь.

Ах, та-ак?

Зарычав, словно дикий зверь, Анемподист бросился на офеню. Правда, на пути его вдруг возникли трое здоровенных парняг… Боярские слуги!

Нападавшего схватили за плечи:

– Охолонись, тиуне!

– А вы… вы зачем тут? А ну, прочь пошли!

– А ты что это им – хозяин? – прозвучал насмешливый голос.

Верхом на лошади, сминая кусты, подъехала ближе златовласая красотка с бесстыдно голыми ногами. Засмеялась:

– Золотишко отдай… не твое ведь!

– А-а-а-а ты думаешь, твое, щучина? Да я…

Тиун дернулся было, но тут же получил под дых.

– Вяжите его, парни, – лениво зевнула красотка.

* * *

Выйдя из магазина, Вера задумчиво поскребла подбородок. Неужели, и в самом деле, Йомантас – маньяк?! Или ей все показалось, сама себя настропалила? Литовец уж никак не походил на сумасшедшего… А, может быть, все же поделиться тревожными мыслями с отцом Александром? Ага, сожитель потом прибьет. А если и в самом деле уехать? В тот монастырь… как его… Тервеничи? Пожить там трудницей… Отец Александр обещал позвонить матушке-настоятельнице… Но все-таки надо позвонить ему, сказать, что решилась. Решилась – ведь так? Но сначала надо заглянуть домой, взять… кое-что… на первое время…

На первое время… А потом? Правда, отец Александр говорил, что…

Или пока обождать?

Вдруг какая-то мысль буквально ударила в мозг, словно кто-то подтолкнул, приказал даже – беги, беги, дева! Уезжай, пока еще жива… И тут же возник перед глазами зловещий образ хищно ухмыляющегося сожителя с окровавленным ножом в руках… Литовец склонился над ней, а она, Вера, не могла шевельнуть ни рукой, ни ногой…

«Дуй ветер! – подняв нож, возопил Йомантас. – Шумите, деревья…»

И страшная, невыносимая боль пронзила все тело…

Уезжать! Немедленно! Девушка наконец решилась… Успела на вечерний автобус до Санкт-Петербурга и уже в пути позвонила священнику… Тот обрадовался, поддержал и благословил, от чего девушке вдруг стало так хорошо и спокойно, как давно уже не было.

Нагнувшись, жрец поднял желтенький фантик… Ириска. Такие любила Верка… недавно купила… Неужто…

Покрутив в руке принесенную псиной бейсболку, жрец сунул ее собаке под нос:

– А ну, след! След, живо!

Вот и родная дача… Сожительницы дома не было – верно, пошла в магазин. Что ж…

Литовец недобро прищурился и пошел обратно на ферму – забрать машину. Усевшись за руль, усмехнулся – с Веркой давно уже было пора кончать, слишком уж много чего могла узнать… слишком!

Однако же сожительница не явилась и к ночи! И это уже было совсем на нее не похоже… Ведь – доза!

Терзаемый подозрениями, Йомантас проверил тайник. Ну да – пусто! Проследила, гадина! И все же решила свалить…

Что же, теперь снова податься в бега, искать новое место? Когда все уже на мази, когда так немного осталось… Да и старая ферма – место, явно угодное богам. Верно, в древние времена здесь и было капище или священная роща. Жрец чувствовал – так оно и было. И что же – все бросать? Ради какой-то…

Тьфу! Да что тут думать-то? Он же все-таки жрец… Тем более что Веркины фотки он вроде бы в камере не стирал. Ну да – вот они…

Одну из фоток – более-менее приличную – Йомантас распечатал уже с утра, в Ломоносове, уж пришлось мотануться. Заодно заглянул на рынок – купил белого петуха, коего и принес в жертву там же, на старой ферме… Казалось бы – мелочь, однако на куриной крови неплохие выходят заклятья. На смерть – нет, однако же на беспамятство… Тем более что Верка все же особа зависимая, так что силы у заклинания хватит… Хотя бы на пару-тройку недель.

Веру принялось ломать уже сразу по приезде, так что новую трудницу уложили в келье… Матушка-настоятельница долго молилась, потом велела дать деве питье… Но и святая игуменья не распознала чужую злобную волю…

– Это все – зелье! Проклятое зелье… Ничего, отвадим. Были у нас и такие… и не такие тоже были. Молиться надо… И каждый день – в работе, в труде! Оклемается – пошлем на сенокос, стога метать научим… А вечером – в хлев, на дойку… Ничего! Так и выйдет зелье.

Перекусив на обед консервированной килькой, литовец вытащил смартфон и быстро нашел в «Вконтакте» неоязыческую группу…

Говорите, ищете нянечку на лето? Ну-ну…

Подходящую кандидатуру жрец отыскал не сам – помог старый знакомец и компаньон из Каунаса, великий жрец Каринтас, глава языческой секты, пышно именуемой «Дом Пикуолиса», в миру – Йозеф Лацитис, по кличке Прыщ. Именно он, порадовавшись освобождению приятеля, и порекомендовал ему некую юную особу под ником Алейза Фрик. Как пояснил в комментариях «великий криве», сия девица уже приезжала пару раз в Литву, на праздники, и даже приносила жертвы, правда, пока что еще не человеческие, но до того было рукой подать, по крайней мере, так уверял куратор. Тем более что Алейза жила в Петербурге, рядом, и, похоже, маялась от скуки, залипая в группе с ночи напролет – чатилась, писала всякую псевдофилософскую чушь… Как и все, считающие себя избранными.

Йомантас встретился с ней в парке Авиаторов, Алейза жила неподалеку, на Кузнецовской улице. Как ее настоящее имя, жреца не интересовало ничуть, как и то, что потом будет с этой девчонкой…

Она хочет быть значимой! Ощущает себя, не как все. И любит деньги. Так охарактеризовал куратор. Очень хорошо!

Ну, судя по времени, уже пора бы!

Развалясь на скамейке, литовец вытянул ноги, искоса посматривая на загорающих невдалеке девиц…

Ага… Вот идет, осматривается! Судя по черной одежде – она. Полноватая брюнетка лет восемнадцати-двадцати. Темные круглые очки, черные джинсы, такого же цвета футболка с языческими символами, кожаная – с заклепками – куртка-косуха, несмотря на жару!

– Вы Йомантас, криве? – подойдя, скривила тонкие губы девица.

– Я – криве, – жрец с улыбкою покивал. – Садись.

Девчонка уселась рядом.

– Значит, ты – Алейза?

– Да, так…

Волосы юницы были подстрижены в «каре», сзади, чуть слева, на шее, виднелась татуировка – «черное солнце». Древний языческий символ.

Загоравшие невдалеке девчонки весело засмеялись. Кажется, они там пили вино…

– А ты не загораешь? – прищурился жрец.

Девчонка презрительно усмехнулась:

– Вот еще! Я вообще не такая, как все.

– Знаю, – снова кивнул литовец. – Именно поэтому великий криве и рекомендовал тебя для великого дела. Ты готова, Алейза?

– Ясное дело. Да!

– Придется приносить жертвы!

– Да!

– И стать угодной богам!

– Да! Да! Да! – карие глаза девушки вспыхнули нешуточной страстью.

«Все же она немного сумасшедшая, – подумал жрец. – Что ж… Это даже хорошо! Только нужно проверить ее… представить богам… и повязать кровью!»

Девушки вновь засмеялись…

– Вот ржут. Словно лошади! – неприязненно покосилась Алейза. – Сучки, что и сказать…

– Ты их знаешь?

– Ясное дело – в параллельном классе учились.

– Кого из них не скоро станут искать?

– Да всех! – выкрикнув, девчонка тут же задумалась. – А уж Ленку Митину – точно. Семейка у нее та еще!

– Сможешь уговорить ее поехать с нами? Только так… незаметно от всех…

Алейза смогла – уговорила. Выбрала момент, когда девчонки разошлись… подошла, заговорила…

Через пару минут в коричневой «ауди» уже сидела худенькая загорелая шатенка в драных коротких шортах и куцей маечке – Ленка Митина, ела купленное Йомантасом мороженое и громко смеялась.

– Правда, фотограф, да? Ничесе! А ты, Алька, крутая, что ли? А вообще, хорошо, что я вас встретила! Прикольно… На озеро? Не шутишь? Конечно, хочу! Только это… ничего, что я без лифчика?

– Да хоть голая! – запустив двигатель, засмеялся жрец. – Места там глухие.

Алейза тоже вставила свое слово:

– Да кому твои прыщики нужны? Вино будешь?

– Ой, Алька… А ты ничего! Ну, наливай подруга! Прокатимся!

Когда вся компания прикатила на старую ферму, Ленка уже была пьяной вдрызг и плохо соображала, что вообще происходит.

– Помогай, – глянув на Алейзу, коротко бросил жрец.

Не понадобилось и дурацкое представление под названием «фотосессия».

Девушку просто вытащили из машины, принесли… раздели…

– Ой, щекотно! А где же пляж?

– Да тут рядом…

– Ничесе! Ой…

Привязав девчонку к жертвенному столбу, Йомантас ловко заклеил ей рот скотчем… и, вытащив нож, нанес первый удар. Нарочно – не до смерти…

– Дуй, ветер!

Несчастная выгнулась и пыталась закричать. Глаза округлись от ужаса и невыносимой боли!

– Теперь – ты! – обернувшись, жрец протянул Алейзе окровавленный нож. – Шумите, деревья! Делай свое дело, жрица!

Алейза ударила…

– Радуйся, лес! Хватит, жрица! Великие боги и богини приняли тебя…

– Они надо мной в восьмом классе издевались… – выпустив из руки нож, Алейза неожиданно всхлипнула. – И обзывались… всегда.

– Теперь ты отомстила… – улыбнулся жрец. – Молодец… Мы бросим тело в яму… Помоги…

– Ага…

– Тебе в такой одежде нельзя… Снимай! Купим тебе другую.

Белое пышное тело! А какая сочная грудь! Колыхающаяся, большая…

– Подойди сюда, милая! – усмехнувшись, приказал жрец.

На следующий день в семье Ранчисов наконец-то появились новая няня! Симпатичная девушка Аля… Милая пухленькая брюнетка в светло-голубых джинсах и длинной белой футболке с желтым смеющимся солнышком.

– Я вот, на каникулах хочу маме помочь… Немножко подработать… Да, английский я знаю! В десятый перешла…

Ну, как такую милашку не взять?

Глава 12

Новые защитники крепости – новгородцы и воины князя Андрея – с нескрываемым страхом смотрели на показавшееся из лесу войско. Все знали уже, на выручку семье и людям гонимого князя Дмитрия идет сам Довмонт с псковской и литовской дружиной. Гадали – будет ли штурм, или псковский князь решит просто осадить крепость? И то, и другое было нехорошо, запасы в Копорье не были рассчитаны на столь многочисленный гарнизон, к тому же новгородцы не очень-то жаловали крепости: Господин Великий Новгород, резонно опасаясь сепаратизма, никаких крепостей в те времена не строил, вот и Копорье было совсем недавно выстроено по приказу князя Дмитрия Александровича. Новгородцы проникли в нее хитростью, выманив гарнизон…

Самому Дмитрию удалось уйти, прорваться с боем, а вот обоз… Семья и верные люди угодили в плен врагу – выдал предатель. Правда, с супругой и дочерьми князя, по приказу новгородского посадника Алексы Мишинича, обращались, как и подобает их высокому положению: взаперти не держали и ни в чем не перечили. К тому же нашлись люди, кои, узнав о возвращении Довмонта во Псков, быстро сообразили, что к чему, и решили подмогнуть князю – просто выкрали, вывезли из Копорья семью Дмитрия – супруг и двух дочерей, в том числе и нареченную невесту Довмонта, юную княжну Марию Дмитриевну!

Не тратя времени зря, спасители никого не уговаривали, просто как-то ночью накинули высокородным особам на голову мешки, связали да вынесли через подземный ход! Там дальше бросили в телегу с сеном, повезли, да. Сделав остановку, развязали, признались…

И вовремя – Маша уже было кинулась на мнимых обидчиков с кинжалом! Да и княгиня мать, и сестренка так же пылали гневом и ничуть не боялись смерти.

– Видано ли дело?! Что же вы творите-то?

Ловкая и стройненькая, Марья занесла кинжал, очи ее пылали…

Странно, но никто из этих грубых мужиков в кольчугах даже меча из ножен не вытащил, и Машу не попытались скрутить… Наоборот, упали на колени, сняв шлемы… Их предводитель, угрюмого вида бородач, вдруг улыбнулся:

– Хочешь убить – убей, Марья Димитриевна! Но знай – мы вам не враги.

– Не враги? – не опуская кинжала, усмехнулась Мария. – А кто же?

– Друзья князя Довмонта Псковского!

– Довмонта? – освобожденные пленницы радостно переглянулись.

– Да! Он идет сюда с войском, чтобы взять Копорье! Говорят, князь уже захватил Ладогу…

– Ладога! – ахнула княгиня, очень красивая, хоть и пожилая женщина лет сорока. – Ладога… Но там же казна, там…

– Думаю, казна тоже теперь у Довмонта… И уже очень скоро он встретится с Дмитрием Александровичем… В Руссе или во Пскове…

– Господи! Кабы так…

Мария Дмитриевна все же не убирала кинжал, хотя глазами уже не сверкала. Спросила спокойно:

– Так вы отвезете нас к Довмонту?

– Пока просто спрячем… Здесь очень опасно – по всем дорогам враги! Прошу, доверьтесь нам… Я – Гаврило Шенович, боярин из Руссы и старый Довмонтов друг.

В отличие от матери и сестры, княжна Марья Дмитриевна, несмотря на юный свой возраст, всегда отличалась решительностью и твердой волей. И еще – неким авантюризмом… было, было, чего уж.

Вот и сейчас она взяла все в свои руки:

– Ехать с вами? Что ж… Матушка! Сестрица! Похоже, у нас сейчас нет выбора… А раз нет выбора, так нечего зря лясы точить! Эй, Гаврило Шенович! Веди! Где там твое укрытие, далеко ль? И – надо написать письмо Довмонту-князю… и отцу… Передать с верными людьми!

– Все сделаем, моя госпожа! – низко поклонился боярин. – Прошу в телегу… Уж, извиняйте – что есть… А деревенька называется – Лесная. Дорог туда почти нет – болота кругом, дрягва. Чужой не пройдет, не проедет… Люди тамошние свободны, но подати Новгороду Великому платят… По зиме, по льду, приезжает тиун.

Что сказать? Выбора у княжеской семьи и вправду не было… Поехали… Потом долго шли через болота по гати, даже плыли на плоту!

Сестры даже развеселились – вот уж, в такой-то глуши, уж точно, никто не найдет!

* * *

Расположив войско вокруг крепости, Довмонт во главе небольшого отряда закованных в доспехи всадников подъехал ближе. Брать Копорье штурмом он вовсе не собирался, хотел просто блокировать гарнизон и соединиться с отрядами князя Дмитрия, действовавшими южнее. Там сражались с союзниками Андрея – татарами. Насколько знал Довмонт – с переменным успехом.

Часть новгородского войска была разгромлена под Ладогой, другая часть сейчас расположилась в Копорье. Кто же остался защищать Новгород? Одни ополченцы… Да особо-то не боялись – многие в городе считали, что «младший брат» – Псков – не будет всерьез воевать против «старшего брата», ведь формально-то Псков Новгороду подчинялся…

– Хорошая крепость, – щурясь от солнца, князь приложил ко лбу ладонь в кольчужной рукавице. – Крепкие стены, высокие башни… вон, какой ров! Дмитрий Саныч строил на совесть! Думаю, они решат отсидеться… Гинтарс! Пошли к воротам людей – пусть предложат сдаться!

Да, пожалуй, это было бы лучшим выходом – не столь уж и много войска привел с собой псковский князь, да и обещанная Трайденом-Тройнятой литовская дружина еще не подоспела…

– Ну, что там? – завидев возвращающихся парламентеров, нетерпеливо спросил князь.

– Сказали, сдаваться не будут, и пощады не просят, – спешившись, доложил высокий воин в шлеме с красным флажком-еловцем.

Довмонт нахмурился:

– Больше ничего не сказали?

– Нет…

– Странно…

– Ничего странного, мой кунигас! – не выдержал верный оруженосец Гинтарс, гарцевавший рядом с князем на белом коне. – Значит, семья князя Дмитрия у них нет! Я так и думал.

Великокняжеская семья – это был козырь… И его бы обязательно предъявили!

Ну, что же…

– Что бы ты делал на их месте, Гинтарс?

– Я бы? Я бы попытался прорваться в Новгород! Просто вылетел бы сейчас нахрапом… Эх-х!

– Они так и сделают, – покусав губы, немедленно согласился Довмонт. – Насколько я знаю, главный в крепости – воевода Михайло Дементич.

Оруженосец кивнул:

– Он. Славный воин.

– Да, славный. Решителен и умен. Помнишь, как под Раковором…

– Да, мой кунигас…

В этот момент, заскрипев, распахнулись ворота – и вылетевшая рать, громыхнула копытами коней по перекинутому через ров мосточку, понеслась прямо на передовой отряд псковичей…

Вот уже и послышался знаменитый клич:

– Кто за Бога и Великий Новгород?!

– Развернуться вдоль рва! – быстро приказал Довмонт. – Пешим – за щиты, выставить копья… За ними – лучники. Остальным быть наготове и ждать сигнала… Кто это там, впереди, в синем плаще? Никак Михайло Дементич… Да и того, кто рядом с ним, я, кажись, знаю…

– И я… – кивнул верный Гинтарс. – Жаль, что так…

– Жаль… Ладно, посмотрим… Всем ждать!

Довмонт вдруг снял шлем, бросил наземь копье и щит, а потом медленно пустил коня навстречу вражеской рати… Впрочем, такой ли уж вражеской?

До новгородской рати оставалось чуть больше сотни шагов… Ага! Завидев князя, всадники замедлили ход…

Довмонт спокойно спешился и, погладив коня по гриве, пошел пешком…

Новгородцы остановились. Лишь сверкали в прорезях «личин» глаза да зло покачивались копья.

– Ну, здрав будь, Михайло Дементич! – глянув на предводителя врагов, громко выкрикнул князь. – Рад видеть тебя, друг мог, славный воевода!

– Я тоже рад, княже! – воевода поднял «личину».

– Как славно мы бились под Раковором! Помнишь, как ловко ты метнул копье?

– Уж да… Славные были времена!

– Славные! Жаль, что нынче вот так…

– Жаль! Но мы с тобой не враги, князь!

– И Псков не враг Новгороду! Я просто чуть-чуть помог будущему своему тестю… А с Господином Новгородом мы скоро помиримся, договоримся… хоть там и князь Андрей, однако ж славные мужи новгородские и свое мнение имеют! Ведь так, Михайло Дементич?

– Так!

– А воевать новгородские земли я не собираюсь! И к миру готов. Так и передашь господе!

– А крепость? – воевода пригладил бороду. – Пойми, князь, я не могу ее сдать!

– И не сдавай, – пожал плечами Довмонт. – Просто пусти моих людей. Пусть будет совместно… Кто это рядом с тобой, Михайло Дементич? Не Силантий ли Рогоз?

– Силантий.

Соседний с воеводой всадник поклонился в седле, сняв с плеча огромную дубину и опустив шит…

Князь засмеялся:

– Славный воин! Вижу, вижу твой знаменитый ослоп! Так вот, Силантия ты вполне можешь оставить за старшего. В Копорье, да. А в Новгороде передашь – Довмонт-князь не ищет войны. Думаю, тебе многие будут благодарны…

Надо отдать должное, новгородский воевода был весьма решителен:

– Что ж, княже! Думаю, это лучше, чем биться друг с другом на потеху татарам и рыцарям! Силантий… слышал? Ты теперь в крепости главный. Часть войска оставляю тебе… остальные пойдут со мной в Новгород…

Довмонт покусал ус:

– Еще хотел спросить…

– Про семью? – Михайло Дементич соображал быстро. – Скажу честно – мы их упустили. Сбежали… ушли… Думаю, не без помощи наших. Помнишь Гаврилу Шеновича? Боярина и славного воя?

– Конечно, помню!

– Так вот. Ищи его – и найдешь семью князя. Да, мыслю, Гаврила Шенович и сам тебя найдет. Только… в Новгород ему пока что не надо.

– Понял. Возьму к себе. А семью и сам поищу…

– Поищи. Но знай – тут деревень меж болотами много… В иные года летом и не пройдешь.

* * *

Разрулив сложнейшую ситуацию и не допустив пролития крови, Довмонт принялся искать семью князя Дмитрия или хотя бы для начала – Гаврилу Шеновича. Сам же Гаврила Шенович как раз сейчас выбрался на встречу с князем, шел по лесам…

И там же, в лесах, сейчас притаился совсем иной человече, с черной душой и зловещим взглядом убийцы – жрец Йормас из литовских пущ! Он шел к своей цели, он знал, где искать – подсказали гадания на крови и древние боги!

– Ага… – держа в руке соломинку, смоченную холодной кровью гадюки, жрец наскоро прочитал заклинание.

Соломинка в руке его дернулась, изогнулась, указав на болото и еле видневшуюся гать, по которой как раз сейчас шли трое угрюмых бородачей с мечами, по виду – воины…

Быстро укрывшись за кустами, литовец пропустил воинов и ступил на гать…

Юная княжна Марья сидела в тени, под березою, вытянув ноги, и мечтала. Она вообще любила мечтать, а еще – читать разные древние книги. Жарило. Матушка с сестрицей, пообедав, отправились почивать, а вот Маше не спалось. Вот и уселась под старой березой, на самой околице… Красиво кругом, лес! В деревне – три двора, пастбище, чуть дальше – засеянное рожью поле… бабочки разноцветные порхают, птицы поют, проносятся стремительные синекрылые стрекозы. А цветов сколько кругом! Да вот, под этой же березою – разноцветные фиалки, лиловые колокольчики, небесно-синие васильки, лютики, купавницы, ромашки! Сплести, что ли, венок?

Щурясь от солнца, Маша посмотрела вдаль – кто-то бежал по лугу, с пастбища… Пастушок местный, Иванко…

– Маш, тут тебе это… передали…

Никто не знал, что за важные гости в деревне, потому и обращались запросто, без стеснения.

– Вот!

Пастушок протянул на ладони… серебряное кольцо…

Девушка взяла кольцо в руки и обомлела: «Двмнт кнз» – было написано на ободке! Кольцо суженого – Довмонта!

Довмонт… Неужто, кончилось заточенье?

– А кто передал?

– Там… я покажу… рядом…

Показалось, будто глаза пастушонка были какие-то пустые, без всякой мысли…

– Ну, гляну…

Пошли. По лугу, вокруг пастбища, к лесу – шли и вправду недолго…

– Здрава будь, Марья! – вышел из-за осины незнакомый чернявый парень с забавными оттопыренными ушами. Улыбнулся – хорошо так, радостно.

– И ты здрав будь…

– Меня прислал князь… Он здесь, неподалеку!

Куда-то делся пастушок… Улыбчивый незнакомец цепко прихватил девушку взглядом! Словно муху поймал паук…

Осмотрелся по сторонам, улыбнулся еще шире, протянул руку да сказал-приказал:

– Идем!

Маша и пошла. Послушно и без вопросов. Очи ее сделались таким же пустыми, что и у пастушонка…

Йормас ликовал! Еще немного – и цель будет достигнута. Еще бы – сами великие боги помогали ему! Они же и указали место – все той же соломинкой. Недалеко, посреди болот и урочищ, располагалось место Силы. Именно там всегда устраивали капища и приносили жертвы. Именно на этом месте, уже гораздо позже, в советские времена, построят молочную ферму…

– О, великие боги!

Юная княжна уже была в цепких лапах жреца. Осталось заманить главного врага – Довмонта!

* * *

Решив – хотя бы на время, больше и не надо было – проблему с бежавшей Верой, Йомантас, чувствуя в себе немалые силы, занялся наконец своим главным делом. Враг из прошлого уже не должен был больше мешать – уже скоро ему станет не до того, уже очень и очень скоро!

Итак – семья! Пришло их время… О, великие боги! Скоро, скоро вы будете довольны…

Сестры врага – Лаума и Лайма… Ольга – любимая жена, и дети – семилетний Денис и Сауле… Сколько девчонке лет? Кажется, четыре… Интересно, как там новая няня?

Усмехнувшись, литовец взял со стола смартфон и набрал номер:

– Ну, здравствуй, жрица! Как у тебя? Что-что? Приняли, как родную? Отлично… Нет, пока ничего… Хотя… У тебя ж вечера пока свободны? Ага, ага… Замечательно… Встречаемся сегодня у станции метро «Парк Победы». Тебе ведь там рядом?

Закончив звонок, жрец задумался – с Ольгой, детьми, и младшей сестрой врага все должно было сложиться, как надо. Что же касаемо старшей сестры – Лаумы, то она с мужем находилась в отъезде… где-то на Валдае или в Новгороде… Хотя какая разница где? На работе мужа наверняка знают… и найдут! Налоговая инспекция все же не частная лавочка…

На этот раз покупать белого петуха жрец не стал – приказал верным псам поймать трех куриц. С заданием собаки справились быстро, притащили добычу на старую ферму, положили к ногам… еще живых…

Бормоча заклинание, Йомантас, не торопясь – спешка в таком важном деле опасна! – оттяпал курицам головы, бросил псам требуху и, выдернув окровавленные перья, аккуратно завернул их в пакетик, положил в саквояж. Теперь следовало поторапливаться – заговор на отвод глаз, к сожалению, действовал недолго, даже у такого сильного криве, как Йомантас Скирдас!

Первыми делом, жрец заехал в управление налоговой инспекции, легко миновав входной контроль – еще бы! Войдя, прошел по коридорам и скромненько уселся в приемной, у кабинета начальника. Улыбнулся, погладил саквояж…

Начальник управления вдруг помассировал виски… Что-то заломило… и затылок… и вообще – он чуть не забыл про одно очень важного дело!

– Секундочку!

Извинившись перед посетителем, начальник снял телефонную трубку и набрал номер…

– Игорь Анисимович? Здравствуй, дорогой! Отправь-ка ко мне срочно вашего инспектора… чтоб не было косяков… Арефьев Владимир Николаевич… Что? В отпуске? А отозвать никак нельзя? Всего-то на день? Сделаешь? Вот, спасибо, дорогой!

Дальнейший путь жреца лежал к станции метро «Парк Победы». Дальше поехали уже вдвоем с Алейзой… Заглянув по пути в большой торговый центр, купили строгий деловой костюм для юной жрицы, туфли, органайзер и шикарный золотисто-блондинистый парик. Там же, в туалете, девушка и переоделась… вышла…

Жрец ничего не сказал – лишь поднял вверх большой палец. Да что тут было говорить? Шикарно!

Алейза порозовела от счастья…

Заказать на ближайшую субботу микроавтобус от турфирмы не составило никакого труда. Заказали и тут же поехали в реабилитационный центр, где работала социологом жена Игоря Ранчиса Ольга… В центр зашла одна Алейза. Йомантас же уселся на скамеечку рядом, в небольшом сквере… Улыбнулся, погладил саквояж…

Жрица вернулась уже минут через пять – розовощекая, радостная:

– Они согласились все! И первая – Ольга Ранчис! Даже мужу при мне позвонила, отпросилась на субботу!

– Молодец! Теперь еще одно дело… Как раз нашел подходящий дом… Прямо у нас в поселке! Нет, тут уже ни с кем встречаться не надо. Я просто позвоню…

– Они деньги все заплатили… ну, на поездку…

– Оставь себе! И костюм – тоже…

– Ой! – немного смутилась девчонка.

– Ничего, милая! Скоро, совсем скоро наступят славные времена! В воскресенье тебя вызовут к детям…

Алейза удивленно моргнула:

– Вообще-то я выходная.

– Вызовут, – с нажимом повторил жрец. – Как только Ранчис уйдет, закажешь такси… вот тебе деньги… Надеюсь, адрес не забыла?

– Как можно, великий криве?! Я сделаю все!

* * *

– Вон ваше Ромашково! – лодейщик махнул рукой, направляя небольшое суденышко к бревенчатым мосткам пристани. – Эвон – тропка.

– Да видим! – расплатившись, воевода Дормидонт (ныне – святой странник, брат Иов) грузно спрыгнул на мостки и накинул на голову капюшон. Выбрались на мостки и его спутники – нищая теребень в черных с капюшонами рясах… Паломники. Их пришлось нанять, хорошо, хоть не задорого. Пришлось, уж куда денешься? Один человек – чужой – у всей деревни на виду, а вот группа – уже не так. К паломникам тут, в Приграничье, привыкли…

Зачинался день, показалось за деревьями солнце. Паломники друг за другом зашагали по росной тропе, гнусаво затянули молитвы…

– Господи, помилуй! Спаси и сохрани-и-и-и…

Уж, конечно, выставленные на стражу дружинники приметили их еще возле пристани…

– Куды?

– Во Плесков град, на моление…

– Так плыли бы себе и дальше на лодке!

– Ой, господине… За полпути только заплатить и хватило. Дальше уж пешком – привычно. Церковь-то тут какая есть?

– Да эвон, в селе, за Ромашково…

– Вот, благодарствуйте… Храни вас Господь, вои!

Поклонились разом, да и пошли себе… Стражники до них особо-то не допытывались – лето, тут таких много!

– Господи, помилуй! Спаси и сохрани-и-и…

Как за деревьями зашумел ручей, Дормидонт-Иов отвернул в сторону.

– Все, пошел я, братие! У церкви ждите…

– Помним, господине… Подождем.

Дождавшись, когда паломники скроются из виду, бывший воевода оглянулся по сторонам и проворно шмыгнул в пролесок, уже очень скоро оказавшись возле глубокого оврага – урочища. Невдалеке виднелся поваленный некогда дуб, повисший на двух придавленных осинах…

Еще раз оглядевшись, предатель подлез под упавший ствол и, отбросив кору, сунул руку в дупло… Пошарил… Поморгал недоуменно глазами… Да нет! Место – то же, оно самое! Вот – дуб, вот – осины, вот – вдалеке – ручей…

Воевода еще раз пошарил рукою, даже двумя… Наконец, засунул в дупло голову… Выбрался, упал наземь и дико, по-волчьи, завыл!

* * *

– Алло? А, Дима… Здравствуй! Видал, видал фоточки – Лайма выставляла… Валдай красив! Сами бы поехали… А у меня Олик как раз сейчас на экскурсии, в Копорье! А вы где сейчас? Здесь?! Ах, на работу вызвали… Как пропала? Нет, к нам не заходила… Может, у подруг где? Да не волнуйся, найдется! А телефон может и разрядиться… Или с сетью что-то. Знаешь, в старых домах… Я перезвоню вечерком…

Положив смартфон на стол, Игорь посмотрел время… Пора было ехать к станции метро «Московская», встречать супругу. Уже должны были они вернуться из этого своего Копорья… Что-то, кстати, не звонит?

Молодой человек взял смартфон… Вне зоны доступа… Ну, тут-то как раз понятно – в пути. Обещали к восьми вечера… Так уже скоро и восемь! Пора бы…

– Ага-а-а! – заглянув в детскую, Игорь грозно сверкнул глазами. – Это кто тут все разбросал?

– Она! – Семилетний Денис тут же указал на младшую сестренку: – Ты же знаешь, папа, я – аккуратный!

– Я тоже аккуятная! – заканючила Сауле. Пышные светло-русые волосы, огромные синие глаза – Сауле была очень похожа на свою маму.

– А это у вас тут что? Мамина зарядка! То-то она с утра искала… что же, теперь понятно все… Так! Живо одеваться – едем маму встречать!

– Ура-а! – радостно закричал Денис. – Мама обещала вкусненького привезти!

– И мне, и мне!

– А ты вообще на горшок брысь!

Новую няню – очень аккуратную и добрую девушку – Игорь отпустил часа три назад. Все равно ведь скоро приедет Ольга, да и сам он был дома – суббота все-таки. Детям новая нянечка тоже пришлась по душе. Особенно – Сауле. «Тетя Аля хаёшая, доб’яя»…

– Ну, что – собрались? Поехали…

Приехали вовремя – микроавтобус из турфирмы уже стоял на том же месте, что и с утра. Еще даже некоторые вылезали с пакетами… Вот только Ольги почему-то нигде видно не было!

– А она там одноклассницу встретила! – дружно пояснили коллеги. – Ну, прибежала, сказала, что завтра доберется сама… Чтоб не ждали. А что, она не звонила разве?

– Да вот… не звонила… А что за одноклассница?

– Так мы ее и не видели. Оленька прибежала, сказала… Там поселок какой-то рядом… дачный…

Ясно…

Вернувшись домой, Игорь уложил детей спать и снова позвонил жене… Вне зоны… Да, собственно говоря, и не надеялся…

Нервничая, молодой человек вышел на балкон и хотел было закурить, чего не делал уже больше десяти лет. Однако сдержался и снова позвонил… на этот раз сестре, Лауме… И тут такая же история! А ну-ка…

Самые нехорошие предчувствия охватили Игоря, по сердцу пробежал жуткий холодок…

А ну-ка…

Он набрал младшую, Лайму… И тоже – вне зоны… Да что они, сговорились, что ли? Может, на работе у нее хоть что-то знают? Хотя уже, наверное, поздно звонить… да и выходной… Хотя есть у нее один молодой человек… так, друг, ничего серьезного… Может, он…

– Это Игорь, брат Лаймы… Извини за поздний звонок… Просто не могу найти… Куда-куда? В Ломоносовский? Ах, дачу клиентам показывать… А где, не помнишь? Поселок небольшой… ага-а…

И еще один звонок – Диме, налоговику:

– Ну, что, объявилась Лаума? Нет? Уехала на такси? Ах, не такси… просто машину поймала… Камера в универсаме! А как тебе удалось-то? Ах да, да… Извини, забыл, кто ты есть… И что за машина? Как-как? Старая коричневая «ауди»?! «Восьмидесятка», что ль… Та-ак…

Кошмары из прошлого вернулись! Сомнений больше не было никаких. Тот самый жрец из языческой секты… как его… Йомантас! Йомантас Скирдас. Но ведь он должен еще сидеть… Но мог и выйти или сбежать… Ну да, ну да… Именно о нем предупреждал тот монах, в Печерской обители! Именно его машину тогда же видела Оля! А он, Игорь, не внял, не догадался…

Ломоносовский район, дачный поселок недалеко от Копорья… Ехать! Немедленно ехать на поиски: коричневая старая «ауди» – штука приметная! Наверняка видели… Только… Только дачных поселков там много… иголку в стоге сена искать… Вот, если б полицию… Ну да! Участковый, ГИБДД… Ага!

Кирилл! Однокашник, ныне – подполковник в ГУВД! Неужто не поможет?

– Привет, не спишь еще? Извини за поздний звонок, тут такое дело…

Последний за этот день звонок был нянечке, Але. С самыми дикими извинениями и обещанием заплатить вдвойне…

– Вот спасибо, Алечка! Огромное вам спасибо – выручили… Я сам за вами заеду! Только вот желательно бы пораньше… Что-что? Хоть в шесть утра? А вы… Ах, рано встаете… Отлично! Очень хорошо!

* * *

Нехлюд-людин, служка из корчмы на Горшечной, встретился с Кольшей Застенником уже ближе к вечеру, на пристани, где полюдней. На деревянных рядках еще были разложены товары – ткани, посуда да всякая мелочь. Еще торговали, правда, не так бойко, как с утра, скорее – уже доторговывали… Зато в обжорном ряду пиво лилось рекой! А чего бы и нет? Из чьей надо корчмы привезли целую бочку, так сказать – на вывоз, там и разливали, и медовухой не брезговали, благо тепло да не дождь. Народ – лодейщики, мастеровые, да и все прочие – топился с охоткой. Неспешно пили пиво, кушали пироги и свежевяленую рыбку, да степенно судачили о видах на урожай… А вот кое-где уже и завели песни!

Осмотревшись, Кольша тоже взял кружечку. Сел невдалеке, под березою, пригубил…

– Здоров, брате… – тут же, под березой, только с другой стороны, уселся и Нехлюд – вислоусый мосластый мужичок лет тридцати, в холщовой рубахе и старых кожаных постолах.

– Звал? – тихонько, одними губами, промолвил сыскной. Так просто – уточнил. Звал ведь Нехлюд, с утра еще условный знак оставил – на стене у Крома нарисовал углем рожицу. Со стороны посмотришь – вроде бы ребята баловались, на самом же деле – условный знак, просьба о внеплановой встрече.

Всей этой премудрости Кольшу научил Кирилл Осетров, да и сам Степан Иванович, сыскной избы тиун, приложил к сей науке руку. Нехлюда же Кольша завербовал сам, когда тот попался на какой-то мелкой краже… Служке грозило суровое наказание, и денег на штрафы у него не было… Так что – в холопы, на торги…

Николай же, как узнал тога, где Нехлюд служкою подвизается, так к тиуну и прибежал, а тот – к князю, убедил парня помиловать… не просто так, конечно. В корчму на Горшечной улице многие дружинники из Крома захаживали – то Кольша давно уж прознал…

Нехлюду же, кроме благодарности за сотрудничество, еще было обещано всяческое содействие и «прикрышка» – коли вдруг где чего… Вот мужичок и старался! Но пока что всякая мелочь была – мелкие воришки, прелюбодеи…

Но тут вдруг…

– Захаб! – еле слышно прошептал служка. – О нем выспрашивали…

– Кто?

– Дормидонта Иовича, что воеводой у князя был, помнишь?

Кольша чуть не расплескал пиво:

– Кого?! Его ж, говорят, убили! В походе княжьем, в Литве со славой погиб!

– Так и я про то же слышал! Одначе, значит, не погиб… Я ж с ним говорил, вот как с тобою! Сам удивился…

– Ладно, пусть так, – мотнул головою сыскной. – И он тебя что – про захаб выспрашивал?

Нехлюд мыкнул и смачно прихлебнул пивка:

– Откуда мне про то знати? Про стражей с Крома выспрашивал… Просил свести… Мол, на службу вновь поступити…

– Покойнику – на службу! – не удержавшись, пошутил сыскной.

– Вот и я о том… – служка потянулся за рыбкой. – Ясно – не служить… А ты ж меня когда еще предупреждал? Вот я и смекнул – о кромных выспрашивает… Ведь не зря, а?! А что там такого тайного, в Кроме? Вот этот самый захаб… Что такое – не ведаю, но ты мне слово это говорил и просил запомнить!

– Славно, славно, – покивал Кольша. – Молодец, Нехлюде! Буду у тиуна золотой тебе хлопотать! Будешь носить на шапке…

– Да уж найду куда деть…

– Все, Нехлюде, ступай… Тиуну доложу, он скажет, что делать, а я – тебе. Завтра встретимся здесь же.

Захаб… Что это такое, знали о-очень немногие. Даже сыскные – одно лишь слово. Выстраивая Псковскую крепость – «Довмонтов град», – князь прибавил к защитным укреплениям «западную новинку» – захаб, или захабень – двойные ворота, между которыми проходил узкий извилистый путь. Враги, проникнув за первые ворота, не подозревали о наличии вторых и оказывались под обстрелом из бойниц, выдолбленных в высоких и широких – в две косые сажени – стенах. Захаб всегда был главной «военной тайной», и никому, под угрозой смертной казни, не дозволялось приводить в крепость иностранных гостей.

И вот теперь… Мертвый воевода начал интересоваться! Или – проще все?

Может, просто чего-то хотят украсть? Ага, ага – из Крома-то?

Ладно… Степану Иванычу доложить, а там уж пусть решает! Посмотрим, кто там из мертвецов-то восстал? Само по себе интересно…

Поднявшись на ноги, Кольша вернул корчмарям кружку и, накупив пирогов, поспешил домой, на Застенье. Нынче у него гостюшки ночевали – синеглазая Антонина да братец ее, Онисим. Скоро, скоро уже Тошка в девичью силу войдет – тогда и сватов можно… А с холопством ее сам князь обещал решить – то-то!

* * *

Местный участковый, молодой парень с круглым добродушным лицом, встретил незваных гостей настороженно, хотя Кирилл по пути позвонил. Ну, понятно, кому приятно, когда на твоем участке вдруг начинают шнырять люди из главка? Да еще подполковники…

– Старший лейтенант полиции Фролов, Иван Андреевич… – участковый представился сразу, едва посетители вошли на опорный пункт недалеко от Копорья.

Опорный пункт полиции (в просторечии – опорник) – довольно просторная комната с сейфом, телефоном и зарешеченным окном – располагался в приземистом здании поселковой администрации, на первом этаже. Народу ни в здании, ни вокруг не было – выходной день.

– Очень приятно – Кирилл Валентинович.

– И мне, товарищ подполковник…

– Игорь…

– Вот приятель мой пропавшую родственницу ищет, – присаживаясь на колченогий стул, улыбнулся подполковник. – В каком-то дачном поселке, говорят, видели…

Участковый повел плечом:

– Ну, поселков здесь хватает… Особенно – дачных. Проверим! Вот хоть с Копорья и начнем, товарищ под…

– Иван! Зови меня просто – Кирилл. Ну, если уж смущаешься – Кирилл Валентинович… Ты здесь хозяин – тебе и рулить!

– Тогда, может, чаю? – предложил Фролов. – А я вам пока про потеряшек расскажу.

– А вот это не худо б! Кстати, у нас печенье с собой…

Набрав в коридоре воды, участковый поставил чайник и взял лежавшую на столе папку:

– Я тут приготовил уже… Вот, смотрите!

Участковый показал фотографию:

– Жагина Елена Павловна, двадцать лет, студентка…

– Красивая…

– Уж да… А это вот – Матвеева Екатерина Сергеевна, девятнадцать лет… Еще некая Линда, неформалка… по-настоящему Худякина Кира… Эта могла и загулять. Да все могли – девчонки молодые, красивые, как говорится – ни детей, ни плетей… Как их найдешь? Ну, по тем, где заявления, я меры принял… Даже принимаю еще…

– Это как?

– В соцсетях написал… По дачам всех опрашиваю… Пока так себе… О, и чайник вскипел!

– Иван, а вы случайно не видели где-нибудь здесь коричневую «ауди»? – отхлебнув чай из большой щербатой чашки, поинтересовался Ранчис. – Ну, старую такую, «восьмидесятку», ее еще «селедкой» называют…

– Да знаю я, у дядьки моего такая была, давненько правда. Машина – зверь! – негромко засмеялся старший лейтенант.

Посмеялся и тут же осекся:

– А знаете – видел! Ну, мельком так… Да сейчас проедемся по поселкам да поспрошаем. К обеду будем знать, где ее чаще видали! Хозяина установим… Я так понимаю, номер-то вы не знаете?

– Нет…

– Там еще рокеры в одном поселке живут, – надевая фуражку, вдруг вспомнил Фролов. – Чтоб им пусто было! Заяв на них – куча… Давно уже пора родителей привлекать…

– А что – несовершеннолетние?

– Да. Ну что – едем? Поначалу здесь спросим, в Копорье…

Так вот, друг за другом, и поехали: впереди – участковый на служебной «Ниве», за ним – Игорь с Кириллом на белой «КИА-спортейдж»…

В Копорье не повезло – дожидавшиеся открытия сельпо местные бабушки коричневых машин помнили много – но вот с маркой… С этим было тяжело.

– Большая такая, с кузовом!

– Не, бабушка, с кузовом нам не надо. Нам без кузова бы – легковую. Длинную такую, как селедка!

«Селедку» никто не припомнил…

Не повезло и в одном поселке, и в другом… Что поделать – рядом трасса, машин каждый денно проезжает немеряно! Да и пляж недалеко…

– Предлагаю разделиться, – покусал губы Игорь. – Да – и в соцсетях про коричневую «ауди» спросить… В местных группах – такие ведь есть?

– Да есть… Сейчас напишем…

Старший лейтенант усмехнулся и достал смартфон:

– Может, и отзовется кто-нибудь… к вечеру ближе… Говорите, разделиться?

– Ну да, – кивнув, Кирилл вытащил на экран смартфона гугл-карту. – Чтоб быстрее. Мы с Игорем… ну, скажем – сюда и сюда. А вы, Иван – вот здесь… Не так и много. Если что – на связи!

– На связи, товарищ под… Ой – Кирилл Валентинович.

И вот, наконец, улыбнулась удача! Нет, не повезло – просто правильно все организовали, и хозяина коричневой старой «ауди» рано или поздно нашли бы – не так уж он и таился.

Уже ближе к полудню участковый опросил хулиганистых «мопедистов», уж кого смог найти. Примерно ведь представлял, кто где живет…

– Жлоб там какой-то был… ну на этой машине. Да, старая такая, коричневая… Деваху симпотную вез… А она от него – к нам! Правда, потом разругались…

– А что за деваха?

– Да не наша. Симпотная такая, черненькая…

– Что – негритянка?!

– Да не! Волосы черные.

– Брюнетка, значит?

– Ага… Правда, она нас потом кинула да убежала. А мы и догонять не стали – вот еще, за каждой бегать! А тот, на коричневой машине – трус!

– Ага, ага… А где, говоришь, все было?

– Там дачи рядом… И это – старая ферма еще…

Как раз в это время приятели – Кирилл и Игорь – свернули к очередному поселку.

– Стой… Сейчас в магазин заглянем, спросим… Оп! Кажется, кто-то в контактике отозвался… – махнув рукой, подполковник вытащил смартфон и, радостно потерев руки, протянул его другу. – На, глянь!

– У нас был конфликт на остановке, – прочел Игорь сообщение под ником «Ярилка». – Как раз в этом поселке! Старая коричневая машина… Водитель – козел. Лет тридцати лопоухий…

– Лет тридцати. Лопоухий! Уже кое-что! – воскликнул Кирилл.

– Ого! Вот еще… – щурясь, Игорь кивнул на смартфон. – Пишет некая «Светик»… Буквально только что написала… Вот…

– Он фотограф, предлагал сниматься ню. Ага… она и этой Ярилке пишет, в комментах – Яна, спасибо за все! Так сейчас у девчонок и спросим…

– А где это было-то?.. Ха! Игорь, ты видел? Поселок-то – вот этот самый и есть!

– Ну – в магазин!

Минут через десяток друзья уже подъезжали к чьей-то старой даче на самой окраине поселка. У забора стояла запыленная коричневая «ауди». Та самая «селедка»…

– Ну? – повернув голову, заговорщически подмигнул подполковник. – Пойдем гада брать?

Игорь хмыкнул:

– А у тебя пистолет-то с собой?

– И так возьмем… Только сначала посмотрим… Просто зайдем, спросим… к примеру: где здесь можно купить молоко? Да! Ты говорил, он тебя знает?

– Вполне возможно.

– Тогда я один… Иначе спугнем!

– Умоляю – осторожнее!

– Учи жену щи варить! Я ж опер все-таки! Хоть и в начальстве ныне…

Выйдя из машины, Кирилл отворил калитку и, подойдя к веранде, постучал в окно:

– Хозяева, эй, хозяева! Молоко не продает кто?

– Молоко? – окно чуток приоткрылось, только кто за ним стоял, было толком не рассмотреть – темновато да и мешал тюль. – Да вы проходите в дом!

Мужской баритон звучал вполне доброжелательно… Ну, Игорек! И скажет тоже – жрец!

Хмыкнув, подполковник вошел в распахнувшуюся дверь.

– Вот, пожалуйста, садитесь… Чайку?

Что-то резко ужалило в шею… Незваный гость резко повалился на пол. Вот тебе и опер! Расслабился, нюх потерял… однако на то и наговор был прочитан!

– Игорь! Заходи! – оттащив тело в сторону, глухо позвал жрец. – Оля здесь – все в порядке…

– Что?

И снова – удар в шею. Быстро и ловко. Ну и заклинание как-никак… И помочь из прошлого, увы, никто не смог – Довмонт искал Машу… Лишь в кармане у Кирилла вдруг зазвонил смартфон – докладывал участковый…

– Ну, слава вам, о, великие боги! – молитвенно сложив руки, Йомантас благоговейно посмотрел в потолок… в небо. – Враг – здесь. Его родичи – тоже. Осталось лишь дождаться детей…

* * *

На встречу они пришли вдвоем – бывший воевода Дормидонт Иович и людокрад Флегонтий Рыло. Дормидонт уселся за длинный стол за кружкою пива, Флегонтий же занял неприметное местечко в углу – для пригляда, если вдруг что-то пойдет не так. И еще один человек расположился невдалеке от корчмы, в густых зарослях вербы – Йозеф Райс, аптекарь и наемный убийца. Достав из котомочки небольшой арбалет, уперся в «стремя» ногою, натянул тугую тетиву, наложил короткую стрелу – болт… И, устроившись поудобнее, стал терпеливо ждать!

Воевода был нужен лишь сейчас – после сделки он тут же станет лишним и опасным – возможный свидетель, вдруг да попадется? Тем более что его запросто могут узнать… Поэтому Флегонтий даст знак… На все про все уйдет не так уж и много времени…

Если же вдруг возникнут какие-то непредвиденные обстоятельства, к примеру, вдруг воеводу опознают и схватят, людокрад спокойно выйдет из корчмы… И опять же – даст знак. Тогда тоже Дормидонта придется устранить, все по тем же причинам. А и нечего! Коли ты покойник, так на том свете и живи.

Казалось бы, авантюристы предусмотрели все. Однако сыскные оказались хитрее! Тем более что у них был в корчме свой человек – Нехлюд-людин, игравший немалую роль в деле.

Кольша и Кирилл осетров, переодевшись монахами, уселись за стол, краем глаза наблюдая за Флегонтием. Еще двое, якобы опьянев, валялись под столом, практически под ногами воеводы.

– Ну, где твой знакомец? – завидев Нехлюда, недовольно просипел Дормидонт Иович. – Чегой-то припоздал…

– Да нет, посейчас явится! – корчемный служка смахнул упавшую на лоб прядь.

Кольша и Кирилл тут же взяли Флегонтия! Скрутили на раз – проворно и ловко, людокрад и вякнуть не успел, просто не ждал такого!

Воевода дернулся и попытался вскочить… Не тут-то было! Прямо под столом кто-то ухватил его за ноги мертвою хваткой!

– Эй, люди добрые! Что тут такое деется-то? – заголосил было предатель, пытаясь поднять панику…

Попытку эту на корню пресек сам сыскной тиун Степан Иваныч, как раз вошедший в корму из постоялой горницы.

– Именем Господина Пскова! – сняв шапку, зычно прокричал тиун. – Все спокойно! Сыскная изба! Эй, парни, выводите шпыней!

Увы, уже на улице выяснилось, что сыскные все же предусмотрели не все!

Тихо прошелестела стрела. Схватившись за грудь, Дормидонт Иович тяжело осел наземь. Глаза его закатились, в груде торчала кроткая арбалетная стрела.

– Самострел! – быстро сообразил Осетров. – Людокрада – в корчму! Эвон, из тех зарослей били… Кольша, за мной!

Ага, поймали, как же!

Опытный убийца вовсе не думал дожидаться сыскных! Бросив арбалет, проскользнул проулком под лай цепных псов – тут и конь был привязан… Птицей в село – и к реке… А там – в лодку. И вот уже пристань, отходящее судно.

– В Ревель, гости торговые?

– Поначалу в Нарву, мил человек.

– Возьмите до Нарвы – плачу вдвойне!

– Дава-ай…

И полчаса не прошло… Йозеф Райс свое дело знал туго! Правда, насчет обещанного серебра… Ничего он во Пскове не заработал, наоборот – еще и свое потерял. Что же, придется опять – в аптеку. Постоянный верный доход.

* * *

– Нет, Рогнеда, ты не пойдешь со мной! – Довмонт был тверд и холоден, как камень. – Лучше сделай, как я сказал…

– Но, мой князь…

– Как я сказал!

– Тогда… Тогда – удачи! И да помогут тебе Иисус Христос… Один, Тор, и Фрейя!

Махнув рукой, князь тронул поводья, пустив коня вслед за проводником – юным белобрысым мальчишкой, пастушком из Лесного…

– Говоришь, прямо на болоте и живет твой отшельник? – продолжал давно начатый разговор князь.

– Да, господине. Так.

– А что же про него никто не знает?

– Того не ведаю. Может, недавно пришел.

Довмонт помолчал, погладив коня по холке. Потом снова спросил:

– Далеко еще?

– Да вот уже пришли, господине! – поклонившись, пастушок указал рукой на зеленевшую за деревьями пустошь – знаменитую Комариную трясину…

– Лужайка какая-то, – спешившись, привязал коня князь.

Отрок перекрестился:

– Сколь здесь народу сгинуло – жуть! А я гать ведаю… отшельник показал!

– Так старый твой отшельник иль молодой?

– Говорю ж, господине, не помню! Словно в тумане все…

– В тумане…

– Так, господине, идем? – подойдя к трясине, обернулся мальчишка. – Отшельник сказал – к вечеру… и только один… со мной… Многих трясина не пропустит!

– Идем… Подожди! А ну-ка, веточек наломаем!

– Зачем, господине?

– Не спрашивай. Ломай!

Йормас заметил их еще издали – крупного мужчину в длинной богатой рубахе и тощего мальчишку проводника…

– Гляди-ка, меч прихватил… – глядя из-за кустов на приближающегося князя, зло прошептал жрец. – Поможет тебе твой меч, жди… Кто предал своих богов – тому надеяться не на что!

Ага! Вот путники ступил на твердую землю… Пора!

– Дуй, ветер! – хищно оскалился криве. Очень скоро уже – криве кривейте – великий жрец!

– Дуй, ветер! Шумите, деревья… Ну, здравствуй, Даумантас! Лабас ритас! Милости прошу… Радуйся, лес!

Наговоренное на волчьей крови заклинанье тотчас же сбило князя с ног! Лишившись сознания, Довмонт упал в траву…

Мальчишку же жрец просто зарезал. Как барана… Просто подозвал – да по горлу ножом…

Усмехнулся, вытерев о траву окровавленное лезвие:

– Ну, вот, кажется, и все. Уже совсем скоро полночь…

* * *

Игорь пришел в себя в каком-то странном месте. Проваленная крыша, кирпичные, исписанные граффити, стены, столбы… Интересно, что это? Молочная ферма, что ли? Ну да, похоже, что так…

К одному из столбов он, кстати, был привязан – и довольно крепко, на совесть!

– А, очнулся! Приятного пробуждения, мой добрый друг!

Повернув голову на голос, Игорь увидел жреца! Того самого литовца, который… Ну да – точно, жрец!

– А я тут еще компанию подобрал! Тебе понравится… Жрица Алейза, веди!

Няня! Черт! Откуда она здесь… и, главное, зачем?

Вот тут Ранчис по-настоящему заволновался и даже попытался освободиться от пут… Что вызвало лишь глухой хохот жреца!

Нянечка же, жрица Алейза, привела к соседнему столбу… Нет, не детей! Сестру!

– Лаума!

Такое впечатление, что молодая женщина находилась сейчас под воздействием каких-то психотропных веществ – вялая, ни на что не реагирующая, с бледным осунувшимся лицом.

Литовец лично привязал женщину к столбу…

Алейза привела Лайму, а затем – и Оленьку! И детей… На всех столбов не хватило, их привязали к вбитым в стены крюкам. Словно к дыбе… Никто ни на что не реагировал… Все было словно в кошмарном сне!

* * *

Довмонт очнулся привязанным к стволу суковатой осины. Рядом, к такой же осине, была привязана Маша! Одежда ее была разорвана, ноги босы… понуро склоненная голова…

Машенька! – хотел было воскликнуть князь, но вовремя удержался – нельзя показывать врагу, что ты уже очнулся… Правда, совсем нет сил – словно бы кто-то высосал. Но, на этот случай есть отличное средство!

Смежив веки, Довмонт принялся читать про себя молитву:

– Благословен еси, Христе Боже наш…

Улучив момент, огляделся. Молитва молитвой, однако на Бога надейся, но сам не плошай! Что тут есть-то? Поляна, деревья, большой плоский камень… похоже, в крови – тьфу! А вот тут еще если посмотреть… ага… ага…

– …иже премудры ловцы явлей…

Ага! Вот уже начали прибывать силы! Кто б сомневался? Только не Тимофей-Довмонт!

* * *

Участковый Фролов заметил белый «КИА» еще издали. Припарковав служебную «Ниву», вошел в дом, едва не споткнувшись о лежащее на полу тело!

– Ч-черт!

Кажется, еще дышит.

– Товарищ подполковник! Кирилл Валентинович!

– Помоги подняться… – Кирилл распахнул глаза. – Игорь где?

– Не знаю… Машина здесь.

– Эх… Ну мы с ним и дурни. Машина… А «Ауди»? Ну, коричневая…

– «Ауди» нет…

– Черт! Он его увез куда-то…

– Товарищ подполковник! – вдруг вспомнил Фролов. – Мои мопедисты, ну те… На дороге эту машину видали – у старой фермы… Может быть, стоит…

В нагрудном кармане участкового вдруг запел Кипелов.

– Да, слушаю? – старший лейтенант вытащил телефон. – Какая Вера? Ах, Вера! Конечно, узнал… Убийства?! Где-где? На старой ферме… А что за…

– Кончай, Ваня… Давай, живо туда!

* * *

Полная, повисшая в синем небе луна казалась оком какого-то жуткого зверя! И таким же зверем был нынче поганый языческий волхв! Он бил в бубен, скакал, извивался, выкрикивая заклинания… Вот подскочил к Маше, осклабился и одним рывком обнажил несчастную девчонку до пояса. Княжна пришла в себя.

Жрец скинул рубаху.

– Это не я буду сейчас любить тебя, дева! Не я, но великие боги! Пикуолис, Дьевас, Пер…

– Не боги, а поганые языческие божки! – гордо вскинув голову, Мария плюнула прямо в лицо криве. – Я не боюсь тебя, проклятый колдун! Я не боюсь смерти!

* * *

– Пожалуй, я начну с твоей супруги… – гнусно осклабился Йомантас. – Или все же с детей? Нет с супруги… Вон какая красотка! Сейчас великие боги будут совокупляться с ней в моем лице! И ты это увидишь. Жрица, сорви с нее одежду…

– Слушаюсь, великий жрец!

– Потом я убью ее… вырежу сердце… Все во славу великих богов! – издевался жрец. – Затем настанет время сестер, а потом и детей. Не сомневайся, боги примут всех!

Что-то теплое вдруг разлилось в груди Игоря! Что-то такое доброе и сильное, чего он давно уже не ощущал. И тепло это исходило от купленного в печерской обители образка, висевшего под рубахой, на шее… Святой князь Довмонт! Помоги…

«Благословен еси… Христе Боже наш…» – словно сами собой возникли в мозгу слова православной молитвы…

* * *

Путы… путы… Не такие уж и крепкие оказались веревки! Да и узелок слабоват…

– Дуй, ветер! Шумите, деревья! – сорвав с юной княжны остатки одежды, зарычал жрец. – О Пикуолис, о…

Он хотел сказать – Дьевас или Перкунас, но не успел…

Развязав путы, Довмонт склонился, подобрав лежащий невдалеке камень… и тут же метнул, угодив Йормасу в затылок!

Поганец тут же повалился навзничь – еще бы, хороший вышел бросок! Не помогли и боги.

Убит? Или просто оглушен? Скорее…

Все же Йормас успел вскочить на ноги… Чтобы встретить свою смерть!

Просвистев, в грудь его впилась длинная стрела с черными перьями!

– Похоже, мы вовремя! – выбралась из кустов Рогнеда. За ней угадывались могучие фигуры воинов… – А ты здорово придумал с ветками, князь! Прошли по гати, как по торговому шляху. Что так смотришь? Зря его убила?

– Да нет, не зря… Как собаку… И правильно! И поделом…

* * *

Освободившись, Игорь бросился на жреца, ударив по затылку сложенными в «замок» руками. Негодяй зашатался, упал…

Где-то рядом, у фермы, вдруг послышались резкие звуки полицейской сирены! Мигалка окрасила небо в яркий красно-синий цвет…

– Стоять!

Громыхнул выстрел.

Алейза бросилась было бежать – да уже поздно… Старший лейтенант схватил ее за руку и ловко надел наручники. Затем склонился над поверженным жрецом.

– Еще дышит, гад!

– Ого! – развязывая детишек, ахнул Кирилл Валентинович. – Однако тут и дела! Даже не знаю, какая статья и выйдет… Пожалуй, покушение на убийство двух лиц и более…

– Еще и убийства! – связав руки литовца ремнем, поднял голову участковый. – Вера сказала – в силосной яме смотреть… О! Очнулся! Еще и лыбится, гад.

Йомантас и впрямь улыбался. Ну, докажут убийства, ну – срок… Пусть даже пожизненно… Да что такое срок по сравнению с Вечностью! Великие боги помогали уже не раз, помогут и еще… Дуй, ветер! Шумите, деревья! Радуйся, лес!

* * *

Осенью сыграли свадьбу Довмонта и Маши – внучки Александра Невского великой княжны Марии Дмитриевны… Молодые вернулись в Псков…

Как пишут псковские летописи, никого из своих князей псковичи не любили так, как князя Довмонта! Князь прославился не только своими ратными подвигами: «Сей же бе князь не одинем храборъством показанъ бысть от Бога», но также добронравием, боголюбием и щедрой милостыней бедным: «…уветлив, боголюбивъ, страннолюбець, кротокъ, смиренъ, по образу Божию».

А над дверью в своих хоромах, в горнице, князь повелел вырезать солнышко. В память о Сауле… Чтоб всегда была рядом.

Content

Андрей Посняков
Довмонт: Неистовый князь. Князь-меч. Князь-щит
Сборник

Неистовый князь

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Князь-меч

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Князь-щит

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12