Кубрякова Екатерина

Петербургские дома как свидетели судеб

Екатерина Кубрякова

Петербургские дома как свидетели судеб

Обращение к читателю

Задумывались ли вы, идя привычным маршрутом от работы до дома, посещая банк и поликлинику, сидя на концерте в богато украшенном отреставрированном зале, что где-то здесь, в параллельной петербургской реальности, проходит другая жизнь — истории людей, которые в этих самых стенах любили, страдали, чувствовали? Смотрели в те же окна и видели тот же вид?

Ступеньки, по которым вы поднимаетесь, слышат стук стертых каблуков Ахматовой. За вашим столиком в кафе сидит перед дуэлью Пушкин, а в здание метро, куда вы забегаете, погруженные в свои мысли, вместе с вами влетает императрица, спешащая на бал. За тот же камень, о который вы споткнулись сейчас, спотыкается убегающий от своих убийц Распутин, а раскидистое дерево, под которым вы прячетесь от солнца, поливает Екатерина II, обдумывая письмо Вольтеру.

Эта книга о домах как свидетелях судеб, о Зазеркалье, в котором в этот самый момент происходят тысячи историй на том месте, где сейчас стоите вы. Стены старых петербургских домов сохранили образы своих героев, реальных и вымышленных…

Вот и мы, спустя десятки и сотни лет, стоит лишь потянуть за зыбкую нить времени, сможем услышать их тихие и звонкие, резкие и мягкие, печальные и радостные голоса, доносящиеся из распахнутых окон.

Дома немецкой лютеранской церкви св. Петра

(1832 г., архитектор Е.Т. Цолликофер; Невский пр., 22 и 24)

«Дома для нас праздничным днем была середа. И почему? Батюшка в этот день обыкновенно обедал не дома, а у некоей мадам Михельц, богатой, умной, образованной вдовы немецкого купца, жившей в довольстве и добре на Невском проспекте, в доме Петровской церкви. Она собирала у себя по средам хорошую компанию, преимущественно мужчин, потчевала их хорошим обедом и находила удовольствие в их беседе. Все старались ей угождать, прислушивались к ее желаниям и т. п., особенно по той причине, что она, не имея ни детей, ни других родственников, давала знать, что раздаст после смерти свое имение своим приятелям и знакомым…

Нрав моего отца был так неровен, что мы считали тот день счастливым, когда обедали без него»[1].

В одном из этих двух домов, где в XVIII веке жили в основном немцы, так как принадлежали они лютеранской церкви, стоящей рядом и ныне, проходили эти странные званые обеды, которые посещал отец будущего писателя Николая Греча.

Невский проспект, 22 и 24

40-летний Иван Греч работал секретарем в Сенате и имел чин надворного советника. Этот статус давал потомственное дворянство, но не финансовое благосостояние. К тому же в отце, воспитанном на «бестолковых предрассудках немецкой старины, приправленных приметами русских и чухонских кухарок»[2], сочетались «буйная голова» с «добрым сердцем»[3]. В 1800 году, когда ему было 46, а сыну его Николаю — 13, его уволили из Сената без объяснений, и тут, как чудо, всплыло обещанное наследство мадам Михельц.

Она выполнила обещание и разделила поровну состояние между всеми «середовыми гостями». Выдача наследства заняла несколько лет (удостоверялись в отсутствии родни), и никто уже не надеялся получить плату за свою «дружбу». Однако за год до смерти Ивана, когда семья терпела нужду, долгожданный подарок поправил положение.

Два дома по бокам от церкви были изначально, еще в деревянном исполнении, симметричны. При эксцентричной вдове Михельц, жившей здесь до 1790-х годов, дома-близнецы уже каменные, а в 1830-х годах приобрели знакомый нам вид, правда были 3-этажными. Первый этаж занимали магазины (аптека в доме № 22 существует до сих пор). Различались дома нумерацией квартир: в 24-м — четные, в 22-м — нечетные.

В книжную лавку приходил сюда и Пушкин с другом, уже 45-летним Николаем Гречем. Возможно, бывая здесь, тот вспоминал отца, заходившего в те же двери к старой немке, деньги которой когда-то помогли ему закончить учебу.

Литература

Греч Н.И. Записки о моей жизни. М.: Книга, 1990.

Кириков (и др.). Невский проспект, 2004.

Кириков (и др.). Невский проспект, 2013.

Мазаев М.Н. Греч, Николай Иванович И ЭСБЕ. Т. 18. СПб., 1893.

Высшие женские Бестужевские курсы

(1890 г., архитектор А.Ф. Красовский; В.О., 10-я линия, 33–35)

«30 ноября (1894 г.).

Чем ближе приближается день моего совершеннолетия — тем чаще приходится слышать разговоры о моем будущем…

Недавно был у нас дядя… купец… «Вы желаете учиться?» — спросил он меня… добродушным тоном. Я молчала, но мама тотчас рассказала за меня, что я ужасная дочь, и т. п. «Совершенно лишнее дело идти вам на курсы, — авторитетно согласился с ней дядя, — туда идут те, кто без средств, а вам на что?» Этого возражения я не ожидала, но если дядя как человек коммерческий переводил разговор на практическую почву, я решилась взять ему в тон: «С какой же стати мне жить весь век, сложа руки?»…Но дядя стоял на своем: «Если желаешь трудиться — набери ребятишек и учи их грамоте… Замуж надо тебе, вот что…»…

Так он и уехал от нас…, очень сожалея о том, что у нас нет отца, который… не дал бы нам… забрать подобные опасные идеи в голову и выдал бы нас замуж за «хороших» людей…

В. О., 10-я линия, 33–35

13 января (1895 г.).

В семейном кругу вновь заговорили о курсах. Мама не только не дает позволения, но… старается восстановить родных против меня… слезами, притворством, отчаянием, любовью ко мне, дальностью расстояния, etc. …Видя, что я отказываюсь от папирос, предложенных дядей, меня… не без колкости спросили: «А как же будешь там-то, на курсах? Ведь все курсистки курят»… Говорили со мной мало и пренебрежительно… Вижу, что без борьбы не выйду я из моего болота. Предрассудки — такая глухая стена, которую необходимо не разбирать, а ломать силою, чтобы скорее увидеть свет…

С.-Петербург, 22 августа.

…В Петербург… мы приехали вчера утром… Я поехала в Исаакиевский собор; что-то подсказывало мне: поезжай сначала туда, иначе ничего не выйдет. Я быстро вошла в собор, упала на колени в темном углу и пробормотала горячую, бессвязную молитву; потом бросилась на первую попавшуюся конку… С непривычки мне было очень неловко пересаживаться с одной конки на другую; наконец… с помощью какого-то доброго человека, я пошла на 10-ю линию, д. № 33, (где располагались) Высшие женские курсы… Два швейцара в ливреях стояли у крыльца. Я поднялась по каменной лестнице в большую прихожую. В доме шла переделка; всюду виднелись столы, вещи, вынесенные из других комнат, стояли ведра с краской и валялись кисти.

Я спросила, можно ли видеть директора… «А, это вы! Знаете, у нас из-за вас возникло целое дело!» Я с недоумением посмотрела на него. «Дело в том, что вы были приняты». — «Позвольте, как же это?… Я получила бумагу с отказом». — «Вот именно. А между тем вы были приняты… но мы получили письмо от вашей матери: она… написала… что… вследствие разных домашних обстоятельств, запрещает вам поступать на курсы. Тогда мы выслали вам бумаги с отказом». Я слушала молча… мне нужно было сохранить приличное спокойствие…

24 августа, вечером.

Я принята! О, наконец-то я добралась до пристани. Курсы для меня — пристань, с которой я отправлюсь «в плаванье по волнам моря житейского»…

Попечитель был занят… Я ждала у стены в гостиной… «А, это вы? Пожалуйте сюда, — проговорил он… — вот… можете передать директору». Я… развернула бумагу, там было написано: «Г-ну директору Высших Женских Курсов. С согласия его сиятельства, господина министра, разрешаю принять в число слушательниц с размещением в интернате»…

Он подал мне руку: «Теперь, когда вы приняты, вы должны поддерживать репутацию курсов». — «Я буду подчиняться всем правилам, ваше превосходительство». - …Политикой не занимайтесь и… ведите себя так, чтобы не уронить достоинства курсов»…

Интернат Высших Женских Курсов, 8 сентября.

…Днем был молебен… Мы все подходили к кресту мимо директора и попечителя.

Я стояла одна в этой шумной толпе…

На другой день начались лекции…

…За полчаса до начала аудитория уже переполнилась народом: всюду, где только можно было встать и сесть, даже на кафедре, так что (любимый профессор слушательниц Греве) вошел, с трудом пробираясь… И первая же лекция показала мне мое круглое невежество…»[4].

Парадные двери именно этого здания в конце XIX века манили юных девушек со всей России, мечтавших получить образование и независимость. За ними ждал их ранее недоступный, «мужской» мир науки, истории, философии, который решительным барышням открывали Менделеев, Сеченов, Введенский, Сперанский.

Большинство профессоров работали безвозмездно, понимая важность высшего образования для женщин и видя, что студентки пришли сюда не из скуки или моды, а из сильного стремления к знаниям.

Елизавета Дьяконова, дочь ярославского купца, оставившая дневник своей борьбы за эмансипацию, описала преграды, которые нужно было преодолеть, чтобы войти в эти двери.

Патриархальное общество с насмешкой и даже страхом относилось к «бестужевкам» (на некоторых по пути в этот дом даже сыпались оскорбления — «бесстыжевка»). Девушки, мечтавшие о независимости и карьере, казались революционерками, которые за этими стенами вот-вот получат недостающие им знания и пойдут менять мир. Опасения имели основания. Полиция регулярно докладывала лично императору о свободомыслии, запрещенной литературе, вступлению студенток в террористические организации, даже об арестах и ссылках на каторгу по политическим статьям.

Неблагонадежных активисток было в разные годы 1020 % при общем количестве слушательниц более 10 тысяч (за 40 лет существования). Но все остальные, хоть и пассивно, тоже участвовали в жизни кружков. В год Дьяконовой выпустилось всего около 60 человек — невозможно оставаться без политической позиции в таком тесном коллективе.

Барышни, прожившие свои первые 18 лет жизни в атмосфере смирения, православия и уважения к старшим, не смея в одиночку даже отправиться на прогулку, вдруг попадали в столицу, где именно в это время царили антиправительственные настроения и постоянно готовились покушения на государственных лиц, снимали квартиры совместно с подругами, перемещались по городу без присмотра, днем на курсах открывали для себя экономику, право, историю, а вечерами ходили в кружки, где обсуждались политика и устройство мира. Несмотря на уроки богословия, большинство курсисток становились атеистками. Автор дневника, Елизавета Дьяконова, приехавшая в Петербург глубоко верующей, описывала, как лекции заставили ее переосмыслить вопрос религии. К 1909 году в опросе «Что оказало влияние на ваше мировоззрение» первые места заняли Маркс и Толстой.

Обучение длилось четыре года, и выпускницы получали право работать преподавателями. Дьяконова всего на пару лет разминулась в этих стенах с учившимися здесь Надеждой Крупской, Ольгой Ульяновой (сестрой Ленина), Любовью Менделеевой (будущей женой Блока), Ольгой Форш.

После революции курсы стали частью Петербургского университета, после войны в здании размещался математико-механический факультет, а сейчас — географический.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Басинский П.В. Посмотрите на меня: Тайная история Лизы Дьяконовой. М., 2018.

Дьяконова Е.А. Дневник русской женщины. М., 2004.

Краткая историческая записка о Высших женских курсах в С.-Петербурге. СПб., 1896.

Михельсон М.И. Русская мысль и речь. Свое и чужое. Опыт русской фразеологии: сб. образных слов и иносказаний. Т. 1–2. М.: Терра, 1997.

Михельсон М.И. Ходячие и меткие слова: сб. русских и иностранных цитат, пословиц, поговорок, пословичных выражений и отдельных слов (иносказаний). М.: Терра, 1997.

Путеводитель. Ленинград. Л., 1986.

Санкт-Петербургские высшие женские (Бестужевские) курсы, 1878–1918: Сб. ст. 2-е изд., испр. и доп. Л., 1973.

Доходный дом Мальцевых

(1875 г., архитектор П.Ю. Сюзор; Невский пр., 79)

«Пишу впотьмах, и оттого так гадко. В Знаменской гостинице очень дорого и потому мы переехали в тот же дом, где и ты, но совершенно нечаянно. Не мучайся же, что я тебя преследую. Адрес мой: Невский, прямо за угол от тебя направо, первый подъезд, на самом верху, налево, меблированные комнаты № 12, и затем иди все прямо по коридору, пройдя весь, поверни налево и направо вторая дверь… Целую тебя бессчетное множество раз, хотя заочно. Я знаю, ты не любишь, когда это делается на самом деле. Ну, я постараюсь не быть тебе неприятной… Преданная тебе всеми силами своей души Антонина»[5].

По коридорам именно этого дома 140 лет назад бродила 30-летняя Антонина Чайковская, в надежде встретить избегавшего ее мужа, в то время уже великого композитора Петра Ильича.

Закрывшись от преследований навязчивой особы в квартире ненавистного дома (хотя бы окна его выходили на другую улицу — Новую, ныне — Пушкинскую, а не на Невский!), 39-летний Чайковский описывал это вторжение своей лучшей подруге, 48-летней миллионерше Надежде фон Мекк. Два задушевных собеседника делились друг с другом каждым своим шагом, исписав сотни писем и при этом ни разу в жизни не встретившись лично.

Невский проспект, 79

«Петербург…

13 марта 1879 г.

…Я положительно несчастнейший человек, пока живу в этом отвратительном городе. Все мне здесь противно, начиная от климата и кончая безалаберностью здешней жизни»[6].

«1879 г. марта 24. Петербург.

Суббота, вечером.

Хочу Вам рассказать, милый друг, про сцену, которую неожиданно разыграла сегодня утром известная особа. Едва ушел Ваш посланный, как позвонила и спросила меня какая-то дама. Так как дама эта, по объяснению швейцара, еще вчера приходила несколько раз и бродила около подъезда в ожидании меня, то я предчувствовал, что это может быть не кто иной, как известная особа. Поэтому, войдя в кабинет брата, где она ожидала, я некоторым образом был приготовлен к этому свиданию… Едва я показался, как она бросилась ко мне на шею и безостановочно начала говорить, что она во всем свете только меня любит, что она без меня жить не может, что она согласна на какие угодно условия, лишь бы я жил с ней, и т. д. Ну, словом, она, вероятно, хотела растрогать меня и добиться того, чего не могла добиться отказом от развода… Она промучила меня в течение, по крайней мере, двух часов. Брат Анатолий, который из другой комнаты слушал наш разговор, говорит, что я держал себя с тактом. Я старался как можно хладнокровнее объяснить, что как бы я ни был виноват и как бы ни желал ей всякого благополучия, но никогда не соглашусь на сожительство… Я решительно не знал, как прекратить эту несносную сцену, и… вручил ей экстраординарную сумму в сто рублей на обратную поездку в Москву. Тут она внезапно сделалась весела, как ребенок, рассказала несколько случаев о мужчинах, которые в течение этой зимы были влюблены в нее, пожелала видеться с братьями, которые явились и которых она осыпала нежностями, несмотря на то, что за полчаса перед тем называла их врагами.

Сцена эта потрясла меня довольно сильно. Она доказывает мне, что только за границей и в деревне я обеспечен от приставаний известной особы. Что касается развода, то об этом и думать нечего. По-видимому, ничто в мире не может искоренить из нее заблуждения, что я влюблен в нее и что рано или поздно я должен с ней сойтись…

Модест выражается про нее, что она не человек, а что-то совсем особенное. И в самом деле, никакие общечеловеческие соображения не прилагаются к этому жалкому и в то же время невообразимо отталкивающему субъекту…

Я ужасно радуюсь тому, что погода благоприятствует Вашему пребыванию в Петербурге… Я буду дома в понедельник и вторник утром от одиннадцати до двенадцати»[7]

«31 марта 1879 г.

Вчера получил Вашу депешу, лежа в постели и думая о Вас, мой милый друг!.. Ко всем неприятностям моего пребывания в Петербурге присоединилась еще одна капитальная. Известная особа, получив от меня средства для обратного проезда в Москву, заблагорассудила, однако ж, остаться в Петербурге, и в одно прекрасное утро я встретил ее гуляющею вблизи нашего дома. Оказалось, что она поселилась даже в этом самом доме. Я… предупредил ее, что если она ищет здесь свиданий со мной, то это напрасно, ибо я не найду времени. Она ответила, что не может жить вдали от меня. Засим я получил от нее длинное письмо с изъяснением страстной любви ко мне. На письмо это я не отвечал. Приходится просто бегать от ее неожиданного преследования, и с этой целью я решился уехать отсюда…

…Неприятно только теперь, когда я чувствую ее в двух шагах от себя. В Каменке я буду вполне обеспечен от ее нападений… Кроме того, она получит обещанное ей письмо, в котором я еще раз и окончательно разрушу все ее надежды»[8].

Этот дом, где Петр Чайковский прожил меньше года и то редкими наездами из Москвы и Европы, стал свидетелем последней попытки Антонины наладить хотя бы внешнюю сторону их несчастливого брака. Квартиру здесь, по соседству со своей (№ 30), Петру нашел брат Анатолий, бывший свидетелем на состоявшейся два года назад злополучной свадьбе, а теперь становившийся свидетелем разрыва.

Спонтанно женившись на своей ученице, отчасти чтобы порадовать отца, отчасти чтобы связью с женщиной «зажать рты всякой презренной твари», судачившей об ориентации композитора, через пару недель после церемонии Чайковский сбежал в Европу от новоиспеченной жены, в которой помимо «нездоровой» привязанности к мужу обнаружилось еще и психическое расстройство.

Сумасшедшая истеричка, по мнению одних, и несчастная жертва обстоятельств, по мнению других, Антонина прожила всю жизнь в браке с Чайковским, почти не видясь с ним после разрыва в этом доме. Родив трех незаконных детей от другого мужчины, больная и стесненная в средствах Чайковская отказалась от них, в том числе чтобы не порочить фамилию мужа, а после его смерти провела остаток дней в доме для душевнобольных на Удельной.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Кириков (и др.). Невский проспект, 2013.

Познанский А.Н. Чайковский. М., 2010.

Соколов В.С. Письма П.И. Чайковского без купюр: Неизвестные страницы эпистолярии // Петр Ильич Чайковский. Забытое и новое: альманах / сост. П.Е. Вайдман и Г.И. Белонович. Выл. 1. М., 1995.

Соколов В.С. Антонина Чайковская: история забытой жизни. М., 1994.

Чайковский П.И. Письма к родным (1850–1879). Т. 1. М., 1940.

Чайковский П.И., Мекк Н.Ф., фон. Переписка: в 4 т. Т. 1. Челябинск., 2007.

Дом товарищества для устройства постоянных квартир

(1911 г., архитектор А.И. Зазерский; Большая Посадская ул., 1)

«…Смуглая, живая, очень энергичная, но ничего в ней нет колючего, столь обычного у смуглых, живых и энергичных женщин. И не умничает, как все они… Кошеверова пленительно гостеприимна, что тоже редкий талант…

Она была замужем за Акимовым. У него на углу Большой и Малой Посадской мы и познакомились. Подниматься надо было до неправдоподобности высоко, казалось, что ты ошибся и карабкаешься уже к чердаку по лестнице, бывшей черной, узкой и крутой. Послала судьба Акимовым квартиру большую, но нескладную. Попадал ты в кухню, просторы которой, ненужные и сумеречные, не могли быть освоены. Оттуда попадал ты в коридор, с дверями в другие комнаты, а из коридора — подумать только — в ванную. А из ванной в комнату самого Акимова, такую же большую, как кухня, выходящую окнами, расположенными полукругом, на ту широкую, расширяющуюся раструбом часть Малой Посадской, что выходит на Кировский проспект. Подобная квартира с ванной, разрезающей ее пополам, могла образоваться только в силу многих исторических потрясений и множества делений, вызванных необходимостью. Где живет хозяйка квартиры и кто она, узнал я не сразу…

Большая Посадская улица, 1

У Акимова бывал я… семь лет. И только через два года он познакомил меня с черной, смуглой, несколько нескладной, шагающей по-мужски Надеждой Николаевной, ассистенткой Козинцева. Говорила она баском, курила и при первом знакомстве не произвела на меня никакого впечатления. В дальнейшем же мне показалось, что она хороший парень. Именно так. Надежный, славный парень при всей своей коренастой, дамской и вместе длинноногой фигуре. Вскоре с Акимовым они разошлись. Вышла она за Москвина, и родился у нее Коля. И он успел вырасти и превратиться в очень хорошенького восьмилетнего мальчика, когда завязалось у меня с Надеждой Николаевной настоящее знакомство, непосредственно с ней — она ставила мою «Золушку», а не Акимов»[9].

Именно в этот нескладный, изрезанный коммунальными переделками дом в 1930-х приносил свои пьесы 34-летний писатель Евгений Шварц молодому 29-летнему театральному режиссеру Николаю Акимову.

Свою жену Надежду, работавшую ассистенткой режиссера на находящемся через дорогу «Ленфильме», Акимов представлять коллегам не торопился. Жизни обитателей ломаных коридоров этого дома в то время были не менее запутанными, чем их квартирный лабиринт. Николай начинал руководить Театром комедии (который ныне носит его имя), влюбился в 24-летнюю актрису Елену Юнгер, родившую ему дочь. Это событие совпало со съемками фильма «Юность Максима», по окончании которых работавшая над ним 32-летняя Надежда вышла замуж за коллегу-оператора и в том же году родила сына.

Семейный разлад молодых постановщиков не означал, однако, разлада профессионального. После войны Шварц снова принесет свою очередную пьесу бывшим супругам — Кошеверова станет режиссером, Акимов — художником по костюмам, а в актерский состав наряду с Раневской и Жеймо попадет и Елена Юнгер. Фильм «Золушка» станет легендарным и, колоризированный, будет идти в кинотеатрах и в XXI веке.

Сейчас же на огромный дом, где в этих окнах углового полукруга все еще работают над пьесами Шварц и Акимов, надвигается война. Деятели искусства будут эвакуированы и покинут свои нескладные квартиры — старожилом в доме останется живший здесь 20 лет со времени постройки и вернувшийся к войне 63-летний Алексей Зазерский, его архитектор, когда-то видевший теперешние лабиринты коридоров удобными и идеально продуманными, какими он проектировал их 30 лет назад.

В 1909 году молодой зодчий реализовал концепцию кооперативного дома. Большинство горожан дорого и невыгодно снимали жилье, Зазерский же основал товарищество, позволявшее оплатить половину стоимости квартиры и на собранные взносы пайщиков начать строить дом. Дома — самые современные: в этом, например, были механизированные прачечные с сушилками, отопление и горячий водопровод, вентиляция и централизованные пылевсасывающие устройства. Зазерский ратовал за просторные планировки — до национализации в этом доме располагалось всего 20 квартир, по 6–9 комнат в каждой. Много лет архитектор прожил в своем творении, а блокадной зимой 1942 года вышел отсюда и не вернулся, пропал без вести.

Литература

Акимов Николай Павлович // БСЭ. Т. 1.

Акимов, Николай Павлович // Театральная энциклопедия / под ред. С. С. Мокульского. М., 1961.

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Боровков В. Надежда Кошеверова // 20 режиссерских биографий / сост. Р. Д. Черненко. — М.: Искусство, 1978.

Весь Петербург. 1912–1930 гг.

Весь Ленинград. 1931–1934 гг.

Зодчие Санкт-Петербурга. СПб., 1998.

Шварц Е.Л. Позвонки минувших дней. М., 2008.

Юнгер Е. Все это было… М., 1990.

Доходный дом Погодина

(нач XIX в.; ул. Союза Печатников, 5)

«Я проснулся за час перед полднем… Подхожу к окошку и вижу быстрый проток; волны пришибают к возвышенным тротуарам; скоро их захлестнуло; еще несколько минут — и черные пристенные столбики исчезли в грозной новорожденной реке. Она посекундно прибывала. Я закричал, чтобы выносили что понужнее в верхние жилья (это было на Торговой, в доме В. В. Погодина). Люди, несмотря на очевидную опасность, полагали, что до нас нескоро дойдет; бегаю, распоряжаюсь — и вот уже из-под полу выступают ручьи, в одно мгновение все мои комнаты потоплены; вынесли, что могли, в приспешную, которая на полтора аршина выше остальных покоев; еще полчаса — и туда воды со всех сторон нахлынули, люди с частию вещей перебрались на чердак, сам я нашел убежище во 2-м ярусе, у N. П. — Его спокойствие меня не обмануло: отцу семейства не хотелось показать домашним, чего надлежало страшиться от свирепой, беспощадной стихии. В окна вид ужасный: где за час пролегала оживленная, проезжая улица, катились ярые волны с ревом и с пеною…

Улица Союза Печатников, 5

Между тем в людях мертвое молчание; конопать и двойные рамы не допускают слышать дальних отголосков, а вблизи ни одного звука человеческого… лошадь с дрожками долго боролась со смертию, наконец уступила напору и увлечена была из виду вон; потом поплыли беспрерывно связи, отломки от строений, дрова, бревна и доски — от судов ли разбитых, от домов ли разрушенных, различить было невозможно. Вид стеснен был противустоящими домами; я через смежную квартиру П. побежал и взобрался под самую кровлю, раскрыл все слуховые окна. Ветер сильнейший, и в панораме пространное зрелище бедствий… Гибнущих людей я не видал, но, сошедши несколько ступеней, узнал, что пятнадцать детей, цепляясь, перелезли по кровлям и еще не опрокинутым загородам, спаслись в людскую, к хозяину дома, в форточку, также одна (девушка), которая на этот раз одарена была необыкновенною упругостию членов. Все это осиротело. Где отцы их, матери!!! Возвратясь в залу к С., я уже нашел, по сравнению с прежним наблюдением, что вода нижние этажи иные совершенно залила, а в других поднялась до вторых косяков 3-х стекольных больших окончин, вообще до 4-х аршин[10] уличной поверхности. Был третий час пополудни…»[11].

Именно здесь, в доме Погодина, 29-летнего Александра Грибоедова застало печально известное наводнение 1824 года — самое разрушительное за всю историю Петербурга, которое вскоре Пушкин обессмертит в «Медном всаднике»:

Осада! приступ! злые волны,

Как воры, лезут в окна. Челны

С разбега стекла бьют кормой.

Лотки под мокрой пеленой,

Обломки хижин, бревны, кровли,

Товар запасливой торговли,

Пожитки бледной нищеты,

Грозой снесенные мосты,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по улицам!

Народ

Зрит божий гнев и казни ждет[12].

Грибоедов, временно оставивший дипломатическую карьеру в Грузии, приехал в Петербург полгода назад и после пары месяцев пребывания в гостинице предложил своему 22-летнему родственнику и другу Александру Одоевскому разделить с ним квартиру в этом доме.

Писатель и его «питомец», как, любя, называл он молодого поэта, прожили здесь три месяца, до ноября, — именно тогда и застало их здесь наводнение, не позволившее далее оставаться в квартире (мороз, ударивший на следующий день после потопа, сделал затопленные первые этажи непригодными для ремонта до самой весны).

Здание в то время было двухэтажным — верхний этаж занимала семья 34-летнего хозяина дома, сенатора Василия Погодина. Именно он сохранял невозмутимое спокойствие во время наводнения, не желая пугать родню и жильцов. Первый же этаж сдавался, и Грибоедов был самым известным его арендатором. «Горе от ума» уже дописано и, хотя пока не опубликовано, литературный мир уже вовсю обсуждал новую комедию, которую автор охотно читал в том числе и на этой квартире, разрешая гостям переписывать текст. Вероятно, и хозяин дома захаживал к популярным жильцам — всех троих объединяли идеи декабристов, за которые совсем скоро двоим из них придется поплатиться: Грибоедова ждет недолгий арест, а Одоевского — каторга. Погодин же проживет в этом доме до самой старости.

Современный вид здание приобретет в 1894 году, когда купец Иван Балуев с 36-летней женой Верой украсят надстроенный третьим этажом дом своим инициалом «Б», сохранившимся до сих пор.

Совсем скоро после переезда Вера станет вдовой и единоличной хозяйкой не только дома, но и всего семейного бизнеса — в соседнем доме № 3 она будет управлять чайным магазином, а сюда, на первый этаж своего собственного дома, Вера станет спускаться в винный погреб и во фруктовую и молочную лавку, окна которых, несмотря на прошедшие 70 лет и перестройку дома, все еще сохранились в тех же стенах, в тех же проемах, через которые когда-то наблюдал за стихией Грибоедов. Да и сейчас, спустя 200 лет, они все еще помнят день 7 ноября 1824 года.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Грибоедов А. С. Частные случаи петербургского наводнения // Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Правда, 1971.

Декабристы: биографический справочник / под ред. М. В. Нечкиной. М., 1988.

Малькова Н. «На знакомом острову…». Пушкинские места на Васильевском острове. СПб., 2017.

Одоевский А. И. Поли. собр. стихотворений. 2-е изд. Л., 1958.

Погодин В. В. // РБС. Т. XIV: Плавильщиков-Примо. СПб., 1905.

Пушкин А. С. Медный всадник. Л.: Наука, 1978. (Литературные памятники).

Скабичевский А. М. Александр Грибоедов. Его жизнь и литературная деятельность. Киев: Мультимедийное изд-во Стрельбицкого, 2018.

Справочная книга о купцах С.-Петербурга на 1896 г. СПб., 1896.

Шустов А. С. Санкт-Петербургское купечество и торгово-промышленные предприятия города С.-Петербурга к 200-летнему юбилею столицы: Ил. альманах. 1903.

Яцевич А. Г. «Пушкинский Петербург», Пушкинское общество. Л., 1935.

Доходный дом графини Толстой

(1900 г., архитектор А.С. Хренов; Потемкинская ул., 11 / Фурштатская ул., 47–49)

«В мои два года она подарила мне концертный рояль, стоявший в великолепной гостиной Людовика XV. В три года — бриллианты, которых я не увидела, так как моя мать их вскоре прожила. Но когда мне исполнилось четыре, в 1905 году, бабушка Прасковья Петровна умерла.

Я хорошо помню эту маленькую, древнюю старушку, с букольками на совсем седой, белой головке, к которой меня приводили по утрам, когда она у себя в спальне, в пеньюаре, окруженная приживалками, как Пиковая Дама, пила кофе из большой фарфоровой чашки. Помню ее большую квартиру на Потемкинской улице, напротив Таврического сада, холодный мрамор подоконников, большие зеркальные стекла окон, сверкающий блеском паркет. Помню гостиную, золоченую, с гобеленовыми подушками мебель и гобелены на стенах. Столовую с огромным обеденным столом, под которым, на ковре, постоянно лежал сенбернар — я очень любила лежать с ним в обнимку, и нашу детскую, где спали три девочки: моя старшая сестра, средняя и я, младшая.

Потемкинская улица, 11 / Фурштатская улица, 47–49

По воскресеньям за ширмой помещался брат Митя, приходивший в отпуск из кадетского корпуса. Помню гувернантку, которую держала для нас Прасковья Петровна. Она была русская, но французский язык знала безупречно и дала нам правильное произношение.

Шла Русско-японская война, нарастали события революции 1905 года, а за зеркальными окнами квартиры Прасковья Петровна Жандр жила скорее в XIX веке, чем в XX.

Днем меня выводили в Таврический сад, на прогулку, вечером, если у Прасковьи Петровны были гости, в гостиную. Нарядную, в белом платьице с бантами на плечах и большим бантом в кудрявых волосах, меня учили приседать и делать реверансы старым дамам, приходившим в гости. В легких башмачках я скользила по блестящему паркету и склонялась чуть не до пола перед каждой гостьей, а старухи рассматривали меня в лорнеты. Изредка одна из них цедила сквозь зубы: «Прелестна, очаровательна какая милая крошка». Тогда моя мать краснела от удовольствия, а крестная ласково улыбалась)»[13].

В окна этого дома из квартиры № 11 смотрела в 1900 году на Таврический сад буколическая старушка Прасковья Жандр, встретившая свой девятый десяток под смех четырех малышей, которых она как крестная взяла к себе вместе с матерью, попавшей в стесненные обстоятельства из-за болезни мужа, отправленного в сумасшедший дом.

Прасковья Петровна не была аристократкой, как можно предположить из описания ее быта. Она — дочь прачки, которой еще в 1820-х посчастливилось попасть воспитанницей в дом литераторов Варвары Миклашевич и Андрея Жандра. Так и не женившись, они 20 лет прожили в глубокой платонической любви.

Добрая и умная Параша очаровала свою покровительницу и весь дружеский круг Жандров, куда входили Грибоедов и Одоевский, а затем и Пушкин. Варвара была значительно старше Андрея, а Прасковье и вовсе годилась в бабушки. Предчувствуя кончину, она попросила 45-летнего Андрея жениться на бедной 16-летней девушке. Эта история дошла даже до романиста Валентина Пикуля: «Меня скоро не станет, Андрюша, так вот тебе жена будет верная и молодая. Не дури! Осчастливь Парашу и будь сам счастлив с нею»[14]. В этом браке родилось четверо детей, а Прасковья заняла достойное место хозяйки дома, открыв, как и Варвара, литературный салон и ни в чем не уступая светским дамам своего времени.

В этот дом напротив Таврического сада Прасковья въехала уже старушкой и вдовой. Графиня Надежда Толстая (урожд. Волконская) к 1900 году владела в Петербурге несколькими доходными домами и, узнав, что хозяйка мелочной лавки продает два участка на углу такого привлекательного места, приобрела их для постройки престижного 5-этажного доходного дома, законченного всего за год и дошедшего до нас почти без изменений. Здесь и поселилась с крестниками, слугами и приживалками 80-летняя Прасковья. Сама хозяйка здания, графиня Толстая, тоже успела недолго пожить здесь перед эмиграцией в 1917 году, когда дом, как тонущий корабль, спешно оставили все его состоятельные жильцы. Прасковье Жандр посчастливилось прожить долгую жизнь в своем привычном XIX веке и не застать потрясений века XX, когда дом национализировали, а квартиру, где она провела мирную и веселую старость, поделили на несколько коммуналок.

Литература

Адресная книга города С.-Петербурга на (1892–1902) год / Гор. обществ. упр. под ред. П.О. Яблонского. Ежегод. изд. СПб.

Б. М. (Модзалевский Б. Л.) Жандр, Андрей Андреевич // РБС. Т. VII. СПб., 1916. Барсова Н. Дневники // Семейный архив. (Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, безвозмездно предоставлены хранящими их потомками.)

Весь Петербург. 1901 г. Весь Петроград. 1917 г.

Пикуль В. С. Через тернии — к звездам: исторические миниатюры. М., 2010. Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. СПб., 1887.

Доходный дом Мариинского ведомства

(1906 г., архитектор А. Ф. Красовский; Кирочная ул., 52 / Таврическая ул., 15)

«В большой столовой, разделенной аркой под потолок от соседней комнаты, было темно. В нашей семье обедали по-петербургски поздно, в 6 часов вечера. Яркий свет висячей лампы, со звонком, свисающим посередине, освещал только стол, покрытый белоснежной скатертью и красиво сервированный.

В углах столовой темнели большие шкафы, резной буфет, на дверцах которого красиво и выпукло, в гирляндах листьев и цветов, соблазнительно выделялись яблоки, груши, сливы, а внизу, у края дверцы, были вырезаны овощи; тяжелые дубовые стулья с кожаным сидением; два кресла, одно для бабуши, другое для почетного гостя; стол для закусок, другой стол, ломберный, для игры в карты; тяжелые портьеры, падающие до самого пола — такова была обстановка этой комнаты.

У каждого прибора налево от больших тарелок — глубокой для супа и мелкой, для жаркого, — стояла маленькая тарелочка для хлеба или пирожков. На нее обыкновенно к обеду клали салфетку в кольце. Мое кольцо с французской буквой «N» было красивого цвета слоновой кости, и буква горела на нем красной, как кровь, краской.

Кирочная улица, 52 / Таврическая улица, 15

В столовой висел портрет моей прабабки-цыганки, которую один из моих предков украл из табора за красоту. Живописец нарисовал ее с живыми, полными огня и ума, глазами. Они смотрели на зрителя в упор, и, главное, куда бы ты не уходил от портрета, глаза смотрели прямо на тебя. В раннем детстве я боялась этой женщины, а потом полюбила ее.

Хозяйкой в доме была бабушка Александра Саввишна Постольская, вдова генерала»[15].

Такими были вечера последнего дореволюционного года, проведенного 16-летней смолянкой Ниной Барсовой в огромной квартире бабушки-генеральши.

Юная, но уже имевшая независимый характер Нина, лишившаяся на время отца, отправленного в сумасшедший дом за нападение на великого князя Константина, к которому он приревновал свою жену, переехала с матерью и тремя сестрами в этот дом, где вместе с бабушкой жила и овдовевшая тетя Нины.

Элитный доходный дом находился по соседству с Мариинским институтом благородных девиц, и вся арендная плата шла в сотни учебных и благотворительных учреждений Ведомства императрицы Марии (жены Павла I, основавшей его еще в XVIII веке).

XX век, однако, перевернул и устройство дома, и жизни его обитателей.

«В 1918 году в Петрограде наступил голод. Кружилась голова, было трудно вставать по утрам. Мать решила отправить сестру Ольгу и меня под Казань в село Кукмор.

В самом начале лета мы вышли из дома, чтобы никогда больше не вернуться обратно. На каждой из нас был надет синий строгого, «английского» покроя костюм с белой кофточкой. В руках у каждой был небольшой чемоданчик желтой кожи, в котором лежало все самое необходимое: умывальные принадлежности, немного белья. Даже пальто мы не взяли с собой. Очень трудно было нести — ослабели.

В оставленной квартире плакали бабушка, тетя, мама. Было невыразимо трудно расставаться с родными. И, удивительное дело, совсем не жаль оставить хорошую, привычную, комфортабельную квартиру.

Наша бабушка Александра Саввишна, часто бывавшая за границей, привозила множество изящных вещей. Брат говорил, что, когда бабушка умрет, в квартире будут торчать одни ноги: все нырнут в ее сундуки, потому что бабушка никогда и ничего нам не дарила. Изредка она показывала нам свои сокровища и говорила:

— Вот, душенька, я умру, тогда вы все и поделите.

Кому это все досталось, я не знаю. Через несколько месяцев бабушка, тетя и мама приехали к нам, в Казань, и вся квартира со всеми вещами была брошена на произвол судьбы [16].

Что стало с квартирой, мы знаем — она была национализирована и переделана в коммуналку, а заграничные сокровища генеральши новые жильцы, скорее всего, продали на черном рынке. Не носить же в Гражданскую войну французские кружева, да и от голода спасаться надо. Александра Саввишна, последний столп дореволюционного быта семьи, проживет при новом строе еще несколько лет, а потомки ее пустятся в яркое, полное событиями плавание по волнам нестабильного нового мира и больше никогда не вернутся в Петербург.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Барсова Н. Дневники // Семейный архив. (Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, безвозмездно предоставлены хранящими их потомками.)

Собственная Его Императорского Величества канцелярия // ЭСБЕ. Т. 60. СПб., 1900.

Доходный дом Дурдина

(1894 г., архитектор П.И. Гилев; Кирочная ул., 12)

«…В эти зимние дни 1930 года начались в Ленинграде уплотнения жилплощади. Кончилась привольная, спокойная жизнь людей в своих квартирах. Заходили инспекторы, дворники и всякие представители с рулетками, лазали под кровати и диваны, скрупулезно измеряли площади жилых комнат.

У Татьяны Львовны созрел план: пожертвовать половиной квартиры… отделить каменной перегородкой три комнаты и огромную кухню, где можно соорудить санузел, а ей — оставить комнаты, выходящие на улицу, и проходную темную столовую, где за ее счет надо будет сложить плиту, поставить раковину, словом сделать кухню…

Помимо трех комнат, выходящих на Кирочную, была четвертая, выходящая во двор, большая квадратная комната, которая служила до недавнего времени как бы конторой супругу Татьяны Львовны, известному адвокату Николаю Борисовичу Полынову. У него работали два помощника, и комната до потолка была заставлена полками со сводами законов и прочими юридическими трудами»[17].

Кирочная улица, 12

Таким образом свою квартиру № 5 на втором этаже этого дома вынуждена была разделить 56-летняя писательница Татьяна Щепкина-Куперник, прожившая здесь с мужем и прислугой в 7-комнатной квартире 16 лет, а теперь поставленная под угрозу уплотнения. Боясь подселения «семьи милиционера с шестью ребятишками», предприимчивая дама стала искать соседей в свою новообразовавшуюся коммуналку среди знакомых.

Так в этом доме на Кирочной оказались еще не женатые и потому смущенные влюбленные — 27-летний историк Исаак (Изя) Троцкий, прозванный Дорианом Греем за златые кудри и удивительную красоту, и 31-летняя Людмила Эйзенгардт, недавно вернувшаяся в СССР из Парижа, оставив позади первый брак с театральным режиссером Миклашевским, веселую, но эмоционально истощающую интригами и супружескими изменами жизнь творческой богемы и безденежье эмигрантского быта. Надеясь начать новую счастливую жизнь в родной стране, переступая порог этого дома, она еще не знала, что все трудности, что были до этого, — и были счастьем, а в этих стенах ей скоро суждено познать, беду, разрушившую всю ее жизнь.

Пока же, въехав в две комнаты (одна — бывшая контора Полынова, выходящая окнами во двор, вторая — окнами на Кирочную), Людмила переводила дух, устраивая привычные для нее со времен первого замужества званые ужины и общаясь с полюбившейся ей соседкой Татьяной Щепкиной-Куперник, собиравшей на своей половине «последние остатки испарившейся эпохи» — артистов, театралов, исполнителей романсов: «Бывали дамы, затянутые в корсет, с пышными прическами и гипюровыми манжетками на черных шелковых платьях, их мужья слушали пение стоя и изящно аплодировали»[18].

Главной отрадой быстро разочаровавшейся и во втором замужестве Людмилы стала родившаяся вопреки желанию Изи дочь Аленка. Всегда мечтавшая о ребенке, но вынужденная по требованию первого мужа перенести несколько абортов, в этот раз Людмила настояла на своем и окунулась в материнство с головой, чем немало раздражала и Изю, и друзей-интеллигентов, в среде которых осуждалось превращение из творческой личности в «сумасшедшую мать», тратившую деньги на игрушки, убегавшую с литературных вечеров на кормления, запрещавшую гостям шуметь возле спящего ребенка и упрекавшую мужа в равнодушии. Не желая расставаться с дочерью, вместо яслей Людмила организовала здесь, в квартире, группу из нескольких детей, собиравшихся по очереди в гостях друг у друга для игр и обучения. Только Щепкина-Куперник, не имевшая собственных ребятишек, понимала соседку:

«Она любила мою дочку… В огромной комнате Татьяны Львовны была пропасть этажерочек, столиков… и все это было заставлено самыми заманчивыми безделушками — пастушками, танцовщицами, собачками…

Глаза у девочки горели, но она ни разу не посмела протянуть руку даже к маленькой Красной Шапочке. В награду за такое поведение Татьяна Львовна разрешала Аленке поиграть с диванными подушками. Их было не менее тридцати — от огромных парчовых, вышитых бисером, до круглых кружевных думочек величиной с яблоко.

Но самым сказочным… были коллекции бабочек. В плоских застекленных коробках они висели на стенах, не простые бабочки, а огромные тропические… величиной с птицу»[19].

Шесть лет проживут в этом доме, так и не зарегистрировав брак, Людмила и Изя с дочерью Аленкой, пока неожиданный стук в дверь не обрушится неминуемой бедой на их светлую квартиру на Кирочной.

Сначала арестуют Изю. Обвинив в заговоре против Кирова, историка сошлют на Соловки, где через год расстреляют (по официальным данным, через пять лет он умрет от инфаркта). Следом придут за женой «врага народа». Несмотря на отсутствие регистрации брака, 38-летнюю Людмилу за недонос на мужа вместе с 7-летней дочкой приговорят к ссылке в Архангельскую область.

«Я вошла в детскую. Леночка рисовала за партой… Дочка вскочила, подбежала ко мне и сразу спросила, почему наши вещи в чемодане. Я ответила, что мы должны ехать на Север… там мы будем ближе к папе… Девочка стояла в нерешительности… Но тут вошла Татьяна Львовна, улыбающаяся, веселая, подошла к Леночке и пригласила ее к себе на чай. Пробыла моя дочка у Татьяны Львовны не более пятнадцати минут и вернулась довольная… Татьяна Львовна говорила с ней о северной природе, обещала писать, просила присылать ей рисунки…»[20].

Кроме Щепкиной-Куперник, еще один человек не побоялся оказать поддержку ставшей неугодной гражданке, от которой в страхе отвернулись все многочисленные друзья, часто бывавшие на ужинах в этом доме и приводившие сюда, в детскую группу, своих малышей. Этим человеком был давний поклонник Людмилы — Михаил Зощенко, примчавшийся на Кирочную со свертком денег и обещавший писать. Эти-то невинные письма знаменитого литератора, найденные в архангельской ссылке у Людмилы, и станут главной уликой в сфабрикованном деле о ее несуществующей террористической деятельности. Ее ждут арест, разлука с Аленкой, удочеренной дядей, тюрьмы, лагеря, потеря здоровья.

Покинув этот дом на Кирочной, Людмила вернется в Петербург только спустя 17 лет и то с правом прописки только за городом. Долгожданная встреча с дочерью, мысли о которой стали единственной ниточкой, связывавшей Людмилу с жизнью, окажется холодной — выросшая в чужой семье 24-летняя девушка, вышедшая замуж за физика, попросит Людмилу не называться при посторонних ее матерью, ведь ни она, ни отец еще не реабилитированы. Работу пожилой и больной женщине найти было сложно, а на пенсию бывшая каторжница права не имела. Татьяна Львовна умерла. Вся надежда Миклашевской оставалась на старых друзей, дослужившихся до важных должностей. Например, на писателя Константина Федина, в молодости бывшего поклонником Людмилы, а ныне имевшего влияние как депутат Верховного Совета РСФСР.

Благодаря его поручительству, 58-летней Людмиле удалось добиться реабилитации для себя и для Изи. Единственная отрада, дочь Елена, умерла в возрасте 28 лет от тяжелой болезни, и остаток жизни слепнущая и больная старушка провела в крохотной комнате в коммуналке, избиваемая соседкой-алкоголичкой, зарабатывая гроши машинописью и до последнего дня описывая свои мытарства в мемуарах.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Весь Петроград. 1915 г.

Гордин Я. А. Историк и жизнь // Троцкий И.М. III-е Отделение при Николае I. Жизнь

Шервуда-Верного. Л., 1990.

Миклашевская Л. Повторение пройденного. СПб.: Журнал «Звезда», 2012.

Усадьба Державина

(1794 г.; наб. реки Фонтанки, 118)

«Маститый Державин для заседаний «Бесед любителей российского слова» отдал великолепную залу прекрасного дома своего на Фонтанке. В этой зале, ярко освещенной, как во храме бога света… зимой бывали вечерние собрания «Беседы». Члены вокруг столов занимали середину, там же расставлены были кресла для почетнейших гостей, а вдоль стен в три уступа хорошо устроены были седалища для прочих посетителей, по билетам впускаемых. Чтобы придать сим собраниям более блеску, прекрасный пол являлся в бальных нарядах, штатс-дамы в портретах, вельможи и генералы были в лентах и звездах, и все вообще в мундирах. Часть театральная, декорационная, была совершенство… Чтение обыкновенно продолжалось более трех часов и как содержанием, так и слогом статей отнюдь не отвечало наружному убранству великой храмины. Дамы и светские люди, которые ровно ничего не понимали, не показывали, а может быть, и не чувствовали скуки: они исполнены были мысли, что совершают великий патриотический подвиг, и делали сие с примерным самоотвержением. Горе было только тем, которые понимали и принуждены были беспрестанно удерживать зевоту»[21].

Набережная реки Фонтанки, 118.

Набережная реки Фонтанки, 118, со стороны сада в 1965 г.

Так литератор Филипп Вигель вспоминал блестящие вечера 1810-х годов в этой усадьбе, на которые отбывать светский долг приезжал к уже пожилому, 70-летнему поэту и государственному деятелю Гавриилу Державину высший свет петербургского общества.

Война с Наполеоном, подхлестнувшая чувство патриотизма, заставила знатных господ, говоривших исключительно по-французски, устыдиться, пусть иногда и притворно, своего слабого знания родного языка.

В особняк на Фонтанке к уже отошедшему от дел, но все же влиятельному бывшему сподвижнику Екатерины II, приобщаться к классическому, «славянскому», русскому языку стремились все консерваторы и противники «карамзинистов», пытавшихся упростить язык и сделать его приятным для аристократии, заменяя «неэстетичные» слова метафорами. Здесь же, у Державина, главным «учителем» был архаист Крылов, каждое собрание читавший свои басни.

Усадьбу эту гости «Бесед» видели немного другой — двухэтажной, хотя и похожей на современное здание, при реставрации приближенное к первозданному облику, сохранившемуся на старинных гравюрах. Хозяйкой здесь в то время была Дарья Дьякова, вторая жена поэта, за неимением детей бросившая все свои силы на ведение дома.

Набережная реки Фонтанки, 118. Памятник Г.Р. Державину

«Июля 15-го числа 1794 года скончалась у него первая жена. Не могши быть спокойным о домашних недостатках и по службе неприятностях, чтоб от скуки не уклониться в какой разврат, женился он от генваря 31-го дня 1795 года на другой жене, девице Дарье Алексеевне Дьяковой… Причиною наиболее было сего союза следующее домашнее приключение. В одно время, сидя в приятельской беседе, первая супруга Державина и вторая, тогда бывшая девица Дьякова, разговорились между собою о счастливом супружестве… «…Найдите мне такого жениха, каков ваш Гавриил Романович, то я пойду за него и надеюсь, что буду с ним счастлива». Посмеялись и начали другой разговор. Державин, ходя близ их, слышал отзыв о нем девицы, который так в уме его напечатлелся, что, когда он овдовел и примыслил искать себе другую супругу, она всегда в воображении его встречалась. Когда же прошло 6 месяцев после покойной… открылся ей в своем намерении, и как не было между ими никакой пылкой страсти, ибо жениху было более 50-ти, а невесте около 30-ти лет, то и соединение их долженствовало основываться более на дружестве и благопристойной жизни… он объявил ей свое состояние, обещав прислать приходные и расходные свои книги, из коих бы усмотрела, может ли она содержать дом сообразно с чином и летами. Книги у ней пробыли недели две…

Наконец сказала, что согласна вступить с ним в супружество… Она своим хозяйством и прилежным смотрением за домом не токмо доходы нашла достаточными для их прожитка; но, поправив расстроенное состояние, присовокупила в течение 17 лет недвижимого имения… едва ли не половину, так что в 1812 году… было за ними около 2000 душ и два в Петербурге каменные знатные дома»[22].

Третьи этажи надстроили уже после смерти Дарьи в середине XIX века, когда дом купила Римско-католическая коллегия и переоборудовала под свои канцелярии. А после революции, с 1920-х и до 1990-х годов, место коллегии заняли коммуналки. Залы, где когда-то аристократы, не понимая по-русски, зевали, слушая басни Крылова, поделили на десятки маленьких комнат, уничтожив хоры, колонны и другие мешавшие элементы внутренней отделки, ныне, к счастью, восстановленные.

Литература

Белова Л.Н., Булдаков Г.Н. (и др.). Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: энц. справочник. М., 1992.

Беседа любителей российской словесности // ЭСБЕ. Т. 6. СПб., 1891.

Вигель Ф. Записки Филиппа Филипповича Вигеля. Киев: Мультимедийное изд-во Стрельбицкого, 2018.

Державин Г.Р. Записки. М., 2000.

Одинцова Л. А., Колотов М. Г. Дом Державина. История и реставрация // АРДИС. 2004. № 3 (24).

Особняк Казалета

(1866 г., архитектор В. Е. Стуккей; Английская наб., 6 / Галерная ул., 5)

«Мой дом в Петербурге, по Английской набережной, с июля 1914, т. е. с начала войны, был занят солдатами. До войны главную часть дома занимало Суворинское театральное училище, но как вышло, что училище в один прекрасный день оттуда улетело, а на штучных итальянских паркетах, сделанных из розового дерева, перламутра и слоновой кости, очутилось 600 солдат, это знает только тот, кто это дело и состряпал. Я знала, что лазаретами были заняты не только частные дома, но даже и дворцы, а солдатами… этого я не слыхала.

Контракт с училищем был многолетний, на десять лет, и в момент этой перемены декорации оставалось еще 7 лет аренды.

Шли месяцы, писались просьбы… напрасные надежды — платы за занятое помещение я не получала.

Материальное положение мое становилось критическим. Жизнь с каждым днем становилась дороже, и я решила во что бы то ни стало продать этот дом…

В каком ужасном виде нашла я свой дом! Все, что представляло в нем ценное — дорогие художественные украшения, резьба, паркеты, — мои даровые постояльцы немилосердно испортили и при устройстве нар в деревянные панели стен безжалостно вбили тысячи гвоздей. Мраморные подоконники были разбиты, бронзовые позолоченные дверные ручки вырваны, языки и головы скульптурных кариатид отломаны, паркеты облиты жиром и водою и так грязны, что их можно было бы принять за простой пол дурно содержащегося стойла…

Английская набережная, 6 / Галерная улица, 5

Я часами сидела у телефона, вела переговоры, но все это ни к чему не привело… Весною 1915 года я даже пожертвовала… 1400 рублей с тем, чтобы выселить солдат и снять нары. Деньги взяли, солдаты действительно выехали, но не ради моих хлопот, а просто настало время переезжать в лагеря, и я только на минуту была в иллюзии, что отделалась от непрошеных гостей.

Не тут-то было! Сейчас же после солдат в это помещение ввалился целый штаб генерала Ф. и занял… четыре квартиры!

Когда спустя 10 месяцев генерал Ф. выехал, домом тут же завладело какое-то справочное бюро с генералом К. во главе»[23].

От этого особняка так настойчиво пыталась избавиться 56-летняя меценатка и основательница художественных школ княгиня Мария Тенишева.

Мария не любила Петербург, как не любила и этот вычурный дом, перестроенный в середине XIX века по вкусу предыдущего владельца — англичанина Эдуарда Казалета, хозяина Калинкинского пивоваренного завода (просуществовавшего до 2000-х гг. под именем «Степан Разин»), Казалет, поручая своему земляку, архитектору-англичанину Стуккею работу над этим зданием, стремился, как многие разбогатевшие купцы, отразить свое благосостояние во внешней отделке. Был выбран роскошный стиль необарокко, фасад украшен пилястрами и барельефами, а нарядные интерьеры (часть которых сохранилась и поныне) декорированы скульптурой, кариатидами, резными деревянными панелями, мрамором разных оттенков. Княгиня Тенишева, предпочитавшая жить в своем имении под Смоленском на лоне природы, осуждала желание новоявленных миллионеров похвалиться своими доходами, строя помпезные дворцы: «Теперь у них пошла мода на классику, и без колонн снаружи и внутри архитектор не смеет сунуться со своим проектом, иначе лишится выгодной работы. Без колонн теперь купечеству как-то не живется… Люди жили когда-то среди садов, в которые весной залетали даже соловьи и так трогательно пели, будто в деревне… Теперь же какой-нибудь нажившийся Тит Титыч решит тряхнуть мошной… Что ни дом, то стоит возмутительный урод, оскорбляющий глаз и чувство»[24].

Фасад здания

Помимо самого города и этого особняка, Мария не любила и мужа, который подарил его ей незадолго до смерти (до этого Тенишевы жили в другом доме на той же улице).

Этому дому досталось лишь несколько лет внимания покровительницы искусств, устраивавшей здесь художественные вечера, где бывали Рерих, Репин, Бенуа. Известная меценатка и коллекционер, Тенишева регулярно проводила в этих стенах «Мюссаровские понедельники» — собрания благотворительного общества любителей искусства, на которых гости оставляли крупные суммы денег для передачи в фонд помощи семьям художников. Хозяйка развлекала собравшихся концертами знаменитых артистов оперы и балета, лотереями, ужином и сеансами совместного рисования.

Однако настоящим центром культурной жизни для Марии всегда стало ее имение Талашкино, где она создала собственный художественно-образовательный центр, открыла музей, ремесленное училище, мастерские, построила церковь, мозаику в которой делал Рерих. Своих друзей, художников и музыкантов, среди которых были Репин, Врубель, Нестеров, Стравинский и другие, она приглашала работать и отдыхать именно туда, а этот особняк сдала в аренду театральному училищу. Живя вдали от Петербурга, княгиня не уследила, как неожиданно его реквизировали под нужды армии в Первую мировую войну.

Церковь в Талашкино с мозаикой «Спас Нерукотворный», выполненной Н. Рерихом

Продать огромный дом в смутное время ей, конечно, не удалось, и солдат после революции сменили работники проектировочного института. Мария, потеряв свои дома, школы, музеи, эмигрировала в Париж. Спустя 75 лет, в 1990-е годы, фактически уже в другой стране, дважды успевшей за это время сменить форму государственного устройства, на бывший особняк княгини Тенишевой нашелся-таки покупатель. Здание купил Роман Абрамович, а в 2000-е годы продал его компании «Газпром».

Литература

Гвичия Г. М. Первый в России: история пивоваренного завода имени Степана Разина. СПб.: Белое и черное, 1997.

Княгиня М. К. Тенишева и Смоленский край: библиогр. указ.: к 160-летию со дня рождения / сост. В. И. Карпеченкова, И. Е. Малащенкова. Смоленск, 2018.

Кривдина О. А., Тычинин Б. Б. Скульптура и скульптуры Санкт-Петербурга: 1703–2007. СПб., 2007.

Северюхин Д. Я., Лейкинд О. Л. Золотой век художественных объединений в России и СССР (1820–1932): справочник. СПб., 1992.

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни: воспоминания. М., 2002.

Доходный дом Колянковской

(1908 г.; архитектор М.А. Колянковский; Кавалергардская ул., 22)

«11 сентября 1930.

Многоуважаемая Екатерина Павловна.

Не откажите оказать мне содействие в получении разрешения на свидание с сестрой моей, Татьяной Николаевной Гиппиус, находящейся в г. Кеми… И выслать его мне по следующему адресу: г. Ленинград, Ул. Кр. Конницы, д. 22, кв. 9. Наталии Николаевне Гиппиус.

Заранее приношу Вам свою благодарность…»[25].

За окном именно этого дома на улице Кавалергардской (в советское время — Красной конницы) Наталья Гиппиус писала прошение Екатерине Пешковой, первой жене Горького, о встрече с репрессированной сестрой Татьяной.

Четыре сестры Гиппиус (скульптор Наталья, художница Татьяна, врач Анна и самая известная, старшая сестра, поэтесса Зинаида) в разные периоды жизни проживали под одной крышей. Но с каждым новым домом кто-то всегда откалывался от дружной стайки, и в результате в этом, последнем связанном с сестрами, петербургском доме, остались жить только две «птички-неразлучницы» — Тата и Ната.

Кавалергардская улица, 22

Первой в 1900-х годах, когда сестрам было 25–30 лет, экзамен на совместный быт не прошла слишком обычная и приземленная Анна, которая не вписалась в богемный стиль жизни в доме Мурузи, где в квартире старшей сестры Зинаиды и ее мужа Дмитрия Мережковского царили нравы свободной любви, создавались религиозные и философские общества, а сестры жили таинственной коммуной, приняв идею новой церкви, придуманной Зинаидой. Ежевечерне устраивали многочасовые «молебны», на которые иногда приглашали друзей из мира искусства (Тата, например, нарисовала портреты Блока и Белого), читали вслух «Половую психопатию», осуждали традиционный брак, секс и деторождение. Недоумевающую над этой «дьявольщиной» Анну в тайное братство не принимали, да она и сама сторонилась экзальтированного общества холодных к ней сестер.

Следующей сестрой, покинувшей квартет, стала эмигрировавшая после революции в Париж Зинаида, а Тата и Ната, несмотря на приглашение старшей сестры, приняли решение остаться в России.

Примерно тогда и появился в их жизни этот дом. Какое-то время из-за недостатка средств с неразлучными Татой и Натой здесь прожила и Анна, через пару лет все же бежавшая в Париж, где во время войны умерла от голода. Несколько лет здесь «гостил» и возлюбленный Таты еще со времен богемной молодости, последний обер-прокурор Святейшего синода богослов Антон Карташев, также через пару лет после революции эмигрировавший в Европу, где многолетняя мучительная «метафизика любви» быстро сменилась реальным браком.

Эмиграция спасла Карташева не только от запутанных отношений, но и от ареста. В 1928 году всех членов религиозного кружка «Воскресение», активными адептами которого были и Тата, и Карташев, репрессировали. Тату сослали на Соловки. Именно о свидании в этой ссылке хлопотала у жены Горького оставшаяся в этом доме одинокая Ната.

В 1931 году Тату освободили, но этот дом, свой последний петербургский адрес, ей увидеть не довелось — местом жительства уже немолодой 54-летней «контрреволюционерки» избрали Новгород, куда вместе с сестрой переехала и неразлучная с ней 51-летняя Ната.

Холодной зимой этот дом провожал верную Нату в новый жизненный этап, в котором ее с сестрой ждал еще один концлагерь, на этот раз немецкий, куда их забрали в войну оккупанты, а затем нищая, но интеллигентная старость в заплесневелой келье разрушенного Кремля в Новгороде, где религиозные неразлучницы, смешливая Тата и серьезная Ната, еще в прошлой жизни отучившиеся в Академии художеств, подрабатывали на реставрационных работах и мастерили фигурки на продажу, все также с таинственной ухмылкой обсуждая Зинкины стихи и пересматривая альбомы с зарисовками Таты богемного Петербурга 1900-х годов.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Белый А. Собр. соч. Воспоминания о Блоке. М., 1995.

Весь Петербург. 1908 г.

Весь Петроград. 1917 г.

ГАРФ. Ф. 8409. Оп. 1. Д. 540. С. 6. Автограф // http://pkk.memo.ru.

Павленко А. А. Художник Татьяна Николаевна и скульптор Наталья Николаевна Гиппиус (реконструкция творческой биографии) // Театр. Живопись. Кино. Музыка. 2016. № 3.

Филиппов Б. Всплывшее в памяти: рассказы, очерки, воспоминания. London: OPI, 1990.

Фокин П. Е., Князева С. Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков: в 3 т. М., 2008.

Флиге И., Даниэль А. «Дело А. А. Мейера» // Звезда. 2006. № 11.

Шагинян М. Человек и время. М., 1982.

Особняк Мясникова

(1859 г., архитектор АЛ. Гемилиан; ул. Восстания, 45 / Саперный пер., 18/ Гродненский пер, 9)

«Наконец 13-е декабря наступило.

…Я с женою были готовы для приема… В нижнем этаже, в помещении моей канцелярии, уже собралось много народа, и извозчики; и собственные экипажи все еще подъезжали.

Наконец, компактною процессией все двинулись по широкой мраморной лестнице, устланной ковром, в обширное золоченое двухсветное зало, где у дверей гостиной поставили меня, рядом с моей женой, распорядители торжества…

Первым приветствовал меня Совет.

Тогдашний председатель Совета А. Н. Турчанинов, держа в руках массивный бювар, украшенный барельефом из темной бронзы, прочел мне адрес от товарищей по сословию…

После прочтения адреса… вручил мне «на память» от товарищей по Совету золотой эмалированный изящный жетон, сработанный у Фаберже… моей жене «от сословия» роскошный букет цветов…

От группы бывших и настоящих моих помощников… я получил художественно исполненный темной бронзы гигантский медальон, на котором был изображен якобы я, молодым, в римской тоге, со светочем в руках, освобождающим заключенных, томившихся в цепях.

Улица Восстания, 45/ Саперный переулок, 18/ Гродненский переулок, 9

Подношения из темной бронзы подчеркивали для меня заботливое внимание товарищей и их желание угодить моему вкусу. Они знали, что художественные произведения, именно из темной бронзы, пользуются особенною моею любовью…

Теплом и светом пахнуло мне в душу в это ясное морозное утро, и как-то по-детски счастливым почувствовал я себя в эти минуты.

Взволнованно и радостно благодарил я дорогих товарищей и думаю, что в моих словах звучала… искренняя нота горячей любви к сословию…

Когда, так сказать, официальная сторона приветствий и речей была исчерпана, все присутствующие были приглашены моей женой в обширную столовую к завтраку.

Здесь… во всю ширь комнаты был накрыт длинный стол, а круглые, небольшие столы, каждый на десять кувертов, заполняли остальную часть столовой.

Всех нас собралось около двухсот человек.

За длинным столом, лицом к другим столам, села моя жена, а по бокам ее и против нее разместились «старейшины» нашей и провинциальной адвокатуры…

Я не имел определенного места и подсаживался то здесь, то там, чтобы чокнуться или перекусить на ходу с товарищами…

Все шло до поры до времени вполне благополучно. Было непринужденно оживленно. Говорили застольные речи каждый, кто хотел, а хотели все…

Но вот начали срываться с места ультралевые товарищи.

Пошла безудержная элоквенция митингового характера. Меня чуть не провозгласили анархистом и будущим главою революции. Жена моя, терпеливо до тех пор слушавшая, вдруг поднялась во весь рост и, чеканя каждое слово, остановила расходившегося оратора. Она сказала, что не может допустить, чтобы в ее присутствии и в ее доме позволяли себе вести революционную пропаганду, и что она решительно протестует против продолжения подобных речей.

На секунду наступило гробовое молчание…

«Левые» демонстративно-шумно вскочили со своих мест, постояли безмолвно несколько секунд, как бы приглашая остальных последовать их примеру, и направились к выходу…

Мое положение было не из веселых. Провожая их у дверей, я просил их остаться, но не находил возможным… извиняться за… протест жены…

Этот «эпизод» попал в печать; в берлинских газетах и в одной английской он появился в качестве «знамения времени», характеризующего повышенность общественного настроения столицы»[26].

Такой прием видели стены этого особняка зимой 1904 года. Один из самых известных адвокатов России, Николай Карабчевский, отмечал 25-летие своей карьеры присяжного поверенного.

Находящийся в зените славы 53-летний юрист, год назад женился второй раз, по расчету, на 23-летней наследнице «бумажной империи» Ольге Варгуниной и вместе с непростым характером супруги-черносотенки (ультраправой монархистки и консерваторши, ненавидевшей, как говорили, само понятие адвокатуры) получил с приданым этот роскошный особняк на улице Знаменской (ныне — ул. Восстания).

До Варгуниных здание принадлежало Ивану Мясникову, владельцу винокуренного завода и огромного состояния. Заказывая архитектору Гемилиану проект особняка, 25-летний купец, уже успевший скандально прославиться судебным делом о подложном завещании, хотел, чтобы роскошь бросалась в глаза и в интерьерах, где преобладали позолота и мрамор, и снаружи. Гемилиан получил задание построить дом, сравнимый по великолепию с дворцами петербургской знати.

Несмотря на статус и востребованность, крупные гонорары Карабчевского не задерживались в его руках, поэтому союз с молодой хваткой женой-миллионершей, не только грамотно управлявшей прислугой и домом, но и радушно принимающей друзей мужа как образцовая хозяйка, с социальной точки зрения стал удачным. Ольга получила имя одного из выдающихся людей своей эпохи и связи в свете и при Дворе, а Николай — организованный быт в этом особняке, ставшим центром его жизни на следующие 14 лет.

Здесь он и работал, оборудовав на первом этаже кабинет и канцелярию, и отдыхал, построив домашний театр и открыв субботний литературно-музыкальный салон. Пьесы у Карабчевских ставил Мейерхольд, танцевала Матильда Кшесинская, играла Комиссаржевская, читал Чехов, а пел Собинов — большой друг адвоката, ставший после революции врагом из-за разницы убеждений.

Раз в год Карабчевские устраивали в особняке благотворительный концерт. Гости покупали билеты за баснословные деньги, чтобы увидеть в интимной обстановке всех знаменитостей столицы, для которых приглашение на этот вечер было признанием успеха.

Четырнадцать лет блеска и славы особняка Карабчевских закончились с революцией 1917 года. Выдающийся адвокат не принадлежал ни к какой партии, считая преданность идее свободы и справедливости важнее политики. Общался он и с Керенским, предложившим Карабчевскому должность в новом правительстве.

Николай согласился работать в комиссии по сбору сведений о русских военнопленных и под этим предлогом эмигрировал в Европу, где стал представителем великого князя Кирилла Владимировича, который жил в Италии как самопровозглашенный император Всероссийский в изгнании Кирилл I.

Особняк Карабчевских тут же передали под госпиталь, а затем до 2000-х годов здесь размещались обычная и кожно-венерологическая больницы.

Литература

Арсеньев К. К. Судебные речи известных русских юристов: сб. М., 1957.

Карабчевский Н.П. Что глаза мои видели. Т. 2. Революция и Россия. М., 2014.

Крупникова-Балашова Е. Подтвержденное авторство // Архитектура, реставрация, дизайн и строительство. (СПб., 2008. № 2 (38).

Поплавский Г. В. Собинов в Петербурге-Петрограде-Ленинграде. Л., 1990.

Путеводитель по Ленинграду. Л., 1957.

Список абонентов ЛГТС: телефоны учреждений, предприятий, организаций. 1988. Л., 1988.

Список присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты и их помощников к 31 января 1914 г. СПб., 1914.

Троицкий Н. А. Корифеи российской адвокатуры. М., 2006.

Троицкий Н. А. Судьбы российских адвокатов: биогр. очерки и характеристики. Саратов, 2003.

Дворец Белосельских-Белозерских

(1848 г., архитектор А. И. Штакеншнейдер; наб. реки Фонтанки, 42 / Невский пр., 41)

«Подъехав к дворцу на Невском проспекте и войдя внутрь, первыми я увидела часовых, а уж потом слуг, которые служили у нас со времен нашего детства. Мы поднялись наверх в комнаты Лайминга. Там меня ждала мадам Лайминг. Старый дворецкий принес ужин и суетился около стола. Не желая обижать его, я зачерпнула ложкой суп. Но когда осталась наедине с супругами Лайминг, сразу приступила к расспросам, всячески стараясь при этом избегать какого-либо упоминания об убийстве…

Лайминг уведомил Дмитрия о моем приезде… Наконец я услышала его шаги в соседней комнате. Мое сердце перестало биться. Он вошел. Наши глаза встретились. Его натянутая улыбка, притворное оживление были для меня совершенно прозрачной маской, так как лицо у него было осунувшееся, а под глазами черные круги. Несмотря на свою молодость, он выглядел старым… Он сел за стол, на котором еще стояли чайные принадлежности, и задал мне несколько пустяковых вопросов, но вскоре поднялся и стал ходить по комнате. Я молчала. Было уже далеко за полночь. Взглянув на часы, он предложил проводить меня в мои комнаты. Мы пожелали доброй ночи супругам Лайминг, спустились вниз и прошли через бесконечные коридоры и гостиные, ведущие в мои апартаменты. Старый огромный дом казался той ночью еще мрачнее, чем обычно. Наши шаги гулко отдавались в пустых комнатах с высокими потолками. Казалось, я не узнаю этот дом, знакомый с детства; в нем сейчас было что-то чужое, зловещее. Непроизвольная дрожь прошла по телу, пульс участился; мне стало страшно. Мы дошли до моих комнат. Привычный вид ожидавшей меня горничной Тани принес некоторое успокоение. Я разделась, приняла ванну и, надев ночную сорочку, вернулась к Дмитрию. Он стоял у каминной полки и молча курил. Подобрав под себя ноги, я села в кресло и стала ждать, сама начинать разговор не хотела…

Набережная реки Фонтанки, 42 / Невский проспект, 41

Зеркальный зал во дворце Белосельских-Белозерских

Пышное убранство дворца Белосельских-Белозерских

И мы молчали…

Был уже седьмой час утра, когда Дмитрий, бросив свою последнюю сигарету в золу камина, поднялся и устало потянулся… На следующий день я проснулась с тяжелой головной болью… Обед подали в комнату Дмитрия, где он ждал меня с Феликсом Юсуповым — своим приятелем-заговорщиком — и одним из наших дядей…»[27].

В этот дворец, который в конце 1916 года, когда происходили вышеописанные события, назывался Сергиевским, приехала великая княгиня Мария Павловна к своему брату Дмитрию, узнав о том, что он являлся одним из участников убийства Григория Распутина. Именно здесь Дмитрий, Мария и их друг Феликс Юсупов ожидали, какое наказание ждет заговорщиков за содеянное.

Роскошный дом, принадлежавший почти весь XIX век дворянскому роду Белосельских-Белозерских (в том числе всю его вторую половину) в том виде, в котором знаем мы дворец сейчас), к XX веку перешел во владение членов императорской семьи. В 1884 году к собственной свадьбе здание купил 27-летний великий князь Сергей Александрович, сын Александра II. Его женой стала гессен-дармштадтская принцесса, получившая православное имя Елизавета Федоровна.

Сестра Елизаветы, будущая императрица Александра Федоровна, некоторое время перед бракосочетанием с цесаревичем Николаем также проживала здесь. Могла ли она представить тогда, что в этих стенах совсем скоро раздастся детский смех будущего убийцы ее друга и наставника Григория Распутина, единственного человека, поддерживавшего в ней надежду на излечение ее больного гемофилией сына.

Великий князь Дмитрий Павлович попадет вместе со своей сестрой Марией на воспитание к Сергею и Елизавете в 1902 году, в возрасте 11 лет, после того как его родной отец, вдовец, великий князь Павел Александрович, вступит в морганатический брак с разведенной графиней и будет отрезан Николаем II и от России, и от всех полагавшихся ему доходов и привилегий. Детей Павла передадут опекунам, не имевшим собственного потомства, и они станут жить на несколько городов, в различных дворцах и особняках своих попечителей, в том числе и здесь, в Сергиевском дворце.

После смерти Сергея от рук террориста и принятия Елизаветой монашества в миру владельцем дворца станет Дмитрий. Именно здесь в 1916 году, убив фаворита своей «тети», он будет содержаться под домашним арестом и ожидать решения своей судьбы вместе со своим другом и сообщником — князем Феликсом Юсуповым. Сестра Мария, приехавшая навестить брата, обсудит с ними и в особенности с приставленным к Дмитрию генералом Лаймингом, его добрым наставником, положение дел. Очевидно, что члены общества, в том числе императорской крови, вздохнули с облегчением после убийства Распутина, пользовавшегося своей властью над императрицей для участия в государственных делах. Тем не менее сама императорская семья, в особенности Александра Федоровна, горячо оплакивала кончину старца и желала наказать виновных, не слушая прошений родственников о снисхождении. Предательство 25-летнего Дмитрия, никогда не вызывавшего симпатию у императрицы, — неблагодарный юноша забыл, что воспитывала его в заботе и довольстве ее собственная сестра. С другой стороны, Николай II, хотя и был возмущен поступком молодых людей, относился к Дмитрию как к сыну. К тому же император понимал, что, став сейчас героями в среде офицеров и многих высокопоставленных лиц, убийцы Распутина в случае слишком сурового наказания будут отомщены волной негодования, последствия которой непредсказуемы.

Мучительно ожидая в этих стенах своей участи, друзья-сообщники наконец получили высочайшие распоряжения: Феликса Юсупова сослали в семейное имение, а Дмитрия — на службу в Персию. Наказание Дмитрия хоть и было более суровым, особенно учитывая его слабое здоровье, фактически спасло ему жизнь, позволив после революции эмигрировать в Англию, затем в США, а в Париже даже пережить бурный роман с иконой моды Коко Шанель.

Дворец же, в залах которого жила семья последнего русского императора, после революции сначала занимали курсы красной пропаганды, а затем в течение более полувека — райком комсомола и райком коммунистической партии.

Литература

Весь Петроград. 1923 г.

Кириков (и др.). Невский проспект, 2004.

Кириков (и др.). Невский проспект, 2013.

Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб.: Наука, 1992.

Письмо к царю // Утро России. 1917. 4 марта.

Романова М. П. Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918. М» 2008.

Телеграммы // Правительственный вестник. 1905. 5 (18) февр.

Телеграммы. Об убийстве Сергея Александровича. 04(17).02 // Петербургский листок. 1905. № 27.

Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина. Париж, 1927.

Юсупов Ф. Ф. Мемуары. М., 2011.

Доходный дом Пряничникова

(1839 г., архитектор В.Е. Морган; Владимирский пр., 11 / Графский пер., 10)

«Ну, в какую же я трущобу попал, Варвара Алексеевна! Ну, уж квартира! Прежде ведь я жил таким глухарем, сами знаете: смирно, тихо; у меня, бывало, муха летит, так и муху слышно. А здесь шум, крик, гвалт! Да ведь вы еще и не знаете, как это все здесь устроено. Вообразите, примерно, длинный коридор, совершенно темный и нечистый. По правую его руку будет глухая стена, а по левую все двери да двери, точно нумера, все так в ряд простираются. Ну, вот и нанимают эти нумера, а в них по одной комнатке в каждом; живут в одной и по двое, и по трое. Порядку не спрашивайте — Ноев ковчег!..

…Стоит только минуты две побыть у нас, так и пройдет, и не почувствуешь, как все пройдет, потому что и сам как-то дурно пропахнешь, и платье пропахнет, и руки пропахнут, и все пропахнет, — ну, и привыкнешь. У нас чижики так и мрут… Кухня у нас большая, обширная, светлая. Правда, по утрам чадно немного, когда рыбу или говядину жарят, да и нальют, и намочат везде, зато уж вечером рай»[28].

Владимирский проспект, 11 / Графский переулок, 10

Федор Достоевский, поселяя своего героя Макара Девушкина в такие меблированные комнаты, вдохновлялся собственным опытом. Именно здесь, в этом доходном доме коллежского советника Константина Пряничникова, 24-летний писатель жил, когда писал свой роман о маленьком человеке. Свой адрес он называл в письмах так: «в Графском переулке, что близ Владимирской церкви, в доме Пряничникова»[29].

Он жил на втором этаже в трехкомнатной квартире с младшим братом, 19-летним Андреем, а окнами его были те, что выходят на Графский переулок. Андрей вспоминал, что квартирка их, по контрасту с обиталищем Макара Девушкина, была «очень светленькой и веселенькой»[30] и состояла из трех комнат — спален братьев, общей приемной, передней и кухни. После отъезда брата соседом писателя по квартире сначала был медик Ризенкампф, несчастные и бедные пациенты которого снабдили Достоевского множеством типичных петербургских историй, определивших стиль писателя. А после квартиру в этом доме с ним делил 23-летний писатель Григорович, которому Достоевский именно здесь впервые читал этот отрывок из «Бедных людей», ставших первым появившимся в печати произведением молодого гения, сразу же признанного влиятельным критиком Виссарионом Белинским, а вместе с ним и всем литературным сообществом Петербурга, активно обсуждавшим и восхищавшимся созданным в этих стенах романом.

Литература

Белинский В. Г. Поли. собр. соч. Т. 3. М., 1955.

Григорович Д. В. Из «Литературных воспоминаний» // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: в 2 т. Т. 1. М., 1990.

Достоевский А. М. Воспоминания Андрея Михайловича Достоевского / ред. и вступ. ст. А. А. Достоевского. Л., 1930.

Достоевский Ф. М. Бедные люди // Поли. собр. соч.: в 30 т. Т. 1. Л., 1972.

Тихомиров Б.Н. Адреса Достоевского в Петербурге: критический анализ источников и экспертиза краеведческих публикаций // Электронный научный журнал «Неизвестный Достоевский», 2014.

Трутовский К. А. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников: в 2 т. Т. 1. М., 1990.

Доходный дом Мурузи

(1876 г., архитектор К. А. Серебряков; Литейный пр., 24/ул. Пестеля, 27/ул. Короленко, 14)

«Нас было трое в этих наших полутора комнатах: отец, мать и я…

Моя половина соединялась с их комнатой двумя большими, почти достигавшими потолка арками, которые я постоянно пытался заполнить разнообразными сочетаниями книжных полок и чемоданов, чтобы отделить себя от родителей, обрести некую степень уединения… Испробовал всевозможные умопомрачительные приспособления и одно время даже помышлял о сооружении четырехметровой высоты аквариума с дверью посередине, которая соединяла бы мою половину с их комнатой… Решением оказалось приумножение книжных полок с моей стороны, прибавление и уплотнение складок драпировки — с родительской. Нечего и говорить, что им не нравились ни решение, ни подоплека самого вопроса…

У нас имелись два платяных шкафа с зеркалами на дверцах в полную величину… По их сторонам и над ними я смастерил полки, оставив узкий проход, по которому родители могли протиснуться на мою половину и обратно. Отец недолюбливал сооружение в особенности потому, что в дальнем конце моей половины он сам отгородил темный угол, куда отправлялся проявлять и печатать фотографии и откуда поступала немалая часть наших средств к существованию.

Литейный проспект, 24 / улица Лестеля, 27 / улица Короленко, 14

В том конце моей половины была дверь. Когда отец не работал в темном закутке, я входил и выходил, пользуясь ею. «Чтобы не беспокоить вас», — говорил я родителям, но в действительности с целью избежать их наблюдения и необходимости знакомить с ними моих гостей и наоборот. Для затемнения подоплеки этих визитов я держал электропроигрыватель и родители постепенно прониклись ненавистью к И. С. Баху…

Суммарный результат походил на баррикаду; за ней, однако, Гаврош чувствовал себя в безопасности, и некая Марина могла обнажить не только бюст»[31].

Дом Мурузи. Внутреннее убранство

Здесь, в знаменитом доходном доме, построенном в конце XIX века для потомка знатного фанариотского рода, 70-летнего князя Александра Мурузи, в мавританском стиле, в XX веке находились «полторы комнаты» семьи Бродского в коммунальной квартире.

Архитектурное чудо, смотреть на которое съезжались со всех концов столицы, здание, где долгие годы богемные вечера устраивала одна из самых известных и противоречивых литературных пар «Серебряного века» — Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский, где Николай Гумилев собирал литераторов на собрания Дома поэтов, теперь было поделено на разделенные фанерой клетушки из расчета 9 кв. метров на человека, или комната — на семью.

Семье Бродского, насколько это возможно, повезло — в шести комнатах коммуналки обитало всего одиннадцать человек (в то время как в некоторых квартирах число жильцов могло доходить и до сотни), а среди в общем-то приятных соседей жила всего одна доносчица — хирург районной поликлиники. Общие уборная и кухня были достаточно просторными, и не знавший другой жизни 15-летний Иосиф устраивал здесь, в собственноручно созданных «баррикадах», свою жизнь — учился, сменил 13 мест работы, писал стихи, влюблялся (через 12 лет пробираться с черного хода «в полторы комнаты» будет художница Марианна Басманова, родившая от Иосифа сына).

Я обнял эти плечи и взглянул

на то, что оказалось за спиною,

и увидал, что выдвинутый стул

сливался с освещенною стеною.

Был в лампочке повышенный накал,

невыгодный для мебели истертой,

и потому диван в углу сверкал

коричневою кожей, словно желтой.

Стол пустовал, поблескивал паркет,

темнела печка, в раме запыленной

застыл пейзаж; и лишь один буфет

казался мне тогда одушевленным[32].

Позже отсюда 23-летнего поэта, обвиненного в тунеядстве, отправят в ссылку в Архангельскую область, а еще через восемь лет лишат гражданства и он будут вынужден эмигрировать в США.

Родители Бродского, до конца жизни проживавшие в своих «полутора комнатах», несмотря на десятки прошений с обеих сторон, никогда больше не увидят единственного сына, которому не позволено будет даже приехать на похороны любимых им людей. Призраки прошлого останутся лишь в воспоминаниях поэта, мысленно возвращавшегося в свою молодость, проходные дворы Литейного проспекта и улицы Пестеля, громадный коммунальный дом Мурузи и свои полторы комнаты с балконом, выходящим на Спасо-Преображенский собор, на фоне которого каждый год в день рождения отец фотографировал подрастающего поэта Иосифа Бродского.

Литература

Бродский И. А. Полторы комнаты // Новый мир. 1995. № 2.

Бродский И. А. Часть речи: избр. стихотворения. 2-е изд. СПб.: Азбука-классика, 2008.

Вигдорова Ф. А. Записи суда над Иосифом Бродским // Самиздат века. Минск; М., 1997.

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998.

Зодчие Санкт-Петербурга. СПб., 1998.

Исаченко В. Г., Питании В. Н. Литейный проспект. Л., 1989.

Лосев Л. В. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии. М., 2006.

Особняк Тенишевых

(1898 г., архитектор Е. А. Сабанеев; Английская наб., 14 / Галерная ул., 13)

«В начале замужества жизнь моя в Петербурге была очень трудной. Первым делом по приезде я должна была немедля заняться нашим домом на Английской набережной… в нем не только не оставили стула, но даже сорвали со стен деревянные резные панели и мраморные облицовки каминов. Мужу действовали на нервы пустые комнаты. Он очень торопил меня с устройством, желая поскорей установить правильный порядок жизни. Началась усиленная беготня по магазинам, и я сразу очутилась во власти обойщиков и всевозможных поставщиков…

Для каминов… я обратилась к очень искусному резчику… который пресерьезно предлагал мне сделать камин в стиле «вампир», а из магазина Коровина явился приказчик с заграничными образчиками мебельной материи, окрестивший все светло-зеленые тона — «виардо», что означало «vert d'eau», цвета морской волны. Трудно было в короткий срок согласовать весь «вампир» с «виардо», и я, как могла, частью от старьевщиков, частью на аукционах, приобретала красивые вещи, устраивая дом, по возможности, уютно.

Английская набережная, 14 / Галерная улица, 13

Выручили меня акварели хороших мастеров из моей коллекции, которую я еще с незапамятных времен с любовью собирала. Развешенные в большом количестве по стенам, они очень украсили наши комнаты»[33].

Сюда, в только что купленный особняк на Английской набережной въехала 34-летняя княгиня Мария, новоиспеченная супруга князя Вячеслава Тенишева, крупного металлопромышленника и мецената, на 14 лет старше ее. Это был ее второй брак, уже во время разногласий по обустройству дома супруги не нашли взаимопонимания. Оказалось, что князь — не большой поклонник искусства, собирательство и изучение которого для Марии стало смыслом всей жизни.

Тем не менее в течение десятилетия жизни в этом особняке княгине удалось сделать его центром петербургской культурной жизни. В помещениях, выходящих на Галерную улицу, была открыта художественная студия, руководимая Репиным, которую посещали Билибин, Левитский, Маковская.

«Студия выходила на Галерную. На этой улице не было ни ресторана, ни приличной столовой или кондитерской… Я придумала, чтобы устранить это неудобство, устроить в особой комнате, рядом с мастерской, что-то вроде чайной. В двенадцать часов подавался огромный самовар с большим количеством булок. Вначале мои художники стеснялись пользоваться даровым чаем, отказывались под разными предлогами, некоторые даже удирали до двенадцати часов, но потом понемногу привыкли к этому обычаю, тем более что я приходила вначале сама с ними пить чай во время перемены, приглашая составить мне компанию…

Иногда у нас в студии по вечерам собирались художники, пели, играли и даже танцевали, устраивались чтения, и всегда было так молодо, весело, непринужденно. Однажды я устроила для моих больших детей нарядную елку, на которой красовались карандаши, резинки и много сладостей, а потом мы до утра танцевали. Кажется, это единственное место в Петербурге, где я так от души веселилась»[34].

В доме регулярно проводились концерты и музыкальные вечера с участием Скрябина, Ауэра, Чайковского, аккомпанировавшего самой хозяйке дома, прекрасно исполнявшей романсы. Увлеченная коллекционированием и меценатством, Тенишева финансово поддерживала Дягилева, Бенуа, издательство журнала «Мир искусства», принимая своих многочисленных творческих друзей и протеже в этих стенах. Здесь проходили обеды по случаю выставок Васнецова, Врубеля, а Репин, давний друг Марии, как-то написал ее мрачный портрет в скромном домашнем халате, нешуточно разозливший снисходительно относившегося к увлечению жены искусством князя Вячеслава, воскликнувшего: «Боже мой, да когда же эти художники тебя проучат и так тебя намалюют, что раз навсегда отобьют охоту к подобной пачкотне. …»[35]

В 1903 году, после смерти мужа, 45-летняя княгиня оставила этот особняк, переехав в новый, находившийся неподалеку (о котором шла речь раньше), а это здание передала своей дочери от первого брака Марии (в замужестве баронесса фон дер Остен-Сакен). В 1905 году дочь стала владелицей этого особняка, и хотя сама в нем практически не бывала, этот дом стал свидетелем печальной кончины ее мужа, который совершил здесь самоубийство, доведенный до отчаяния огромными долгами (он был заядлым карточным игроком).

О кончине камер-юнкера барона Ивана Остен-Сакена, состоявшего правителем дел Императорского патриотического общества, 24 марта 1909 года написали все утренние газеты:

«Вчера, поздно вечером, в д. № 13 по Галерной ул., принадлежащий жене камер-юнкера Высочайшего двора, барона Остен-Сакена, были экстренно вызваны проживающие поблизости врачи-хирурги.

Застрелился муж домовладелицы…

Барон покончил с собою в рабочем кабинете выстрелом из револьвера в рот. Покойному было всего 35 лет.

Причины смерти, как предполагают, нужно искать в личной, интимной жизни барона.

На письменном столе нашли запечатанное письмо, адресованное баронессе Марии Рафаиловне Остен-Сакен, и несколько других писем к родителям, братьям и родным…

Весть о самоубийстве барона ночью облетела высокопоставленный Петербург, и сегодня с утра в квартиру его приезжали многие лица с выражением соболезнования»[36].

Этой трагедией закончилась история пребывания семьи Тенишевых в стенах особняка. Следующая владелица здания, жена штаб-ротмистра Мария Чаплиц, сразу же после покупки распорядится обновить и перестроить обе части дома — и по Галерной улице, и по Английской набережной.

Литература

История Петербурга // Нестор. 2008. Вып. 41–46.

Кириков Б.М. Петербургская неоклассика начала XX века: каталог построек // Невский архив: историко-краеведческий сб. III. СПб., 1997.

Самоубийство камер-юнкера барона И. Л. Остен-Сакена / Биржевые ведомости. 1909. 24 марта.

Тенишева М. Впечатления моей жизни. Воспоминания. М., 2002.

Доходный дом Громова

(1859 г., архитектор Г.И. Винтергальтер; В. О., Большой пр., 6 / 2-я Линия, 13/ ул. Репина, 14)

«Г. Костомаров утверждает, будто бы я диктовал ему в Знаменской гостинице воззвание к раскольникам… При втором мартовском допросе… он сказал: «Вы повели меня в гостиницу потому, что ваш… кабинет был неудобен для диктования». Но эти слова г. Костомарова показывают только, что он забыл положение моего кабинета в тогдашней моей квартире (на Васильевском острове, во 2 линии, в доме Громова). Нельзя было бы желать комнаты более удобной для тайной диктовки. Эта комната отделена от других коридором. Но эта комната имела менее хорошие обои, менее красивую печь, менее красивые полы, чем другие комнаты той квартиры; вероятно, г. Костомаров… перезабыл, подумал, что она неудобна для нужной ему тайной диктовки… Напрасно. Очень удобно было бы поместить тайную диктовку в мой кабинет»[37].

Так на одном из допросов описывал свой кабинет в этом доме Николай Чернышевский, уже год находившийся в заключении в одиночной камере Петропавловской крепости.

В. О., Большой проспект, 6 / 2-я линия, 13 /улица Репина, 14

32-летний писатель поселился здесь, в квартире № 7, три года назад вместе с обожаемой женой Ольгой и тремя сыновьями — 6, 3 и 2 лет. К этому времени Чернышевский, хоть и не написал еще «Что делать?», уже был широко известен, как революционер и социалист. Его экономическую теорию изучает Карл Маркс, радикальные народники выбирают вдохновителем, а жена поддерживает во всех опасных проектах, ведь еще до свадьбы Николай предупредил пылкую и бесстрашную Ольгу (а по мнению родственниц, «взбалмошную бабенку с нестерпимым характером»), что его идеи пахнут каторгой.

Семья прожила в этом доме всего год, с 1860-го по 1861-й, но события этого года перевернули всю их жизнь.

Практически сразу после переезда, за пару месяцев до своего 4-летия, в этих стенах умирает от скарлатины средний сын. Затем — отмена крепостного права и усиление революционной работы Чернышевского, и, наконец, появление общества «Земля и воля», готовившего крестьянскую революцию. Формально Чернышевский в нем не состоял, но все знали его, как главного вдохновителя.

Набоков, высмеивавший Чернышевского, представил его в этом доме так: «Всегда, по тогдашнему обычаю, в халате (закапанном даже сзади стеарином), он сидел день-деньской в своем маленьком кабинете с синими обоями, здоровыми для глаз, с окном во двор (вид на поленницы, покрытые снегом), у большого стола, заваленного книгами, корректурами, вырезками. Работал так лихорадочно, так много курил, так мало спал, что впечатление производил страшноватое: тощий, нервный, взгляд зараз слепой и сверлящий, отрывистая, рассеянная речь, руки трясутся… Прислонившись к камину и что-нибудь теребя, он говорил звонким, пискливым голосом. …»[38].

Ольга, которую муж боготворил, поддерживала его не только во всех начинаниях, но и в идеях человеческой свободы, в том числе в браке. Набоков, презиравший ее еще больше, чем Чернышевского, снова возвращается в злополучный кабинет писателя: «Как она швырялась тарелками!.. А эта страсть к перемене мест… Эти диковинные недомогания… Старухой она любила вспоминать, как в Павловске, пыльным, солнечным вечером, на рысаке, в фаэтоне, перегоняла вел. кн. Константина, откидывая вдруг синюю вуаль и его поражая огненным взглядом, или как изменяла мужу с польским эмигрантом Савицким, человеком, славившимся длиной усов: «Канашечка-то знал… Мы с Иваном Федоровичем в алькове, а он пишет себе у окна». Канашечку очень жаль, — и очень мучительны, верно, были ему молодые люди, окружавшие жену и находившиеся с ней в разных стадиях любовной близости, от аза до ижицы. Вечера у Чернышевской бывали особенно оживлены присутствием ватаги студентов-кавказцев. Николай Гаврилович почти никогда к ним не выходил. Раз, накануне нового года, грузины… ворвались в его кабинет, вытащили его, Ольга Сократовна накинула на него мантилью и заставила плясать»[39].

В этом доме за писателем установили тайный надзор. У этих стен каждый вечер бродил жандарм в штатском, всматриваясь в окна и записывая всех приходящих. Одним из гостей Чернышевского оказался 23-летний Всеволод Костомаров, который под видом революционера-демократа посещал старшего «коллегу». На самом деле он был доносчиком, недавно арестованным за печать подпольной литературы и согласившимся стать осведомителем для Третьего отделения.

Показания Костомарова очень пригодились следственной комиссии, которая полтора года не могла вынести приговор «врагу Российской империи номер один». Ольге Чернышевской было всего 29, сыновьям — 10 и 6, когда Николая отправили на каторгу и в ссылку, которая продлится 20 лет. «Об одном прошу тебя: будь спокойна и весела, не унывай… Наша с тобой жизнь принадлежит истории; пройдут сотни лет, а наши имена все еще будут милы людям… Так надобно же нам не уронить себя со стороны бодрости характера перед людьми, которые будут изучать нашу жизнь»[40].

Ольга покинула Петербург и до конца жизни жила в Саратове, переписываясь с мужем (впрочем, писал в основном он). За несколько месяцев до смерти Чернышевский воссоединился со своей единственной любовью.

Литература

Богословский Н. В. Николай Гаврилович Чернышевский. М., 1955. Дополнительное показание Чернышевского Сенату от 1 июня 1863 г. // Былое. 1906. № 4. С. 149–177). Подлинник: ЦГАОР. Ф. 112. Ед. хр. 38. Л. 16–27 об.

Набоков В. В. Дар // Собр. соч.: в 4 т. Т. 3. М.: Правда, 1990.

Плещеев А. Н. Письмо к А. Н. Пыпину / Н. Т. Чернышевский в воспоминаниях современников. М., 1982.

Порох И. В. Дело Чернышевского: сб. документов // Приволжское книжное изд-во, 1968.

Социалист-утопист. Утопический социализм: хрестоматия / общ. ред. А.И. Володина. М., 1982.

Чернышевская Н. М. Семья Н. Г. Чернышевского // Приволжское книжное изд-во, 1988.

Чернышевский Н. Г. Дневник моих отношений с тою, которая теперь составляет мое счастье // Поли. собр. соч.: в 15 т. Т. 1. М., 1939.

Доходный дом Громова

(1859 Г., архитектор Г.И. Винтергальтер; В. О., Большой пр. 6 / 2-я линия, 13/ул. Репина, 14)

Прошло 80 лет с того момента, когда отправленный на каторгу социалист Чернышевский покинул стены этого здания, и дому этому пришлось увидеть еще немало бед и прощаний, став местом действия одной из миллионов трагедий Великой Отечественной войны и блокады Ленинграда.

«Ж — Женя умерла 28 дек. в 12–00 час утра 1941 г.

Б — Бабушка умерла 25 янв. 3 ч. дня 1942 г.

Л — Лека умер 17 марта в 5 час утра 1942 г.

В — Дядя Вася умер 13 апреля в 2 ч ночь 1942 г.

Л — Дядя Леша 10 мая в 4 ч дня. 1942 г.

М — Мама в 13 мая в 7-30 час утра 1942 г.

С — Савичевы умерли.

У — Умерли все.

О — Осталась одна Таня»[41].

В пустой холодной квартире № 1 на первом этаже этого дома писала свой страшный блокадный дневник 11-летняя школьница Таня Савичева, потерявшая за шесть голодных месяцев войны всю свою большую семью. Поставив точку в день смерти матери Марии, она оставит не нужную ей больше тетрадку здесь и пойдет ночевать к 13-летней подруге Вере, жившей с родителями этажом выше. Мама девочки завернет тело Марии в серое одеяло, а отец добудет тележку из соседнего детского сада, чтобы отправиться по мосту через Смоленку в ангар, куда со всего Васильевского острова свозили трупы. Таня проделать этот путь не сможет — от голода она почти не ходит.

Здесь в 1930–1944 гг. жила Савичева Таня, автор известного Блокадного дневника.

Вечером соседи разделят с ней свой ужин — кусочек селедки. А утром Таня навсегда покинет этот дом: «Когда мы ложились спать, она показала матерчатый мешочек, висевший на веревке у нее на шее. Объяснила, что там драгоценности, оставшиеся от отца. Она собиралась менять их на хлеб. На следующее утро Таня ушла. Больше я ее никогда не видела»[42]. Истощенная девочка соберет свое нехитрое богатство (мамина фата, венчальные свечи и шесть свидетельств о смерти) и пойдет к бабушкиной племяннице. В пустую квартиру в том же году попадет снаряд, но больная туберкулезом и дистрофией Таня уже перейдет от родственницы в детский дом, готовившийся к эвакуации, и, несмотря на хороший уход, ослепшая и обессиленная, умрет в 14 лет, не дождавшись окончания войны.

Вернемся в эти же стены на 30 лет назад. В 1910 году 21-летняя Мария Савичева с мужем Николаем и тремя его братьями открывают в этом доме пекарню-кондитерскую. Здесь же и поселяются на нескольких этажах. Полная жизнь Марии, хозяйки предприятия, жены и матери восьми детей, к 1940-му превращается в выживание. Потеряв троих детей, умерших здесь от скарлатины еще до революции, а в 1930-е годы пережив смерть мужа, потерю пекарни и высылку из города, Мария снова возвращается с детьми и матерью в этот дом, чтобы встретить в нем войну и блокаду, и поселяется в своей бывшей квартире, уменьшенной до двух комнат. На втором этаже живут два брата умершего мужа, сменившие профессию пекарей на директора книжного магазина и заводского снабженца.

С началом войны веселая и дружная семья, несмотря на тяготы и начавшийся голод, продолжает работать (старики и дети в том числе), а вечерами находит силы петь, музицировать и устраивать посиделки с дядями-холостяками, спускавшимися на чай со второго этажа.

В 1941 году Тане было 11 лет, ее маме Марии — 52, бабушке — 74, дяде Васе — 55, дяде Леше — 70, брату Леониду (Леке) — 24, Михаилу — 20, сестре Жене — 33, Нине — 25. Заполненная чертежами записная книжка Нины, работавшей на заводе в конструкторском бюро, скоро понадобится Тане, чтобы сделать в ней под нужной буквой «Ж» — первую страшную запись синим карандашом для рисования:

«Ж — Женя умерла 28 дек. в 12–00 час утра 1941 г.».

Женя с Ниной трудились на одном машиностроительном заводе, но Женя — единственная из детей, кто жил отдельно, на Моховой. Транспорт больше не работал, и девушка, получавшая в день 125 г хлеба, пешком шла по колено в снегу (убирать его давно перестали) 7 километров на завод (на обратный путь сил не всегда хватало), где работала по две смены, а потом сдавала кровь для солдат. Однажды Нина пришла на службу и не встретила там сестру.

«Б — Бабушка умерла 25 янв 3 ч. дня 1942 г.».

В двухкомнатной квартире семья Савичевых в целях экономии топила печь лишь в одной комнате. Вторая, холодная, стала нежилой. Туда и отнесли тело бабушки, умершей от дистрофии в конце января. Как это почти всегда бывало в блокаду, до конца месяца тело старались скрывать, чтобы получить за умершего хлеб, выдаваемый по карточке, и продлить жизнь оставшимся в живых.

«Л — Лека умер 17 марта в 5 час утра 1942 г.».

Леонид был в семье главным заводилой — играл в самодеятельном оркестре, устраивал в этом доме концерты и петь привлекал всех родственников. В армию его не взяли из-за плохого зрения, и он пошел на Адмиралтейский завод, где часто ночевал, так как, уже став дистрофиком, не мог ходить на Васильевский остров через Неву. «Леонид Савичев работал очень старательно, ни разу не опоздал на смену, хотя был истощен. Но однажды он на завод не пришел»[43].

«В — Дядя Вася умер 13 апреля в 2 ч ночь 1942 г.».

«Л — Дядя Леша 10 мая в 4 ч дня. 1942».

Оба дяди, несмотря на возраст, пытались отправиться на фронт, но остались в городе служить в ПВО. Скончались от дистрофии.

«М — Мама в 13 мая в 7-30 час утра 1942 г.».

Мария, одна из лучших сотрудниц швейной артели, работала здесь, на дому, швеей и вышивальщицей, а с началом войны стала шить обмундирование для солдат. Потеряв мать, Таня заполнила оставшиеся страницы записной книжки: «Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня». Нину и Мишу девочка в дневник не вписала, потому что исчезли они неожиданно и дат их смерти она не знала.

Позже выяснится, что брат и сестра выжили — Нину эвакуировали прямо с завода без возможности известить семью, а про Мишу, уехавшего на фронт, семья знала только известие об окружении его отряда фашистами. Он выжил, но письма его в осажденный Ленинград не доходили.

Птицы смерти в зените стоят.

Кто идет выручать Ленинград?

Не шумите вокруг — он дышит,

Он живой еще, он все слышит:

Как на влажном балтийском дне

Сыновья его стонут во сне,

Как из недр его вопли: «Хлеба!» —

До седьмого доходят неба…

Но безжалостна эта твердь.

И глядит из всех окон — смерть.

И стоит везде на часах

И уйти не пускает страх[44].

Литература

Алексеев С. Л. Великие битвы великой страны. М., 2013.

Ахматова А. А. Соч.: в 2 т. Т. 1. М.: Правда, 1990.

Весь Ленинград. 1924–1928 гг.

Маркова Л.Н. Блокадная хроника Тани Савичевой // Петербургская семья. 2009. 26 сент.

Мелуа А.И. Блокада Ленинграда: энциклопедия. М.; СПб.: Гуманистика, 1999. Миксон И. Жила, была. Л., 1991.

«Оставшись одна, Таня Савичева пришла к соседям» // Аргументы и факты. 2004. 18 февр.

Солсбери Г. 900 дней. Блокада Ленинграда / пер. с англ. М., 1993.

Сульдин А.В. Блокада Ленинграда. Полная хроника — 900 дней и ночей. М., 2015.

Доходный дом

(1899 г., архитектор В. В. Виндельбандт; Фурштатская ул., 12 / Друскеникский пер, 4)

«Петербург. 1919 год. Сугробы. Тишина. Холод и голод. Вспученный от ячменной каши живот. Немытые месяц ноги. Окна, забитые тряпьем. Жидкая сажа печки… Вхожу в дом. Огромный дом на Фурштатской. Лифт висит. В нем — замерзшие нечистоты. Дверь во втором этаже. Стучу. Никого. Звоню. На удивление, звонит звонок. Открывает горничная в наколке и туфельках. Тепло. Боже мой, тепло!.. Нет, этому поверить нельзя — натоплена огромная кафельная печка, да так, что подойти нельзя. Ковры. Занавески. Живые цветы — гиацинты синие — в корзине на столике. Коробка драгоценных папирос. Синяя, почти как гиацинты, дымчатая кошка вытягивает высокую спину, увидев меня, и женщина, почему-то в белом платье — или капоте (я не различаю), или это то, что надевается под платье, — идет ко мне, улыбаясь, протягивая руку с розовыми длинными ногтями. И чулки у нее розовые тоже. Розовые чулки!..

Она усадила меня в кресло, взяла мои руки в свои, сама расстегнула мне ворот, чтобы не было слишком жарко. Потом велела раздеться, позвонила горничной и приказала подать чай. Она смотрела на меня с невыразимым вниманием, забота была в ее глазах, забота и любопытство… Потом, когда принесли чай, она налила себе и мне, положила мне на тарелку тонкие ломтики белого хлеба, намазанные маслом и покрытые ветчиной и сыром, и стала говорить сама, слегка повернувшись в сторону, чтобы не смущать меня. И я ела, ела, ела…

Фурштатская улица, 12/Друскеникский переулок, 4

Я никогда еще не встречала в своей жизни такой женщины — от нее шло на меня дуновение какого-то таинственного, прекрасного и побеждающего равновесия.

Но когда я думала о гиацинтах, о горничной, о тепле и чистоте, что-то бунтовало во мне, и я спрашивала себя: неужели все это действительно существует, и не найдется управы на это? Ведь нашлась же она на нас с мамой, на певца моего, на тысячи других, у которых отмерзают пальцы, крошатся зубы, лезут волосы от голода, холода, страха, грязи, — неужели не найдется, товарищи чекисты, управы на эту квартиру, эту женщину, эту дымчатую кошку, и никто не вселит в эту гостиную вшивое семейство какого-нибудь слесаря, которое роялем воспользуется как уборной, а ее по утрам будут заставлять его чистить — своими розовыми руками, и это будет называться «гражданской повинностью»? Неужели так вот все это и останется? И мы все, оборванные, обворованные, голодные, разбитые, стерпим это? И голландский сыр, и толстое полено с коричневой корочкой в печке, и молоко на блюдечке, в которое кисанька макает свой язычок?…

И сквозь это ожесточение, которое впервые в жизни снизошло на меня с такой силой… я вдруг вспомнила ее самое, Марию Николаевну Травину, поцеловавшую меня в обе щеки, смотревшую на меня внимательно и нежно. И она мне являлась тогда таким диким, непостижимым совершенством, что я плакала еще сильнее, плакала навзрыд и все бежала, бежала по улице, сама не зная, зачем я бегу, куда, и зачем мне теперь дом, наша комната, мама, и что я сама такое, и вот этот город — зачем он? И что такое жизнь? И Бог? Где Он? Почему Он не сделал всех нас такими же, какой сделал ее?»[45].

Вероятно, именно в этот дом поселила олицетворявшую барский уклад жизни героиню, певицу Травину, писательница Нина Берберова.

Берберова, известная своими эмигрантскими мемуарами, в художественной прозе также не обошла тему революционного Петрограда и в повести «Аккомпаниаторша», написанной в Париже, вернулась в город своей молодости, в район Кирочной-Литейного-Фурштатской, где жила перед эмиграцией и навсегда запомнила каждый дом.

Точного адреса в тексте нет, но по подсказкам — именно сюда, в чудом сохранившуюся роскошь квартиры на втором, самом престижном, этаже доходного дома, приходит к элегантной певице нищая пианистка в поисках работы.

В этом же доме мысли о классовом неравенстве возникали и у реального его жителя — революционера Петра Лаврова, дворянина, презиравшего свое сословие.

В 1923 году, когда сюжет «Аккомпаниаторши» подойдет к логичному финалу, Фурштатскую улицу переименуют в улицу Петра Лаврова.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Берберова Н. Н. Аккомпаниаторша: рассказы в изгнании. М., 2011. Лавров Л. Л. Избр. соч. на социально-политические темы. М., 1934.

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: энц. справочник. М.: Большая Российская Энциклопедия, 1992.

Тхоржевский С. Испытание воли: повесть о Петре Лаврове. М., 1985.

Дворец Великого князя Владимира Александровича

(1872 г., архитектор А. И. Резанов; Дворцовая наб., 26)

«Не существовало в Петербурге двора популярнее и влиятельнее, чем двор великой княгини Марии Павловны, супруги Владимира Александровича. Да и сам великий князь умел пользоваться жизнью полнее всех своих родственников. Красивый, хорошо сложенный… с голосом, доносившимся до самых отдаленных комнат… большой любитель охоты, исключительный знаток еды (он владел редкими коллекциями меню с собственными заметками, сделанными непосредственно после трапезы), Владимир Александрович обладал неоспоримым авторитетом…

Великая княгиня Мария Павловна… умная, образованная и любезная женщина, представляла удивительно подходящую пару для Владимира Александровича… Великая княгиня окружала себя выдающимися людьми… в своем дворце в Петербурге. Вела она и обширную переписку со многими видными деятелями Европы…

Двор великой княгини блистал фрейлинами, которые были одна краше другой, притом все умницы и веселого нрава. Мария Павловна требовала, чтобы и вся прислуга имела элегантный и красивый вид. Из своих гостей она сближалась только с теми, кто умел разговаривать и не давал скучать.

Дворцовая набережная, 26

С этими-то ближайшими и наиболее влиятельными родственниками отношения большого двора и стали наиболее натянутыми»[46].

Такой видел жизнь, кипевшую в этом дворце, Александр Мосолов, начальник канцелярии Министерства Императорского двора. Каждый день наблюдая за жизнью Николая II и Двора в Зимнем дворце, Мосолов по долгу службы также был в курсе всех дел малых дворов, например, располагавшегося в этом дворце, в нескольких метрах от Зимнего, двора Владимира Александровича, дяди императора, и его блистательной жены.

Видел он и холод в отношениях двух семей. Николай II испытывал перед властным дядей робость и не стремился допускать его до государственных дел. А предпочитавшая уединение императрица Александра недолюбливала популярную и успешную в общественной жизни Марию, которая одним движением руки собирала миллионы на благотворительность, искусно вела дипломатические беседы и демонстративно отпускала шутки по поводу того, что она, в отличие от императрицы, свое ремесло знает.

Именно в этом дворце, по соседству с императорским, проходили бесконечные балы и приемы, на которые стремился попасть весь свет. В этих же стенах произошел и окончательный разрыв двух родственных семей.

В 1905 году старший сын Марии и Владимира Кирилл женился на своей кузине, не испросив разрешения императора. Вся семья ожидала, что Николай II, соблюдая формальность, сделает ему выговор, «пожурит» и простит. Но давний накал отношений, немилость императрицы Александры, увеличившаяся еще и от того, что женой Кирилла стала не кто-нибудь, а разведенная супруга ее брата, привели к более жестоким мерам.

«Вскоре после свадьбы Кирилла Владимировича стало известно, что он приезжает в Петербург один принести повинную за брак без разрешения государя…

Великий князь приехал в 9 часов вечера прямо с вокзала во дворец своих родителей, а в 10 часов ему доложили, что явился министр двора и желает его видеть по приказу царя.

Граф Фредерикс объявил Кириллу Владимировичу, что император повелевает ему в тот же день выехать обратно за границу и что доступ в Россию ему впредь воспрещен. О прочих налагаемых на него наказаниях он узнает по прибытии на место своего жительства. В тот же день в 12 часов ночи великий князь покинул Петербург.

Владимир Александрович был глубоко оскорблен этой мерою, принятой государем по отношению к сыну без уведомления отца, и на другой же день… заявил царю о своей обиде и высказал, что при таких обстоятельствах он государю больше служить не может… Император на это согласился»[47].

Уволившийся со всех постов 58-летний Владимир скончался через четыре года. Кириллу позволили вернуться в Россию, где мать встретила его здесь же, в этом дворце. Выглядывала из этих окон и скандально известная балерина Матильда Кшесинская, будущая жена еще одного сына Марии — Андрея.

После революции Мария и все ее дети эмигрировали. Кирилл поселился в Италии и провозгласил себя императором Всероссийским Кириллом I в изгнании, а Мария Павловна спокойно дожила последние два года жизни на своей вилле во Франции.

Во дворце же в первые годы новой власти сменялись различные организации, пока в 1920 году Максим Горький не возглавил очередную расположившуюся в здании комиссию — по улучшению быта ученых. «Дом ученых» существует здесь до сих пор, почти век.

Кстати, часть фамильных драгоценностей, спрятанных за картиной в одной из комнат дворца, Марии удалось спасти при помощи английского дипломата сразу после эмиграции, а про другую часть, в наволочках переправленную в Швецию, она никому рассказать не успела. Драгоценности обнаружили только через 90 лет, в 2000-х годах.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Мосолов А. А. При дворе последнего императора. СПб.: Наука, 1992.

Ноздрачев А. Д., Петрицкий В. А. Первый в России Дом ученых // Вестник Российской академии наук. 1995. Т. 65, № 10.

Кшесинская М. Воспоминания. М., 1992.

Ювелирные изделия семьи Романовых найдены в архивах МИД Швеции // Новости. 2009. 28 авг.

Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. М., 2006.

Особняк Папмеля

(1881 г., архитектор В. А. Шретер; Английский пр., 4–6)

«У Папмелей он жил, как родной: зимою ездил с ними в оперу, летом переселялся со всеми на дачу в Петергоф. Папмели ни в чем себе не отказывали, и все у них было не похоже на строгий и скромный уклад в семье Врубеля; дом был полной чашей, даже в излишне буквальном смысле, и именно у Папмелей обнаружилась во Врубеле впервые склонность к вину, в котором здесь никогда не было недостатка»[48].

Этот особняк сахарозаводчика Александра Карловича Папмеля стал на несколько лет домом начинающего художника Михаила Врубеля, поселившегося здесь в качестве репетитора латыни для его сына и своего сокурсника Владимира. С Папмелями Врубель жил с 22 до 27 лет, сюда они переехали в его 25.

Несмотря на положение репетитора, Врубель с первых дней стал протеже влиятельных хозяев. Они не платили ему жалование, но дали гораздо больше — приняли на полное содержание, как сына.

Английский проспект, 4–6

В этих стенах художник развивал мастерство, поступив в 24 года с одобрения Папмелей слушателем в Академию художеств. В эти окна смотрел он во время светских приемов, когда купец знакомил его со сливками общества. В эти двери входили портные, вызванные щедрым Папмелем, чтобы обновить гардероб Михаила, неожиданно ставшего денди.

Врубель редко навещает родных, ссылаясь на экзамены своего ученика, но сестра догадывается, что в папмелевском комфорте ему теперь привычней, чем дома. Вскоре зависимое положение начинает угнетать художника: «Вы горюете и сердитесь, милые Папочка и Мамочка, что я глаз не кажу. Мне самому не менее горько. Опротивело мне до невероятности занимать мелочи, и это презренное обстоятельство удерживает меня…»[49].

Папмели не подозревали о недовольстве юного друга. В последний год жизни в этом особняке его распорядок был независим даже от репетиторства: «…Работа и думы берут у меня почти весь день. На музыку даже не хожу. Только за едой да часов с 9 вечера делаюсь годным для общежития человеком. Сильно мою энергию поддерживают тщеславные и корыстные мечты, как я на будущей акварельной выставке выступлю с четырьмя серьезными акварелями, как на них обратят внимание, как приобретут за порядочную сумму презренного»[50].

Среди этих акварелей есть портрет мадам Кнорре, старой няни пятерых купеческих детей. Своего ученика Владимира Врубель также зарисовал на клочке бумаги. Остальное семейство за пять лет в «полной чаше» он так и не написал.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Врубель М. А., Врубель А. А., Врубель А. И. Письма к сестре, воспоминания о художнике Анны Александровны Врубель, отрывки из писем отца художника. Л.: Ком-т популяризации худож. изд. при Гос. академии истории материальной культуры, 1929.

Врубель: переписка. Воспоминания о художнике / сост. и коммент.: Э. П. Гомберг-Вержбинской, Ю. Н. Подкопаевой. Л.; М., 1963.

Всеобщая адресная книга С.-Петербурга, с Васильевским островом, Петербургскою и Выборгскою сторонами и Охтою: в 5 отд. / (предисл. Г. Д. Гоппе и Г. К. Корнфельда). СПб., 18671868.

Дмитриева Н. А. Михаил Врубель. Жизнь и творчество. М., 1984.

Домитеева В. М. Врубель. М., 2014.

Иванов А. И. М. А. Врубель: опыт биографии // Искусство и печатное дело (Киев). 1910. № 4-10.

Бани Кудрявцева / Стебутовские курсы

(1905 г., архитектор А. К. Мон таг; Бобруйская ул., 4)

«В тылу нашего дома, в Новом переулке, помещались Стебутовские сельскохозяйственные женские курсы — рассадник громкоголосых, крепких телом, румяных, длинно-косых или же коротко стриженных девушек из «провинции» — поповен, намеренных стать агрономами, вчерашних епархиалок, не желающих искать «жениха с приходом», — решительной, революционно настроенной женской молодежи. Особенно много было там девушек-латышек, с могучими фигурами валькирий, с косами пшенного цвета и толщиной в руку, смешливых и благодушных на вечеринках землячеств, но при первой надобности способных и постоять за себя, и дать отпор шпику на улице, и пронести под какой-нибудь, нарочито, для маскировки, напяленной на себя, «ротондой» — безрукавным плащом — весящую не один десяток фунтов «технику» — подпольный ротатор или шапирограф…

Я был еще совсем маленьким, когда… на нашем горизонте возникла стебутовка-курляндка» Ольга Яновна Стаклэ…

Бобруйская улица, 4

Ольгу Яновну трудно было назвать «барышней»; казалось, скорее одна из кариатид, поддерживавших на некоторых питерских домах балконы и подъезды, наскучив своей должностью, поступила на Стебутовские курсы. У нее была прекрасная фигура молодой великанши, могучая грудь, руки, способные при надобности задушить медведя, вечная белозубая прибалтийская улыбка на лице, уменье по каждому поводу взрываться хохотом…

Приезжая… к нам, Ольга Стаклэ должна была пешком проходить два-три квартала по довольно темным улицам… Времена были глухие; в газетах, в отделе «Дневник происшествий», была постоянная рубрика: «Гнусные предложения», и мальчишки-газетчики вопили на углах: «Шесть гнусных предложений за одну ночь!»…

В один прекрасный день я, как всегда, выскочил в прихожую… и услышал взрывы знакомого курляндского громогласного хохота. Вышла в переднюю и мама:

— Ольга Яновна, что случилось?

— Ой, Наталэ Алексеевна, какое смешное! — задыхаясь, махала руками девушка. — Пусть все сюда — буду рассказать! Иду по Нижегородской, и какой-то — пристал… Идет и идет, пормочет пустяки… Я молчу, он — пормочет… Потом берет меня… за этот вот локоть… Такой небольшой типус, с бородкой… Ну, я поворачивался, я его тоже немного брал за шиворот, немного тряхивал, так, как котенок, потом говорил: «Пойдем ко мне домой, миленький! Я из тебе буду шнель-клопс делать!».

Так он не закотел! Так он как побежал, как побежал… А я так пальцы в рот брал, немного свистал, как мальчишка! Ой, не могу!.. Ой, дайте водичка!.. И побежал, и побежал, и так запригал, запригал!»[51]

Именно в этом здании, бывшем до этого банями, в 1909 году открылись сельскохозяйственные Стебутовские женские курсы. Естественно, учиться на агрономов шли в основном дочери мещан (их было 40 %) и крестьян (25 %), большинство приезжало из провинции. Но свободомыслие, царившее на курсах, и антимонархические настроения, захлестнувшие столицу, быстро делали из провинциалок отчаянных революционерок.

Хохотушка Ольга Стаклэ, описанная в мемуарах писателем Львом Успенским, лишь на первый взгляд сохранила деревенскую простоту и наивность. Образ глупенькой крестьянки («сними с нее столичное платье, надень плахту да очипок… дай на плечо прямое коромыслице… и пойдет она упругой походкой между заборов»[52] здорово помогал конспирации. Стаклэ и многие ее сокурсницы были эсерками, готовили теракты, распространяли запрещенную литературу и мечтали свергнуть Николая II.

Днем в этом доме курсистки, наряду с ботаникой и животноводством, изучали химию, а вечером — пользовались полученными знаниями для приготовления взрывчатых веществ.

Сейчас здание занимает Калининский районный суд.

Литература

Богданов И. А. Три века петербургской бани. СПб., 2000.

Качалова Н. Ф. Высшее сельскохозяйственное образование для женщин России в конце XIX — начале XX вв. // Дискуссия. 2013.

Очерк развития Стебутовских высших женских сельскохозяйственных курсов за десятилетие их существования и отчет об их состоянии за 1913/14 учебный год. СПб., 1915.

Успенский Л. В. Записки старого петербуржца. Л., 1970.

Доходный дом Нимана

(1886 г., архитектор А.А. Бертельс; Разъезжая ул., 1 / Загородный пр., 20)

— Настасья-то Филипповна?… Она живет близ Владимирской, у Пяти Углов… Теперь половина десятого. Извольте, я вас доведу… Вас, стало быть, Настасья Филипповна… пригласила к себе?

— То-то и есть, что нет… мне трудно это выразить, но… Я теперь очень… очень расстроен. Что? Уж пришли? В этом доме… какой великолепный подъезд! И швейцар…

Князь стоял как потерянный…

Настасья Филипповна занимала не очень большую, но действительно великолепно отделанную квартиру…

Князя встретила девушка (прислуга у Настасьи Филипповны постоянно была женская) и, к удивлению его, выслушала его просьбу доложить о нем безо всякого недоумения. Ни грязные сапоги его, ни широкополая шляпа, ни плащ без рукавов, ни сконфуженный вид не произвели в ней ни малейшего колебания. Она сняла с него плащ, пригласила подождать в приемной и тотчас же отправилась о нем докладывать…

Настасья Филипповна… пошла сама встретить князя.

Разъезжая улица, 1 / Загородный проспект, 20

— Я сожалела, — сказала она… — что давеча, впопыхах, забыла пригласить вас к себе, и очень рада, что вы сами доставляете мне теперь случай поблагодарить и похвалить вас за вашу решимость.

Говоря это, она пристально всматривалась в князя, силясь хоть сколько-нибудь растолковать себе его поступок.

Князь, может быть, и ответил бы что-нибудь на ее любезные слова, но был ослеплен и поражен до того, что не мог даже выговорить слова. Настасья Филипповна заметила это с удовольствием. В этот вечер она была в полном туалете и производила необыкновенное впечатление. Она взяла его за руку и повела к гостям. Перед самым входом в гостиную князь вдруг остановился и с необыкновенным волнением, спеша, прошептал ей:

— В вас все совершенство… даже то, что вы худы и бледны… вас и не желаешь представить иначе… Мне так захотелось к вам прийти… я… простите…

— Не просите прощения, — засмеялась Настасья Филипповна; — этим нарушится вся странность и оригинальность. А правду, стало быть, про вас говорят, что вы человек странный. Так вы, стало быть, меня за совершенство почитаете, да?

— Да.

— Вы хоть и мастер угадывать, однако ж ошиблись. Я вам сегодня же об этом напомню…

— Господа, не хотите ли пить шампанское, — пригласила вдруг Настасья Филипповна…

В странных, иногда очень резких и быстрых выходках Настасьи Филипповны, которая тоже взяла вина и объявила, что сегодня вечером выпьет три бокала, в ее истерическом и беспредметном смехе, перемежающемся вдруг с молчаливою и даже угрюмою задумчивостью, трудно было и понять что-нибудь… Стали, наконец, замечать, что и она как бы ждет чего-то сама, часто посматривает на часы, становится нетерпеливою, рассеянною…

— А не дать ли нам хозяйке покой?…

— Отнюдь нет, господа! Я именно прошу вас сидеть. Ваше присутствие особенно сегодня для меня необходимо, — настойчиво и значительно объявила вдруг Настасья Филипповна»[53].

Именно в этот дом пришел герой Достоевского князь Мышкин в тот самый вечер, когда Настасья Филипповна бросила в горящий камин пачку с целым состоянием в сто тысяч рублей, которую добыл для нее отчаянный Рогожин.

Достоевский неспроста поселил сюда свою эксцентричную героиню. В образе Настасьи Филипповны слились черты нескольких роковых женщин из жизни писателя. Одна из них — муза литературного Петербурга 1840-х годов Авдотья Панаева, жившая в этом доме, когда 25-летний Достоевский влюбился в нее.

Конечно, адреса героев Достоевского — лишь догадки читателей. Некоторые считают домом Настасьи Филипповны другое здание на пересечении Загородного с Разъезжей. Бесспорно то, что вдохновлял писателя именно этот уголок города, и в окна этого дома (тогда выглядевшего по-другому, т. к. он был позже надстроен) всматривался юный Достоевский, написав потом: «Вчера я в первый раз был у Панаева и, кажется, влюбился в жену его. Она умна и хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя»[54].

Застенчивый Достоевский, подобно князю Мышкину, приходил сюда любоваться эффектной и недоступной кокеткой Авдотьей, вызывая насмешки ее поклонников (главным из которых был Некрасов, вскоре переселившийся к Панаевым, зажив в ménage a trois). Как и Настасья, растроганная чувствами князя, Панаева жалела Достоевского и снисходительно принимала его ухаживания. Страсть писателя к ослепительной брюнетке вылилась в черты несколько женских образов его будущих романов, хотя и продлилась всего три месяца: «Я был влюблен не на шутку в Панаеву, теперь проходит, а не знаю еще. Здоровье мое ужасно расстроено, я болен нервами и боюсь горячки или лихорадки нервической»[55].

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX — начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. СПб., 1996.

Достоевский Ф. М. Поли. собр. соч.: в 30 т. Т. 8. Л., 1973; Т. 28, ч. 1. Л., 1985.

Панаева А. Я. Воспоминания. М.: Правда, 1986.

Слоним М. Три любви Достоевского. Нью-Йорк, 1953.

Обуховская больница

(1784 г., архитектор Л. Руска, надстроена в 1950 г.; наб. реки Фонтанки, 106/ Загородный пр., 47/ул. Введенского канала, 1)

«Целое утро в госпиталях — операции и перевязки, потом в покойницкой Обуховской больницы — изготовление препаратов для вечерних лекций.

Лишь только темнело (в Петербурге зимою между 3–4 час(ами)), бегу в трактир на углу Сенной и ем пироги с подливкой. Вечером, в 7, - опять в покойницкую и там до 9; оттуда позовут куда-нибудь на чай, и там до 12. Так изо дня в день…

Лекции мои продолжались недель шесть.

Слушателями были, кроме врачей Обуховской больницы, сам Н. Ф. Арендт, не пропускавший, к моему удивлению, буквально ни одной лекции… Обстановка была самая жалкая.

Покойницкая Обуховской больницы состояла из одной небольшой комнаты, плохо вентилированной и довольно грязной. Освещение состояло из нескольких сальных свечей. Слушателей набиралось всегда более двадцати… На нескольких трупах (я) демонстрировал… положение частей какой-либо области и тут же делал на другом трупе все операции, производящиеся на этой области, с соблюдением требуемых хирургическою анатомиею правил. Этот наглядный способ особливо заинтересовал слушателей; он для всех них был нов, хотя почти все слушали курсы и в заграничных университетах.

Набережная реки Фонтанки, 106 / Загородный проспект, 47/ улица Введенского канала, 1

Из чистокровных русских врачей никто не являлся на мой курс. И я читал по-немецки»[56].

Здесь, в старейшей городской Обуховской больнице, в середине XIX века (тогда она была на два этажа ниже), 26-летний и уже широко известный хирург Николай Пирогов днями и ночами оперировал самых безнадежных больных, параллельно читая лекции по анатомии.

Ревностным слушателем молодого хирурга стал самый популярный тогда в России врач — Николай Арендт, 50-летний лейб-медик Николая I, за четыре года до этого лечивший Лермонтова, а через год после — умирающего Пушкина.

Многие годы и Арендт, и Пирогов, будучи признанными светилами медицины и имевшие престижные должности в университетах и академиях, продолжали спасать жизни в этой больнице для бедняков.

Пока они оперировали реальных пациентов, в соседних палатах страдали их литературные собратья. Например, несчастный Левша: «…Подлекарь сказал городовому везти его в простонародную Обухвинскую больницу, где неведомого сословия всех умирать принимают. Тут велели расписку дать, а левшу до разборки на полу в коридор посадить»[57].

Теряет рассудок в этих стенах и одержимый секретом выигрышных карт Германн Пушкина: «Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: «Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..»[58].

Литература

Арендт, Николай Федорович // РБС. Т. II: Алексинский — Бестужев-Рюмин. СПб., 1900.

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Лесков Н.С. Левша (Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе) // Поли, собр. соч. 3-е изд. Т. 4. СПб., 1902.

Нечаев А. А. Очерки по истории Обуховской больницы. Л., 1952.

Пирогов Н. И. Быть хирургом. Записки старого врача. М.: Родина, 2018.

Пирогов, Николай Иванович // ЭСБЕ. Т. 48. СПб., 1898. Пушкин А. С. Пиковая дама // Поли. собр. соч.: в 10 т. Т. VI. Л.: Наука, 1978.

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: энц. справочник. М.: Большая Российская Энциклопедия, 1992.

Военная тюрьма одиночного заключения Морского ведомства

(1876 г., архитектор Г.С. Войницкий; ул. Академика Лебедева, 39)

«Насупротив казармы поднималось… мрачно-кирпичное — цвета особого, тяжко закопченного питерского кирпича, кирпича его фабрик, его складов, его окраинных домов, — увенчанное некрасивыми надстройками большое сооружение. Его окна были забраны решетками, по окружающей его стене ходили часовые. Я знал: это — тюрьма; но самое значение слова отсутствовало еще в моем сознании…

Повела меня гулять мама. Каким-то образом я улестил ее отправиться не в «сады», а вот сюда, в мое любимое место. Впрочем, мама была любопытна; соблазнить ее чем-либо еще не виденным ею было нетрудно.

Видимо, с мамой я иначе шел, по-другому смотрел на мир, нежели с няней… Словом… я впервые вгляделся именно в тюрьму (то была военная тюрьма) и увидел, к своему удивлению, что сквозь решетки некоторых окон, над высокими внешними стенами, смотрят на улицу и на нас какие-то смутно видимые лица.

Я был не из тех детей, что оставляют впечатления без их немедленного анализа и разбора:

Улица Академика Лебедева, 39

— Мама, кто это там смотрит?

Мама бросила быстрый взгляд на тюрьму, задумалась на миг… совсем близко наклонилась к моему лицу.

— Россией, — услышал я в тот час, — правит злой царь; его зовут царем-вампиром. С ним борются многие хорошие люди. Он хватает их своими когтями и бросает в каменные мешки, вот в такие тюрьмы. В тюрьмах сидят очень честные и очень добрые люди. Когда-нибудь они победят вампира, а пока все мы должны очень любить и уважать их, чем можно — помогать им, но никому не рассказывать того, что я тебе сейчас рассказала. Иначе он узнает, и меня — маму! — тоже посадят туда.

Мне было — четыре с небольшим, не более…

На следующий день меня повела гулять уже не дворянка-мама, а бывшая крепостная, дочка взятой прапрадедушкой в плен турчанки, моя няня Мария Тимофеевна… Это была настоящая няня тех времен; она вынянчила и мою мать, и двух ее сестер и брата, и моих двоюродных брата и сестер и теперь пестовала нас. Я любил ее… ничуть не меньше, чем мать, отца и бабушку. И верил я ей так же, как им…

Идя с ней по Ломанскому, я вознамерился все-таки проверить на всякий случай по другому источнику вчерашнее мамино сообщение…

— Нянь, а нянь… А кто это там в окна смотрит, в тюрьме?…

Няня равнодушно махнула рукой в сторону зловеще-красного корпуса.

— Ахти-матушки, Левочка! — ни на минуту не задумываясь, ответила мне она. — Раз посажены — значит, есть за что! Хулигане всяческие сидят: карманники, поулочные воришки.

На сей раз я следовал за няней в состоянии глубокой душевной и умственной раздвоенности.

Нянина версия была куда проще, утешительней, успокоительней… Но все-таки мама-то для меня была высшим авторитетом… И в то же время я ясно сознавал, что дальше расспросы становятся уже опасными. Почем я знал, какими путями царь-вампир может дознаться, кому я передал мамины слова? И я умолк»[59].

Сюда, на захолустный перекресток Ломанского переулка (ныне — ул. Комиссара Смирнова) и Нижегородской улицы (ныне — ул. Академика Лебедева), каждый день накануне революции 1905 года ходил гулять 5-летний будущий писатель Лев Успенский, с детства впитавший революционные настроения, царившие в доме.

Улица Академика Лебедева, 39. Следственный изолятор № 4. Внутренний двор

Мать, образованная дворянка, прячась от няни и прислуги, хранила запрещенную литературу, помогала эсерам, покупала продукты только у лавочников-социалистов. Отец разделял радикальные идеи жены, несмотря на то, что служил надворным советником и получал от «царя-вампира» ордена, которые разбрасывал по квартире, как ненужный мусор.

Маленький Лев же провел детство в опасной и конспиративной атмосфере своего любимого места для игр — между казармой, покойницкой и этой тюрьмой, в которой в те годы содержались, помимо неполитических преступников, участники революционного террора, поддерживаемые жившими на соседней улице Успенскими.

Позже тюрьма станет печально известна как место массового расстрела «врагов народа», куда в 1930-е годы станут свозить для исполнения приговора арестантов из других мест заключения города и области, а еще через 30 лет здесь разместится психоневрологическая больница с лечебно-трудовыми мастерскими. Сейчас здание снова используется как место заключения — следственный изолятор № 4, известный в народе как «Лебедевка», и пропускает 21 тысячу преступников в год.

Литература

Историческая справка. ФКУ СИЗО-4 УФСИН России по г. Санкт-Петербургу и

Ленинградской области // http://www.lebedeva-sizo.ru.

Список абонентов Ленинградской телефонной сети: 1965. Л., 1965.

Успенский Л. В. Записки старого петербуржца. Л., 1970.

Палата имени Эрнстрема в больнице св. Марии Магдалины

(1896 г., архитектор А. Д. Шиллинг; В.О., 2-я линия, 47)

«Военное ведомство мешает нам нелепыми требованиями. Так, когда городские организации… приискали частные квартиры для выздоравливающих или для легко раненных, военное ведомство заявило, что оно не позволяет размещать солдат маленькими партиями, а потому не допустит их пребывания на частных квартирах!.. В 3/4 5-го отправился осмотреть раненых, привезенных в больницу Марии Магдалины. Обойдя все палаты, нашел… все в полном порядке, уход тщательный и сердечный; из полутораста раненых не более 25 серьезных…

Серое утро при 7°… В 3/4 11-го поехал в больницу Марии Магдалины, куда прибыла вел. кн. Мария Павловна… Посещение продлилось до 3/4 1-го, причем великая княгиня осталась, по-видимому, довольна; действительно, чистота в больнице образцовая, уход за больными прекрасный»[60].

Именно эти палаты в числе прочих в годы Первой мировой войны показывал «руководству» (членам императорской семьи) бывший в это время городским головой граф Иван Толстой. И хотя высочайшие смотры проходили постоянно и успешно (Николай I давным-давно даже сравнил больницу с прекрасным домом), досаду солдат на размещение в палатах Эрнстрема вместо квартир можно понять. В 1910-х городские больницы все еще были жалким пристанищем бедняков.

В.О., 2-я линия, 47

Больница Марии Магдалины

Несмотря на то что здесь трудились светила своего времени (лейб-медик государя Арендт, лечивший, помимо императорской семьи, и Пушкина после дуэли; знаменитый хирург Николай Пирогов), пациентами почти век с момента основания в 1829 году были бедняки Васильевского острова, для которых ужас сулили и пребывание здесь, и выписка. «Вылеченных», не имевших ни одежды, ни работы, ни дома, было так много, что к концу XIX века помогать им начали благотворители.

Одной из благотворительниц была никому не известная вдова поручика Эрнстрема, Екатерина Карловна, решившая вписать в историю имя погибшего мужа огромным взносом в 20 тысяч золотых рублей (эту сумму можно сравнить примерно с 30 млн руб. сегодня), на которые в 1896 году построили эту палату для 20 больных. Единственным условием вдовы была установка именной таблички. Уже больше века она прославляет имя ничем не примечательного, забытого историей поручика. Сама же Екатерина, которой было тогда за 50, исполнив свой долг, вышла замуж за 28-летнего художника.

Сейчас больница является детской, в этой постройке располагается приемное отделение. Табличка «Палаты Эрнстрема», хоть и не отражает нынешнее назначение помещения, все еще, словно охраняемая призраком вдовы поручика по старому уговору, висит на своем месте.

Литература

Арендт, Николай Федорович // РБС. Т. II: Алексинский — Бестужев-Рюмин. СПб., 1900.

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Василеостровский район. Энциклопедия улиц Санкт-Петербурга / сост. Г. Ю.

Никитенко, В. Д. Соболь. СПб., 2002.

Весь Петербург. 1897–1899 гг.

История больницы // СПб ГБУЗ «Детская городская больница № 2 Святой Марии Магдалины» // https://mm2.ru.

Памятники архитектуры и истории Санкт-Петербурга. Василеостровский район / под ред. Б.М. Кирикова. СПб., 2006.

Толстой И. Дневник: 1906–1916. СПб.: Европейский дом, 1997.

Доходный дом

(1911 г., архитектор К. К. Кох; Малая Посадская ул., 14)

«Есенин появился в Петрограде весной 1915 года. Он пришел ко мне с запиской Блока. И я, и Блок увлекались тогда деревней…

Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше, чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские «прибаски, канавушки и страдания»… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, — которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, — синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. Оба портрета пропали вместе с моим архивом…

Есенин поселился у меня и прожил некоторое время. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам.

Малая Посадская улица, 14

Что я дал ему в этот первый, решающий период? Положительного — только одно: осознание первого успеха, признание его мастерства и права на работу, поощрение, ласку и любовь друга. Отрицательного — много больше: все, что воспитала во мне тогдашняя питерская литература: эстетику рабской деревни, красоту тлена и безвыходного бунта…

Но была еще одна сила, которая окончательно обволокла Есенина идеализмом. Это — Николай Клюев.

Религиозно-деревенская идеалистика дала в нем, благодаря его таланту, самый махровый сгусток. Даже трезвый Брюсов был увлечен им.

Клюев приехал в Питер осенью (уже не в первый раз). Вероятно, у меня он познакомился с Есениным. И впился в него. Другого слова я не нахожу для начала их дружбы… Будучи сильней всех нас, он крепче всех овладел Есениным. У всех нас после припадков дружбы с Клюевым бывали приступы ненависти к нему»[61].

В этот дом, в квартиру № 8, поспешил с запиской от Блока 20-летний Сергей Есенин, только что приехавший в Петербург. Кумир Сергея, Александр Блок, к которому молодой поэт отправился прямо с вокзала, с первого взгляда на новичка безошибочно понял, в чьем обществе «певец русской деревни» найдет поддержку и вдохновение. Обливавшемуся потом от переизбытка эмоций от встречи с первым в его жизни настоящим поэтом Есенину Блок вручил рекомендательное письмо:

«М.П. Мурашову. 9 марта 1915. Петроград.

Дорогой Михаил Павлович!

Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо, поймете его.

Ваш А. Блок.

Р. Б. Я отобрал 6 стихотворений и направил с ними к Сергею Митрофановичу. Посмотрите и сделайте все, что возможно»[62].

Рекомендация предназначалась одновременно двум друзьям — поэту Сергею Городецкому, жившему на Малой Посадской, и писателю Мурашеву, часто посещавшему квартиру друга.

Акмеист Городецкий, один из основателей «Цеха поэтов», знаток фольклора, тяготел в то время к «чистому», народному творчеству.

Вот вам корчаги, махотры, макитры.

Кашники, блюда, щаные горшки.

Глянь: муровал их художник прехитрый:

Ишь распустил завитки да цветки[63]

Услышав стихи нежданного гостя, Сергей сразу почувствовал родственную душу и восхитился гением «крестьянского» поэта, его появления в литературном мире он так ждал.

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты — в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

<…>

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою»[64]

Радушное знакомство с Городецким в этих стенах в тот же день переросло в дружбу, скрепить которую Сергей решил немедленным приглашением молодого Есенина поселиться у него. Помимо жилья, Городецкий снабдил юное дарование полезными знакомствами — лично рекомендовал его издателям, устраивал вечера и чтения, привлек к организации собраний литературно-художественных обществ «Страда» и «Краса», регулярно проходивших в его квартире в этом доме. Собрания эти, посвященные обсуждению русской старины, народного творчества, песен и былин, посещали Репин, Шаляпин, Рерих, Бальмонт. Из окон этого дома нередко доносился голос Есенина, читавшего свои стихи и певшего частушки под гармошку.

Я сидела на песке

У моста высокова.

Нету лучше из стихов

Александра Блокова.

Сделала свистулечку

Из ореха грецкого.

Веселее нет и звонче

Песен Городецкого.

Шел с Орехова туман,

Теперь идет из Зуева.

Я люблю стихи в лаптях

Миколая Клюева[65].

Друзья делили квартиру в этом доме меньше года — в конце 1915 года их разделила не только личная отчужденность (Есенин под влиянием очаровавшего его Клюева отдалился от «Красы» и стал бывать у «врагов» Городецкого — в религиозно-философском кружке Мережковских, живших таинственной коммуной, но и Первая мировая война. Есенин отбыл в Царское Село для службы на императорском военно-санитарном поезде, оказывавшем медицинскую помощь раненым, — там он однажды читал свои стихи перед императрицей Александрой Федоровной и ее дочерьми. А 32-летний Городецкий, натянуто-дружелюбно, но холодно попрощавшись с самодовольными, разряженными в нарочито русские костюмы ныне неразлучными Есениным с Клюевым, отправится на Кавказский фронт в качестве военного корреспондента.

Друзья встретятся вновь лишь спустя пять лет в Москве и будут периодически общаться все четыре года до смерти Есенина, но прежняя близость и беззаботная молодость двух поэтов навсегда останутся в квартире № 8 дома № 14 на Малой Посадской улице, на Петроградской стороне.

Литература

Блок А. А. Собр. соч.: в 8 т. Т. 8. М.; Л., 1963.

Весь Петербург. 1915 г.

Городецкий С. М. Сергей Городецкий о Сергее Есенине // Новый мир. 1926. № 2.

Городецкий С.М. Ива: 5-я кн. стихов. СПб.: Шиповник, 1913.

Есенин С. А. Радуница. Пг., 1916.

Есенин С. А. Частушки (О поэтах) // Поли. собр. соч.: в 7 т. Т. 4. М., 1996.

Машинский С. И. Городецкий // Краткая литературная энциклопедия. Т. 2. М., 1962.

Мурашев М. П. Сергей Есенин // Есенин. Жизнь. Личность. Творчество: сб. М., 1926. Русская поэзия Серебряного века. 1890–1917: антология / ред. М. Гаспаров, И. Корецкая и др. М., 1993.

Скороходов М. В., Юсов Н.Г., Юшкин Ю.Б. Хронологическая канва жизни и творчества Сергея Александровича Есенина (1895–1925) // Есенин С.А. Поли. собр. соч.: в 7 т. Т. 7, кн. 3. М., 2002.

ЦГИА СПб. Ф. 513. Ол. 102. Д. 8322. 37 л.

Ясинская 3. Мои встречи с Сергеем Есениным // С. А. Есенин в воспоминаниях современников: в 2 т. / вступ. ст., сост. и коммент. А. Козловского. Т. 1. М., 1986.

Гостиница «Астория»

(1912 г., архитектор Ф. И. Лидваль; Большая Морская ул., 39 / Вознесенский пр., 12)

«Ленинград, 30 мая 1954 года.

Дорогая Лиличка, хочу немного рассказать тебе о Ленинграде. За это время было несколько хороших солнечных дней, и он был несказанно прекрасен. В яркой зелени и тепле он был какой-то особо благостный, тихий и добрый, как человек, впервые вышедший на солнце после долгой и тяжелой болезни. Единственное, что портит его, это кумачовые тряпки, навешанные где попало по случаю юбилея. Едва ли есть еще один город, которому бы так «не шли» эти «украшения». Это выглядит так, как если бы картину Леонардо да Винчи разукрасили бумажными розами. Страшно выглядят на фоне Зимнего дворца и всех этих величественных зданий — мавзолеев прошлого — огромные квадратные портреты наших вождей, плохо исполненные, без всякого сходства, с искаженными одутловатыми лицами, похожие на утопленников. До чего же бездарны наши оформители!..

Исаакий стоит, как улей с мертвыми пчелами, что-то неладно с его куполом. Он дал трещину. Починка должна стоить что-то около сорока миллионов. Пока этих денег не дают. Каждый вечер, когда я еду на концерт, машина пролетает по площади мимо Зимнего, через Арку — мимо божественного ансамбля Росси, потом по набережной, мимо Ростральных колонн, или через Зимнюю канавку по… мосту и дальше, где мечеть, и вся эта потрясающая панорама, — Нева, одетая в гранит, Петропавловская крепость, где бездарно сделали пляж, на котором копошатся какие-то разноцветные муравьи. Все это волнует до слез. Я понимаю, почему ленинградцы не отдали своего города. Я бы сам с удовольствием умер за него. Какой безвкусной и обыкновенной кажется после него Москва!.. А тишина в музеях, а огромные парки, а липы в Летнем саду!..

Большая Морская улица, 39 / Вознесенский проспект, 12

Садик перед «Асторией» в начале XX века

Исаакиевский собор и гостиница «Астория»

Перед Асторией в садике цветут тюльпаны и гиацинты, но какие-то чахоточные от недостатка солнца. Я с наслаждением переехал бы сюда жить. С каждым приездом я все больше влюбляюсь в этот город Петра и Пушкина, Фальконета и Росси, Бенуа и Блока. А главное, что тут нет такой толкучки, как в Москве. Тут можно спокойно ходить по улицам, заходить без давки в магазины и не слышать ругательств и визга наших осатаневших баб, злых, как оводы, грязных и жадных…

Да, хорошо здесь доживать свои дни!»[66]

Ровно через три года, тоже в мае, в той же гостинице «Астория», из которой Александр Вертинский отправил своей молодой жене это письмо, артист, как и писал, «доживет свои дни» — скончается от острой сердечной недостаточности, спровоцированной во многом его работой «на износ».

В этих же стенах, за пару недель до своей смерти, он напишет Лидии Вертинской еще несколько весточек:

«Ленинград, 5 мая 1957 г.

Дорогая Лиличка!

Приехал я 3-его в 11 ч. утра и… номера в «Астории» не было!.. Директор просил подождать до 9-и, когда какая-нибудь сволочь уедет…

В девять мне дали номер, и я был счастлив. Развесился, умылся, выпил коньячку и уснул как убитый. До сих пор не могу прийти в себя. В дизеле я не сомкнул глаз…

Теперь уже немного отошел и сегодня часа три даже работал над книгой…

Здесь довольно холодно, но солнце светит. Весь май — буду здесь работать спокойно. Как твои дела на даче?… Как ведут себя дети? Скажи, что папа им приготовил подарочки.

Целую крепко тебя и их, пиши скорее, а то я скучаю уже!

Твой Сашенька.

Ленинград, 9 мая 1957 г.

Здравствуй, Пекуля!

…Я только что вернулся с концерта, съел два пирожка и вот пишу тебе. Хороший город Ленинград! Удивительно он успокаивает как-то. В Москве живешь, как на вокзале. А здесь — как будто уже приехал и дома. И люди другие, и дома благородные…

Я тихо живу в тихой, несмотря на засилье делегаций всяких тараканов запечных, черных и желтых, с усиками и без, — «Астории», где еще докашливают свой горький век благородные старушки на этажах — любезные, аккуратные и печальные. Никто меня не беспокоит.

С утра, с 8-и, я сажусь писать, вскипятив свой чайничек. Пишу до часу. Потом бреюсь, моюсь, одеваюсь и иду в скверик посидеть на солнце. А здесь внезапно потеплело. Уже начинаются белые ночи. После концерта в одиннадцать еще светло…

Принимают меня здесь благоговейно, восторженно. Но и пою я в десять раз лучше, чем в Москве! Ленинградская публика — это нечто совсем особое… Они «не все кушают», но если любят, то уж очень!»[67]

Через 12 дней после этого письма уставший от бесконечных гастролей Вертинский даст свой последний концерт благодарным слушателям культурной столицы. В красной стране труда, куда певца богемы и эмиграции, бывшего кокаиниста и денди наконец-то допустили спустя десятилетия скитаний по миру и которую он в попытках обеспечить своей семье безбедную жизнь поначалу активно воспевал (даже сочинил песню о Сталине), отдыхать было не принято.

Уже немолодой артист вынужден давать по два концерта в день, стоя во фраке в нетопленых залах сибирских домов культуры, на шахтах, в госпиталях, где, одетая в тулупы, лузгающая семечки публика часто не могла оценить лирических песен, оторванных от социалистической реальности (хотя цензура СССР и так на треть сократила репертуар певца).

Недели пути в холодных вагонах, грязные гостиницы с кошмарными «У на У» (уборная на улице), болезни, одиночество (жена Лидия — актриса, на 34 года моложе супруга, растила двух дочерей, рожденных, когда Вертинскому было уже за 50; переписка с ними — единственная отрада вечно гастролировавшего отца, не бывавшего дома ни на дни рождения, ни на Новый год).

Ко всему этому прибавить глубокую творческую неудовлетворенность — государство не замечало артиста, давшего 3 тысячи концертов за 14 лет, его пластинки продавались из-под полы, газеты не сообщали об аншлагах, заработка едва хватало на обеспечение семьи. Вертинского любили миллионы, но молчали об этом.

Вся жизнь «печального Пьеро» — гастроли, так она и закончилась — вдали от семьи, после очередного концерта в очередном доме культуры, в здании этой гостиницы неродного, но любимого, города Ленинграда.

Я устал от белил и румян,

И от вечно трагической маски.

Я хочу хоть немножечко ласки,

Чтоб забыть этот дикий обман.

Я сегодня смеюсь над собой,

Мне так хочется счастья и ласки,

Мне так хочется глупенькой сказки,

Детской сказки про сон золотой…[68]

Литература

Вертинский А. Дорогой длинною… М., 1990.

Вертинский А. За кулисами: сб. / сост. и вступ. ст. Ю. Томашевского. М., 1991. Вертинский А. Четверть века без Родины. Страницы минувшего. Киев, 1989.

Вертинский А. Я артист: воспоминания И вступ. заметка Ю. Томашевского; публикация Л. В. Вертинской // Наше наследие. 1989. № 6; 1990 № 1.

Исаченко В. Г., Оль Г. А. Федор Лидваль. Л., 1987.

Песенки А. Вертинского. Харбин, 1930.

Доходный дом Михайлова

(1902 г., архитектор А. А. Зограф; ул. Лизы Чайкиной[69], 22)

«Не один десяток лет он был моим гидом по книжной вселенной… Действие всегда происходило в его квартире 88 дома 22 по Гулярной улице. Непосвященных усаживали за стол, хозяин подходил к заветному шкафу, где хранились рукописи, автографы, письма, принадлежащие едва ли не всем крупным именам отечественной литературы. Можно было начать с любого автора, но хозяин придерживался строгой методики, считая, что лучший путь — это строгое движение от буквы А к букве Я. Особенность этих увлекательных литературных странствий состояла в открытии и переоткрытии имен писателей и поэтов, запрещенных властью и потому незнакомых послевоенным питомцам средних школ и технических вузов… Я лично дошел до буквы М. Мои литературные университеты закончились на картинах жизни и творчестве поэта Осипа Мандельштама. Моисей Семенович простил меня, а я себя — нет!»[70]

Улица Лизы Чайкиной, 22

В этот дом в 1950-х годах спешил 20-летний студент электротехнического института, а позже — известный социолог Борис Фирсов. Какой же интерес мог иметь юный электрофизик в вечерних посиделках у знаменитого на весь Петербург коллекционера-библиофила 50-летнего Моисея Лесмана?

Лесман, хранивший в этих стенах бесценное собрание автографов Блока, Гумилева, Ахматовой (с которой он, к слову, был хорошо знаком и часто беседовал, иногда записывая впечатления от разговора на манжетах собственной рубашки), грамоты с подписями Екатерины II и Павла I, письма Распутина, первые и редкие издания Пушкина, Грибоедова, Достоевского, рукописи XVI века, картины… Этот самый Лесман, для которого лучший отдых — обновление собственной многотысячной библиографической картотеки, не был ни снобом, ни затворником.

Напротив, гостеприимный хозяин и остроумный собеседник с утра до вечера принимал здесь многочисленных гостей, засиживавшихся иногда до 4 часов утра, особенно интересуясь молодежью и людьми, далекими от литературных профессий, которые, будучи врачами, рабочими, инженерами, тяготели к искусству, избирали себе любимого писателя или эпоху и проделывали огромный путь, часто из других городов, чтобы познакомиться с коллекцией Лесмана и послушать его увлекательные рассказы. Он понимал их, ведь и сам был по профессии вовсе не филологом, а музыкантом, и имел постоянное место работы в концертных бригадах, посвящая своему увлечению, которое стало призванием всей его жизни, лишь свободное от гастролей и выступлений время. Впрочем, к коллекционированию Моисей всегда относился серьезно, книги начал собирать еще будучи школьником, а в 30 лет вступил в секцию библиофилов при Доме ученых, тесно сотрудничал с музеями и букинистами, выступал и экспонировал свое собрание на литературных мероприятиях.

Первые библиотеки Лесмана были утрачены, 7000 книг, собранные к началу Второй мировой войны, пришлось оставить в осажденном Ленинграде, забрав с собой в эвакуацию на Урал лишь самые ценные рукописи. Вернувшись в 1945 году в пустую квартиру с обвалившимся потолком, сквозь дыру в котором падал снег, Лесман начал работу над своей коллекцией заново. В этом доме он проведет 40 лет своей жизни в оклеенной синими обоями, разгороженной надвое комнате коммунальной квартиры, оставив после себя бесценное собрание в 11 000 томов, часть которого благодаря вдове коллекционера Наталье Князевой хранится сейчас в музее Анны Ахматовой и в Пушкинском Доме.

«Не было в Ленинграде библиофила, который не поднялся бы хоть раз по лестнице старого дома на Петроградской стороне, не вошел бы в дверь с табличкой «Охраняется государством». Те, кто хотел познакомиться лишь с бытом «знаменитого коллекционера», уходили разочарованные и уже не возвращались никогда. К счастью, таких были единицы. Остальные не замечали ни высокого этажа, ни узкого коридорчика, ни потеков на потолке. Зато уносили в памяти нескончаемые разговоры о поэзии, людях, книгах. И возвращались. И снова встречал их приветливый свет настольной лампы с цветными глазками-стеклышками, старый могучий «Бехштейн», чугунный Пушкин каслинского литья, уютно спящий на бюро кот, сам хозяин неизменно в белой сорочке с галстуком и, конечно, книги.

Кто только не сиживал вокруг стола в «синей гостиной»… Мгновенно на стол выставлялось все, что было в доме съестного… и вот уже хохот, «байки», анекдоты перемежаются с разговорами о музейных делах… Тут же надрывается телефон: «Моисей Семенович, где издавался альманах такой-то? Моисей Семенович, у кого был псевдоним такой-то?… «Даже я, за многие годы совместной жизни привыкшая к этому стилю, иногда не выдерживала: «Это не дом, а проходной двор!»«[71].

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996. Бокариус М. Моисей Семенович Лесман // Невский библиофил. 2004. № 9.

Князева Н. Каждый день и всю жизнь // Наше наследие. 1990. № 1.

Фирсов Б. М. Ленинградские коллекционеры как культурно-исторический феномен // Неприкосновенный запас. 2009. № 2 (64).

Фирсов Б. М. Разномыслие в СССР. 1940-1960-е годы. История, теория и практики. СПб., 2008.

Станция метро «Площадь восстания»

(1955 г., пл. Восстания, 2А)

«Мы входим в Знаменскую церковь. Возле клироса жмутся какие-то тени. Мы подходим ближе, шаги наши гулко отдаются в промерзлой тишине. Я вижу: это старухи — нищие, закутанные в рваные платки и шали. Наверно, они спрятались тут в надежде согреться, но тут еще холоднее, чем на улице.

— Подождите меня, — шепчет Гумилев, — я пойду поищу священника.

И он уходит. Я прислоняюсь к стене и закрываю глаза… Мне становится страшно.

Слишком тихо, слишком темно здесь, в этой церкви. От одиноко мерцающих маленьких огоньков перед иконами все кажется таинственным и враждебным…

Мне хочется убежать отсюда. Я стараюсь думать о Лермонтове, но не могу сосредоточиться.

Скорей бы вернулся Гумилев!

И он наконец возвращается. За ним, мелко семеня, спешит маленький худенький священник, на ходу оправляя должно быть наспех надетую на штатский костюм рясу.

Площадь Восстания, 2А

«Служителям культа» рекомендуется теперь, во избежание неприятностей и насмешек, не носить «спецодежду» за стенами церкви.

— По ком панихида? По Михаиле? По новопреставленном Михаиле? — спрашивает он.

— Нет, батюшка. Не по новопреставленном. Просто по болярине Михаиле»[72].

Именно сюда, на место нынешнего вестибюля станции метро «Площадь Восстания», 100 лет назад в день рождения Лермонтова, поэт Николай Гумилев привел свою молодую подругу Ирину Одоевцеву почтить его память.

Это были первые послереволюционные годы, и здесь тогда еще стояла построенная в деревянном исполнении в XVIII веке, а в каменном — в самом начале XIX, церковь Входа Господня в Иерусалим, известная как Знаменская церковь, которая после революции одна из немногих избежала модернизации и «обновленчества» (этим словом в 1920-е годы называлось единственное официально признаваемое в РСФСР православное движение).

Знаменская площадь и Знаменская церковь. Начало XX века.

Но в 1930-е годы даже священники-обновленцы стали жертвами репрессий, что уж говорить о «старой школе», а сами здания церквей начали массово ликвидировать.

У Знаменской церкви, однако, нашелся защитник. Единственный в СССР нобелевский лауреат, выросший в семье священнослужителей и сам окончивший духовную семинарию академик Иван Павлов, по слухам, лично ездил в Москву просить не разрушать обитель, в которой, по свидетельству иеромонаха Сампсона, он был не только прихожанином, но даже церковным старостой (данные эти, правда, не подтверждены и расходятся с заявлениями самого Павлова, утверждавшего, что церковь он не посещал). Тем не менее в глазах ленинградцев его имя связано именно с этим местом. Бесспорны также свидетельства его защиты духовного сословия, например, письмо ученого председателю Совета Народных Комиссаров СССР Вячеславу Молотову:

«8.12.1935

Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

…Не могу умолчать о другой теперешней несправедливости, постоянно угнетающей мое настроение. Почему мое сословие (духовное, как оно называлось раньше), из которого я вышел, считается особенно преступным? Мало того, что сами служители церкви подвергаются незаслуженным наказаниям, их дети лишены общих прав, напр., не допускаются в высшие учебные заведения. Прежнее духовное сословие, как среднее во всех отношениях — одно из здоровых и сильных. Разве оно мало работало на общую культуру родины?…

— О нашем государственном атеизме я считаю моим долгом говорить моему Правительству и потом, принципиально и пространно»[73].

На следующий год после смерти Павлова, в 1937 году, Знаменскую церковь, закроют, чтобы позже построить на ее месте одну из самых загруженных станций петербургского метро — «Площадь Восстания». В месяц она пропускает более 2 миллионов пассажиров. Сколько из них знают, что проходят по намоленным местам?

А про Ивана Петровича, даже детям известного по опыту изучения условных рефлексов с «собакой Павлова», в советское антирелигиозное время ходил такой анекдот:

«Академик Иван Павлов, возвращаясь домой из лаборатории, крестится на Знаменскую церковь. Советские прохожие осуждают его:

— Эх, папаша, несознательная ты темнота!

— Это у деда условный рефлекс!»[74].

Литература

«Пощадите же родину и нас». Протесты академика И. П. Павлова против большевистских насилий // Источник. 1995. № 1 (14).

Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Петербурга. Ист. церковн. энциклопедия: в 3 т. СПб., 1996.

Константинов А. Научный анекдот // Кот Шредингера. 2017. № 3 (29).

Крепc Е. М. Иван Петрович Павлов и религия // И. П. Павлов в воспоминаниях современников. Л., 1967.

Метрополитен Северной Столицы. СПб., 1995.

Одоевцева И. На берегах Невы. М., 1988.

И. П. Павлов: pro et contra: антология: личность и творчество И. П. Павлова в оценке современников и историков науки (к 150-летию со дня рождения). СПб.: Изд-во Русского христианского гуманит. ин-та, 1999.

Старец иеросхимонах Сампсон (Сиверс). 1892–1979. Жизнеописание. Беседы. Поучения. М.: Б-ка журнала «Держава», 2002.

Статистические данные метро Санкт-Петербург за 2016 г. // http://www.metro-spb.ru.

Шульц С. С. Храмы Санкт-Петербурга: справочное изд. история и современность. СПб.: Глаголъ, 1994.

Дом Клейшмана

(1829 г, надстроен в 1898 г., архитектор А. В. Иванов; Ковенский пер, 16 /ул. Восстания, 20)

На вечерах у Анны Вревской

Был общества отборный цвет.

Больной и грустный Достоевский

Ходил сюда на склоне лет

Суровой жизни скрасить бремя,

Набраться сведений и сил

Для «Дневника»…

<…>

В салоне этом без утайки,

Под обаянием хозяйки,

Славянофил и либерал

Взаимно руку пожимал.

<…>

И всех — не столько разговором,

Сколь оживленностью и взором, —

Хозяйка в несколько минут

К себе привлечь могла на диво.

Она, действительно, слыла

Обворожительно-красивой,

И вместе — добрая была.

<…>

Вмещал немало молодежи

Ее общественный салон:

Иные — в убежденьях схожи,

Тот — попросту в нее влюблен,

Иной — с конспиративным делом…

И всем нужна она была,

Все приходили к ней, — и смело

Она участие брала

Во всех вопросах без изъятья,

Как и в опасных предприятьях…[75]

Ковенский переулок, 16/улица Восстания, 20

Перед вами тот самый дом на Ковенском, где располагался описанный Александром Блоком блистательный салон Анны Философовой, которую в своей поэме «Возмездие» он вывел под именем Анны Вревской.

Анна Философова, жена первого военного прокурора Российской империи, а также тетя знаменитого театрального и художественного деятеля Сергея Дягилева, была одной из самых известных дам Петербурга в 70-х годах XIX века. Неутомимый общественный деятель, она состояла более чем в 30 различных кружках и обществах, оказывавших помощь нуждающимся, обучавших женщин и боровшихся за их права и даже помогавших революционерам (и это при муже — статс-секретаре императора). А дом ее в Ковенском переулке был поистине центром общественной жизни.

Но Блок описал салон Анны Философовой не только для того, чтобы проиллюстрировать светскую жизнь блистательной дамы и ее не менее примечательных гостей. Стены этого дома представляли для поэта свой интерес. Александр с детства был заочно знаком с Анной благодаря передававшемуся из уст в уста семейному преданию. Ему рассказывали, как в 1870-х годах его 20-летний отец, Александр Львович, будучи студентом юридический факультета Санкт-Петербургского университета, на одном из вечеров Философовой в этом доме познакомился с Федором Достоевским, который, по воспоминаниям тети Блока, Марии Бекетовой, поразился его наружностью, назвал его похожим на демона и даже хотел изобразить в одном из своих романов.

Средь пожилых людей и чинных,

Среди зеленых и невинных —

В салоне Вревской был как свой

Один ученый молодой.

Непринужденный гость, привычный —

Он был со многими на «ты».

Его отмечены черты

Печатью не совсем обычной.

Раз (он гостиной проходил),

Его заметил Достоевский.

«Кто сей красавец? — он спросил

Негромко, наклонившись к Вревской: —

Похож на Байрона»…

<…>

На сей раз милостив был свет,

Обыкновенно — столь упрямый;

«Красив, умен», — твердили дамы,

Мужчины морщились: «поэт»…

<…>

И дамы были в восхищеньи:

«Он — Байрон, значит — демон…» — Что ж?

Он впрямь был с гордым лордом схож

Лица надменным выраженьем

И чем-то, что хочу назвать

Тяжелым пламенем печали…[76]

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Бекетова М.А. Воспоминания об Александре Блоке. М., 1990.

Блок А. Возмездие. Пг., 1922.

Блок, Александр Львович И ЭСБЕ. Т. 7. СПб., 1891.

Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: энц. справочник. М.: Большая Российская Энциклопедия, 1992.

Философов Владимир Дмитриевич. Некролог // Новое время. 1894. № 6733.

Доходный дом Веге

(1914 г., архитектор С. О. Овсянников; наб. Крюкова канала, 14 / пр. Римского-Корсакова, 41)

«В доме жили 3 гувернантки, и каждый день недели был посвящен определенному языку, на котором обязана была говорить семья. Я не знала английского языка и, несмотря на старания Веры, никак не могла овладеть разговорной речью, поэтому просила ее не приглашать меня в «английские» дни»[77].

В этот гостеприимный дом приходила 15-летняя гимназистка Татьяна Рудыковская к своей подруге и однокашнице Вере Зилоти в 1907 году. Отец Веры, Александр Зилоти, известный пианист и дирижер Мариинского театра, а мать Вера Павловна — дочь Павла Третьякова, основателя одноименной галереи. Татьяна же, потомственная дворянка и дочь генерал-майора Леонида Рудыковского, много лет назад награжденного медалью за оказание помощи в момент смертельного покушения на императора Александра II, сдружилась с 17-летней Верой в частной женской гимназии Екатерины Песковской (двоюродной сестры Владимира Ленина) на Среднем проспекте Васильевского острова.

Набережная Крюкова канала, 14 / проспект Римского-Корсакова, 41

Парадный въезд во двор — декоративная колоннада и скульптуры молодых атлантов.

Татьяне, которую приглашали не только на детскую половину, но и на семейные обеды, посчастливилось познакомиться в этом доме с целой плеядой деятелей искусства, артистов Мариинки, а также с Сергеем Рахманиновым, двоюродным братом отца семейства. В среде представителей искусства Татьяна бывала и раньше — гимназия Песковской славилась балами для учениц, на которые приглашались знаменитые артисты — танцевал Иосиф Кшесинский, брат знаменитой балерины Матильды, пел Гурий Стравинский. Обучала же девушек танцам постоянная преподавательница гимназии — балерина Мариинского театра Эрлер. Но только здесь, в просторной и гостеприимной квартире Зилоти, все «сливки» не только петербургских, но и мировых артистических кругов представали в неформальной дружеской обстановке — на сервированном к ужину столе танцевала сцену из «Кармен», не уронив ни одного бокала, испанская певица Мария Гай, а бельгийский скрипач Эжен Изаи с трепетом демонстрировал легендарную скрипку Страдивари, позже украденную в один из вечеров на концерте.

В этом доме семья Зилоти занимала целый этаж, около 14–19 комнат. У каждого из пятерых живших здесь детей (старший сын жил в Париже, а здесь оставались остальные четверо детей Зилоти — 17, 14, 12 и 10 лет, и племянник — подросток Аркаша) была своя комната, отдельные комнаты имели и гувернантки, и даже старушка-няня, которая когда-то была кормилицей матери семейства, Веры Павловны, и которую оставили жить в доме.

Отдельное крыло предназначалось для гостей, там чаще всего останавливались на несколько дней европейские гастролеры — друзья и коллеги Александра. Главными в квартире были, конечно же, гостиная и столовая: «Столовая представляла зало, наверное, окон в 5, разделенное поперек портьерой. В дни празднеств портьера раздвигалась, и получался огромный зал»[78]. А у самих хозяев, Веры Павловны и Александра Ильича, было по две комнаты — по отдельной спальне, а также будуар хозяйки и кабинет хозяина, в которых стояли рояли.

За роялем Веры Павловны в ее будуаре частенько занимался 34-летний Сергей Рахманинов, Сереженька, как ласково называла она обожаемого кузена своего мужа:

«Рахманинов часто заходил: и утром, и днем, шел в будуар к Вере Павловне и садился там за рояль, играя часа два.

Однажды я попросила Веру Павловну разрешить мне из ее комнаты послушать игру Сергея Васильевича. Мне очень нравился его мощный удар по клавишам, быстрота движения тонких и длинных пальцев его крупных бледных и каких-то нервных рук. Вера Павловна сказала, что «Сереженька не любит, чтобы кто-нибудь его слушал, когда он занимается», и потому я должна буду сидеть так тихо, чтобы он меня не заметил.

Я свернулась калачиком в ее мягком кресле так, чтобы в приоткрытую дверь была видна клавиатура, и терпеливо высидела все время его игры, не шевелясь. Я не знаю, что он исполнял, мне запомнились только переливы колокольчиков, и я узнала эти отрывки, когда в Филармонии исполнялась симфоническая поэма «Колокола». Вера Павловна сказала ему о моем присутствии позднее, и он прозвал меня «мышкой»«[79].

Добродушный композитор, поработав в тишине и покое стен этого дома и побеседовав с хозяйкой, всегда заходил и к детям: «Играл с нами в жмурки и еще в какую-то игру, кажется, «третий лишний», для каждого из нас находил приветливое слово, и мы всем сердцем радовались, когда он заходил на детскую половину… Среди взрослых я ни разу не слышала его громкого смеха, а с нами — «детьми» — он так весело смеялся, что все лица расплывались улыбкой и чувствовалось, какой это хороший и сердечный человек»[80].

Однако не все прославленные гости этого дома горели желанием развлечь хозяйских детей. Были и те, кто относился к «мелюзге» (хотя старшие девушки были уже практически «на выданье») снисходительно-пренебрежительно. Например, находящийся на пике славы артист — Федор Шаляпин, живший неподалеку и бывший у Зилоти частым гостем.

«Его первое появление передо мной запечатлелось очень эффектно. Мы сидели за чайным столом, когда раздвинулась портьера, и Шаляпин, пропев какую-то музыкальную фразу… сделал общий поклон и прошел к хозяйке. Сразу стало шумно. Его мощная фигура, рост, шумное появление невольно привлекли к нему внимание, и мне всегда казалось, что его резкие манеры, громкие, иногда добродушно-насмешливые, а порою и грубо-ядовитые замечания, нарочно рассчитаны на то, чтобы обратить на себя внимание. Мы, дети, после его прихода вскоре отправились на свою половину… Александр Ильич, будучи крайне деликатным человеком, относился к нему добродушно и всегда старался смягчить резкие выпады. Так же действовал на Федора Ивановича и иронически-ласковый взгляд Сергея Васильевича Рахманинова… А когда он пел в гостиной русские песни, забывались все разговоры о нем, а хотелось только слушать и слушать эти переливы нежного и могучего голоса»[81].

Семья Зилоти прожила в этом доме около 10 лет, до самой революции, когда в дверь 19-комнатной роскошной кварптиры хором постучали вооруженные матросы, намеренные реквизировать все имущество, включая и саму жилплощадь. Несколько ценных вещей удалось спрятать и сохранить для семьи у старушки-няни, простенькую комнату которой матросы не сочли нужным обыскивать.

Несправедливость этой обиды, которой было не столько потеря всего имущества, сколько грубое перечеркивание всех заслуг Зилоти перед родиной, стало ударом для 54-летнего Александра. Татьяна Рудыковская, уже взрослая, закончившая институт и работавшая преподавателем девушка, в последний раз пришла навестить так много давшую ей в юности семью Зилоти:

«Расспросив, где же все члены семьи, няня толком мне не сказала и указала только на противоположную сторону канала, где в доме красного цвета живут Вера Павловна и Александр Ильич. Я нашла эту квартиру. Вход из-под ворот, 3 ступеньки вверх. Прошла одну, вторую комнату — по стенам потеки, без обоев, пол не окрашен и мебели никакой. Наконец в глубине 3-й комнаты вижу большое глубокое кресло, в котором сидит Александр Ильич, укутанный в одеяла, бессильно свесив свои худые руки. Сзади стоит одетая Вера Павловна. Я, пораженная, остановилась на пороге, и слезы градом покатились из глаз. Ко мне подошла Вера Павловна, обняла за плечи и тихо сказала: «Не плачь, девочка. Видишь, что они с ним сделали!». Зилоти сидел тихо, молча, не поворачивая головы, с каким-то отсутствующим взглядом в глазах… За что же с ним так обошлись?! Я смотрела на эти бессильные руки, извлекавшие когда-то чудесные звуки, вспоминала, как он забавлял нас, детей, исполняя какую-нибудь вещь, стоя спиной к роялю, вспоминала время, проведенное так интересно в их семье, и плакала, плакала, обнявшись с Верой Павловной… «Ты понимаешь, Тизя, что в таких условиях ему жить нельзя, погибнут от холода руки. Мы уезжаем сегодня». — «Куда?» — «За границу. Переезжаем Финский залив на санях в Финляндию… Прошай»[82].

Так завершилась жизнь многочисленной семьи Зилоти в стенах этого дома. Почти все обитатели легендарной артистической квартиры эмигрировали из страны через Финляндию. Жизнь разбросала детей Зилоти: Вера какое-то время лечилась в Германии, кто-то оказался у старшего брата Саши во Франции, кто-то — в Англии. В конце концов воссоединение под одной крышей, как в старые добрые петербургские времена, произошло в Нью-Йорке, где семья Зилоти поселилась в 5-этажном доме Сергея Рахманинова на заливе Гудзон.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга. СПб., 1996.

Беляева Г. И. Прогулки по старой Коломне. М.; СПб., 2009. Весь Петербург. 1914–1917 гг.

Григорова-Рудыковская Т.П. Время, события, люди // www.qriqorov.ru. 2008. Груздева Е. Н. Мир перемен // Педагогические вести. 2007. № 36.

Зилоти Александр Ильич // БСЭ. Т. 9.

Третьякова В. П. В доме Третьяковых. Нью-Йорк, 1954.

Шереметевский дворец

(1750 г., архитектор С. И. Чевакинский; наб. реки Фонтанки, 34)

«Речь идет о человеке одной из лучших фамилий. Он среднего роста. У него несколько короткая шея. Он на рубеже между толстым и худым. Цвет лица его всегда свежий, хотя делается легко желтоватым. Его вид скорее веселый, нежели застенчивый. Наконец, если судить о нем по оттенкам темперамента, следовало бы причислить его к сангвиникам. Он любит предаваться домашним нуждам и заниматься счастием своих многочисленных крестьян»[83].

Таким был Николай Петрович Шереметев по описанию доктора Фрезе, который вел книгу наблюдений за здоровьем своего подопечного и назвал ее «Описание болезней его светлости графа».

Главной же болезнью Николая Шереметева в последние годы жизни стала тоска и боль утраты, последовавшие за красивой и трагической историей любви. Проходившей и закончившейся здесь, в стенах Шереметевского дворца, также известного под именем Фонтанного дома.

Наб. реки Фонтанки, 34

Была у Шереметевых крепостная крестьянка Прасковья Жемчугова, перешедшая в собственность семьи как часть приданого матери Николая. Уже в 11 лет она стала артисткой крепостного театра Шереметевых, и талант ее отметила сама Екатерина II, приехав на одно из домашних представлений и подарив ей алмазный перстень.

Следующий император, Павел, также отмечал Прасковью, но не столько за прекрасный голос, сколько за доброту и нравственную чистоту. Не терпевший легкомысленности и развращенности, Павел с благосклонностью смотрел на зарождавшиеся чувства искренней и бескорыстной любви крепостной актрисы и своего друга детства.

Стоит ли говорить, что не всем по душе была мысль о «крепостной графине», особенно некоторым родственникам 50-летнего Николая, терявшим, таким образом, не только репутацию, но и часть наследства.

Но даже митрополит Платон благословил неравный союз влюбленных, и пара тайно обвенчалась в 1801 году. На церемонии присутствовали лишь два свидетеля — знаменитый архитектор Джакомо Кваренги и подруга невесты, также бывшая артистка крепостного театра Шереметевых, Татьяна Шлыкова, которая всю свою жизнь посвятит заботе о единственном сыне новоиспеченных супругов, а потом и внуке, рассказывая им историю сказочной любви простой крестьянки и богатейшего графа, друга монарших особ.

Монархом к этому времени был уже Александр I, который дал согласие на этот неравный брак по факту, после церемонии.

Счастье молодоженов в Фонтанном доме продлилось недолго. Спустя два года Прасковья родила здесь сына Дмитрия и через три недели после родов скончалась здесь же в возрасте 34 лет, на смертном одре взяв с подруги Татьяны обещание заботиться о сыне.

Безутешный Николай даже не смог присутствовать на похоронах в Александро-Невской лавре. Он несколько дней пребывал в беспамятстве от горя и часами сидел в любимой беседке Прасковьи в саду Фонтанного дома.

Придя в себя, все оставшиеся шесть лет своей жизни он занимался благотворительностью в память о жене.

Не переставая обожествлять свою любовь к Прасковье, граф тем не менее сблизился с няней Дмитрия, бывшей крепостной артисткой Аленой Казаковой, которая родила ему троих детей, крестными которым стал сам Дмитрий.

После смерти Николая владельцем Фонтанного дома стал его законный сын от Прасковьи — Дмитрий, а после смерти Дмитрия — внук Сергей, последний из Шереметевых, которому пришлось здесь жить.

В XX же веке дворец ждала другая история, типичная для таких строений после революции, — здесь располагались музей дворянского быта, Астрономический институт, коммунальные квартиры… И вот уже Анна Ахматова ходит по аллеям сада Прасковьи Жемчуговой и проживет здесь намного дольше своей предшественницы — более 30 лет. Сад, где бывшая крепостная артистка, практически не выезжавшая за пределы дворца, знала каждую тропинку, спустя полтора века будет изрыт траншеями, которые обкладывали мешками с песком, сшитыми жившей здесь Анной Ахматовой, зачисленной в противопожарный отряд, — именно здесь в этом здании поэтесса встретит блокаду Ленинграда.

У Фонтанного дома, у Фонтанного дома,

У подъездов, глухо запахнутых,

У резных чугунных ворот

Гражданка Анна Андреевна Ахматова,

Поэт Анна Ахматова

На дежурство ночью встает.

На левом бедре ее

тяжелеет, обвиснув, противогаз,

А по правую руку, как всегда, налегке,

В покрывале одном,

приоткинутом

над сиянием глаз,

Гостья милая — Муза

с легкою дудочкою в руке.

А напротив, через Фонтанку, —

немые сплошные дома,

Окна в белых крестах. А за ними ни искры,

ни зги.

И мерцает на стеклах

жемчужно-прозрачная тьма.

И на подступах ближних отброшены

снова враги.

О, кого ты, кого, супостат, захотел

превозмочь?

Или Анну Ахматову,

вставшую у Фонтанного дома,

от Армии невдалеке?

Или стражу ее, ленинградскую белую ночь?

Или Музу ее со смертельным оружьем,

с легкой дудочкой в легкой руке?[84]

Литература

Берггольц О. Собрание сочинений. Т. 3. М., 1973.

Греч А. Н. Венок усадьбам. М., 2006.

Елизарова Н. Крепостная актриса П. И. Ковалева-Жемчугова. М., 1956.

Из переписки графа Н.П. Шереметева // Русский архив. 1896. № 12.

Краско А. Три века городской усадьбы графов Шереметевых. Люди и события. М.; СПб., 2009.

Фрезе Г. П. Описание болезней его светлости графа.

Шереметев, Николай Петрович // РБС. Т. XXIII: Шебанов-Шютц. СПб., 1900.

Языков Д. Графиня Прасковья Ивановна Шереметева. М., 1903.

Каменноостровский театр

(1844 г., архитектор А. К. Кавос; наб. реки Крестовки, 10)

«По нескольку раз в лето воспитанниц, в числе десяти человек, брали на казенную дачу на Каменном острове, в которой жил и сам управляющий училищем Федоров. Наша дачная жизнь протекала очень однообразно, подруг было мало, и мы, попав на дачу, искренно завидовали оставшимся в городе. С ними мы переписывались, отдавая письма кучеру Федорова, ездившего почти ежедневно в театральную дирекцию. По дороге в город Федоров наши письма, видимо, вскрывал и прочитывал, так как часто делал выговоры виновным в сообщении разных школьных сплетен, а в особенности за сетование на дачную скуку… Впоследствии, наученные горьким опытом, воспитанницы перед отъездом на дачу сговаривались об условных знаках, которые выражали бы настоящую мысль, не раздражая грозного начальника. Так, в частности, желая пожаловаться на скуку, писали, что на даче живется очень весело, но только слово «весело» писали через букву «ять». Обвинение в безграмотности было, видно, менее страшно, чем укоризны в неблагодарности…

Набережная реки Крестовки, 10

Проживающих на казенной даче иногда водили на спектакли в Каменноостровский театр, где им предоставляли одну-две ложи. На одном из спектаклей произошел забавный инцидент с моей товаркой Кеммерер. Шел балет «Роберт и Бертрам, или Два вора», в котором изображаются воровские проделки героев. В одной из картин они забираются в дом, хозяева которого ушли на свадьбу, и спокойно обкрадывают его, как вдруг вдали показывается возвращающаяся домой свадебная процессия. Кеммерер, бывшая уже в одном из старших классов, так увлеклась спектаклем, что забыла, что находится в театре, и закричала на весь зрительный зал, желая предупредить воров об угрожавшей им опасности быть пойманными: «Скорее, скорее! Идут, идут!..»[85].

Именно в этот театр, маясь от дачной скуки, ходили каждое лето, наряду с петербургским обществом, отдыхавшим на Островах, и юные воспитанницы Театрального училища. Каменный остров в середине XIX века — популярное место отдыха, совмещающее очарование загородной жизни и близость от города, — каждое лето оживал: сливки общества и члены императорской семьи навещали свои дачи, приказчики потирали руки от количества арендаторов, желающих снять на лето деревянные домики, а труппы городских театров перемещались на загородные сцены.

Летом 1858 года маленькая 10-летняя артистка Екатерина Вазем, сидя в обитой пурпурным трипом ложе со своими сокурсницами, наблюдала здесь спектакли балета, мечтая самой оказаться среди танцовщиц. Александра Кеммерер, наверняка получившая за свою выходку выговор от классной дамы, была на шесть лет старше Екатерины и уже готовилась к выпуску. Подругам в этот вечер было что написать городским товаркам — дачную скуку наконец-то скрасило веселье без «ять».

Вазем и Кеммерер еще не раз столкнутся в стенах этого и других театров. Мечты обеих девушек сбудутся — обе они станут солистками Мариинского театра. Через 15 лет 25-летняя Вазем станет прима-балериной и догонит по гонорарам самую высокооплачивавшуюся в то время солистку, 31-летнюю Кеммерер: «Год закончился приятным для некоторых артистов событием: были увеличены оклады и поспектакльная плата. Так, Вазем вместо 5 руб. разовых назначили 25 руб., Кеммерер вместо 15 руб. — 25 руб. «[86].

Начнут же девушки карьеру именно здесь — на маленьких площадках этого и других летних театров. Кеммерер уже в следующем году переместится из ложи на сцену Каменноостровского, а через несколько лет аплодисменты здесь сорвет и Вазем.

«В старые годы театр на Каменном острове являлся своего рода летним филиалом петербургских императорских театров и по закрытии их весной служил одним из немногих мест летнего развлечения петербуржцев. Хотя за выступления в нем мы никакого дополнительного вознаграждения не получали, о спектаклях в нем у меня сохранились самые приятные воспоминания. Театр был очень уютный, публика к артистам была настроена очень симпатично — среди нее было немало записных театралов, — и выступали в нем артисты очень охотно. Программа спектакля составлялась обыкновенно из драматической пьесы или оперы, после которой давался маленький балет или дивертисмент. Для некоторых артистов Каменноостровский театр служил как бы трамплином для их дальнейшей карьеры. Отличившись здесь в какой-нибудь новой для них роли или партии, они потом получали их и на большой сцене. Ездили мы в театр и обратно в казенных каретах, и наши поездки были довольно продолжительными, так как наши клячи мелкой рысцой еле-еле тащили карету по бесконечному Каменноостровскому проспекту, тогда еще мало застроенному и ограниченному по сторонам пустырями и огородами»[87].

XX век оказался неблагосклонен к деревянному строению, принимавшему еще Николая I в царской ложе. И вот уже «Октябрь 16-го» Солженицына: «У Елагина моста стоял деревянный резной забитый, забытый Каменноостровский театр. По аллеям плотная земля, чуть в сторону — грязно»[88].

За 100 прошлых лет театр пережил ряд перестроек, не оставивших и следа от бывших интерьеров, однако деревянный фасад еще хранит память о светской жизни на Островах, возобновившейся и сейчас, после масштабной реставрации театра в качестве одной из площадок БДТ.

Литература

Вазем Е. О. Записки балерины Санкт-Петербургского Большого театра. 1867–1884 / под ред. и с предисл. Н. А. Шувалова. Л.; М., 1937.

Витязева, В.А. Каменный остров: историко-архитектурный очерк XXII1-ХХ1 вв. М.; СПб., 2010.

Дементьева В. А., Рахманов В. С., Шашкин А. Г. Возрождение Каменноостровского театра: синтез научных достижений реставрации и геотехники. СПб., 2012.

Каменноостровский театр. Реставрация и современное приспособление. СПб., 2010.

Красовская В. М. Вазем Екатерина Оттовна // Балет: энциклопедия / гл. ред. Ю. Н. Григорович. М., 1981.

Плещеев А. А. Наш балет, 1673–1899: балет в России до начала XIX столетия и балет в Санкт-Петербурге до 1899 года. СПб.: Лань, 2009.

Солженицын А. Красное колесо. Узел 2: Октябрь Шестнадцатого: Повествованье в отмеренных сроках. Кн. 1. М.: Время, 2014.

Уманский А. М. Кеммерер, Александра Николаевна // ЭСБЕ. Т. 28. СПб., 1895.

Гимназия и реальное училище Гуревича

(1875 г, архитекторы В. И. Токарев, АД. Шиллинг; Лиговский пр., 1 / Озерной пер., 14 / ул. Некрасова, 43)

«Гимназия Гуревича находилась примерно в восьми милях от нашего дома, в районе, называемом «Пески», и из-за этих восьми миль я постоянно имел долги. Утром я всегда выходил с опозданием, поэтому не мог пользоваться трамваем, а должен был брать извозчика и платить ему тридцать или сорок копеек. Поездки на извозчике — это единственное, что мне нравилось в связи со школой, в особенности зимой. Какое это было удовольствие возвращаться домой по Невскому проспекту на санях, защищенных сеткой от грязного снега, вылетавшего из-под копыт лошади, а затем, дома, греться у нашей большой кафельной печки!

Гимназия Гуревича делилась на «классическую» гимназию и реальное училище. Я учился в первой — истории, латыни, греческому языку, русской и французской литературе, математике. Конечно, я был очень плохим учеником и ненавидел эту школу, как и вообще все мои учебные заведения, глубоко и навсегда»[89].

Именно в это здание ездил учиться из дома на набережной Крюкова канала юный Игорь Стравинский. Кстати, не он один не любил свою альма-матер. На будущего поэта Николая Гумилева, посещавшего мужскую гимназию Гуревича вместе со старшим братом и, кстати, пересекавшегося там в небольшой период времени с будущим композитором Стравинским, эти стены также наводили тоску. В одно время с Игорем в гимназии учился, к примеру, князь Феликс Юсупов. Известными воспитанниками в разное время были также граф Мусин-Пушкин, литераторы Маковский и Ватинов, князья Владимир Оболенцев и Вячеслав Тенишев и Леонид Каннегисер, будущий убийца Урицкого.

Лиговский проспект, 1 / Озерной переулок, 14/улица Некрасова, 43

В расходных книгах оперного певца Федора Стравинского, отца Игоря, отражены траты на учебники, чаевые гимназическим лакеям, форменную одежду и т. д., а также «жалование» — карманные деньги, выдаваемые 16-летнему старшему сыну, 14-летний Гурий, младший брат Игоря, учившийся в той же гимназии, «жалования» пока не получал. Отражены и расходы на ежегодный бал, даваемый для учеников 27 ноября, в день основания гимназии, а также подарки Игорю по случаю окончания обучения в этих стенах, продлившегося три года.

«18 (30) сентября

Сыновья Игорь 6-го класса и Гурий 4-го класса 2-й Петербургской гимназии представлялись Якову Григорьевичу Гуревичу и этаго числа фактически переведены в его гимназию в соответствующие классы. Прошение Я.Г. Гуревичу о принятии их в его гимназию подано 19 сентября 1898 г.

Учебники гимназические Игорю в книжном магазине Вольфа — 3 р. 87 к.

22 сентября (4 октября)

Шапки Игорю и Гурию по форме гимназии Гуревича — 4 р.

<…>

28 сентября (10 октября)

Портному Датлину по его счету от 26 сентября 1898 г. за два пальто теплых Игорю и Гурию на пуху и вате по форме гимназии Гуревича — 80 р.

5 (17) октября

Перекраска в черный цвет двух серых гимназических пальто — 8 р.

6 (18) октября

В гимназии Я. Г. Гуревича за учение сыновей… уплочено по 75 руб., считая в этой сумме по 12 р. 50 к. за завтраки в гимназии за полугодие с каждого — 150 р.

<…>

31 января (12 февраля) Учебники Игорю («Орлеанская дева») — 40 к.

1 (13) февраля

Жалованье за Январь 99 г… Игорю — 3 р.

5 (17) февраля

Студенту Г. Г. Немченко за занятия с Игорем и Гурием… с 5 января 1899 г. — 18 р.

10 (22) февраля

За право учения в Гимназии Я. Г. Гуревича: Игоря и Гурия за второе полугодие 1898-99 учебного года внесено — 150 р.

<…>

11 (23) апреля

В возврат Игорю издержанные им (деньги) на подписку (и) для подарка, оставляющему их учителю — 2 р.

<…>

18 (30) апреля

В первый день Светлого Праздника роздано «праздничных»… швейцарам у Гуревича — 50 к.

<…>

1 (13) мая

Жалованье за Апрель… Игорю — 3 р.;

Учебник Игорю — 35 к.

2 (14) мая

Выдано Игорю для вручения швейцару в гимназии Гуревича, праздничных (своевременно не дано) — 50 к.

17 (29) мая

По подписке на подарок учителю от учеников 6 класса гимназии Гуревича — Игорю — 50 к.

<…>

29 мая (10 июня)

Шапки гимназические две (Игорю и Гурию) с тремя чехлами — белые, у Пастухова — 4 р.

31 мая (12 июня)

По счету из книжного магазина М. О. Вольфа за учебники Игорю и Гурию в 1899 г.: Галахов — Историческая хрестоматия, Анненский — Ксенофонт, Меморабилия и Логарифмы, уплочено — 5 р. 10 к.;

<…>

Пэнснэ Игорю — 3 р.;

16 (29) апреля

В гимназии Гуревича праздничных: швейцару и трем сторожам — 90 к.

25 апреля (8 мая)

Мильтону на гимнастические брюки Игорю и Гурию — 7 р. 40 к.

10 (23) мая

По счету из книжного магазина Глазунова от 18 ноября 1898 г. за 15 учебников гимназических Игорю и Гурию на последние два года — 13 р. 28 к.;

Жалованье за Апрель… Игорю — 3 р. 50 к.

<…>

Шапки гимназические в магазине Иванова на Бассейной по заказу Игорю и Гурию, белыя, по два чехла на каждую — 6 р.;

Стрижка Игоря и Гурия — 70 к.

<…>

23 ноября (6 декабря)

Игорю дано на подписку по устройству гимназического бала в день основания гимназии — 5 р.

27 ноября (10 декабря)

Игорю на гимназический бал: перчатки, разные расходы на балу — 1 р. 60 к.

4 (17) декабря

Жалованье на Ноябрь… Игорю — 4 р.

20 декабря (2 января 1901)

По счету из книжного магазина Вольфа от 8 декабря 1900 г. за гимназические учебники (…) уплочено всего — 13 р. 41 к.

1901

1 (14) января

Выдано за поздравления с Новым Годом… у Гуревича в гимназии (дано детям для передачи) швейцару и служителям — 3 р. 40 к.

2 (15) января

Жалованье Игорю за Январь — 4 р.

<…>

16 (29) мая

По счету А. Я. Кондратьева (помощника костюмера Императорских театров)… статския брюки (темныя, летняго трико), переделаны с Юрия на Игоря… За работу пиджака с жилетом… Игорю, как оканчивающему гимназию. Всего по счету — 31 р. 70 к.

По счету из магазина Вольфа от 28-го марта 1901 г… за три учебника древних языков детям уплочено — 1 р. 85 к.

<…>

31 мая (13 июня)

Игорю выдано: на взнос за жетон по случаю окончания им гимназии Гуревича — 5 р.; на студенческую шапку, заказанную ему к окончанию гимназии — 3 р.

1 (14) июня

Жалованье за Май… Игорю — 4 р.;

Игорю на поездку в Мерикюле к товарищу Андрееву после выдержания последнего экзамена, а следовательно — по окончании гимназии — выдано 7 р. + 1 р. 10 к. добавочных.

4 (17) июня

Игорю выдано: для раздачи прислуге в гимназии Гуревича по случаю окончания Игорем гимназии: швейцару 3 р., пяти служителям (3 сторожа и 2 лакея) по 1 р. = 8 р., на чехол белый чертовой кожи к студенческой шапке 75 к.

Сегодня, 5-го Июня, сыну Игорю исполнилось 19 лет от рождения. Родился в Ораниенбауме в 1882-м году. 1-го Июня сего года Игорь окончил курс гимназии. В кошелек, купленный ко дню его рождения (вчера у Александра), опущен в подарок Игорю золотой — 10 р.[90]

В 1890-е годы, во времена учебы здесь Стравинского, директором гимназии был знаменитый благотворитель и педагог Яков Гуревич, имя которого навсегда связано с этим зданием. Он привлек для преподавания более 40 выдающихся специалистов и сделал учебное заведение одним из самых престижных в городе. А вот кто являлся основателем и самым первым директором гимназии, преподаватели (среди которых был, например, известный литератор Иннокентий Анненский) и воспитанники старались забыть.

Основал школу и до прихода Гуревича в течение 15 лет ее развивал статский советник Федор Бычков, позже признанный судом виновным в мужеложстве и развращении 11- и 13-летних учеников. Будучи талантливым математиком, блестящим преподавателем и автором задачника по алгебре, Ф. Бычков пользовался популярностью и в других школах. До скандала, положившего конец его карьере, его частная мужская гимназия имела прекрасную репутацию. Плата за обучение была одной из самых высоких в городе, что определяло классовый состав обучавшихся здесь детей. Родителей также привлекали менее формальное, чем в казенных учреждениях, отношение к ученикам и сильный преподавательский состав. Оценить порядки, царившие в гимназии во времена Бычкова, довелось князю Владимиру Оболенскому, поступившему сюда в 1880-году, в 11-летнем возрасте:

«В особенности хорошо велось преподавание в младших классах, где было мало учеников. Так, в третьем классе, куда я поступил, нас было всего 16… Между тем в казенных гимназиях в классах бывало по 40 человек…

Наша детская сплоченность предохранила нас от разлагающего влияния школьных товарищей, которые поступали в средние и старшие классы гимназии. Это были по преимуществу великовозрастные гимназисты, исключенные из других учебных заведений за неспособность, лень или дурное поведение.

Дисциплина в гимназии Бычкова была довольно слабая. Не имели мы и форменной одежды. Это облегчало гимназистам старших классов кутежи и посещения всевозможных «злачных мест». Мы, младшие гимназисты, тоже пользовались своей «штатной» внешностью. Гимназия Бычкова помещалась в собственном доме, на углу Лиговки и Бассейной улицы. В те времена эта часть города была малозаселенной. Улицы и переулки, окружавшие гимназию, были застроены маленькими деревянными домиками; прохожих и проезжих там было мало, и дворники почти не счищали с них снега… После уроков мы отправлялись туда и устраивали форменные сражения: дрались снежками, кулаками, ремнями. Бывало, что участники этих боев возвращались домой с «фонарями» на скулах и кровоточащими носами…

К директору Бычкову мы, гимназисты, относились с огромным уважением. Уроки его были необыкновенно талантливы и увлекательны, а кроме того, он отличался каким-то особым педагогическим тактом: он никогда не повышал голоса, но достаточно было его прямой, строгой фигуре появиться в рекреационном зале, чтобы немедленно прекратились в ней неистовый гомон и драки. Ибо он умел внушить нам к себе не только любовь и уважение, но и страх.

Когда я был в 5-м классе, гимназию купил Я. Гуревич и стал ее директором. Это был почтенный и добрейший человек, прекрасный преподаватель истории, но ни уважения, ни страха внушить нам не смог.

Тем не менее, ему удалось несколько дисциплинировать гимназию. Он завел форму установленного образца, стал исключать из гимназии наиболее кутящих и развращенных гимназистов и несколько повысил учебные требования…

Несмотря на то что гимназия Гуревича… была значительно лучше казенных… все же гимназическая учеба надоела нам до тошноты и день окончания гимназии вспоминаю как один из счастливейших дней моей жизни… Справляли окончание гимназии обедом в ресторане, пригласив на это торжество только одного из учителей — нашего любимца Иннокентия Анненского»[91].

Иннокентий Анненский, преподававший латынь и греческий языки, в течение многих лет был самым любимым учителем гимназистов. Мягкий и терпеливый, витающий в облаках поэт, он не мог заставить учеников усердно заниматься, однако его доброта и самобытность на протяжении 12 лет делали его главным фаворитом среди учеников: «Через несколько лет после окончания мною гимназии, когда на Парнасе русской поэзии внезапно появился новый поэт, утонченный эстет Иннокентий Анненский, начавший печататься впервые в сорокалетием возрасте, мне трудно было представить себе, что это тот самый бледнолицый блондин с козлиной бородкой и задумчивыми глазами, наш милый «Инокеша», как мы его называли»[92]. Анненский проработал здесь при обоих директорах, став для второго, Гуревича, не только ценным кадром, но и хорошим другом.

Первый же, Федор Бычков, был осужден в возрасте 53 лет за развращение трех воспитанников и сослан в Сибирь. За скандальным делом Бычкова следила в то время вся пресса и даже император Александр II, получавший прошения родственников математика (например, его брата Афанасия, директора Императорской публичной библиотеки) облегчить его участь.

Через пять лет Бычкову и правда разрешили вернуться в свое имение, но в столице имя его было предано забвению. Тем временем его детище, полностью выкупленное Гуревичем, успешно просуществовало до 1918 года, причем в последнее десятилетие на посту директора Якова Григорьевича сменил его собственный сын, отучившийся здесь же. После революции в здании в разное время располагались завод, школа, жилые квартиры, фильмотека, офисы.

Литература

Варунц, В. П. Переписка с русскими корреспондентами: материалы к биографии. Т. 1. СПб.: Композитор, 1998.

Весь Петербург. 1913 г.

Гумилева А. Забытой повести листы… // Слово. 1990. Выл. 1–4.

Дубин А. С., Харитоненко Т. С. Озерной переулок. СПб., 2010.

Крашенинникова Т. Я., Векслер А. Ф. Такая удивительная Лиговка. М.; СПб., 2013.

Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Париж: УМСА-РRЕSS, 1988. Стравинский И. Ф. Диалоги. М.: Музыка, 1971.

Яков Григорьевич Гуревич // Директоры гимназий: Список лиц, служащих по ведомству Министерства народного просвещения на 1905 год. СПб., 1905.

Цирк Чинизелли

(1877 г., архитектор В. А. Кенель; наб. реки Фонтанки, 3 / Инженерная ул., 12)

«Представление в цирке еще не начиналось. Но на Масленице любят веселиться, и потому цирк, особенно в верхних ярусах, был набит посетителями. Изящная публика, по обыкновению, запаздывала. Чаще и чаще, однако, у главного входа показывались господа в пальто и шубах, офицеры и целые семейства с детьми, родственниками и гувернантками. Все эти лица, при входе с улицы в ярко освещенную залу, начинали в первую минуту мигать и прищуриваться; потом оправлялись, проходили — кто направо, кто налево вдоль барьера, и занимали свои места в бенуарах и креслах.

Оркестр гремел в то же время всеми своими трубами. Многие, бравшие билеты у кассы, суетились, думая уже, что началось представление. Но круглая арена, залитая светом с боков и сверху, гладко выглаженная граблями, была еще пуста.

Вскоре бенуары, над ковровым обводом барьера, представили почти сплошную пеструю массу разнообразной публики. Яркие туалеты местами били в глаза. Но главную часть зрителей на первом плане составляли дети. Точно цветник рассыпался вокруг барьера…

Набережная реки Фонтанки, 3 / Инженерная улица, 12

Неожиданно оркестр заиграл учащенным темпом. Занавес у входа в конюшню раздвинулся и пропустил человек двадцать, одетых в красные ливреи, обшитые галуном; все они были в ботфортах, волосы на их головах были круто завиты и лоснились от помады.

Сверху донизу цирка прошел одобрительный говор.

Представление начиналось»[93].

Таким видели цирк Гаэтано Чинизелли в расцвете своей славы. Его любили посещать поэт Александр Блок, писатели Александр Куприн (друживший с семьей владельца и посвятивший цирку не один рассказ) и Дмитрий Григорович (описавший волнительное начало представления в «Гуттаперчевом мальчике») и даже царская семья (за роскошное устройство царской ложи Гаэтано подарен брильянтовый перстень).

Гаэтано был знаменит своей итальянской открытостью и щедростью. На свои деньги он построил Манежный сквер, чтобы компенсировать то, что здание цирка закрывает фасад Михайловского замка, согласился на огромный налог со сборов в пользу дирекции казенных театров и даже, сам будучи наездником, пытался продвинуть закон, приравнивавший цирковых лошадей к артистам с соответствующим размером пайка.

60-летний Гаэтано, всю жизнь проведший среди лошадей, тонко чувствующий их и до последних дней работавший наездником и дрессировщиком, передал любовь к этим животным всей своей семье. Жена Вильгельмина, трое сыновей и три дочери — все, как и отец, были наездниками и работали в цирке: «Семейство г-на Чинизелли и его три сына выводят дрессированных лошадей с редким искусством, как и три дочери на лошадях высшей школы, с изяществом и грацией…»[94].

Пышно украсив впечатляющие интерьеры здания малиновым трипом, скульптурами муз, огромными люстрами, золотом и куполом, обтянутым холстом с собственным изображением верхом на коне, хозяин цирка не забыл и о комфорте обожаемых им животных — конюшни при цирке представляли из себя невиданное зрелище. В благоухавшее духами, украшенное фонтанами, аквариумами и зеркалами отделанное мрамором помещение посмотреть на лошадей допускалась только привилегированная публика и гости семьи. Даже на состоявшихся вскоре похоронах 66-летнего Гаэтано за гробом циркача следовала его любимая лошадь, ведомая старшим сыном итальянца.

После смерти отца семейства управление цирком перешло сначала к его жене, а затем к старшему сыну Андреа. Последним же владельцем здания стал младший сын Гаэтано, 26-летний Сципионе, унаследовавший бизнес после смерти Андреа в 1891 году. Он сумел продолжить семейное дело до самой революции. Еще осенью 1917 года цирк Чинизелли, как в старые времена, блистал своей нарядной отделкой, швейцарами в униформе, классовым разделением зрительских мест. Той же осенью, однако, эти стены из арены красочных представлений превратились в арену для бурных митингов, устраивавшихся разными политическими партиями. Национализация здания в 1919 году стала финальной точкой в истории петербургской славы семьи Чинизелли — Сципионе был вынужден эмигрировать в Европу, где, по сообщениям газет, бывший циркач, когда-то обладавший капиталом и славой и обедавший в лучших домах, влачил нищенское существование и страдал от голода.

Дети, рассыпавшиеся в «Гуттаперчевом мальчике» 1880-х годов цветником вокруг арены, выросли, и, радостно встретив начало новой эпохи, пришли сюда уже не ради клоунов. Знаменитая мемуаристка Нина Берберова и ее гимназические подруги были среди этих подросших детей:

«Цирк Чинизелли, куда меня в раннем детстве водили смотреть ученых собак, сейчас стал местом митингов, и мы ходили туда: Наташа Шкловская записалась в партию левых эсеров (она была позже арестована, после убийства Мирбаха), Надя Оцуп — в партию большевиков (она погибла как троцкистка), Соня Р. - в партию правых эсеров (это она позже покончила с собой), Люся М. - в кадетскую партию (она была застрелена при бегстве за границу). Я в партию не записалась, но считала себя примыкающей к группе Мартова. Мы жарко спорили друг с другом, но знали, что никто никого не переспорит. Мы держались вместе. Остальной класс, за исключением двух-трех тупиц, приблизительно разделился поровну между эсерами и эсдеками»[95].

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996. Берберова Н. Курсив мой: автобиография. М.: ACT, 2014.

Вестник театра. 1919. № 33.

Григорович Д. В. Гуттаперчевый мальчик// Соч.: в 3 т. Т. 2. М., 1988.

Дмитриев Ю. Цирк в России: от истоков до 2000 года. М.: РОССПЭН (Российская политическая энциклопедия), 2004.

Жандо Д. История мирового цирка / пер. с фр. О. Гринберг, В. Мильчина. М., 1984. Кузнецов Е.М. Цирк. Происхождение, развитие, перспективы. М., 1971.

Пономарев И. А. Сады и цирки // История Петербурга. 2008. № 3 (43).

История Петербурга // Нестор. 2001. Вып. 1–4.

Петербургская газета. 1877. 6 дек. № 223; 1878. 28 мая. № 103; 1881.8 окт. № 237.

Дом графини Лаваль

(1800-е гг., архитектор Ж.-Ф. Тома де Томон; Английская наб., 4)

«Каташа (Трубецкая) была нетребовательна и всем довольствовалась, хотя выросла в Петербурге, в великолепном доме Лаваля, где ходила по мраморным плитам, принадлежавшим Нерону, приобретенным ее матерью в Риме, — но она любила светские разговоры, была тонкого и острого ума, имела характер мягкий и приятный»[96].

Каташа, о жизни которой в этом доме вспоминает ее подруга, княгиня Мария Волконская, — не кто иная, как Екатерина Трубецкая, в девичестве Лаваль.

Обеим женщинам, дочерям богатейших фамилий, прекрасно образованным и с детства не знавшим забот, судьба приготовила испытания, где бытовая нетребовательность еще пригодится.

20-летняя Мария и 25-летняя Екатерина всколыхнут общество, став первыми представительницами знатных родов, променявшими титул княгинь на «титул» жен каторжников, отказавшись от всего (Марии даже пришлось оставить годовалого сына), чтобы следовать в Сибирь за мужьями-декабристами.

Английская набережная, 4

Екатерина была единственной из жен, знавших об участии мужа в Тайном обществе, планировавшем свержение самодержавия, ведь именно в этот дом, где жили молодожены, к князю Сергею Трубецкому в 1820-х годах приходили друзья для обсуждения готовящегося восстания.

«Диктатор» заговорщиков, князь Сергей Петрович Трубецкой, полковник лейб-гвардии Преображенского полка, жил в доме своего тестя, графа Лаваля, на Английской набережной, около Сената…

На верхней лестничной площадке, выложенной древними мраморными плитами из дворца Нерона, встретил Голицына и Оболенского почтительно-ласково старичок-камердинер, седенький, в черном атласном фраке, в черных шелковых чулках и башмаках, похожий на старого дипломата, и через ряд великолепных, точно дворцовых, покоев провел их на половину Князеву, в его кабинет. Это была огромная, заставленная книжными шкапами комната, с окнами на Неву, очень светлая, но уютно затененная темными коврами, темной дубовой облицовкой стен и темно-зеленою сафьянною мебелью.

Хозяин встретил гостей со своей обычной, тихой и ровной, не светскою любезностью… Не угодно ли позавтракать? От завтрака отказались решительно, но должны были усесться в глубокие, колыбельно-мягкие кресла, у камина, уютно пылавшего в белесоватых полуденных сумерках…

Голицын оглянулся на дверь. Трубецкой встал, подошел к ней и запер на ключ.

— А та — на половину княгинину, там сейчас никого, — указал на другую дверь. — Позвольте, господа, говорить откровенно.

— Откровенность лучше всего, — подтвердил Голицын, вглядываясь в Трубецкого пристально.

Одет по-домашнему, во фраке. Не очень молод — лет за тридцать. Высок, сутул, худ, со впалою грудью, как у чахоточных, рябоват, рыжеват, с растрепанными жидкими бачками, с оттопыренными ушами, длинным, узким лицом, большим загнутым носом, толстыми губами и двумя болезненными морщинками по углам рта. Немного похож на «жида», как дразнили его в детстве товарищи. Некрасив, но в больших серых глазах, детски простых, печальных и добрых, такое благородство, что Голицын подумал: «Уж полно, не ошиблись ли мы с Оболенским?»…

— Мое положение в Обществе весьма тягостно… Им нужно одно мое имя. Рылеев распоряжается всем, а я ничего не знаю. Не знаю даже, как попал в диктаторы…

— Serge, вы здесь? — раздался молодой женский голос, и Голицын, оглянувшись, увидел на пороге незапертой двери, той, что вела на половину княгинину, незнакомую даму…

— Позвольте, мой друг, представить вам князя Голицына, — сказал Трубецкой.

Целуя руку ее, Голицын почувствовал запах чайной розы. Вся в черном — в трауре по покойном императоре, — с черными гладкими начесами волос на висках, она сама напоминала желтоватою, ровною и свежею бледностью лица чайную розу. Catache — от Catherine — звали ее по-французски, а по-русски немного смешно — «Каташею», но верно: маленькая, кругленькая, крепенькая, с быстрыми движениями, катающаяся, как точенный из слоновой кости шарик.

Все замолчали. Княгиня переглянулась с мужем, и по одному этому взгляду видно было, как они счастливы…

«Знает ли она, кто мы и зачем пришли? Если и не знает, то чувствует», — подумал Голицын…»[97].

Каташа знала, и вскоре она станет первой из жен декабристов, подавших прошение о сопровождении осужденного на пожизненную каторгу мужа в Сибирь.

У этого самого парадного входа в день прощания с родным домом Катерину ждал помощник, посланный ей в сопровождение отцом. Он, кстати, не выдержит суровой дороги и вскоре покинет свою подопечную.

Пять лет счастливой супружеской жизни в этом роскошном особняке, где стены украшали полотна Рембрандта и Рубенса, библиотека насчитывала 5000 книг, на изысканные обеды для 600 гостей приезжал император Александр I, а свои сочинения читали Пушкин, Грибоедов, Карамзин, Крылов, сменились тридцатью годами ссылки.

В покосившейся хибаре, которую поначалу совместно сняли подруги по несчастью Мария Волконская и Екатерина Трубецкая, жили они скромнее самых бедных своих слуг: «Ляжешь головой к стене — ноги упираются в двери. Проснешься утром зимним — волосы примерзли к бревнам»[98].

Тяжесть деревенской домашней работы, свалившейся на плечи девушек, с детства окруженных штатом прислуги, не испугала их. Методом проб и ошибок они даже научились готовить, так что «хлеб, недопеченный княгиней Трубецкой», казался заключенным «вкуснее лучшего произведения первого петербургского булочника» [99].

Первые годы княгини видели мужей лишь в кандалах, потом — общая комната в тюрьме, потом, в Чите, женам декабристов даже построили улицу, состоящую из деревянных домов. И наконец, спустя годы, у Трубецких появилось постоянное пристанище в Иркутской области. Хоть и в ссылке, но жизнь продолжалась — у Екатерины, считавшей себя бесплодной, один за другим там появилось семеро детей.

Из 11 жен декабристов только 8 дожили до амнистии и смогли вернуться в Петербург. Екатерина, к сожалению, была не из их числа.

В своей поэме «Русские женщины» Некрасов посвятил ей главу. Во сне Екатерина видит этот дом, в который ей больше не суждено будет вернуться. Не суждено снова увидеть львов, провожавших ее в долгий путь, и до сих пор, вот уже более двух веков, стерегущих лестницу особняка Лаваль.

Богатство, блеск! Высокий дом

На берегу Невы,

Обита лестница ковром,

Перед подъездом львы,

Изящно убран пышный зал,

Огнями весь горит.

О радость! нынче детский бал,

Чу! музыка гремит! [100]

Литература

Бадьева Э. А., Никулина М. Дочки-матери: книга для наших дочерей // Средне-Уральское книжное изд-во, 1986.

Волконская М. Записки княгини Марии Николаевны Волконской / с предисл. и прил. издателя кн. М. С. Волконского. СПб., 1904.

Декабристы в воспоминаниях современников. М., 1988.

Лорер Н.И. Записки декабриста Н. И. Лорера. М.: Гос. соц. — экон, изд-во, 1931. Мемуары декабристов. Северное общество // сост. В. А. Федорова. М., 1981. Мережковский Д. С. 14 декабря. Пг., 1918.

Некрасов Н.А. Поли. собр. соч. и писем: в 15 т. Т. 4. Л., 1982.

Оболенский Е. П. Воспоминания // Общественные движения в России в первую половину XIX в. Т. 1. СПб., 1905.

Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 2. Письма. Дневник 1857–1858 гг. Иркутск, 1987.

Трубецкой Сергей Петрович //Декабристы: биографический справочник. М., 1988. Трубецкой, Сергей Петрович // ЭСБЕ. Т. 66. СПб., 1901.

Яцевич А. Пушкинский Петербург. Л., 1933.

Дом Кранкенгагена / типография Тиле

(1900 г., архитектор А. К. Бруни; наб. Адмиралтейского канала, 17/ Галерная ул., 42)

«5 января 1901 г.

(Санкт-Петербург)…

Дорогая поэтесса…

Сегодня я был в типографии Тиле… Они мне сказали, что на празднике они не приступали к печатанию потому, что наборщики пьянствовали; обещали на следующей неделе… начать печатание…

Будьте здоровы и веселы, искренно преданный Григорий Потанин» [101].

Более века назад, после новогодних праздников, именно сюда, в недавно открывшееся здание типографии Евгения Тиле, приехал уже немолодой и уже известный на всю Россию географ и путешественник Григорий Потанин хлопотать о книге стихов «Песни сибирячки» своей барнаульской подруги Марии Васильевой.

Набережная Адмиралтейского канала, 17 / Галерная улица, 42

«12 января 1901 г.

Санкт-Петербург…

Многоуважаемая Марья Георгиевна!

Сегодня пятница, 12 января; я съездил в типографию Тиле и узнал, что 10 листов уже отпечатано начисто… Мне в удостоверение, что печатание началось, дали шесть листов, отпечатанных на хорошей бумаге. Виньетки вышли хорошо, четко.

Всего будет отпечатано 1200 экземпляров, цена будет выставлена на задней странице обложки 1 рубль…

Признаюсь, я как будто влюбился в роль друга Вашей литературной деятельности… Искренно преданный Григорий Потанин» [102].

Эта переписка и стала началом романа 66-летнего исследователя и 38-летней поэтессы, закончившегося женитьбой в 1911 году, когда географу исполнилось 76 лет.

В судьбе Потанина уже была любовь — его первая жена Александра, которая сопровождала мужа во всех его экспедициях, работала там этнографом и художником и стала первой женщиной, принятой в члены Русского географического общества. Вместе они побывали в местностях, куда до этого не ступала нога европейца, собрали и опубликовали богатейший материал по исследованию Монголии и Китая, годами покоряли моря и горы. Однако во время очередной экспедиции к Тибетскому нагорью в 1893 году 50-летняя Александра внезапно заболела и умерла.

Григорий тяжело переживал потерю верной спутницы, но знакомство с барнаульской поэтессой Марией Васильевой вернуло путешественнику радость жизни, и он с увлечением начал заниматься карьерой своей молодой подруги.

Десятилетняя романтичная переписка и теплая дружба с Марией переросли, однако, в крайне неудачный брак. Она не только не смогла заменить 76-летнему ученому умершую жену Александру, но и оказалась совсем не той женщиной, которую он себе представлял.

После свадьбы обнаружилось, что Мария страдает нервной болезнью, раздражительностью, бытовыми странностями и жить с ней — настоящее испытание.

Расторгнуть брак Потанин не мог, но в последние два года жизни Мария сама оставила его, уже тяжело болевшего.

Кто бы мог подумать, что так закончится роман по переписке, начавшийся между бегавшим здесь, в этом здании, окрыленным любовью пожилым исследователем и никому не известной поэтессой.

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1996.

Г.Н. Потанин, М. Г. Васильева. «Мне хочется служить Вам, одеть Вас своей любовью»: переписка / сост. Н. В. Васенькин, Г. И. Колосова. Томск: Изд-во Том. ун-та, 2004.

Лялина М. А. Путешествия Г.Н. Потанина. СПб., 1898.

Потанин, Григорий Николаевич // ЭСБЕ. Т. 48. СПб., 1898.

Уткина А. Мои встречи и знакомство с Григорием Николаевичем Потаниным // Сибирская старина. 1994. № 6.

Государственный оптический институт

(1952 г., архитектор С. И. Евдокимов; Тучков пер., 1)

«12-го (сентября 1721 года), после обеда, маски… поехали кататься на разных судах, из которых многие могли вместить до ста человек и были снабжены большими русскими качелями, так что во время плаванья всякий, кто имел охоту, мог качаться. Его королевское высочество с своею свитою, а царь и царица со многими дамами и кавалерами имели свои особые суда с качелями… В этом порядке все маски отправились к князю Меншикову, который угощал их в своем саду. Там оставались до вечера, когда наконец всякий мог свободно ехать домой»[103].

Так 22-летний камер-юнкер Фридрих Берхгольц, записывавший в дневник каждый день своей жизни при дворе Петра I в 1720-х годах, вспоминал грандиозный маскарад, посвященный миру со Швецией и длившийся целых восемь дней, в течение которых все участники под штрафом 50 рублей не имели права показываться без масок.

Тучков переулок, 1

Роскошный дворцовый сад Меншикова, видавший множество пышных празднеств, располагался именно здесь. По значимости он соперничал с царским Летним садом, за ним ухаживали 67 садовников и десятки крепостных, умудрившихся для увеселения часто бывавшего тут Петра I вырастить здесь, в северном климате, дыни.

Светлейший князь Александр Меншиков, бывший главным приближенным Петра I, а после его смерти фактически управлявший государством, возведя на престол Екатерину I, лишился всего, в том числе и дворца с этим великолепным садом, попав в опалу через шесть лет после описанного маскарада, уже при Петре II.

Дворец передали Кадетскому корпусу, из знаменитого сада выкопали множество деревьев для быстрого устройства парка у Летнего дворца (стоявшего на месте нынешнего Михайловского замка). Разоренный сад, еще недавно бывший столичным чудом, использовался для прогулок кадетов и вскоре зарос.

В 1920-х на дрова вырубили последние деревья меншиковского сада, а в 1950-х здесь, где когда-то кутил Петр I и неделями длились гремевшие на весь мир маскарады и пиршества, было воздвигнуто одно из зданий Государственного оптического института.

Литература

Беркгольц или Берхгольц, Фридрих-Вильгельм // ЭСБЕ. Т. 6. СПб., 1891.

Берхгольц, Фридрих Вильгельм // РБС. Т. II: Алексинский — Бестужев-Рюмин. СПб., 1900.

Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей. Т. 1–7. СПб., 1873–1888.

Куракин Б. И. Гистория о Петре I и ближних к нему людях. 1682–1695 гг. // Русская старина. 1890. Т. 68. № 10.

Никитенко Г. Ю., Соболь В. Д. Дома и люди Васильевского острова. М.; СПб., 2008. План Ленинграда. 1929 г. // www.retromap.ru.

План-схема Ленинграда. 1947 г. // www.retromap.ru.

Казанский собор

(1811 г., архитектор А. Н. Воронихин; Казанская пл., 2)

«Как-то (в (18)50-х гг.) я говел и пошел исповедоваться в Казанский собор. После исповеди подхожу к столу для записи своей фамилии в исповедную книгу. Дьякон меня спрашивает:

— Фамилия ваша, чин и звание.

— Рубинштейн, артист.

— Что же это вы, в театре служите?

Я говорю: «Нет».

Дьякон в недоумении, да и я в недоумении. Помолчали оба.

— Да я артист-музыкант.

— Так, понимаю. Да вы на службе? — допытывается дьякон.

— Я повторяю вам, что нет, не служу.

— Да кто же вы такой? Как записать-то вас?

И этот допрос продолжался несколько минут. Не знаю, чем бы он кончился, только дьякону пришла мысль спросить меня:

— Да кто же, позвольте узнать, будет ваш родитель, родитель кто будет?

Казанская площадь, 2

Я говорю:

— Купец второй гильдии.

— Ну, вот теперь и знаем, кто вы, — обрадовался отец дьякон. — Вы, стало быть, сын купца второй гильдии, так это мы и запишем»[104].

Здесь, в Казанском соборе, с величайшим русским пианистом и композитором Антоном Рубинштейном произошел этот курьезный пытливый допрос, который, однако, имел важные последствия для всей русской музыки.

Выйдя из храма, 27-летний артист задумался о том, что в России не существует такой профессии, как музыкант, а ведь нередко это ремесло определяет все существование человека. Положив жизнь на алтарь искусства, содержа с помощью музыки себя и свою семью, он даже не знает, как назвать себя, к какому классу причислить. Так, бродя между колонн величественного собора, Рубинштейн пришел к мысли о необходимости создания подходящего звания для всех свободных художников.

Чтобы претворить эту идею в жизнь, он, заручившись покровительством великой княгини Елены Павловны, учредил Русское музыкальное общество, при котором в 1862 году открылась Первая российская Консерватория, директором, дирижером и профессором в которой стал, конечно же, главный вдохновитель — Антон Рубинштейн.

Диплом Консерватории наконец-то давал музыканту звание, а вместе с ним и права, и общественное положение.

Литература

Баскин В. Факты из жизни Рубинштейна // Ежемесячные литературные приложения при журнале «Нива» на 1894 г. за сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь. СПб., 1894.

Высочайше утвержденный устав музыкального училища при Русском музыкальном обществе // Поли. собр. законов Российской империи, собрание второе. СПб.: Типография II отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1863. Т. XXXVI, отделение второе, 1861, № 37491. С. 358–360.

Моллер Е. Общественная жизнь в Петербурге // Русское слово. 1859. № 6.

Рубинштейн Антон Григорьевич // БСЭ. Т. 22.

Финдейзен Н. Ф. Очерк деятельности С.-Петербургского отделения Императорского Русского музыкального общества (1859–1909). СПб.: Тип. Гл. упр. уделов, 1909.

Комплекс придворного Конюшенного ведомства

(1838 г., архитектор А. И. Буржуа; наб. канала Грибоедова, 3 / Конюшенная пл., 2а)

«Вера Федоровна любила нашу квартиру, ей нравился старинный дом на углу Конюшенной площади и Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова), громадные ворота во двор, маленькая невзрачная дверь в так называемую «парадную лестницу», которая очень плохо оправдывала свое пышное название: лестница была ужасающая, какую только и можно было встретить что в старом Питере. Еще более невзрачная дверь в квартиру — и вы попадали в переднюю, а затем в прекрасную комнату — гостиную. Три больших окна смотрели из нее на бесконечно долго строящийся Храм на Крови, где когда-то был убит Александр II, и на Екатерининский канал…

Когда Вера Федоровна приходила к нам, первым долгом смотрела в окно гостиной: ей надо было убедиться, что на канале храм еще не достроен, вода в канале все такая же мутная и ленивая, а канал все такой же красивый. Для истого петербуржца Екатерининский канал всегда много говорил сердцу»[105].

Набережная канала Грибоедова, 3 / Конюшенная площадь, 2а.

В этот дом по адресу «Конюшенная площадь, Конюшенное ведомство, корпус 4-й, кв. Прибыткова, 16» часто приезжала знаменитая актриса Вера Комиссаржевская, когда останавливалась у своих друзей Зои и Аркадия Прибытковых, живших здесь с тремя дочерьми — Еленой, Татьяной и Зоей.

Просторную квартиру Вера Федоровна шутливо прозвала «меблирашками», потому что, как в гостиницах и меблированных комнатах, здесь постоянно оставались погостить приезжие друзья и родственники радушной семьи. Двоюродный брат отца семейства Сергей Рахманинов подолгу жил здесь, приезжая из Москвы для участия в концертах Зилоти. В качестве своего «секретаришки» Сергей неизменно выбирал любимицу Зою — свою младшую племянницу, которая вела его расписание, торопила к завтраку и оберегала покой перед выступлениями.

Попеременно останавливаясь у Прибытковых, Рахманинов и Комиссаржевская жили в кабинете Аркадия, но бывали и вечера, когда их пути сходились в этих стенах в одно время. Так однажды в небольшой дубовой столовой в два окна, под мягким светом лампы в абажуре, за чайным столом между двумя артистами разгорелся нешуточный спор. Вера была в то время сильно увлечена искусством Мейерхольда и направила всю свою энергию на реализацию его идей. Сергей же, чуждый новым течениям, считал Мейерхольда экспериментатором и горячо пытался доказать Комиссаржевской, что она губит свой талант. В обиде гости, дорожившие мнением друг друга, но так и не добившиеся понимания, разошлись по своим углам.

Дольше всего Вера Федоровна прогостила здесь в 1904 году, приехав в Петербург с долгих гастролей, чтобы открыть свой собственный театр, который и сейчас находится в здании Пассажа.

Огромная квартира Прибытковых была всегда наполнена светом — тому способствовало анфиладное расположение пяти просторных комнат со множеством окон.

В детскую, где жили три сестры, и в рабочую комнату старшей, Лели, 40-летняя Комиссаржевская заглядывала, чтобы, «как порыв свежего ветра», нарушить скучную атмосферу ученья и помешать девочкам готовить уроки. Здесь, к неудовольствию родителей и восторгу детей, актриса отвлекала их стихами и наводила свой собственный порядок на рабочих столах.

В хозяйской спальне Вера вечерами уединялась с Зоей Николаевной, матерью семейства, чтобы поговорить по душам. Дамы садились в два мягких кресла, расположенных у большого окна, и «думали о жизни».

Главной комнатой дома, как водится, была гостиная, а центром притяжения — два рояля: «Бехштейн», на котором готовился к концертам Рахманинов, и «Блютнер», облюбованный Александром Зилоти, аккомпанировавшем иногда читавшей стихи Вере Федоровне.

В просторной зале в три окна стояли два трюмо красного дерева: «Вера Федоровна забавлялась тем, что, входя в нее, уже из глубины передней видела себя в одном из трюмо: «Расту, расту… вот я уже и большая», — весело кричала она, с радостным смехом подбегая к зеркалу. Ей нравилось видеть себя в рамке красного дерева, как на старинном портрете.

Вечерами она могла часами сидеть на ковре у камина и слушать таинственное щелканье горящих поленьев. Сестры усаживались около нее, она обнимала их, а я сидела, притулившись к маминым коленям… Вера Федоровна начинала рассказывать страшные истории, сочиняла разные небылицы. А поленья догорали, веселый треск их замолкал. Замолкала и Вера Федоровна, долго-долго смотрела в догорающие угли…»[106].

Выходя из этих дверей на Конюшенную площадь, актриса любовалась стоящей наискосок от ворот дома Конюшенной церковью, где когда-то отпевали высоко-ценимого ей Пушкина.

А Храм Спаса на Крови, который наблюдала она из окна, ей во все свои приезды так и не удавалось увидеть в таком виде, как видим его мы сейчас.

Всю ее сознательную жизнь он строился. Двадцать четыре года она видела из окна этого дома незаконченный памятник, возводившийся в память Александру II, смертельно раненному в этом месте террористом-народовольцем Гриневицким. Только в 1907 году работы будут окончательно завершены и Комиссаржевская наконец-то, за три года до своей смерти, сможет увидеть его во всей красе.

Правда, через несколько десятилетий храму придется снова закрыться на реставрацию, и уже новые поколения будут воспевать вечную стройку.

Работы по восстановлению храма после всего, что пережил он за первую половину XX века (в блокаду в нем находился морг, после войны — склад декораций Малого Оперного театра, в 1960-х в куполе обнаружили 150-килограммовый фугасный снаряд), велись едва ли не дольше его первоначального строительства — около 27 лет.

Литература

Вера Федоровна Комиссаржевская: Письма актрисы, воспоминания о ней, материалы / ред. — сост. А.Я. Альтшуллер. Л.; М., 1964.

Прибыткова З. А. С. В. Рахманинов в Петербурге-Петрограде. Воспоминания о Рахманинове. Т. 2 / сост., ред., примеч. и предисл. 3. Апетян. М., 1961.

Менькова Н. М. С. В. Рахманинов и его ближайшее родственное окружение // Генеалогический вестник. Вып. 33. СПб., 2008.

Путеводитель по С.-Петербургу. Репринт, воспроизведение изд. 1903 года. Л.: Икар, 1991.

Рахманинов Сергей Васильевич // БСЭ. Т. 21.

Шульц С. С. Храмы Санкт-Петербурга (история и современность): справочное изд. СПб., 1994.

Дом купца Громова

(1870-е гг., архитектор Г. И. Винтергальтер; наб. реки Фонтанки, 22)

«Судья: А что вы делали полезного для родины?

Бродский: Я писал стихи. Это моя работа. Я убежден… я верю, что то, что я написал, сослужит людям службу, и не только сейчас, но и будущим поколениям.

Голос из публики: Подумаешь. Воображает.

Другой голос: Он поэт, он должен так думать.

Судья: Значит, вы думаете, что ваши так называемые стихи приносят людям пользу?

Бродский: А почему вы говорите про стихи «так называемые»?

Судья: Мы называем ваши стихи «так называемые» потому, что иного понятия о них у нас нет»[107].

Именно в этом здании, где когда-то жили выдающийся историк Пыляев и крупный лесопромышленник и меценат Громов, 13 марта 1964 года прошло второе заседание суда над 23-летним поэтом Иосифом Бродским, обвиняемым в тунеядстве. Показательный допрос решили провести здесь, в зале клуба 15-го ремонтно-строительного управления. По окончании пятичасового процесса поэта осудили на максимально возможное поданному обвинению наказание: «Выселить из гор. Ленинграда в специально отведенную местность на срок 5 (пять) лет с обязательным привлечением к труду по месту поселения. Исполнение немедленное…»[108]. Более того, немногих защитников Бродского среди привезенных на суд рабочих и поносивших поэта незнакомцев, наслышанных об «окололитературном трутне», но никогда не читавших его, осудили за дачу положительных показаний. Высказывания защищавших поэта свидетелей были приравнены к отсутствию партийной принципиальности и неумению разбираться в том, что можно считать талантливым творчеством, а что нет.

Набережная реки Фонтанки, 22

Уже побывавший на принудительном психиатрическом лечении, переживший травлю прессы и, наконец, состоявшийся в этом доме абсурдный судебный процесс, Иосиф Бродский вместе с уголовными заключенными был сослан на поселение в Архангельскую область. Впрочем, время, проведенное в маленькой избе в деревне Норинская, поэт позже назовет самым счастливым в своей жизни.

Гражданин второсортной эпохи, гордо

признаю я товаром второго сорта

свои лучшие мысли и дням грядущим

я дарю их как опыт борьбы с удушьем.

Я сижу в темноте. И она не хуже

в комнате, чем темнота снаружи[109].

Литература

Бродский И. А. Часть речи: избр. стихотворения. 2-е изд. СПб.: Азбука-классика, 2008.

Вигдорова Ф.А. Записи суда над Иосифом Бродским // Самиздат века. Минск; М., 1997.

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М.: Независимая газета, 1998.

Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. М» 2010.

Дубин А. С., Бройтман Л. И. Моховая улица. М.; СПб., 2004.

Лосев Л. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии. М., 2008.

Гостиница «Демут»

(1877 г., архитектор К. К. Андерсон; Большая Конюшенная ул., 27 / наб. реки Мойки, 40)

«Было нам лет двенадцать-тринадцать. Как-то вечером, когда отца с матерью не было, решили мы прогуляться, переодевшись в женское платье. В матушкином шкафу нашли мы все необходимое. Мы разрядились, нарумянились, нацепили украшенья, закутались в бархатные шубы, нам не по росту, сошли по дальней лестнице и, разбудив матушкиного парикмахера, потребовали парики, дескать, для маскарада.

В таком виде вышли мы в город. На Невском, пристанище проституток, нас тотчас заметили. Чтоб отделаться от кавалеров, мы отвечали по-французски: «Мы заняты» — и важно шли дальше. Отстали они, когда мы вошли в шикарный ресторан «Медведь». Прямо в шубах мы прошли в зал, сели за столик и заказали ужин. Было жарко, мы задыхались в этих бархатах. На нас смотрели с любопытством. Офицеры прислали записку — приглашали нас поужинать с ними в кабинете. Шампанское ударило мне в голову. Я снял с себя жемчужные бусы и стал закидывать их, как аркан, на головы соседей. Бусы, понятно, лопнули и раскатились по полу под хохот публики. Теперь на нас смотрел весь зал. Мы благоразумно решили дать деру, подобрали впопыхах жемчуг и направились к выходу, но нас нагнал метрдотель со счетом. Денег у нас не было. Пришлось идти объясняться к директору. Тот оказался молодцом. Посмеялся нашей выдумке и даже дал денег на извозчика. Когда мы вернулись на Мойку, все двери в доме были заперты. Я покричал в окно своему слуге Ивану. Тот вышел и хохотал до слез, увидав нас в наших манто. Наутро стало не до смеха. Директор «Медведя» прислал отцу остаток жемчуга, собранного на полу в ресторане, и… счет за ужин! «[110]

Большая Конюшенная улица, 27 / набережная реки Мойки, 40

В этом здании, выходящим фасадами на две оживленные улицы — Большую Конюшенную и набережную реки Мойки, со стороны Большой Конюшенной с 1878 года находился один из самых известных фешенебельных ресторанов дореволюционного Петербурга «Медведь», где подросток князь Феликс Юсупов, наследник фамилии, богатство которой, по слухам, превосходило состояние царской семьи, тренировался в искусстве кутежа, в котором вскоре ему не будет равных. Через несколько лет репутация беззаботного весельчака позволит Юсупову организовать главный прием в его жизни — застолье для Григория Распутина, на котором ненавистный гость будет убит.

Существование «Медведя» прекратится практически одновременно с жизнью Распутина. В течение 40 лет это заведение первого разряда, название которого обыгрывало чучело медведя с водкой, стоящее при входе, было символом достатка, успеха и, конечно же, безудержного веселья.

После революции «Медведь» закрыли и устроили здесь Народный дом. Затем — ТЮЗ, затем — театр, который существует по сей день под именем Театра эстрады имени А. Райкина.

А до «Медведя» в этом здании располагалась самая известная гостиница начала XIX века «Демут», место жительства многих литературных героев и их сочинителей. Несмотря на то что помещения ее также занимали обе стороны квартала, парадным фасадом считался выходящий на более презентабельную тогда набережную Мойки.

Пока Феликс Юсупов в жемчугах и бархатных одеждах заходит в этот дом со стороны Большой Конюшенной, за полвека до этого к парадному входу этого же здания только по набережной Мойки подкатывает карета, везущая 23-летнюю Анну Тютчеву, дочь поэта Федора Тютчева, назначенную фрейлиной будущей императрицы Марии Александровны.

«Впечатление, вынесенное мною тогда, не изменилось и впоследствии: никогда мне не удалось полюбить эту великолепную и мрачную столицу, в которой усилия человека, деньги, промышленность и искусство ведут тщетную борьбу с отвратительным климатом и с болотистой почвой и холодные красоты которой, лишенные прелести и поэзии, являются как бы символом деспотической силы. Эти первые впечатления не стали отрадней, когда тяжелая наемная карета привезла нас в отель Демут, где жили мои родители и где мы провели всю зиму в неуютной обстановке русской гостиницы того времени. Мы занимали помещение очень безобразное, грязное и вонючее, с окнами на не менее грязный двор, которое, однако, обходилось нам очень дорого»[111].

Несмотря на тягостное впечатление, которое произвела находившаяся здесь тогда гостиница «Демут» на Анну, она пользовалась большой популярностью. Здесь останавливались Герцен, Пестель, жил Бисмарк, а позже Грибоедов переделывал здесь концовку «Горя от ума». Тургенев посылал отсюда любовные письма Полине Виардо и в повести «Первая любовь» сделал гостиницу «Демут» местом смерти главной героини.

Несмотря на то что гостиница оставалась центром культурной жизни до 1870-х годов, ее расцвет пришелся на начало XIX века. Именно тогда 12-летний Александр Пушкин впервые приехал в Петербург с дядей Василием поступать в Царскосельский лицей и поселился здесь.

«Друзья наняли для Василья Львовича три комнатки, довольно мрачные, в Демутовой гостинице, на Мойке. В комнате побольше спал теперь дядя, рядом была комната Александра, а сзади темная клетушка с перегородкою, там помещалась Аннушка; за перегородкою же повар Блэз с камердинером. Кровати были тяжелые, оконные завесы плотные»[112].

Пушкин позже часто останавливался здесь, причем выбирал всегда № 10, состоявший из двух комнат, который был намного хуже других. Именно здесь он работал над «Евгением Онегиным», за три недели написал «Полтаву», принимал друзей, играл в карты, продуваясь в пух и прах, — в общем, жил как дома: «Оставаясь дома все утро, начинавшееся у него поздно, он, когда был один, читал, лежа в постели, а когда к нему приходил гость, он вставал с своей постели, усаживался за столик с туалетными принадлежностями, обтачивал и приглаживал свои ногти, такие длинные, что их можно назвать когтями»[113].

В последний раз поэт останавливался здесь в 1831 году с молодой женой перед тем, как нанять собственное жилье.

Литература

Вересаев В. В. Пушкин в жизни. Спутники Пушкина. М., 2012.

Кириков Б. М. Улица Большая Конюшенная. М.; СПб., 2003.

Кириков Б. М. Улица Желябова — Большая Конюшенная. Л., 1990.

Осповат А. Л., Котрелев Н. В. Аксакова (урожд. Тютчева) Анна Федоровна //

Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь / П. А. Николаев (гл. ред.). М., 1989.

Тынянов Ю. Н. Пушкин. М., 1987.

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров (воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II). М.: Мысль, 1990.

Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина. Париж, 1927.

Юсупов Ф. Ф. Мемуары. М., 2011.

Доходный дом Тупикова

(1874 г., архитектор Е. П. Варгин; ул. Декабристов, 27/ наб. Крюкова канала, 6–8/ ул. Глинки, 3–5)

«Мы занимали квартиру 66 в большом старом доме на Крюковом канале. Дом больше не существует, он разрушен немецкой бомбой… Это был четырехэтажный дом. Мы жили на третьем этаже, и в течение некоторого времени квартиру над нами снимала Карсавина. По другую сторону канала стояло очень красивое желтое здание в стиле ампир, похожее на виллу Медичи в Риме; к сожалению, это была тюрьма…

Наша квартира была обставлена в обычном викторианском стиле — с обычной плохой окраской, с мебелью обычного цвета mauve и т. д., но с необычно хорошей библиотекой и двумя большими роялями. Однако воспроизводить все это в памяти не доставляет мне удовольствия. Я не люблю вспоминать свое детство и из всей нашей квартиры лучше всего запомнились мне четыре стены нашей с Гурием комнаты. Это было подобием каморки Петрушки, и большую часть времени я проводил там. Мне разрешалось выходить на воздух лишь после того, как родители давали освидетельствовать меня врачу. Меня считали слишком слабым для участия в каких-нибудь спортивных занятиях или играх, когда я бывал вне дома. Я подозреваю, что даже моя нынешняя ненависть к спорту вызвана тем, что в юности я был лишен этих занятий, возбуждавших во мне зависть.

Улица Декабристов, 27/набережная Крюкова канала, 6–8/улица Глинки, 3–5

Новая жизнь началась для меня после смерти отца, когда я стал жить в большем соответствии с собственными желаниями. Я даже однажды покинул наш дом, оставив матери традиционную записку о том, что жизнь в квартире 66 на Крюковом канале для меня невозможна»[114].

Здесь, в огромном доходном доме Тупикова (он занимает квадрат между улицами Глинки, Декабристов и набережной Крюкова канала и представляет из себя комплекс строений, объединенных общими адресом и сообщающимися проходными дворами, открывающими выход на все три улицы), в 9-комнатной квартире на 3-м этаже окнами на канал, прожил первые 27 лет своей жизни Игорь Стравинский. Дом не исчез под ударом бомбы, как думал композитор, а вскоре был восстановлен.

И в 1962 году, спустя 48 лет жизни в эмиграции, Стравинский приехал сюда к племяннице, в дом своего детства, в дом, где умер в 1902 году его отец, куда, несмотря на желание сбежать, возвращался он сам: то к больной матери, то к новоиспеченной жене. В дом, где 40 лет прожил (и умер здесь же) друг семьи и сосед — дирижер Эдуард Направник. Где в гостях бывали Достоевский (Игорь, правда, тогда еще не родился), Римский-Корсаков (он давал здесь Игорю уроки фортепиано два раза в неделю) и, конечно, все артисты Мариинского театра, в котором пел отец композитора. Приехав в СССР с гастролями по случаю своего 80-летия, композитор навестил никогда не встречавшихся с ним, но очень ждавших его родственников, живущих теперь в бывшей квартире Направника (старая была слишком велика). Стравинского с женой встретила Ксения, племянница Игоря, дочь его брата, со своей семьей, самым юным членом которой был 4-летний внук Игорь. Своего тезку композитор называл своим праплемянником.

Домашний ужин должен был продлиться полтора часа, но впервые встретившиеся родственники просидели в этих стенах, вот уже 80 лет связанных с их фамилией, целых четыре.

«Все должно было радовать Игоря Федоровича, должно было предстать перед ним наилучшим образом… Еда должна быть сугубо домашняя… Итак — пирожки с капустой, пирог с яблоками, домашнее варенье и, конечно, вино, водка и всякие закуски… Сохранились кое-какие вещи — бронза, книжные шкафы, фарфор, портреты и др., - которые принадлежали его родителям и которые ему, без сомнения, приятно будет увидеть как напоминание о детских и юношеских годах. Все лишнее убиралось. На столе в импровизированной гостиной было положено кое-что из материалов семейных архивов»[115].

Встречая свой девятый десяток, великий композитор разглядывал сувениры прошлого, к которым относился и этот дом. Из окна вместо тюрьмы, которую он видел в детстве, на него смотрел Дворец культуры имени Первой пятилетки. Город изменился, изменилась страна. «Все совсем не то, и вместе с тем это — Крюков канал с знакомой решеткой…»[116].

Литература

Беляева Г. И. Прогулки по старой Коломне. М.; СПб., 2009.

Старая Коломна: путеводитель. СПб.: Администрация Адмиралтейского р-на, 2004.

Стравинская К. Ю. Приезд И. Ф. Стравинского в СССР (IX–X 1962 г.) // Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков-архивистов) // http://www.opentextnn.ru.

Стравинский И. Ф. Диалоги. М.: Музыка, 1971.

Особняк Устинова

(1876 г, архитектор В. А. Шретер; Моховая ул., 3)

«В конце (Моховой), в доме № 3, поселился в пятидесятых годах Иван Александрович Гончаров… Старый холостяк, он обитает тридцать лет в маленькой квартире нижнего этажа, окнами на двор, наполненной вещественными воспоминаниями о фрегате «Паллада». В ней бывают редкие посетители, но подчас слышится веселый говор и смех детей его умершего слуги, к которым он относится с трогательной любовью и сердечной заботливостью».

В этом небольшом 3-этажном доме последние 35 лет своей жизни провел писатель Иван Гончаров, написавший здесь «Обрыв» и здесь же и скончавшийся от воспаления легких в 1891 году.

Дом принадлежал дипломату Михаилу Устинову, а после его смерти перешел к его сыну, тоже Михаилу, который отказывался брать с Гончарова большую плату за квартиру, чем назначил его отец, и тем самым уступал ее писателю в четыре раза дешевле.

Современники вспоминали, что Гончаров, имевший в расцвете своей литературной деятельности множество знакомых и редко проводивший вечера дома, теперь «жил одиноким, почти анахоретом, в довольно скучной обстановке, все время в одной и той же сумрачной квартире на Моховой, во дворе, в первом этаже; в которую не проникало солнце». Писатель отказывался от посещения даже тех литературных вечеров, где чествовали его собственные произведения и, казалось, стал походить на самого знаменитого из созданных им персонажей — Обломова.

Моховая улица, 3

Больше всего в этом доме писатель любил свой кабинет. Он был скромный, небольшой, наполненный безделушками и подарками друзей и поклонников, а письменный прибор, украшавший рабочий стол, был подарен Александром III. Был там и диван, который, по словам писателя Ясинского, «служил натурщиком обломовскому дивану».

Когда на закате жизни Гончарову предложили переехать куда-нибудь за город, чтобы отдохнуть и набраться сил, он сказал: «Я бы, пожалуй, поехал, если бы меня свезли в моем кабинете. Как иной не может разлучиться с женою, умирает от скуки, так я не могу разлучиться с моим кабинетом». Стоит ли говорить, что 79-летнему литератору так никуда уезжать и не пришлось.

Литература

Бабинцев С. М. Литературные памятные места Ленинграда. Л., 1968.

Дубин А. С., Бройтман Л. И. Моховая улица. М.; СПб., 2004.

Кони А. Ф. Петербург. Воспоминания старожила. М., 2003.

Некролог// Исторический вестник. Историко-литературный журнал. СПб., 1891. Т. 46.

Соловьев Е. А. Иван Гончаров. Его жизнь и литературная деятельность // Кантемир. Белинский. Добролюбов. Писарев. Гончаров: Биогр. повествования / сост., общ. ред. и послесл. Н.Ф. Болдырева. Челябинск, 1997. (Жизнь замечательных людей. Биографическая б-ка Ф. Павленкова; Т. 20).

Фокин П.Е. Гончаров без глянца. М., 2013.

Дворец Великого князя Павла Александровича

(1887 г., архитектор М. Е. Месмахер, Английская наб., 68 / Галерная ул., 69)

«Дмитрий и я жили с отцом в Санкт-Петербурге во дворце у Невы. Прямоугольный, огромный, он был выстроен в неопределенном стиле неопределенной эпохи; его разные части и крылья окружали просторный внутренний дворик. Из окон на фасаде второго этажа открывался широкий вид на Неву, который летом оживлялся плавающими по реке кораблями. Мы жили с нашими нянями и слугами в покоях на втором этаже. Эта анфилада комнат, наши детские владения, была совершенно изолирована от остальной части дворца. Это был наш собственный мирок, в котором «правили» наша английская няня Нэнни Фрай и ее помощница Лиззи Гроув.

Они привезли с собой в Россию все обычаи своей родной страны. Они установили в детской свои собственные понятия и принципы и имели абсолютную власть не только надо мной и моим братом, но и над бесчисленной свитой русских горничных, лакеев и нянек. До шестилетнего возраста я едва могла выговорить слово по-русски — ближайшее окружение и члены семьи разговаривали с нами по-английски. <…>»[117].

Английская набережная, 68

Именно этот дворец у Невы и эти окна второго этажа вспоминает Мария Павловна, внучка Александра II. Тут прошли недолгие годы беззаботного детства Марии и ее брата Дмитрия, проведенные среди нянек и горничных в отделенных от остальных, детских залах огромного здания.

Мария родилась здесь же, весной 1890 года, всего через год после завершения архитектором Месмахером переделки купленного у потомков барона Штиглица дома для новых хозяев — августейших молодоженов великого князя Павла Александровича, сына Александра II, и великой княгини Александры Георгиевны, дочери греческого короля Георга I. 18-летняя смешливая и добродушная принцесса и серьезный, задумчивый князь на 10 лет старше ее, сочетались браком по любви, мечтая об ожидавшей их здесь, в этом дворце, счастливой семейной жизни.

<…>

Кто сердце девы молодой

Впервые трепетать заставил?

Не ты ли, витязь удалой,

Красавец, царский конник, Павел?

Созданий сказочных мечту

Твоя избранница затмила,

Трех поколений красоту

Дочь королевы совместила.

Суля чете блаженства дни,

Пред ней уста немеют наши, —

Цветов, влюбленных, как они,

Двух в мире не найдется краше.[118]

Недолго очаровательной греческой принцессе, воспетой ко дню своего бракосочетания Афанасием Фетом, довелось наслаждаться в своем новом дворце на Неве спокойной и размеренной семейной жизнью, наполненной уютными посиделками в библиотеке у камина с мужем, отдыхавшим от командования Конным полком, играми с озорной малышкой-дочерью и общением с самыми близкими из императорской семьи друзьями — великим князем Сергеем Александровичем и его женой Елизаветой Федоровной.

Всего через полтора года после появления на свет Марии, 21-летняя Александра скончалась во время преждевременных родов своего второго ребенка Дмитрия. Свидетелями трагедии стали и лучшие друзья пары — Сергей и Елизавета, помогавшая выходить недоношенного ребенка, а в последствии заменившая ему и его сестре мать.

Жизнь в стенах этого дворца изменилась навсегда. Малыши, окруженные прислугой, видели отца дважды в день, когда он поднимался в детскую, чтобы пожелать им доброго утра и спокойной ночи, сдержанно проявляя свою любовь и нежность. Радости встреч с отцом и большие праздники — вот и все события взрослого мира, доступные смотрящим из этих окон на проходящую в городе жизнь ребятам. Редкие гости, подчиняясь чувству долга, иногда заглядывали перекинуться парой слов с няней в комнаты несчастных «сирот» при живом отце — репутация Павла, закрутившего роман с разведенной женой своего бывшего подчиненного Ольгой Пистолькорс, стремительно катилась вниз. Когда Марии было 6, а Дмитрию 5 лет, Ольга родила Павлу сына, а еще через несколько лет пара вступила в морганатический брак, лишивший Павла всех должностей и привилегий, возможности жить в России, и самое главное — детей.

Опекунами Марии и Дмитрия стали так много значившие в жизни их родителей Сергей и Елизавета, приходящаяся сестрой Александре Федоровне, к этому моменту — императрице.

«По приказу императора дядя становился нашим опекуном. Наш дворец в Санкт-Петербурге будет закрыт, и весной мы должны переехать в Москву и всегда жить с дядей и тетей, нашими приемными родителями. <…>

В нашем дворце все уже начало приобретать признаки упадка и запустения. Все ходили с печальными лицами; слуги, не имея достаточной работы по дому, бесцельно топтались в больших пустых комнатах, ожидая момента, когда надобность в них отпадет вообще. Некоторые из тех, что постарше, уже уехали; мало-помалу опустели конюшни. Каждую из таких перемен мы наблюдали со сжимающимся сердцем, и каждое лицо, исчезающее из дома, напоминало нам о том, что скоро и мы покинем его. <…>

День за днем проходила последняя зима, которую нам было суждено провести в нашем собственном доме, и вот она закончилась. Привезли упаковочные ящики, начали укладывать чемоданы, исчезли знакомые вещи. Комнаты с голыми стенами стали вдруг огромными, изменившимися, почти чужими.

Наконец настал день отъезда. Утром мы пошли на службу во дворцовую часовню, и после нее вся домашняя челядь собралась в одном из залов для приемов, чтобы попрощаться с нами. Старый дворецкий, который знал нас с самого рождения, выступил с небольшой речью, но его голос дрожал, и слезы не дали ему ее закончить. У нас с Дмитрием слезы тоже лились ручьями. <…> В нашей жизни начался новый этап. Мое детство оставалось позади, в Санкт-Петербурге, в том огромном дворце на Неве, теперь опустевшем и безмолвном»[119].

Чуть более 10 лет своего детства прожили Мария и Дмитрий в этом дворце, чтобы в 1902 году покинуть его, открыв новую страницу своей теперь уже, по их собственному мнению, взрослой жизни, в которой их и их близких, так или иначе связанных с этим местом, ожидают тяжелые испытания и трагедии: Дмитрий станет одним из участников убийства Григория Распутина, Сергей Александрович погибнет от бомбы террориста, Елизавета Федоровна вместе с незаконнорожденным сыном Павла и Ольги Владимиром после расстрела царской семьи будут сброшены в шахту под Алапаевском, а Павел — расстрелян в Петропавловской крепости, как член «бывшей императорской своры».

Литература

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX — начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. — СПб. Пилигрим, 1996.

Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. — Париж, 1933.

Волков А. В. Около Царской семьи. М.,1993.

Мосолов А. А. При дворе последнего императора // Наука, 1992.

Протокол заседания Президиума от 9 января // Архив ВЧК: Сборник документов / Отв. ред. В. Виноградов, А. Литвин, В. Христофоров; сост.: В. Виноградов, Н. Перемышленникова. — М.: Кучково поле, 2007.

Романова М. П. Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918 // Центрполиграф, 2008.

Телеграммы. Об убийстве Сергея Александровича. 04 (17) 02//Петербургский листок. СПб., 1905. к № 27.

Фет А. А. На бракосочетание их императорских высочеств в. к. Павла Александровича и в. к. Александры Георгиевны // Вечерние огни // М.: «Наука», 1981.

Сокращения

Архитекторы-строители Санкт-Петербурга… СПб., 1999 — Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX — начала XX века / под общ. ред. Б.М. Кирикова. СПб., 1996.

ББЭ. 2009 — Большая биографическая энциклопедия. 2009 //

http://dic.academic.ru/contents.nsf/enc biographу/.

БРЭ — Большая Российская Энциклопедия: в 35 т. / гл. ред. Ю. С. Осипов. М., 2004–2017.

БСЭ — Большая Советская Энциклопедия: в 30 т. / под ред. А. М. Прохорова. 3-е изд. М., 1969–1978.

Зодчие Санкт-Петербурга. СПб., 1998 — Зодчие Санкт-Петербурга. XIX — начало XX века / сост. В. Г. Исаченко. СПб., 1998.

Кириков (и др.). Невский проспект, 2004. — Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. М.; СПб., 2004.

Кириков (и др.). Невский проспект, 2013. — Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. Дом за домом. 4-е изд., перераб. М.; СПб., 2013.

РБС — Русский биографический словарь: в 25 т. СПб., 1896–1918.

РИЭ — Российская историческая энциклопедия: в 18 томах / под ред. А. О. Чубарьяна. M., 2011-… (изд. продолжается).

ЭСБЕ — Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. СПб., 1890–1907.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Греч Н.И. Записки о моей жизни. С. 73–74.

2

Греч Н.И. Записки о моей жизни.

3

Греч Н.И. Записки о моей жизни. С. 19

4

Дьяконова Е.А. Дневник русской женщины.

5

Соколов В.С. Антонина Чайковская: история забытой жизни.

6

Чайковский П.И., Мекк Н.Ф., фон. Переписка. Т. 1.

7

Чайковский П.И., Мекк Н.Ф., фон. Переписка. Т. 1.

8

Чайковский П.И., Мекк Н.Ф., фон. Переписка. Т. 1.

9

Шварц Е.Л. Позвонки минувших дней.

10

2,8 метра.

11

Грибоедов А.С. Частные случаи петербургского наводнения. С. 61–63.

12

Пушкин А. С. Медный всадник. С. 14–15.

13

Барсова Н. Дневники. Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, предоставлены хранящими их потомками.

14

Пикуль В. С. Через тернии — к звездам.

15

Барсова Н. Дневники. Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, предоставлены хранящими их потомками.

16

Барсова Н. Дневники. Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, предоставлены хранящими их потомками.

17

Миклашевская Л. Повторение пройденного.

18

Миклашевская Л. Повторение пройденного.

19

Миклашевская Л. Повторение пройденного.

20

Миклашевская Л. Повторение пройденного.

21

Вигель Ф. Записки…

22

Державин Г.Р. Записки. С. 175–176.

23

Тенишева М.К. Впечатления моей жизни.

24

Тенишева М.К. Впечатления моей жизни.

25

ГАРФ. Ф. 8409. Оп. 1. Д. 540. С. 6. Автограф.

26

Карабчевский Н.П. Что глаза мои видели.

27

Романова М.П. Воспоминания великой княжны.

28

Достоевский Ф.М. Бедные люди. С. 16; 22–23.

29

Достоевский А. М. Воспоминания…

30

Там же.

31

Бродский И. Полторы комнаты.

32

Бродский И.А. Часть речи. С. 13.

33

Тенишева М. Впечатления моей жизни.

34

Тенишева М. Впечатления моей жизни.

35

Тенишева М. Впечатления моей жизни.

36

Самоубийство камер-юнкера барона И. Л. Остен- Сакена.

37

Дополнительное показание Чернышевского Сенату от 1 июня 1863 г.

38

Набоков В. В. Дар. с. 221–223.

39

Набоков В. В. Дар. с. 211.

40

Чернышевская Н. М. Семья Н. Г. Чернышевского // Приволжское книжное изд-во, 1988.

41

Цит. по: Сульдин А. В. Блокада Ленинграда.

42

«Оставшись одна, Таня Савичева пришла к соседям».

43

«Оставшись одна, Таня Савичева пришла к соседям».

44

Ахматова А. А. Соч. Т. 1. С. 208.

45

Берберова Н. Н. Аккомпаниаторша.

46

Мосолов А. А. При дворе последнего императора.

47

Мосолов А. А. При дворе последнего императора.

48

Иванов А. И. М. А. Врубель.

49

Врубель: переписка. Воспоминания о художнике.

50

Врубель: переписка. Воспоминания о художнике.

51

Успенский Л.В. Записки старого петербуржца.

52

Успенский Л.В. Записки старого петербуржца.

53

Достоевский Ф. М. Идиот // Поли. собр. соч. Т. 8. с. 112–120.

54

Достоевский Ф. М. Письмо М. М. Достоевскому, 16 ноября 1845 г. // Там же. Т. 28, ч. 1. С. 116.

55

Достоевский Ф. М. Письмо М. М. февраля 1846 г.//Там же. с. 118.

56

Пирогов Н. И. Быть хирургом.

57

Лесков Н.С. Левша. С. 139.

58

Пушкин А. С. Пиковая дама. С. 237.

59

Успенский Л.В. Записки старого петербуржца.

60

Толстой И. Дневник: 1906–1916.

61

Городецкий С. М. Сергей Городецкий о Сергее Есенине.

62

Блок А. А. Собр. соч. Т. 8.

63

Городецкий С. М. Горшеня // Городецкий С. М. Ива: 5-я кн. стихов.

64

Есенин С. А. Радуница.

65

Есенин С. А. Частушки (О поэтах) // Поли. собр. соч. Т. 4.

66

Вертинский А. Я артист // Наше наследие. № 1.

67

Вертинский А. За кулисами.

68

Песенки А. Вертинского.

69

До 1952 г. ул. Лизы Чайкиной называлась Гулярной.

70

Фирсов Б. Ленинградские коллекционеры как культурно-исторический феномен.

71

Князева Н. Каждый день и всю жизнь.

72

Одоевцева И. На берегах Невы.

73

«Пощадите же родину и нас».

74

Константинов А. Научный анекдот.

75

Блок А. Возмездие.

76

Блок А. Возмездие.

77

Григорова-Рудыковская Т.П. Время, события, люди.

78

Григорова-Рудыковская Т.П. Время, события, люди.

79

Григорова-Рудыковская Т.П. Время, события, люди.

80

Григорова-Рудыковская Т.П. Время, события, люди.

81

Григорова-Рудыковская Т.П. Время, события, люди.

82

Григорова-Рудыковская Т.П. Время, события, люди.

83

Фрезе Г. П. Описание болезней его светлости графа.

84

Берггольц О. Собр. соч. Т. 3.

85

Вазем Е. О. Записки балерины…

86

Плещеев А. А. Наш балет.

87

Вазем Е. О. Записки балерины…

88

Солженицын А. Красное колесо. Узел 2. Кн. 1.

89

Стравинский И. Ф. Диалоги.

90

Варунц В.П. Переписка…

91

Оболенский В. А. Моя жизнь.

92

Оболенский В. А. Моя жизнь.

93

Григорович Д. В. Гуттаперчевый мальчик. С. 268–269.

94

Петербургская газета. 1878. 28 мая. № 103.

95

Берберова Н. Курсив мой. с. 114.

96

Волконская М. Записки…

97

Мережковский Д. С. 14 декабря.

98

Бадьева Э.А., Никулина М. Дочки-матери.

99

Оболенский Е. П. Воспоминания.

100

Некрасов Н. А. Русские женщины // Поли. собр. соч. Т. 4. С. 126.

101

Потанин Г.Н., Васильева М. Г. «Мне хочется служить Вам…».

102

Потанин Г.Н., Васильева М. Г. «Мне хочется служить Вам…».

103

Берхгольц, Ф. В. Дневник…

104

Баскин В. Факты из жизни Рубинштейна.

105

Прибыткова 3. Комиссаржевская, Рахманинов, Зилоти // Вера Федоровна Комиссаржевская.

106

Прибыткова 3. Комиссаржевская, Рахманинов, Зилоти // Вера Федоровна Комиссаржевская.

107

Вигдорова Ф. А. Записи суда над Иосифом Бродским.

108

Цит. по: Гордин Я. Рыцарь и смерть.

109

Бродский И. А. Часть речи. С. 158.

110

Юсупов Ф. Ф. Мемуары.

111

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров. С. 5.

112

Тынянов Ю.Н. Пушкин.

113

Вересаев В. В. Пушкин в жизни. Спутники Пушкина.

114

Стравинский И. Ф. Диалоги.

115

Стравинская К.Ю. Приезд И. Ф. Стравинского в СССР (IX–X, 1962 г.) // Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков-архивистов) // http://www.opentextnn.ru.

116

Стравинская К.Ю. Приезд И. Ф. Стравинского в СССР (IX–X, 1962 г.) // Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков-архивистов) // http://www.opentextnn.ru.

117

Романова М. П. Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918 // Центрполиграф, 2008.

118

Фет А. А. На бракосочетание их императорских высочеств в. к. Павла Александровича и в. к. Александры Георгиевны // Вечерние огни // М.: «Наука», 1981

119

Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918 // Центрполиграф, 2008.

Content

Кубрякова Екатерина Петербургские дома как свидетели судеб

Екатерина Кубрякова Петербургские дома как свидетели судеб

Обращение к читателю

Дома немецкой лютеранской церкви св. Петра

Высшие женские Бестужевские курсы

Доходный дом Мальцевых

Дом товарищества для устройства постоянных квартир

Доходный дом Погодина

Доходный дом графини Толстой

Доходный дом Мариинского ведомства

Доходный дом Дурдина

Усадьба Державина

Особняк Казалета

Доходный дом Колянковской

Особняк Мясникова

Дворец Белосельских-Белозерских

Доходный дом Пряничникова

Доходный дом Мурузи

Особняк Тенишевых

Доходный дом Громова

Доходный дом Громова

Доходный дом

Дворец Великого князя Владимира Александровича

Особняк Папмеля

Бани Кудрявцева / Стебутовские курсы

Доходный дом Нимана

Обуховская больница

Военная тюрьма одиночного заключения Морского ведомства

Палата имени Эрнстрема в больнице св. Марии Магдалины

Доходный дом

Гостиница «Астория»

Доходный дом Михайлова

Станция метро «Площадь восстания»

Дом Клейшмана

Доходный дом Веге

Шереметевский дворец

Каменноостровский театр

Гимназия и реальное училище Гуревича

Цирк Чинизелли

Дом графини Лаваль

Дом Кранкенгагена / типография Тиле

Государственный оптический институт

Казанский собор

Комплекс придворного Конюшенного ведомства

Дом купца Громова

Гостиница «Демут»

Доходный дом Тупикова

Особняк Устинова

Дворец Великого князя Павла Александровича

Сокращения

Примечания