Оливье Адан

Под розами

Карине

П. Э.

Как брат

Проект T. A. – вариант 1

10 декабря 2021 г.

Состав исполнителей  уточняется

Когда судьи решают,

Плох я или хорош,

Я уже сам не знаю,

Где тут правда, где ложь…

Жан-Жак Гольдман

Peur de rien blues[1]

Я пишу фикшн, мне говорят: это автобиография, я пишу автобиографию, мне говорят: это фикшн, что ж, раз я такой тупой, а они такие умные, пусть они сами решают, что это такое.

Филип Рот

Обман

Oliver Adam

Dessous les roses

© Olivier Adam & Editions Flammarion, Paris, 2022

© И. Стаф, перевод на русский язык, 2024

© ООО “Издательство Аст”, 2024

Издательство CORPUS®

Акт первый

День первый

Сцена первая

Клер

– Пойду спать. Не засиживайтесь допоздна. Завтра…

Фраза осталась незаконченной. Казалось, мать вдруг растерялась, глаза у нее затуманились. У меня мелькнула мысль, что я ни разу не видела ее плачущей. Я взяла ее сухую, ледяную руку и поднесла к губам. Она взглянула на меня удивленно, в легком замешательстве, подавляя гримасу отвращения. Между нами такие жесты не в обычае. Почему – неизвестно. Не принято. Такая у нас семья, вот и все. В детстве я этого даже не сознавала. Вряд ли мне этого действительно не хватало. Я не знала, что бывает иначе. Когда я ходила в гости к подругам, то не видела особой разницы. Но может, их родители сдерживали свои порывы в моем присутствии. Из стыдливости. Из скромности. Только встретив Стефана, я вдруг поняла, что это отсутствие проявлений любви не так уж часто встречается, что существуют семьи, где люди касаются друг друга, обнимаются, говорят друг другу ласковые слова.

Наконец она с вымученной улыбкой отняла руку и направилась к двери на террасу. Было уже за полночь. Стефан и дети ушли наверх спать час с лишним назад. А она еще держалась, изо всех сил старалась не уснуть как можно дольше, но теперь это было ни к чему. Ни малейшего шанса, что Поль явится раньше завтрашнего утра. Да и то если соизволит приехать. Он не ответил ни на одно сообщение, ни мое, ни Антуана. Последний раз мы с ним общались три месяца назад. Но это дело обычное. Брат всегда был недоступен, когда у него выходил новый фильм. И когда писал, тоже. Не говоря уж про съемки, монтаж и постпродакшн. В общем, возникал он в нашей жизни редко, периодами, и всегда мельком, словно неохотно. Как будто в наказание себе, неизвестно за что. По большей части мы узнавали о его делах из газет, по радио, иногда даже по телевизору, но такое случалось довольно редко: его фильмы, как правило, в программах о культуре представляли актеры. Мать умоляла нас не сердиться. Жизнь Поля во многом была для нее загадкой, но она понимала по крайней мере одно: что, когда он пишет свои сценарии, ему нужно сосредоточиться. Что ему нужна энергия, которую он затем пустит в ход для производства и финансирования фильма. Что съемки и монтаж – это бездна, пожирающая все. И как он выкладывается на промоушене, и как тревожится, когда результат его трудов выходит на экраны. И наконец, как это все его истощает, неважно, провал или успех, и как ему тогда необходимо уйти в себя, собраться с силами, дать созреть следующему фильму. Если, конечно, он, наоборот, не затевает театральную постановку – театр нравился ему все больше, но, казалось, поглощал его точно так же, хотя на спектаклях его присутствия вроде бы не требовалось; в такие месяцы он тоже не подавал признаков жизни. Да, наша мать все это понимала. Лучше, чем мы с Антуаном: в конце концов, у нас тоже своя насыщенная, изнурительная профессиональная жизнь, к которой у меня добавляется выматывающий семейный быт, дети, муж и изрядная часть домашних хлопот, а у Антуана – какая-то малопонятная личная жизнь, он, правда, свирепо охраняет ее от чужих глаз, но подозреваю, что она бурная. И все же. Мог бы на сей раз сделать исключение, думала я. Сообщить, что намерен делать. Или хотя бы подтвердить, что получил от нас всю информацию, где на первом месте стояла мамина надежда, что он приедет несмотря ни на что. Конечно, шансов, что он примет ее во внимание, было мало. Он нас вообще не особо принимал во внимание.

Мама захлопнула дверь. Я знаком попросила ее не закрывать – мы с Антуаном пока не собирались ложиться. На улице тепло, и мы еще не раз будем ходить туда-сюда между террасой и кухней – взять себе бутылку вина, вытряхнуть пепельницу, поискать чего-нибудь пожевать – остатки цыпленка, пакет чипсов, печенье. Но она дверь все-таки закрыла, чтобы не было сквозняка. Со сквозняками она воевала не на жизнь, а на смерть. Всегда, даже в разгар лета. Пока я жила здесь, мы с ней часто ругались из-за этого. Мне больше всего нравилось ощущать движение воздуха в комнатах, я ненавидела чувствовать себя запертой в герметично закрытом доме. Она от этого с ума сходила. Все за мной закрывала. Везде, даже когда я была в собственной комнате. Входила и, ни слова не говоря, устремлялась к окну. Устранив зло резким, гневным жестом, удалялась, не удостоив меня ни объяснением, ни даже взглядом. Не знаю, почему она так ненавидела сквозняки, даже самые теплые, даже самые легкие. Думаю, она и сама не смогла бы объяснить. Какая-то невесть откуда взявшаяся фобия, что-то заложенное в ней с самого детства, быть может унаследованное от родителей. Сквозняки в доме были абсолютным злом. В этом, как и во многом другом, они с отцом были согласны. Туда же, наверное, нужно отнести и проблему ставней. Родители закрывали их, едва стемнеет, а иногда даже днем, если летом было очень жарко. Мне казалось, что я живу в склепе. Казалось, что меня хоронят заживо.

Она налила себе стакан воды на кухне и выключила свет. Потом мы услышали, как заскрипела лестница. Но ведь мать весит совсем немного. Так похудела за последние недели. В этот приезд я ни разу не видела, чтобы она что-нибудь съела – говорила, что просто не может, но потом все вернется, конечно. Часто повторяла: знаешь, все проходит. Это и есть смысл ее философии. Выстоять. Не поддаваться. Ждать, пока время сделает свое дело. Терпеливо и молча. Главное, не жаловаться. Мы насчитали двадцать скрипов, по числу ступенек. Эта долбаная лестница всегда скрежетала как телега несмазанная. Похоже, с самого первого дня. С тех пор как родители незадолго до моего рождения влезли в долги на сорок лет и купили этот дом. Никто так и не сумел ничего с ней сделать. Никто так и не понял, почему она скрипит. То ли дефект конструкции, то ли качество древесины. Или небрежная сборка. В школьные годы мы проявляли чудеса изобретательности, чтобы по ночам спускаться по ней, не потревожив родителей, они бы нам спуску не дали, и главное, не разбудив отца, иначе нас ждала расплата – он рано вставал на работу, и сон его был священен. Сколько раз мы с Антуаном попадались, когда вощеное дерево скользило под носками, или срывались руки, когда мы цеплялись за перила в надежде скатиться на первый этаж, почти не касаясь ступенек! Сколько раз подворачивали ноги, неловко приземлившись! Только Поля ни разу не накрыли. Не знаю, как у него выходило ничем себя не выдать. А ведь он спускался почти каждую ночь, обычно задолго до меня – заграбастать телевизор и видеомагнитофон и крутить те старые выцветшие фильмы, которые, как он теперь говорит, определили его судьбу. А иногда сбегал из дома на всю ночь.

– Думаешь, приедет? – бросил Антуан, прикуривая.

На улице тихо шелестели деревья. Ночь была еще теплая. Из сада доносились запахи земли и смолы. Антуан поджег фитиль масляной лампы, освещавшей наш угол террасы. Он купил ее родителям в начале лета. Они ею ни разу не пользовались. Я пожала плечами. Разве с Полем поймешь? Он всегда поступал, как ему в голову взбредет. Приличия его не волнуют. Как будто статус художника дает ему право. Считал, что никому ничем не обязан. Тем более семье, которую размазывал в каждом фильме, в каждой пьесе, хоть и отрицал это. Твердил: это же вымысел, какое это имеет к вам отношение. Да что он себе думает? Я, конечно, не такая киноманка, как он, не особо увлекаюсь литературой и театром, – вернее, у меня на них не хватает времени, – но уж эту отмазку я знаю, всю эту херотень про вымысел, этот жалкий способ уйти от ответа, эти лицемерные штучки. “Но ведь герой – рыжий!” – огрызается, оправдываясь, Кристиан Клавье в “Моих наилучших друзьях”[2]. И потом, его интервью. Тут я вообще не знаю, какие можно найти оправдания. Лично я была на него не в обиде. Мать тоже. Не хуже самих пьес или фильмов. Но Антуан смотрел на дело иначе. В его глазах то, что брат по ходу беседы лжет, выдумывает себе детство, какого на самом деле не было, семью, не совсем такую, в какой вырос, подтасовывает воспоминания и прошлое ради собственной выгоды, – самая что ни на есть гнусная непорядочность. И тут уж не сошлешься на вымысел, поэтическую вольность или еще какую-нибудь фигню в том же духе. Нет. Это вранье чистой воды. Откровенное надувательство, пусть и интеллектуальное.

– Нет, каков ублюдок! – орал он. – Мифоман хренов. Цену себе набивает. Чтобы его все жалели или уж не знаю что. Какой врун! Да еще эта манера плакаться на свое детство… Манера все чернить. Маму, папу, этот дом, этот город…

Обычно я пропускала все это мимо ушей. В чем-то Антуан, конечно, был прав. Но он на шесть лет младше Поля. И на восемь – меня. У нас были не совсем одни и те же родители. Поль, наверно, сгущал краски, но я знала, что река его лжи берет начало из ручейка, в котором кроется намек на правду. Во всяком случае, на его правду. Не совсем мою. Но не имеющую ничего общего с правдой Антуана. Даром что мы все выросли под одной крышей.

– А ты видела его последний фильм? – спросил Антуан.

Я не решилась сказать правду. Да, я его видела. Причем еще до выхода в прокат. Поль позвал меня на закрытый показ со съемочной группой. Тогда я удивилась. Он уже давно не делал таких вещей. Не звал никого из нас на просмотры, на предпремьерные показы. Не слал приглашений на свои пьесы. И вообще, когда мы с ним пересекались – случалось это редко, без папы, потому что после их последней стычки это стало невозможно, и всегда не здесь, не дома, потому что не могло быть и речи о том, чтобы папа решил нас не стеснять и удалился из собственного жилища, – мы никогда не говорили о его постановках. Табуированная тема. Он не желал оправдываться, да и в любом случае, как он говорил, “нам не понять”, у нас нет нужной дистанции, дистанции зрителя. Мы вкладываем в его творения дополнительные смыслы, у нас искаженное видение. Нас слепят семейные связи, общее прошлое. Все эти споры ни к чему. Диалог глухих. В конечном итоге он вынес из своей киножизни только одно: с близкими, в частности с семьей, поладить невозможно. Либо он все выдумывает, извращает, переиначивает, и его обвиняют во лжи, в преувеличениях, манипуляции, непочтении, подрыве сложившейся репутации: что о нас скажут, кем мы из-за тебя прослывем, что соседи подумают? Либо он строго держится правды, и выходит то же самое: как он смеет все это рассказывать, бросать нас на съедение, вытирать о нас ноги, не уважать нашу частную жизнь?

– Филип Рот говорил: писатель в семье – смерть для семьи. Так вот, с киношниками и режиссерами то же самое, – заявил он мне однажды.

Надо думать, изречение великого американского писателя служило в глазах Поля и снятием запретов, и отпущением грехов.

С этим его сообщением, приглашением на просмотр его последнего фильма, я обманулась вдвойне. Во-первых, вообразила, что Антуан с мамой тоже будут, без отца, конечно, – Поль не желал делать ему навстречу ни малейшего шага (обратное тоже верно). А во-вторых, думала, что это предпремьерный показ. Нарядилась и накрасилась соответственно. Стефан с детьми обстебали меня от души. И то сказать, маленькое черное платье с декольте, колготки в сеточку, шпильки, подводка для глаз и пунцовая помада – это тебе не больничный халат и кроксы или джинсы и толстовка с капюшоном, которые я сразу натягивала дома. Ошибку свою я заметила, только войдя в холл роскошного частного кинозала, притаившегося возле парижского парка Монсо: я была единственной, кто так расфуфырился. Некоторых актеров, одетых во что попало, в “повседневную”, чтобы не сказать “домашнюю” (спортивные штаны и бесформенная толстовка поверх растянутой футболки) одежду, было не узнать – притом что двое-трое из них были из тех звезд, что красуются на журнальных обложках и дефилируют по красной дорожке в Каннах, Венеции или Берлине в костюмах от-кутюр. Когда я появилась, Поль был занят, важный разговор с кем-то, с продюсерами, прокатчиками, своим первым помощником, представителями телеканалов, которые финансировали его полный метр. Наконец он меня заметил и, отделившись на миг от обступившей его группы, чмокнул в щеку.

– А, пришла? – удивленно бросил он.

Можно подумать, он забыл, что сам меня пригласил. Мы обменялись парой ничего не значащих фраз. Он отвесил комплимент насчет моего вида, я так и не поняла, издевался или нет. И на том все. Он вернулся к гостям, а я почувствовала себя такой неуместной среди всех этих людей, такой овцой в своем вечернем платье, что прошла прямиком в зал. И каким-то чудом оказалась не первой. Там уже была какая-то женщина, пресс-атташе, наверное, укрылась, чтобы позвонить.

После показа он снова оказался в плотной толпе, мы едва сумели попрощаться, обсудить фильм случая не представилось. Я вернулась на парковку, недоумевая, зачем он меня позвал, причем только меня, да еще на этот опус. Что он мне хотел этим сказать? Может, в фильме было что-то касающееся нас обоих, что-то, чего я не уловила? Какой-то намек? Разоблачение?

С тех пор я его не видела и с ним не созванивалась.

– А ты? – Я решила уклониться от ответа. – Ты сам этот фильм видел?

Антуан пожал плечами, на щеках у него заходили желваки.

– Видел, конечно. Я их все смотрю, представь себе. Даже его долбаные пьесы, и те смотрю. Хочу знать, под каким соусом нас едят. Как еще мне заедут по морде. В кого еще перекрасят. В трейдера без стыда и совести? В безмозглого стартапера? В невежду-рекламщика? В братишку-подельника, который отцовской грубости в упор не видит? Ах-ах, какой саспенс… И потом, может, у вас в больничке его фильмы и пьесы в гробу видали, и правильно, но у нас – ты не представляешь, обязательно какой-нибудь чувак будет выставляться, как он любит театр, авторское кино и все такое прочее, потому, натурально, что вбил себе в башку, будто, если тебе платят бабки, надо хотя бы делать вид, что ты чуть-чуть культурный, короче, обязательно найдется такой чувак, меня ему представят, а он выдаст: “Эриксен, как тот режиссер?” Я отвечу, что я его младший брат, и готово дело, получаю по самое не могу, вся эта публика считает своим долгом разоряться по поводу его, так сказать, шедевров. Ты бы видела, они все вдруг мнят себя критиками из “Кайе дю синема”. В общем… я что сказать хотел… ну да, видел я его. Какой ушлепок все-таки. Даже и неплохо. Не знаю, чему я до сих пор удивляюсь. Каждый раз попадаюсь. Каждый раз только глазами хлопаю. Думаю: нет, не посмеет. А потом он раз – и посмел.

– Что посмел?

– Ну, как всегда. Все переписать. Все преувеличить. Вывалять папу в грязи. Всех нас в дерьмо втоптать. Сделать из меня главного злодея.

– Главного злодея?

– А то ты не знаешь. Тебе-то что, тебя он не трогает. Я хочу сказать: ты в его черно-белом мире относишься к хорошим. Пашешь в больнице. На благо человечества. Людям помогаешь. Да и голосуешь за левых, как я подозреваю. Я на это все клал с прибором. А он – нет. Ты на стороне хороших. На стороне добра. Ну а я, конечно…

– Что – ты?

– Ну… ты же понимаешь, что я имею в виду… А, пофиг. Проехали. Он что, думает, его бабло меньше воняет, чем мое? А откуда, он считает, берутся бабки у тех чуваков, что финансируют его фильмы? Кому, он считает, принадлежат все эти платформы, телеканалы, прокатные фирмы? И после этого он еще всех на свете поучает. Задолбал своей брехней этот ангажированный художник. Глядит на нас сверху вниз со своих ста двадцати квадратов в девятом округе. Заколебал своей херней – типа я вырос в пригороде, значит, имею право говорить про народные массы. Заколебал всем этим “отец сказал мне то, отец сказал мне сё”. Что ему папа сделал, а? Что он ему сделал? Он хоть раз на него руку поднял? Кроме того пинка под зад, который он точно заслужил, я имею в виду? Нет? Ну так вот. Он хоть раз отказал ему в помощи? Нет. Помешало ему выучиться и стать киношником то, что родители только началку окончили? Нет. Помешало ему то, что он вырос здесь, стать тем, кем он хотел, влиться в тусовку, на которую он так облизывался? Нет. Помешало ему трахать парней, каких он хотел, то, что отец был не в восторге от мысли, что его сын – гей, хоть в итоге он и смирился? Нет. Ну и вот. Окей, смирился не сразу, но, мать вашу, он что себе воображает? Что папе было легко? Тем более с его происхождением? Достал, говнюк. Я вот что скажу: надеюсь, он завтра утром не явится. А главное, если вдруг все-таки явится и ему в голову стукнет встать и говорить про папу, плохое или хорошее, да, хорошее, с этого сраного нарцисса станется войти в роль того, кто прощает, хотя это ему надо прощения просить, честное слово, я ему в морду дам.

– Вот как? Интересно посмотреть, как ты собираешься это сделать…

Антуан подскочил. Я обернулась: Поль стоял тут, в темноте, с сумкой в руках. Мы не слышали, как скрипнула ограда. И опять я не понимаю, как у него так получается. Эта калитка вечно пищит. Никакая смазка, никакое масло так и не сумело ее утихомирить. Но Поль умудрялся так ее толкнуть, что она и не мяукнет. Антуан встал. Дико напряженный. Я уж думала, он бросится на Поля и устроит драку. Но они всего лишь нехотя поцеловались. Мы с Полем тоже обменялись поцелуем, только в более теплом и искреннем варианте.

– Посидишь с нами? Хочешь чего-нибудь выпить? – предложила я.

Он поставил сумку в легкой нерешительности. Думал сперва зайти к маме. Я показала на часы. Уже поздно. Она, наверное, спит. Страшно вымоталась, разумеется. Она вообще в последние недели страшно вымотанная.

– Виски есть, как ты думаешь? – спросил он и рухнул на стул, на котором всегда сидел папа.

Я видела, как дернулся Антуан. Но Поль ничего не заметил. Или ему было плевать, как обычно.

– Черт, я чуть не сдох. Я прямо из “Синема де Синеаст”[3], там был показ с обсуждением. Ну… обычное дело. Ни конца ни края. А кстати, завтра в котором часу?

– Что в котором часу? – взорвался Антуан. – Сеанс? Спектакль? Твою ж мать, Поль… Ты про что вообще? Три месяца носу не кажешь, на сообщения не отвечаешь, заявляешься без предупреждения, маме пришлось лечь спать, не зная, будешь ли ты завтра, притом что для нее это, похоже, суперважно, совершенно не понимаю почему. И ты нам пудришь мозги своим дивным показом своего дивного фильма и дивным обсуждением, которое за ним последовало и так дивно никак не заканчивалось…

– Слушай, я никому ничего не пудрю. Просто объясняю, почему я так поздно и почему на ногах не стою, вот и все.

Я налила ему виски. Антуан подпрыгнул, как на пружинах:

– А мы, конечно, на ногах стоим? Я чем, по-твоему, занят целыми днями? А Клер? Она что, по-твоему, не дохлая? Думаешь, больница – это тебе Club Med? А ей еще потом с малышней нянькаться и по дому колотиться. И ей сроду в голову не придет жаловаться. Ладно. Достал ты меня уже. Пойду спать. До завтра.

Антуан вышел, налетев по дороге на пластиковый стул. И мы с Полем остались на террасе одни, а младший брат, хлопнув стеклянной дверью, с нещадным скрипом поднялся на второй этаж.

– Надо же, кокс ему не зашел.

Я покачала головой. Мне было не до шуток. Просто сердце сжималось, на них глядя, – как кошка с собакой, причем уже давно. Мне просто было грустно – даже в такой день оба не способны сложить оружие. Как так вышло? Куда подевались те нежные, дружные братья, каких я знала? Старший опекал младшего, ласково подтрунивал над ним, защищал в случае чего, отдавал ему свои игрушки, маскарадные костюмы, книжки, диски. Вот они спят в обнимку в оранжевом отсвете туристической палатки, младший в объятиях старшего. Вот склонились над электрическим автотреком. Машут ракетками в саду, пока папа не разорется, что они топчут его газон, а мячик залетает в цветы. Вот старший среди ночи едет на машине за младшим забирать его с первых вечеринок, потому что папа заявил, чтобы на него не рассчитывали, – уже прогресс, если учесть, что Полю и тем более мне он вообще категорически запрещал ходить на эти чертовы вечеринки, и речи быть не могло, чтобы я показалась на улице в таком виде – юбка до пупа и размалевана, как уличная девка.

– Сколько ты уже здесь не появлялся? – спросила я.

– Не помню. Последний раз это было… нет, забыл.

Он взял стакан и поднес к губам. Выпил залпом, как всегда, поморщился. По-моему, не так уж он любил виски. Пил, только чтобы в голову ударило. Ему нравился эффект и быстрота. Вино для него в какой-то момент стало слишком медленным. Каким-то вялым. Недостаточно радикальным. Полумерой.

– Ну? И почему младший братец так на меня сердит?

– А ты как думаешь?

– Не знаю. Потому что я не сказал, что приеду… Потому что приехал… Думаю, из-за чего всегда. Из-за того, о чем я говорю в своих фильмах, как он считает.

– Если бы только в фильмах.

– В смысле?

– Ну… Твои последние интервью. Тут уж не скажешь, будто он что-то выдумывает.

– Слушай, ты же прекрасно знаешь, как журналисты все перевирают. Они меня путают с моими персонажами.

– Так-так, считай меня дурой. Нет, Поль, со мной не пройдет. Не пройдет, хоть тресни.

Его, похоже, задело. Он налил себе еще виски и закурил эту свою кубинскую сигариллу, я их запах терпеть не могу. Но на это ему тоже плевать. Ему на столько всего плевать, что прямо голова кругом. “По какому праву?” – иногда спрашивала я себя, когда мне вдруг случалось про это думать.

– Что на тебя опять нашло? – не унималась я. – Зачем ты опять такое выдал? Зачем ты вообще городишь в интервью всю эту чушь?

– Какую чушь?

– А то ты не знаешь. Все это фуфло. Строишь из себя невесть кого, типа у тебя было трудное детство, родители – невежды, расисты, гомофобы и все такое. Типа жили мы почти в нищете. Типа ты парень из пригорода, тебе пришлось вытаскивать себя из этого всего, дабы приобщиться к культуре, к искусству, влиться в среду интеллектуалов-буржуа, чьи правила жизни были тебе неведомы, и ты туда вперся со своими комплексами и проблемами – отречение и верность своему классу, весь этот булшит.

– Булшит? Ты теперь изъясняешься, как Антуан?

– Как хочу, так и изъясняюсь. И да, булшит. Ты прекрасно знаешь, что это туфта. Или такое преувеличение, такое самолюбование, такой натужный маскарад, что все равно туфта. В чем идея-то? Хочешь, чтобы тебя жалели? Или восхищались тобой? Восторгались, какой путь ты проделал? Чтобы медаль тебе дали за то, что хорошо учился в школе? Ахали, как ты высоко метил? Вечно прыгал выше головы? Или ты просто боишься, что иначе тебе не поверят, не признают тебя? Решат, что у тебя комплекс самозванца? Или ты пытаешься найти оправдание тому, что стал бессердечным, презрительным мудаком? Я скотина, но я не виноват, со мной отец плохо обращался…

– Ой-ёй… Вот это да. Весело, ничего не скажешь.

Он опрокинул в себя стакан, а я подумала: что это на меня нашло, с чего это я вдруг взяла на себя роль Антуана, учинила над Полем суд, который затеял бы младший брат, не уйди он спать в очередной раз, испугавшись, что сорвется от горя и у них дойдет до рукопашной. Или по малодушию. Иногда Антуан с Полем напоминали мне сцену из “Вали отсюда”[4], когда Мишель Блан, стоя перед Жераром Ланвеном, вслух спрашивает себя, что ему мешает дать тому по морде. А Ланвен отвечает: “Может, трусость?”

– Это верно… – заговорил Поль. – Ну, для начала, это не я преувеличиваю, а ты. Вчитываешь в мои слова невесть что. Но иногда, пожалуй… В общем… верно… меня это все так бесит. Промоушен. Эти их вопросы. Достали. Я говорю то, что они хотят услышать. Расцвечиваю слегка. Тоже занятие. Это вымысел, как в фильмах. Их продолжение, в каком-то смысле. Там тоже все неправда. Но ничего не выдумано. Во всяком случае, не целиком. Кому это знать, как не тебе.

Я подумала про маму. Поль всегда считал, что она в его работе ничего не смыслит, но она-то как раз была права, когда говорила, в чем его проблема: он со временем перестал понимать, где граница между ним самим и двойниками, которых он себе выдумывает. Она-то как раз была права: в итоге он сам поверил в собственного героя.

– Но я вот чего не понимаю, – защищался Поль. – Антуану-то что за дело до этого? Это же просто слова на бумаге, картинки на экране. Это не реальность. И вообще, он же меня знает. Мало ли что я где болтаю, мало ли что я выдумываю, это ничего не меняет, совсем. Так с чего он так кипятится? С чего он на меня взъелся?

– С того, что есть люди, которые в твою бредятину верят, вот с чего. Но по-моему, в основном он злится потому, что ты про него забываешь, Поль. Не приглашаешь его больше на показы своих фильмов. Почти никогда не звонишь, не зовешь его пообедать или поужинать. Или просто спросить, как у него дела. Он злится, потому что ты не отвечаешь на звонки. Потому что ты в такой отключке, что и вправду веришь, будто маму не волнуют твои фильмы. Веришь, что нас с Антуаном не волнует вся та ересь, какую ты несешь в интервью. Потому что ты в последние годы не желал видеть папу. Потому что так долго доставлял им столько горя. Потому что семья из-за тебя разлетелась вдребезги.

– Вдребезги – это сильно сказано. Я просто отошел в сторонку. Или меня задвинули в сторонку, если угодно. Вы по-прежнему были семьей, только без меня.

– Нет, Поль. Так не бывает. Семья – это целое. Отруби ей один член, и ее больше нет. Она теряет изначальную форму. Разлетается… Слушай, давай только завтра без глупостей, ладно? Антуан не вынесет. И мама тоже.

– Окей, старшая сестрица. Оставлю старого мудака в покое.

– Не говори так про папу.

– Окей. Не буду больше называть старого мудака старым мудаком. Хоть над тобой он тоже поизмывался, старый мудак.

Он открыл свою коробку “Партагас”, но та оказалась пуста. Я смотрела, как он шарит в кармане, извлекает помятую пачку сигарет.

– Пытаюсь завязать с сигариллами, – добавил он то ли всерьез, то ли в шутку, я не поняла.

Он зажег сигарету, протянул мне, достал другую. Сколько я не курила? С последних родов, скорее всего. Вообще-то с того дня, когда выяснилось, что дочка тут, у меня в животе, а мы со Стефаном вовсе этого не предполагали. Двоих детей более чем достаточно. Да и возраст у нас уже неподходящий.

– Мама! Курить нехорошо!

Я обернулась. По террасе шла Ирис, в пижаме, волоча своего медвежонка. Блин! Надо же ей было явиться ровно в эту минуту. Открыть глаза, решить, что спать она больше не хочет, что отца, как всегда, будить не надо, хоть он и под боком, и притащиться ко мне сюда, именно сейчас. Когда я первый раз затянулась первой за сто лет сигаретиной.

– Это кто? – Она показала на Поля.

– Ну… Ирис… Это твой дядя.

– А вот и нет. Мой дядя – дядь Антуан.

– Да, верно, – произнес Поль. – Дядь Антуан – твой настоящий дядя. Твой любимый дядя. А я другой. Темная сторона дяди.

– Не понимаю, – всхлипнула Ирис и прижалась ко мне.

– Тут и понимать нечего. У тебя два дядюшки. Вот он – Поль, он старший из моих братьев, но ты его в самом деле давно не видела. Ты была еще маленькая. Забыла, наверно, вот и все.

– Нельзя забыть дядю.

– Меня можно, – отрезал Поль. – Поверь, меня быстро забывают. Что и требовалось доказать.

Ирис закрыла глаза. Я почувствовала, что она опять засыпает. Немного покашляла, может, из-за сигареты, и уже, казалось, задремала, но вдруг спросила Поля, есть ли у него дети или хотя бы любимая. Дважды получила ответ “нет” и на том успокоилась. Нас окружала полнейшая тишина. Ни единой машины на улице. Ни одна собака не лает. Не слышно вдали RER. Я подумала, что, наверное, уже совсем поздно и завтра мы будем невыспавшиеся. Взглянула на малышку. Та дышала ровно, на сей раз точно спала. Поль на другом конце стола наливал себе еще виски. Кивком спросил, хочу ли я тоже, и, не дожидаясь ответа, налил заодно и мне.

– На самом деле ты так и не сказала. Когда мы с тобой последний раз виделись. Что ты об этом думаешь.

– Про что думаю?

– Про фильм.

– Ну… Я не то чтобы могла. Вокруг тебя было столько народу. Ты был не особо… доступен. Но мне понравилось, конечно. По-моему, даже больше, чем все остальные.

Я не добавила: но, знаешь, мне все твои фильмы нравятся. Пусть даже мне от них больно. Не за себя. Ведь меня ты всегда щадил. Иногда даже давал красивую роль. Старшая сестра-защитница. Врачевательница и утешительница. Эдакая святая в миру. Как будто такое было, мать вашу. Как будто это так просто. Но от всех твоих фильмов мне было больно. Больно за Антуана. За маму. За папу. И за остальную родню тоже.

– Остальную родню? – возразил бы он. – А тебе до них какое дело? Ты с ними и не видишься никогда.

– Я нет, но мама…

– Мама меня никогда ни в чем не упрекала.

– Потому что она очень боится окончательно тебя потерять. Она мать. Она готова простить своим детям что угодно. Пусть хоть ногами ее топчут. Ты бы ее видел только что. Изо всех сил старалась не спать, надеялась, что ты появишься. Знаешь, что она мне сегодня утром сказала, когда я приехала?

– Нет.

– Что во всем этом есть по крайней мере один плюс: мы наконец все здесь соберемся. Наконец-то трое ее детей будут под родной крышей.

Нет, я ничего такого ему не сказала. Только похвалила, как всегда. Конечно, мне его фильм понравился. Конечно, это Антуан не отличает реальность от вымысла, вечно все принимает на свой счет, на наш счет, вечно он все перетолковывает.

– Но почему ты меня позвал на тот просмотр? Я могла сходить на фильм, когда он выйдет.

Он затянулся сигаретой и пустился в какие-то невнятные объяснения, типа он думал, может, мне будет приятно посмотреть на актеров, игравших главные роли. Особенно героиню: вроде бы он вспомнил, что она мне всегда нравилась.

– Помнится, у тебя в свое время даже ее фото над кроватью висело.

– Ты что, издеваешься? Ты за кого меня принимаешь? За дурочку шизанутую? Типа девушка хлопнется в обморок, увидев живую актрису?

Губы его слегка скривились. Я отлично видела, что он смутился: его вдруг уличили. Взяли с поличным на полной ерунде. Он на миг замешкался, потом забормотал, что в фильме есть парочка мест, ему хотелось, чтобы я их увидела при нем. Хотел посмотреть на мою реакцию, почувствовать мое отношение. Какой абсурд: сидели мы далеко друг от друга, да еще и в темноте. Все равно, ему хотелось пережить вместе со мной эти воспоминания, переосмысленные, извлеченные невесть откуда, заново воплощенные на большом экране. Я попыталась вызвать в памяти кадры из фильма, извлечь их из-под завалов всего прочего – Янна, больничных коллег, пациентов, детей, Стефана, всего, что нахлынуло и опустошило меня за последние недели. Нелегкое дело, но с его творчеством всегда так было. Слишком много мыслей во мне теснилось, пока сменялись картинки на экране. У меня все расплывалось перед глазами. Часто я даже за действием переставала следить, путалась в сюжете. Слишком старалась все опознать, расшифровать, нащупать, где там ложь, предательство, удары ниже пояса, намеки, скрытые месседжи. И видела их везде. Это было совершенно параноидальное восприятие – но Поль сам твердил на каждом углу, что даже у параноиков есть настоящие враги. Напрасно я напрягала извилины, мне было непонятно, какие эпизоды он имеет в виду. Какие такие переосмысленные, перетолкованные общие воспоминания должны были меня растрогать или смутить.

– Не понимаешь?

Я покачала головой. Ирис у меня на руках завозилась, плохой сон приснился. Я поцеловала ее в макушку.

– Правда? – не унимался Поль. – А та сцена, где она его лечит? Он приходит домой посреди ночи, ходил в парк к мальчишкам, налетел на того типа, что его отдубасил, и вот идет через кухню, сталкивается с отцом, а отец, не говоря ни слова, качает головой и глядит на него с таким презрением, отвращением, ненавистью. Он поднимается на второй этаж, лестница скрипит, просыпается сестра. Приоткрывает дверь и видит его. Он ей улыбается страдальчески. Она подходит ближе, видит его раны и перевязывает его в ночи. И еще та сцена, помнишь, с дедом, когда он является к ним ни свет ни заря. Брат с сестрой уже встали, оделись, собираются уходить. И старик их увозит на своем прокуренном “пежо”. Они едут в лес. Молча бродят по тропинкам. А потом возникает лань. Как озарение какое-то перед возвращением в выстуженный дом.

Я прекрасно понимала, о каких сценах речь. Типичные для его воображения эпизоды. Они мне тогда понравились, и я улыбнулась, потому что, конечно, эта его манера изображать меня святой уже в подростковом возрасте, уже врачующей и милосердной, так далека от меня, от меня настоящей, – стоит лишь спросить Стефана, часто упрекающего меня в холодности, спросить пациентов, считающих меня сварливой и нелюбезной, спросить коллег, для которых я – душнила, спросить детей, по горло сытых тем, что я на них ору по любому поводу, вечно пристаю, чтобы навели порядок и не шумели, – в общем, всем тем, в чем я, сама того не желая, похожа на отца, иногда я прямо слышу в своем голосе его голос. А главное, на мой взгляд, все эти сцены – чистый вымысел. Их никогда не было, они существовали только в вывихнутом мозгу Поля, давно переставшего отличать настоящие воспоминания от тех, что он себе выдумал, настоящее прошлое от того, какое жило в его фантазмах, потому что он его без конца переписывал и переписывал. По-моему, он сам не сознавал, как с каждым новым фильмом, с каждой новой пьесой реальность все больше сдвигается со своей оси, чуть-чуть, всего на пару миллиметров, и за двадцать лет это отклонение просто-напросто превратилась в различие между правдой и ложью. Когда я пыталась его вразумить, он всегда прикрывался ссылками на относительность восприятия и воспоминаний, на нашу способность замкнуться в отрицании – во всяком случае, мою, потому что, послушать его, так это другие вечно не желают видеть вещи в их истинном свете, недооценивают, уклоняются, а он, само собой, глядит прошлому прямо в лицо – и тут мне вспоминался его Рене Шар из лицейских времен: “Ясность – самая близкая к солнцу рана”[5], и я притворялась, что зеваю, чтобы его позлить, а потом выдать ему один из любимых его панчлайнов: ты, верно, меня путаешь с кем-то, кому интересна эта твоя фигня.

Руки у меня устали держать Ирис. И было уже так поздно. Я безумно хотела спать, печаль, накопившаяся за последние недели, измотала меня вконец, скоро мне не хватит ни сил, ни мужества отнести Ирис наверх, в постель.

– Знаешь, Поль, этого всего на самом деле не было.

– Как это?

– Все эти сцены происходили только в твоей голове. Или в других фильмах, книгах, песнях. Ты столько их переварил. Так с ними отождествился. Превратил их в собственные воспоминания. Но я никогда не перевязывала тебя в ночи. Или совсем этого не помню. И дедушка не приезжал за нами на заре и не увозил в молчаливый лес. Или я забыла. Не знаю даже, сталкивался ли ты нос к носу с папой, вернувшись из парка, со встречи с мальчишками. Смотрел ли он на тебя с таким уж презрением. Приходил ли ты когда-нибудь домой избитый. Не знаю даже, существовал ли этот парк, гуляли ли там мальчишки, бывал ли ты там хоть раз. Но в фильме все это очень красиво. И я знаю, откуда это. Знаю, это взялось из твоей головы, это идет от тебя. И не нужно, чтобы это связывалось с настоящим воспоминанием. С тем, что было. Знаешь, довольно того, что это идет от тебя… Что ты это вообразил.

Я встала. Малышка тяжело повисла у меня на руках. Размягченные алкоголем ноги слегка заплетались. Я пошла к лестнице. Как я ни старалась, каждая ступенька отзывалась скрипом, и в голове на миг мелькнула мысль: “Черт, папу разбужу, опять разорется”. А потом я вспомнила, что он умер и что завтра похороны.

* * *

В спальне посапывал Стефан под умиленным взглядом Жан-Жака Гольдмана[6] – это при нем я так часто “засиживалась поздно”, это меня он спрашивал, “о чем мечтаешь, девочка”, и это опять же у меня дом “такой чистый, что даже подозрительно, в таких обычно люди не живут”. Как всегда, Стефан растянулся поперек кровати и занял ее всю. Когда я его за это упрекала, он всегда отвечал, что мне всего лишь надо ложиться в одно время с ним; это верно, я часами торчала на первом этаже, неизвестно чем занималась, он ждал в слабой надежде хоть раз заняться любовью и в итоге, отчаявшись, засыпал. Иногда просыпался в два-три часа ночи, а меня все не было. А потом целый день слушал мои жалобы, что я как выжатый лимон.

– Ты вечно измотана, но это же понятно. Не высыпаешься, вот и все.

Как будто все так просто. Щелкнул пальцами, и все в порядке.

Я положила Ирис на матрас на полу, рядом с братом и сестрой. Стефан рвал и метал, как нас устроили, – можно подумать, мы приехали развлекаться на уикенд или праздновать Рождество. Он считал, что Поль не появится, никаких шансов. Все мосты между ним и отцом сожжены, какой ему смысл приезжать на похороны? Комната его свободна, а наши двое старших уже как-никак почти подростки. Уже вышли из того возраста, когда спят в одной постели, да еще на надувном матрасе и в придачу в одной комнате с родителями.

– Это только на одну ночь, – отозвалась я.

– На две, – поправил он.

– Да-да, прости. Прости, что мой отец умер. Прости, что мои родители, в отличие от твоих, живут не во дворце…

– Во дворце… – вздохнул Стефан, пожав плечами. – Надо же, во дворце. Но все верно… Я и забыл, что живу с Козеттой…

На миг мне показалось, что он сейчас изобразит свою любимую сценку. Чистая классика, он ее исполнял, едва у нас заходил разговор о детстве. Брал в руки воображаемую скрипку и начинал ехидный рассказ о приключениях бедной малютки Клер, такой несчастной в своем доме в пригороде, несмотря на собственную комнату и собственный садик. Бедняжка Клер проводит летние каникулы в кемпинге, а богачи живут в гостинице или у себя на даче. Бедняжка Клер сосет фруктовый лед и смотрит на корабли. Бедняжка Клер, у нее нет денег купить себе куртку Chevignon, свитер Poivre blanc и кроссовки Nike, как у всех… Она ест всякую дрянь из Ed l’Épicier или Aldi[7], а у буржуев печеньице “Пепито”, муссы-хренусы…

– И хнык-хнык-хнык, и хнык-хнык-хнык, – укачивал он меня под конец. – Какая несправедливость. Но ведь тебе нечего завидовать Полю и строить из себя Плаксу Миртл…

А потом звучно чмокал меня в лоб.

Но на сей раз он сдержался, разговор на том и кончился. Может, почувствовал, что это уже слишком. Может, заметил, что я вот-вот заплачу. С этим он никогда не справлялся. С моей возбудимостью, с моей чувствилкой, как он выражался. Притом что чаще всего, наоборот, упрекал меня в замкнутости. В итоге я сказала, что, если ночевка его так раздражает, пусть завтра вместе с детьми возвращается домой. В конце концов, их присутствие требуется только на погребении. Со всем остальным я прекрасно разберусь сама.

В кармане завибрировал телефон. Янн. Он думает обо мне. Целует меня там, и там, и еще там. Желает удачи на завтра. На миг мне захотелось запереться в ванной и поласкать себя, думая о нем. Но для этого я слишком дохлая. И чтобы спать, тоже слишком дохлая. Это ничего не значит, знаю, но я чувствовала, что это выше моих сил – раздеться, натянуть ночную рубашку, приподнять одеяло, отпихнуть тело Стефана, услышать его ворчание, ощутить, как его руки хватают меня за задницу или за грудь, пока он тут же не уснет снова. Ждать, когда наконец навалится сон. Невыносимо. Проснуться слишком рано, не отдохнув. Легче застрелиться. Я знала, что все так будет. Как могло быть иначе? Папа умер. Поль все-таки появился, и какая-то часть меня была рада, но другая опасалась последствий. В отличие от мамы, похоже ни секунды не сомневавшейся, что он приедет, я не особо на это рассчитывала. Сейчас он, наверное, уже у себя в спальне. Я не слышала скрипа ступенек, но он наверняка постарался подняться без шума, как когда жил здесь и умел быть неслышным и легким, как кошка; он и правда всегда напускал на себя этакий кошачий вид, тоже отстаивал свою независимость и позволял приближаться к себе, только если сам захочет.

Я решила проверить, вышла в коридор. Под дверью комнаты Антуана виднелась полоска света. Тоже не спит. Небось опять все обсасывает. Годами только и делает, что обсасывает. Каждый раз, когда мы с ним виделись, он бухтел про Поля, но, оказавшись с ним рядом, что случалось редко, – в последние годы все реже, за чашкой кофе или за обедом между деловыми встречами, где-нибудь в парижском бистро, когда Поль спохватывался, что у него есть не только сестра, но и брат, потому что я ему напоминала, – Антуан сдувался и уходил от разговора. Мы говорили о чем-нибудь другом. Чаще всего о пустяках: быстро вспоминали отработанные рефлексы, старые штучки, вечные шуточки, и этого хватало, чтобы создать иллюзию. Чтобы убедить себя – связь не порвалась. Самое большее – поистерлась, но это неизбежно: мы уже давно не жили под одной крышей, наши пути разошлись, мы вращались в разной среде. Для матери, кстати, это было загадкой: как трое детей, выросших в одной семье, получивших одно и то же образование, хорошее или нет, неважно, наверно, им с отцом не всё удалось, далеко не всё, она понимает, но, в конце концов, они делали, что могли, это же у всех так, правда? – каждый в жизни делает, что может, из своей собственной она вынесла этот главный урок, жизнь учит скромности, и слава богу, – но как дети оказались настолько непохожи? Я качала головой с огорченной миной. Нет, я тоже не понимала, что произошло, как так получилось, и ни разу не возразила, что каждого из нас в конечном счете воспитывали немного по-разному. Нет. Одинакового детства у нас не было. Даже у нас с Полем. Потому что я была девочка. Потому что я была старшая. И у меня никогда не было случая хоть на миг подумать о том, чтобы свернуть с прямого пути.

Я подошла к спальне Поля. Дверь приоткрыта, в комнате полумрак. Никого. Постель безупречна – так ее застилать умеет только мама и, наверное, некоторые солдаты. Я включила свет. На стуле у соснового письменного стола терпеливо ждала дорожная сумка. На спинке висел вельветовый пиджак, синий свитер и шарф с бахромой. Я подумала, неужто он собирается все это завтра надеть; когда он приехал, я сразу обратила внимание на его голубые джинсы с дырками на коленях. Я осмотрела всю комнату в поисках чехла для костюма, вешалки с черным пиджаком, скромной рубашкой и темными брюками, но ничего такого не нашла. Села на кровать. Взглянула на постеры и фотографии на стенах. Как же папа орал. Не затем он убивался, клеил обои, чтобы их увешали нашими дурацкими певцами и фильмами. И вообще черт-те что, этот скотч все изгадит, эта дрянь вечно отклеивается и дерет все вокруг. Я легла. И вдруг подумала о детях. О том, что я собираюсь с ними сотворить. Развод. Жизнь на два дома. Неделю со Стефаном, неделю со мной. Да и то в лучшем случае. Если Стефан не заартачится. Не поведет себя как мудак. Ирис еще совсем маленькая. Я закрыла глаза. И провалилась в сон, несмотря на лампочку на потолке.

Сцена вторая

Антуан

Окно я оставил приоткрытым. Мама, к счастью, спала. Она бы разворчалась. Тем более она отопление включила. Оправдывалась: “Брат у тебя такой мерзляк”, когда я заметил, что погода еще теплая не по сезону. Невероятно. Ни на секунду не усомнилась, что он явится. И, как всегда, вокруг него хлопотала. После всего, что он учинил. Но так было всегда. Вечно о нем надо было заботиться. Ограждать его. Прощать. Поль, он такой хрупкий. Поль, он такой уязвимый. У Поля такие перепады настроения. Как же она меня достала. Фак, а я что? А Клер? А она сама? Мы что, все железобетонные?

До меня доносились их голоса. Не все слышно, но, как обычно, все вертится вокруг Поля. А тебе понравился мой фильм? А тебе нравится мой пуп? А мое эго? Скажи, ты любишь мое эго? Любишь, когда я мешаю вас с дерьмом? Иногда я уже сам не знал, что ненавижу в нем больше всего. Его эгоцентризм, жестокость хищника. Или его лицемерие, его манеру все сваливать на других. Не понятый родными киношник, чью свободу хотели ограничить, которого хотели связать по рукам и ногам. Однажды он при мне цитировал какую-то писательку, та предписывала авторам писать книжки так, как будто, выпустив их, они тотчас же умрут. Как будто им никому не нужно будет давать отчет. В его мозгах это выглядело мужеством. Залогом сохранения полной творческой свободы. Как по мне, так это скорее бесчувственность. Насилие. Безнаказанность. Жалкая отговорка, чтобы оправдать злоупотребление властью, в котором виновны художники, без зазрения совести пьющие кровь из окружающих. Потому что, когда книги выходят, эти мудаки вполне себе живы-здоровы. Равно как и те, кого они ранили и у кого было полное право хотеть набить им морду.

На самом деле я к ним особо не прислушивался. Не до того мне. Вообще не понимаю, откуда у них силы что-то обсуждать, делать вид, что ничего не случилось. Ё-моё! Папа же умер! Завтра похороны – мне что, приснилось? А в итоге это я слыву бессердечным. Но, подозреваю, это во всех семьях так. Роли распределены раз и навсегда. Старшая сестра, ответственная, доброжелательная. Средний, неуравновешенный, с темпераментом художника. И я, младший, динамичный, конкретный, деловой. Успешный. Прагматик.

Они разговаривали внизу, на террасе, а я все-таки пытался сосредоточиться и набросать пару фраз на завтра, хоть и не представлял, как у меня в нужный момент хватит духу встать и зачитать их вслух. Вообще-то писать – это не мое, всегда так было. Место уже занято, надо полагать. Когда у тебя есть брат, каждому из вас надо заниматься тем, что лучше всего получается. Особенно если ты младший. Как же меня доставали в коллеже, в лицее – у тебя такая разумная, серьезная сестра, у тебя такой блестящий брат! Ну и кем прикажете быть после этого? Смесью их обоих? Или ни той ни другим?

Я начинал снова и снова. Зачеркивал. Как же бесит, когда слова ни за что не желают говорить то, что я хочу заставить их сказать. Папа, его трудовая жизнь, потом заслуженный отдых. Способность к самопожертвованию у его поколения, что бы про него ни говорили, какие бы тонны презрения и неуважения ни выливали на него в наши дни. Стоицизм. Пахать как вол и никогда не жаловаться, чтобы твои дети ни в чем не нуждались. Подарить им дом, по комнате на каждого, платить за их учебу, хотя стипендии тут сильно помогли, конечно. Стараться передать им какие-то ценности. Серьезность. Сдержанность. Авторитет. Чтобы не особо слетали с катушек. Чтобы хорошо учились в школе. Чтобы не упустили этот долбаный социальный лифт. Еще и из страха в основном. Что мы наделаем глупостей. Погубим себя. Пойдем по кривой дорожке. Слетим кубарем с лестницы, вместо того чтобы подниматься со ступеньки на ступеньку. А потом, уйдя наконец на покой, быть вправе подумать немножко и о себе. Свой сад. Прогулки в лесу. Петанк за мэрией. Телевизор. Парочка детективов. И внуки. Какой он был дедушка, это надо было видеть. Как он вставал на четвереньки, чтобы порадовать сорванцов Клер. Они его обожали. Не знаю, как они среагируют, когда поймут, что это в самом деле конец, что он теперь лежит в гробу. Да я и сам не знаю, как буду реагировать. В последние недели, с тех пор как мама сказала, что на сей раз врачи не сомневаются, конец близок, я, по-моему, совсем потерял голову. На работе ко мне пока особо не пристают, учитывают мой послужной список. Но обольщаться не стоит. В конторах вроде нашей надолго в покое не оставят. Им важен только результат. И честно говоря, меня от этого не особо коробит. Относишься к работе серьезно – все в порядке. Это минимум. Тебе за это деньги платят. А если сачкуешь или косячишь, тут же укажут на дверь. Куча народу только того и ждет – сесть на твое место и отрабатывать зарплату. И не возразишь. Все по-честному, fair.

Я последний раз попытался набросать пару слов. Не выходит. Решил, что в крайнем случае буду импровизировать. В фирме все считают, что говорю я убедительно. Не раз говорили, что я бы сумел продать бифштекс вегану. Но тут мне нечего кому-то всучивать, разве что свою печаль. Вот печали у меня хоть отбавляй. А потом я услышал, как заскрипела лестница. Снизу больше не доносилось ни звука. Я выглянул в окно: на террасе пусто. Масляная лампа погашена. Наверное, Клер с Полем наконец ушли наверх. Я взглянул на телефон. От Сары никаких вестей. Дуется. Я не взял ее с собой, и она разобиделась. Слушай, я ей сказал, мы уже полтора года вместе, и ты ни разу не встречалась с моей родней. Ты правда считаешь, что сейчас самое время тебя представить? Вся семья в трауре, отец умер, а вот Сара, она считает, что я вас с ней до сих пор не познакомил, потому что не люблю ее по-настоящему, не строю с ней далеко идущих планов и всякое такое в том же духе, что наверняка ей надули в уши подружки. Уверен – спроси об этом Поля, он бы, подонок, не постеснялся, намекнул, что я прячу родных от Сары, равно как от всех ее предшественниц после Лиз, потому что стыжусь. Стыжусь родителей. Стыжусь дома и города, где вырос. Притом что проблемы с этим как раз у него. Кстати сказать, никогда не понимал почему. Даже забавно, как это у них выходит, у артистов и писателей вроде него, “перебежчиков”, как они себя именуют… Что у них за страсть блевать на то место, откуда они вышли, и при этом хвастаться своим происхождением. Откуда этот вечный трепет перед обаянием и заслугами интеллектуалов-буржуа. Это постоянное шельмование, методичная недооценка среднего класса и простого народа. Но мне-то что до этого?

Я хотел было отправить ей эсэмэску, а потом подумал, что это бесполезно. Я не собирался извиняться, говорить, что жалею, что не взял ее с собой. На самом деле, по-моему, это все ее не касается. До последнего времени мне вообще не приходило в голову, что у нас с ней все будет так серьезно. Она ни разу не пересекалась ни с кем из моей родни. И с отцом не была знакома. Не пойму, какое ей дело до его смерти. Что она забыла на его похоронах. Никогда не понимал этой страсти являться на похороны незнакомых людей, типа поддержать близких. Утешить их. Этого никто не может – поддержать кого-то или утешить, если он только что потерял отца, мать, мужа, жену, брата, ребенка. Пора уже перестать морочить себе голову и согласиться, что человек в таком горе всегда одинок.

Я выключил телефон и вышел из спальни, сунув в карман бумагу и ручку. Подумал, что, может, внизу или на террасе слова придут легче. Там по крайней мере есть что выпить.

Спустился я старым способом, по перилам. Только одна ступенька скрипнула. И на плитку в прихожей приземлился не так уж громко. Всего лишь приглушенный удар, но, наверное, мама все-таки проснулась. Она всегда так чутко спит. Впрочем, она никогда не жаловалась, ни на это, ни на что другое. Пока я здесь жил, мы с ней часто сталкивались по ночам в гостиной или на кухне. А летом иногда даже на террасе.

– Мам, ты как, не спишь? – спрашивал я.

А она только плечами пожимала:

– Как видишь, не сплю. Ты что думаешь, я сомнамбула?

– Иди наверх, поспи, ты же вымотаешься.

– О, подумаешь. Я давно уже плохо сплю. Привыкла. Прилягу днем, отдохну.

Но, само собой, я ни разу не видел, чтобы она так-таки прилегла. Это была роскошь, уступка лени, она себе такого никогда не позволяла.

В гостиной горел свет. Видно, Поль забыл выключить, когда пошел спать. Вполне в его духе. В его духе не брать в голову, сколько стоит электричество и вообще что бы то ни было. Плевать на все – вот что в его духе. Папа всегда удивлялся, откуда он набрался такой безответственности. Я щелкнул выключателем и направился было на кухню, но за спиной раздалось какое-то ворчание. Я опять включил свет. Поль возился у проигрывателя. От двери я его не заметил за диваном. Он только что встал на ноги и протягивал мне диск.

– Ни фига себе. Откуда тут этот CD взялся?

– Ну, это папин. Как и все прочие.

– Что? Он это слушал?

Я чуть было не ответил, что да, конечно, а что он себе думает, папа обожал этот диск. Он что, считает, папа был слишком неотесанный, чтобы слушать Доминика А.? Какая прелесть этот защитничек всех безгласных, рядовых, никому не ведомых людей, когда речь заходит о собственном отце. Какая прелесть этот борец с предрассудками, всегда готовый разоблачать в других более или менее неосознанную классовую ненависть, когда речь заходит о собственных родителях. Но потом просто сказал правду: отец регулярно просил купить ему какую-нибудь книжку или диск, потому что Поль упомянул их в интервью. Наверное, не хотел совсем потерять контакт. Пытался, несмотря ни на что, пусть и запоздало, понять сына, многие свойства которого не укладывались у него в голове. Его вкусы. Сексуальная ориентация. Взгляды. Образ жизни. Отношение к работе. К семье. К деньгам. И так далее и тому подобное. А для кино я ему дал свои пароли от Netflix и Canal. Даже установил ему Apple TV, чтобы он мог покупать в сети всякие фильмы и смотреть по ящику в гостиной. Да, он старался смотреть фильмы, которые его сын-киношник возносил до небес. Хоть и плевался – иногда, не всякий раз.

– Но твои он вообще смотреть перестал. Слишком тяжко. И прекратил в итоге, мама уговорила. Хотя сама смотрела. Последний мы с ним вместе видели. Мама посмотрела втихаря и мне позвонила. Сказала: “Он хочет, чтобы ты ему на выходных, когда приедешь, привез DVD, но не знаю, как он это воспримет”. Я тогда первый раз в жизни видел, как он плачет. А когда фильм закончился, он пошел спать и потом не желал про него говорить, ни с кем.

– Это который? – спросил Поль.

Такое впечатление, что мои слова его вообще не задели. И спрашивает он ради статистики.

– Тот, где у тебя мама кончает с собой.

– Прекрати говорить такие вещи. Это персонаж. К маме это не имеет никакого отношения. И к отцу тоже.

– К отцу…

– Что такое?

– У тебя даже язык не поворачивается называть его папой…

– Слушай, не в этом же дело.

– Тогда в чем же дело?

– Все в том же. У вас с моими фильмами и пьесами проблема. Вы изо всех сил стараетесь узнать в них себя, а это персонажи, я их черты беру везде, где можно. Я…

– Да-да. Ну конечно. “Ведь герой же рыжий”. Знаю я эту песню.

Не дожидаясь ответа, я убрался на кухню и налил себе вина. Никакого желания опять с ним спорить по этому поводу. Никакого желания опять бросать монетку в этот музыкальный автомат. Выслушивать очередной урок про кино. Все это его бла-бла про вымысел и персонажей. Я откупорил кот-дю-рон. Оно отдавало пробкой, ну и ладно. Налил себе полный стакан и бутылку прихватил. Открыл стеклянную дверь и плюхнулся на папин стул на террасе. Если Поль придет – на него уже не сядет, и то хорошо.

* * *

– Кем ты меня видишь? – спросил я его, когда он плюхнулся на стул напротив.

– Чего?

– Что ты обо мне думаешь? Кем ты меня видишь? Нет, правда. Ты ведь говоришь, что я ошибаюсь, все путаю, что в твоих фильмах речь не обо мне…

Я почти не видел его лица в потемках. Свет из кухни сюда не попадал. Сад был погружен в темноту. Узкая полоска газона и огородик, окруженный двумя рядами туй и изгородью с калиткой, были едва различимы. Однажды Поль рассказал, что в свое время все стены вокруг дома щетинились черепками. Якобы их натыкал отец. Так и слышу его взвинченный голос: “Долбаные черепки!” А вот я их совершенно не помню. Никогда не мог в это поверить. Кто-то из соседей и впрямь так делал. Никто не знал зачем. Чего они боялись. Кого хотели отпугнуть и от чего. Но если это все-таки правда, то когда папа их убрал? И почему? Отчего вдруг передумал? Я как-то раз обследовал цемент и не заметил никаких следов. И в конце концов решил, что черепки существовали исключительно у брата в голове. И в сердце, наверное. Сердце, ощетинившееся черепками, как пел кто-то, не помню кто, может, Мюра[8]. По-моему, неплохое определение Поля.

В соседнем доме, смежном с нашим, точно таком же, до времени одряхлевшем, как все дешевые постройки того времени, вспыхнул и погас свет. Кто-то, наверное, пошел в туалет или налил себе стакан воды в ванной. У меня мелькнула мысль, насколько здешняя недвижимость выросла в цене. Линия RER проходила через соседний город, до Парижа меньше часа, если не надо еще пересаживаться на метро. Любой сарай продается теперь по цене виллы с красивым видом. А как начались эти ковидные ограничения, стало еще хуже. Я спросил себя, что обо всем об этом думает Поль. Тот “унылый”, “мрачный” пригород, из которого он “вырвался”, как писали в газетах, вдруг начали брать приступом, и лично я прекрасно понимаю почему. И прекрасно понимаю, почему родители решили поселиться здесь, чтобы растить нас. Дом с садиком, на тихой улочке, недалеко от супермаркета и школ. Зеленые зоны поблизости. Квартал спокойный, детям ничто не мешает играть на улице. Просто рай. Во всяком случае, для меня было так. Я провел здесь свободное, беззаботное детство, подростком весело бесился с приятелями, играл в футбол, ходил на вечеринки с алкоголем в подвалах и гаражах. Целовался с девчонками в подлеске. А потом появилась Лиз. Насколько я знаю, она по-прежнему живет здесь. После смерти матери переехала в дом своего детства, тот самый, где в один декабрьский день мы нашли ее повесившегося отца. Тогда мы с ней были вместе. А теперь она живет с Эриком, и, по-моему, эта фраза – все, что нужно про меня знать. Лиз живет с Эриком, а не со мной. Я прошляпил свой шанс, пропустил очередь и с тех пор догонял. Вернее, бежал в пустоте. Как хомяк в колесе.

– Ну и?.. – произнес я, видя, что Поль взялся за бутылку. – Это все, на что я тебя подвигаю?

Поль поморщился; непонятно, то ли в ответ, то ли из-за привкуса вина. А ведь должен был привыкнуть. Типичная сезонная бурда, такую доставляют кейтеринговые фирмы. Помнится, в свое время он приглашал меня на съемки. Я там проводил день-другой и в основном маялся от скуки. И все-таки это было мило.

– Видишь ли, в сущности, я не то чтобы хорошо тебя знаю, – наконец выдавил он. – Разве что ребенком. Ведь мы с тобой потом быстро потеряли друг друга из виду. Сколько тебе было? Лет двенадцать – тринадцать максимум, когда я свалил. А потом я иногда приезжал на уикенд, но ты вечно тусовался с приятелями. Меня, кстати, повергало в ступор, что папа тебе разрешал приводить их домой. Так и вижу: сидит в своем кресле, и, похоже, весь тот бардак, что вы разводите, совсем ему не мешает. Даже посмеивается над всякой вашей околесицей. Этой вашей болтовней про девчонок, про коллеж, про лицей. Вашим стебом над всем, что движется. Я ведь тебя почти не видел тогда. Пытался с тобой о чем-то говорить, но тебе было не до этого. И с фильмами так же. И с книжками, они тебя вообще не интересовали. В итоге у нас было мало общего. У тебя был на уме один футбол, компы, тяжелый рок, девицы. Я во всем этом плохо разбирался. А потом я начал работать, а ты поступил на подготовительное, потом в бизнес-школу…

– И что? Из-за этого можно на меня забить? Из-за бизнес-школы? Не забывай, это ты мне про нее рассказал. Это ты мне рассказал про подготовительное и все эти штучки. Я вообще не знал, что такое есть…

– Нет, я не то…

– Проехали. Мне по-любому насрать. И тебе насрать. Что и требовалось доказать. Тебе даже слабо высказать, что ты обо мне думаешь. Потому что ты ничего не думаешь. Или только то, что тебе удобно, чтобы и дальше тешиться марионетками. Но вот скажи. Одну простую вещь: для тебя хоть что-нибудь значит, что папа умер?

Я опять не дал ему времени ответить, встал и вышел в сад. Скрипнула калитка. На улице потрескивал фонарь. Я дошел до перекрестка. Постоял в нерешительности. С одной стороны был проспект Анри Барбюса, он шел к башням, искусственному пруду и чахлым газонам, где уже сто лет никто не играл в футбол. В другую сторону придешь в жалкий центр, где между баром “Ле Бальто” и аптекой недавно встроился “Пикар”[9] – свидетельство перемен, свершающихся в городке. Пару дней назад мать сказала, что на месте торговца газетами, который уже три года как разорился, собираются открыть супермаркет “Карфур Сити”. Я свернул к центру, к мэрии – парк перед ней на ночь закрывали, что никогда никому не мешало туда ходить, хоть я всегда с подозрением относился к рассказам Поля про то, что он там в свое время делал. Вокруг все было спокойно. В домах все давным-давно спали, завтра рано вставать, идти на работу или в школу, и я, в сущности, ничего большего особо от жизни и не просил: завтрак в кругу семьи, все эти слова на прощание, шарф не забудь, надень пальто потеплее, дневник взял? давай быстрей, на автобус опоздаешь, хорошего дня, до вечера, купи хлеба на обратном пути. Тогда почему я с Сарой упираюсь всеми четырьмя копытами? Почему на работе, перед коллегами, делаю вид, что я такой же, как они, что презираю такую жизнь? Обычную жизнь. Как будто есть какая-то еще. Как будто у кого-то на складе завалялось что-то другое, посолиднее. Какая-то серьезная, долгосрочная альтернатива.

Я углубился в запутанный лабиринт улиц с частной застройкой. В этой части города дома уже не были похожи друг на друга, их окружали ухоженные палисадники, здесь никто не ездил на машине, кроме соседей. Мне никто не встретился. Я остановился перед домом № 42 по улице Фердинанда Бюиссона – сколько раз я тут стоял десять, пятнадцать, двадцать лет назад. Как бы мне хотелось позвонить в дверь, и чтобы открыла мать Лиз, и сама она возникла на заднем плане, скатилась с лестницы, и чтобы ей по-прежнему было шестнадцать лет. И отец ее был бы еще жив. И мы бы не нашли его в сарае, качающимся на веревке, зайдя туда за ракетками для пинг-понга. И мы бы по-прежнему были вместе. Поль даже это себе прибрал. Даже это, хотя его это совершенно не касалось, с Лиз он был едва знаком. У него и тут хватило наглости. В каком-то его фильме мне попадался отец, повесившийся в сарае. И дочь самоубийцы тоже. Ублюдок.

Дом был погружен в темноту. В окнах ни огонька. Ничто не выдавало человеческого присутствия, только машина, припаркованная на аллее. Но они наверняка тут, все четверо: Лиз, Эрик, двое их детей. Это было все равно что стоять на пороге жизни, которая должна была быть вашей, но которую у вас украли. Дурацкая мысль, конечно. Цепляться двадцать лет спустя за подростковую любовь, твердить себе, что она единственная и неповторимая, что я ее потерял, что сам виноват и ничего не вернешь… Жалкий пафос. Я взглянул на телефон. В мессенджере светилась синяя точка: Сара в сети. Тоже не спит. С кем она общается в такой час? О чем говорит? Обо мне, о нас? О том, как мне трудно представить свое будущее с ней? О том, что я упорно не желаю начать совместную жизнь? Сделать ей ребенка? Нередко с перепоя я ей твердил, что она поставила не на ту лошадь, что не такой жизни мне хочется, что нам и так хорошо, что я не тот человек. Хотя, по сути, все было наоборот. Я именно этого и хотел, но не с ней. Потому что она – не Лиз. Но в итоге я уступил. Саре уже под сорок, у нее нет больше времени тянуть. Она завязала с таблетками и почти сразу забеременела. И мы собирались съехаться. Так на что она жалуется?

Я дошел до шоссе, ведущего к лесу. На опушке по-прежнему тянулась промзона. Теперь она вплотную примыкала к заводу, где с шестнадцати лет и до пенсии трудились почти все мои дядья и тетки. Большинство так и не успели пожить на покое. Как только уходили с работы, так их сразу начинал глодать рачок. Сегодня я проезжал на машине мимо старого здания. Завод не так давно закрыли. Остались только растяжки с лозунгами да память о нескольких репортажах на местном радио и в прессе, освещавших борьбу против его закрытия. Против чего сражались все эти люди? Против неизбежной деиндустриализации Франции? Против делокализации производства? Власти делали вид, что шевелятся. Пресса – что негодует. Но во всем этом не было никакого смысла. Борьба была заранее проиграна, да оно и к лучшему, по-моему. Страна занялась другими вещами, и не о чем тут плакать. Нужно и впрямь как сыр в масле кататься, чтобы сожалеть о реальной жизни рабочих. Окей, солидарность, окей, товарищество, но вашу мамашу, они же изможденные, закабаленные, покорные, отупелые. Рак в пятьдесят пять лет. Заслуженный отдых в центре паллиативной помощи. Гм, надо было папу спросить, что он про все это думает. У него – никаких сожалений. Время меняется, мы вступили в эпоху сферы услуг и высоких технологий, скоро всех рабочих заменят роботы, везде, и это самое прекрасное будущее, какое только можно обещать. Папа так разнервничался из-за той пьесы и фильма, что Поль тогда сочинил, из-за всей этой фигни про захваченные рабочими заводы, про сплочение товарищей перед лицом ликвидации их рабочих мест, про профсоюзную борьбу. Говорил: “Куда он лезет? Что он в этом понимает? Да, конечно, мужики не хотят терять работу, потому что им семьи кормить надо, но дай им хорошо оплачиваемое место в офисе, да чтобы переезжать не надо было, и я тебя уверяю, им бы до лампочки был этот завод и его спасение. Я тебе точно говорю, ни один из них не хочет, чтобы его дети гробили здоровье у станка, как он сам. Ровно поэтому они туда покорно шли. Чтобы у их детей был шанс заняться чем-то другим. Уж не говорю про всех этих высокопоставленных субъектов, которые нам заливают про сохранение промышленности: да они скорее сдохнут, чем вообразят, что их детки когда-нибудь будут впахивать в цеху”.

Больше всего он кипятился из-за того, что Поль как бы ссылался на них – на него, его братьев и сестер, работавших на заводе. Можно подумать, это что-то объясняет. Можно подумать, это дает ему право, делает его экспертом по данному вопросу, а он ведь ни разу носа туда не показывал. Можно подумать, ему хоть когда-то было дело до наших дядьев и теток. Сам папа простоял у конвейера всего четыре года. Как двадцать стукнуло, так и свалил на дорожно-строительные работы. Тоже дело нелегкое, но он хотя бы трудился на свежем воздухе. Однажды он сказал про Поля:

– Знаешь, про семью он вспоминает, только когда ему удобно. Но мне вот что интересно: сколько ему заплатили за все эти штучки про достоинство рабочего люда.

Он почти никогда не высказывался о сыне откровенно. Как я ни пытался продолжить разговор, он больше ничего не сказал, хотя на душе у него наверняка было тяжко. Я чувствовал, что он уже злится на себя за свои излияния. Наговорил лишнего. С тех пор как у них с Полем пошел разговор на таких повышенных тонах, что сдать назад стало уже невозможно, с тех пор как они разрушили все мосты, папа явно решил взять вину на себя. “Что-то мы сделали не так, это точно, особенно я” – вот единственный комментарий, который он себе позволял, когда кто-нибудь поднимал этот вопрос.

Когда я вернулся, Поля на террасе уже не было. Наверное, спать пошел. И конечно, даже не подумал запереть дверь на террасу. Папа бы взбесился. “Столько шпаны тут шляется…” Брат считал, что “шпана” в то время непременно означала арабов и черных, но, думаю, он был неправ: отец хоть и опасался всех, кого называл “гопниками” или “отморозками”, и да, согласен, ему для этого хватало любого пустяка, но не думаю, чтобы цвет кожи или религия (религии он вообще все ненавидел) что-то для него значили. Но теперь это уже неважно. Папа больше никогда не разорется, обнаружив, что дверь забыли запереть на ключ. Он умер и лежит в дубовом ящике. Завтра его похоронят. Будет отпевание. Мама настояла. Не то чтобы веры в ней было больше, чем в нем самом, “но вообще-то, кто знает”, смущенно сказала она мне по телефону пару дней назад.

Я повернул ручку, дверь приоткрылась. И вздрогнул – раздался чей-то голос. Опять Поль. На сей раз расположился на диване в гостиной.

– Я тебя разбудил?

– Нет-нет, я не сплю.

– Какого черта ты тут делаешь? Не пойти ли тебе к себе в комнату?

– Надо бы, но ты ушел, а я не знал, взял ли ты ключ. Не хотел оставлять открытую дверь просто так, без присмотра.

Я поглядел на него с сомнением. Что-то совсем на него не похоже.

– Да нет, шучу. Просто моя спальня занята.

– Как так?

– Там Клер. Видно, решила сбежать с супружеской постели. А тот небось дрыхнет.

– Ты его всегда на дух не переносил, а?

Он пожал плечами.

– Заметь, ты мало кого переносил.

Я чувствовал, что он уже готов ответить в том же духе, как обычно, но он вдруг задумался.

– Ну да, наверно, ты прав, – в конце концов буркнул он. – Но в свое оправдание скажу, что обратное тоже верно.

– А причина где? И где следствие? Вопрос на миллион. Курица или яйцо.

– Чего?

– Ну, не знаю. Ты всех не выносишь, потому что все тебя не выносят? Или наоборот? Типа “что посеешь, то и пожнешь”. Может, конечно, это связано, но я бы удивился. Тебе бы со своим психоаналитиком на этот счет поболтать.

– Ни разу не ходил к психоаналитику.

– А-а. А я-то думал.

– Зачем? Что за штампы? Режиссер каждую неделю ложится на кушетку психоаналитика, и так до конца своих дней?

– Нет. Ничего похожего. Но тебе бы это не повредило, если хочешь знать. Я к одному сходил, мне очень помогло.

Он взглянул на меня с удивлением. Опять двадцать пять. Сколько ж у него в запасе предрассудков. Ну конечно, я не из тех, кому нужен психоанализ. Слишком деловой, слишком прагматичный, не особо интеллектуальный. Собственно, он прав. Я сроду не ходил к аналитику. Сказал, просто чтобы его позлить.

– А почему, по-твоему, люди меня не выносят?

– Погоди… Я пошутил. Ну… Наверняка есть люди, которые тебя терпеть не могут. Как у всех. Может, у тебя их побольше обычного: надо добавить тех, кому не нравятся твои фильмы и пьесы, кого возмущают твои интервью. И вообще хейтеров, хоть в сети, хоть в бистро. Чуваки, которые тебя ненавидят в принципе, потому что ты художник, журналист, промоутер или, еще того хуже, политик. Ты на стороне власти, бабла, системы, мажоров и всякое такое. Ну и ладно, так тому и быть. С этим ничего не поделаешь. Такая у тебя работа, это входит в стоимость билета. Но тебе пофиг. Ты этих козлов знать не знаешь. Что важно, так это остальные. Близкие. Семья, друзья, твои сотрудники.

– Угу… Насчет сотрудников, доложу тебе, с ними в моем случае все ровно так же, как везде. Будь ты хоть режиссер, хоть управляющий, ты начальство, шеф или его представитель, и, поверь, в столовой никто с тобой за один стол не сядет… А в остальном…

– Что в остальном?

– Ничего. Проехали…

– А-а… Перед нами снова месье Никто-Меня-Не-Любит. Никто-Меня-Не-Понимает. Никто не знает, что под броней бьется нежное сердечко… Калимеро[10] собственной персоной.

– Вот каким ты меня считаешь?

– Тебя все таким считают, дружочек.

Поль встал. Протянул руку за бутылкой, стоявшей на журнальном столике. Этот мудак не взял подставку. Опять след останется. Мерзкий, ничем не выводимый круг на подделке под красное дерево. Налил себе. Приглядевшись, я понял, что это уже не кот-дю-рон. Еще пузырь открыл, пока меня не было. Бордо, до того отдающее древесиной, что как будто стружки во рту. Паленое до безобразия. И пестицидов в нем, небось, полно. Он поднял на меня глаза – хочу ли я. Я кивнул. К черту эндокринные расстройства и грядущий рак. На миг мне вспомнилось интервью какого-то кандидата в президенты, я его слушал в тачке, пока сюда ехал. У этого парня не сходило с языка всякое “био”. Все остальное – безработица, неравенство, бедность, образование, русские – ему явно было до фонаря. Все, что его интересовало, это чтобы на работу все ездили на велосипеде, а наши детки кушали в школьной столовой биопродукты. И вот этот считает себя политиком, притом достаточно компетентным, чтобы поднять страну или хотя бы не дать ей скатиться в яму. Обхохочешься. Вроде всех этих артистов, что променяли свое гражданское сознание на экологию: в основном это значит, что они заботятся о себе любимых, то есть весьма разборчивы в том, что жрут, носят или мажут на морду. Наверняка им это почти ничего не стоит, кроме кучки бабла. Но меня занесло. Некоторые еще сортируют мусор и пьют “натуральное” вино. Настоящие борцы. Самые отчаянные теперь реже летают на самолете, успев пару-тройку раз объехать весь мир. Надо признать, Поль никогда в такое не впадал. Хоть это ему в плюс.

– Как у тебя с этой… Как там ее зовут? С Сарой, да? – спросил он.

– Норм.

– Норм? Странноватое определение для любовной страсти.

– Так говорится, Поль. Я имею в виду, все на мази.

– А с работой?

– Ой, хватит, Поль…

– Что такое?

– Я же знаю, тебе нет никакого дела до Сары. Ты с ней в любом случае не знаком. Даже имя-то ее еле вспомнил. А насчет работы, ты ведь даже не знаешь, чем я, собственно, занимаюсь.

– Знаю, конечно. Ты в этом… би-ту-би…

– И что это значит?

– Ну… Бизнес для бизнеса, по-моему.

– И в чем это заключается?

Вместо ответа он отхлебнул канцерогенного пойла. Вид у него был как у мальчишки, которого вдруг застали врасплох. Мне его даже немножко жалко стало.

– Не парься. Я сам не особо понимаю, что это такое.

Он фыркнул, капля вина потекла у него по подбородку. Он утерся тыльной стороной руки. Я тоже засмеялся. И – не знаю… Мы, конечно, набрались. Да, посреди ночи. Да, папу завтра хоронят. Но в итоге мы покатились со смеху. Просто так, без причины. Не могли остановиться. Пока не раздался голос Клер. Раз в жизни мы не слышали, как она спустилась.

– Надо же, как вам тут весело. Хороним кого?

Сцена третья

Клер

Мне казалось, я уснула при свете. Но когда открыла глаза, вокруг было темно. Кто его выключил? Кто заходил в комнату? Мама? Поль? И если Поль, то где он в итоге спал? Внизу, на диване, как раньше? Когда он, едва родители ложились, бесшумно спускался вниз и засыпал только после двух-трех фильмов? Случалось, первый мы с ним смотрели вместе, если мне назавтра не надо было рано вставать, если не было контрольной или экзамена. Мы устраивались под разноцветным покрывалом, его связала мама: однажды на нее что-то нашло, она довела дело до конца, и после этого мы ни разу ее не видели со спицами в руках. Нередко к нам пытался притулиться младший братишка, и Поль слал его подальше. Мал еще не спать так поздно. И вообще это фильм не для него, ничего не поймет. Антуан впадал в истерику и нарочно будил родителей, чтобы нас застукали на первом этаже у телевизора, включенного куда позже комендантского часа. У папы срывало крышу, и Поль получал по полной. Конечно же виноват был он, как всегда. Поль потом в порядке ответной меры пытался с Антуаном не разговаривать. Но долго не выдерживал. Мальчишка был такой обаятельный, такой ласковый. Все время старался привлечь к себе внимание, глядел на нас большими сияющими глазами, и мы таяли. И я только сейчас могу осознать, как должен был на него подействовать наш почти синхронный уход из дома. Однажды он признался, что всегда вспоминает время, когда мы жили дома впятером, с дикой ностальгией. Для него это был потерянный рай. Время, когда все само собой разумелось. О котором у него остались теплые, нежные воспоминания. Как так получается? Вот Полю все казалось холодным как лед. Ему так не хватало жестов и слов. Я только потом поняла: для родителей были важны только дела – обеспечить нам крышу над головой, образование, одежду, питание три раза в день. Чтобы мы ни в чем не нуждались. Чтобы у нас были все шансы. Для нежностей нужен досуг. Мелкие и крупные проявления чувств проходили по разряду привилегий.

В темноте послышался хнычущий голос. Старшая. У нее месячные, болит живот, она ищет спазмалгон. Небось все спальни обошла, пока меня отыскала.

– Ты у папы спрашивала?

– Нет. Он спит.

– А я? Я что делаю, по-твоему?

Эмма пожала плечами. Не видела, в чем проблема. И ведь она – девица своего поколения, нетерпимая к любым формам неравенства, гневно отвергает патриархат и выискивает, на что обидеться, в самых невинных шутках. Но похоже, оставляет эту свою обостренную бдительность и сознательность за порогом дома. То, что я после работы тащу на себе четыре пятых всех домашних дел, явно не мешает ей спать. Больше того, она активно поддерживает коллективное усилие, призванное меня добить: никогда ничего не убирает, не знает, как запустить стирку, заполнить какую-нибудь квитанцию, сварить себе яйцо или найти лекарство в косметичке. И разумеется, никогда не отвлекает отца подобными бытовыми мелочами. Ему положены только доверительные беседы о нежных чувствах, о сомнениях в выборе школьной программы, бурные споры вокруг какой-нибудь певички, сериала или участника телеконкурса. Обалдеть, насколько ничего не меняется в конечном счете. В смысле с отцами. Их ни в коем случае нельзя отвлекать, раздражать, создавать им неудобства, перечить – ненужное вычеркнуть. У нас у всех так было. Отцы бывали потверже и помягче, любящие и не очень, душевные и холодные, но все равно тут присутствовала крупица страха, уважения к вышестоящему, подчинения авторитету, пусть и чисто интеллектуальному. Мы все это так или иначе пережили. Мы все видели, как матери по любому поводу беспокоятся, что на это скажет муж. И оставляют кучу вещей на его усмотрение, чтобы он решил, – расходы, досуг, голосование, любой выбор, даже самый личный, самый интимный. И мы все это воспроизвели. Иногда чуть-чуть иначе, но все равно. Я сама так делала. И дочь туда же – не хочет будить Стефана из-за “девчачьих проблем” и спрашивать, где спазмалгон, зато является ко мне посреди ночи, притом что завтра у меня похороны отца. С чего она взяла, что мой сон менее важен, чем сон Стефана? И вообще мое время. Моя усталость. Мое мнение. Советы. Поощрения. Предостережения. Упреки. Когда я на нее ору, она только плечами пожимает. А стоит Стефану сделать ей хоть малейшее замечание, она два дня не спит, злится на себя, что его разочаровала. Но надо быть честной. Стефан это заслужил. Он в своем роде потрясающий отец. Нежный и терпеливый. Любящий и забавный. Хоть сама я давно не смеюсь его шуткам.

Я откинула одеяло, встала и знаком велела ей следовать за мной. Косметичка стояла в ванной на подоконнике, как всегда, когда мы сюда приезжали, насколько я помню. И спазмалгон на месте, между долипраном, смектой, вогалибом, тюбиком биафина, бинтами и антисептиком. Базовый набор для выживания, если куда-нибудь едешь с детьми. Стефану и это не нужно брать в голову. И не надо думать про чемоданы и как разложить все по местам, когда мы вернемся домой. Забавно: Эмма, готовая взбунтоваться по любому поводу, никогда этого не замечает. Я дала ей таблетку, она положила ее в рот.

– Давай, дорогая, иди спать.

Она буркнула “спасибо” и вернулась в мою детскую комнату, к отцу и брату с сестрой. Я схватилась за телефон: у меня мелькнула мысль позвонить Янну. Так хотелось услышать его голос, сейчас, немедленно. Так хотелось почувствовать его губы на своих губах, на груди, животе и ниже. Я посмотрела, который час. Он, наверное, спит. И жена под боком. Интересно, они трахались перед сном? Он уверяет, что они уже давно не занимаются любовью. Но ведь все мужчины в такой ситуации говорят одно и то же, верно? “Мы пока вместе, но между нами ничего больше нет. Только ради детей. Мы уже много месяцев друг к другу не прикасаемся”. Как тяжело жить, не впадая в банальность. А я барахтаюсь ровно в ней. Влюбилась в женатого. Прихожу в ужас от одной мысли о том, чтобы бросить мужа, которого давно не люблю. Мучаюсь, представляя себе, что будет из-за меня с нашими детьми. Разрыв, развод, жизнь то с одним родителем, то с другим. Завишу от решения мужчины, с которым встречаюсь тайком и который ждет удобного момента, чтобы тоже объявить об этом жене и детям. Почему всегда получается именно так? Почему именно я завишу от его решения, хотя наши ситуации абсолютно симметричны? Почему я с собой так обращаюсь? Наверное, потому, что втюрилась в него до беспамятства. Потому что мне с ним хорошо, как ни с кем другим. И спать, и смеяться. И потому что мы разговариваем, а нас со Стефаном накрыло молчание. Наш язык стал обрывочным, конкретным, утилитарным. Практичным. Всегда ненавидела это слово. У папы оно не сходило с языка. И у мамы тоже. Как молитва. Потому-то Поль и озаглавил вторую свою пьесу “Практичная жизнь”. Ее поставили в “Театр де ля Коллин”. В кои-то веки со мной сходил Стефан. Сидел и вздыхал все два с половиной часа, что шел спектакль. А в конце бросил только: “Не понимаю, почему вы позволяете ему так с вами поступать. По какому праву?” И я не нашлась что ответить. По какому праву мой брат описывает то, что было его собственной жизнью, пусть мы и были ее частью? По какому праву выворачивает ее, как хочет? По какому праву смешивает свое восприятие с вымыслом? По-моему, вопрос можно поставить иначе. По какому праву кто-то может ему это запрещать?

Мне почудился смех на первом этаже. Я снова вышла из спальни, постояла у лестницы, прислушиваясь. Нет, мне не приснилось. Поль точно внизу. Должно быть, на диване пристроился. Но он не один. Я тихонько приоткрыла дверь в комнату Антуана. Никого. Я включила свет. Над кроватью ангелы-хранители – Pearl Jam и Red Hot Chili Peppers. На письменном столе валяются скомканные листки. Я не удержалась, развернула один. Черновик, пытался набросать речь в память отца. Потом несколько фраз зачеркнуто, и все. Дальше шли завитушки, такие иногда бездумно рисуешь на лекции или когда говоришь по телефону. И повсюду – женское имя, написанное десятком разных способов. Лиз. Имя не сразу всплыло у меня в памяти. Лиз, ну конечно. Его лицейская подружка. У нее отец покончил с собой. Ее это доконало, и Антуан, похоже, не выдержал. Тогда эта боль, это отчаяние были для него чересчур. Он еще не нарастил броню. Не созрел. Ему было всего семнадцать. Хотелось веселиться с приятелями. Он переспал с другой девушкой. Лиз ему не простила. Как она могла? Какой-то чувак, если я правильно помню, лучший друг Антуана, принялся ее утешать. Спустя год или два Антуан перепробовал все, чтобы ее отбить, они несколько раз переспали, а потом она вернулась в объятия своего парня. Помню, однажды Антуан мне говорил, что она по-прежнему живет в этих краях. Я сложила бумажку, недоумевая, что бы могло означать это имя, написанное как будто рукой восторженного романтика-лицеиста. В сущности, Антуан с Полем были похожи куда больше, чем им казалось. Оба, каждый по-своему, прочно прилипли к этому дому, кварталу, городу. Детство и отрочество прицепились к ним намертво. Пластырь капитана Хэддока[11].

Я спустилась к ним. Они не заметили, как я вошла в гостиную. Я с минуту смотрела на них, оба корчились от безудержного хохота и утирали слезы.

– Что это вас так насмешило?

Оба развернулись ко мне с одурелым видом. Они уже даже не помнили. Просто нелепый приступ хохота, какие случаются от усталости, горя, нервного истощения. Я села рядом на диван и привалилась к Полю, пока он пытался перевести дух. Антуан напротив нас затянулся электронной сигаретой.

– Что у тебя за отдушка? – спросила я. – Ризотто со спаржей, сардины на гриле, телячье рагу?

– Почти. Ромовая баба.

– Правда?

– Правда.

Он выпустил на нас плотное облако пара, пахнущего сахаром, ярмаркой и деградацией. На миг я представила его в офисе этого его стартапа с настольным футболом, столом для пинг-понга, игровыми приставками, автоматами с конфетами, модным жаргоном, идиотскими англицизмами, тупым новоязом… но, может, я придумываю, и все это в конечном счете не такой уж дебилизм. Наверное, я старой школы, из прежнего мира. Лучше ли он, чем новый? В том, где обитала я, все расползалось по швам – стены, люди, психическое здоровье. Мне нередко казалось, что вся больница обречена, заброшена. Мы идем ко дну. Вот именно, мы сейчас все идем ко дну.

Поль встал и вышел на террасу. За окном вспыхнула зажигалка. Пламя ненадолго осветило его лицо.

– Не пойму, что он тут забыл. – Антуан вдруг посерьезнел. – Зачем он приехал, ты мне можешь сказать? На что это вообще похоже?

– Ты бы предпочел, чтобы он устранился? И что бы ты тогда говорил?

Вопрос, казалось, застиг Антуана врасплох. Редкий случай. По крайней мере для меня. Мне он всегда казался устойчивым, ясным, прямым – в отличие от старшего брата, шаткого, мутного, перекрученного. Но я наверняка ошибалась. Никто не совпадает со своим образом в глазах других. Взять хоть ту бумажку, что я нашла у него на столе. И вечные тайны во всем, что касалось его личной жизни. Хоть бы одну свою пассию нам представил. Можно подумать, он их стыдится. Боится, что мы осудим. В частности, Поль. Если он приглашал меня к себе, очередной его подружки всегда не было дома. Уехала ненадолго. Сейчас у родителей, какое-то срочное дело. На вечеринке с подружками. В театр пошла. Помнится, какая-то из них дважды за полгода хоронила бабушку. “Ну и что? У всех же по две бабушки, правда?” – заявил он.

Он сидел напротив, глаза закрыты, голова запрокинута. Вроде бы задремал. Я машинально стала рыться в куче бумаг, которыми был завален журнальный столик. В больнице, несколько дней назад, та же куча высилась у кровати отца, на тумбочке. Мама перенесла ее сюда, не разбирая. Сил не осталось. Несколько газет, пара-тройка журналов, старый пожелтевший детектив, медицинские выписки, рентгеновские снимки, тетрадка в клеточку и папин телефон. Я включила его. Попробовала набрать пароль – свою дату рождения. Бинго. Тот еще пароль. Кто бы говорил: мой собственный айфон отвечает на день рождения Эммы. И все-таки меня это тронуло. В этом было что-то удивительно сентиментальное, совершенно не вяжущееся с нашим представлением о папе. С тем, что он считал нужным или был в состоянии выказать. Похоже, у него столько всего накопилось в душе за эти годы. Все эмоции, все чувства запер на два поворота ключа. И они давно уже прорывались сбивчиво, внезапно, обрывками. Синдром скороварки.

Я пошарила в телефоне. Эсэмэски были в основном адресованы маме, а ему самому, кроме нее, почти никто не писал. Мы с Антуаном редко использовали этот номер, разве что спросить, как он думает, что маме лучше подарить на Новый год или на день рождения – причем не сомневались, что вопрос тут же будет задан заинтересованной стороне, и прощай все сюрпризы и уловки.

Я открыла фотографии. Их было совсем немного, большинство прислала я. В основном трое моих детей у берега моря или какого-нибудь памятника, или попросту в саду, в детской, в гостиной. Антуан время от времени слал ему фото из тех мест, где побывал в командировке или в отпуске. Главным образом оттуда, куда папа возил нас в детстве на каникулы. Пиренеи. Канталь. Дордонь. Ардеш. Иногда, если ездил за границу, фото какой-нибудь вывески с нашей фамилией. Фабрика люксовых часов в Лондоне, магазин скандинавской мебели в Берлине, модельер в Нью-Йорке, мясная лавка или парикмахерская в Копенгагене. Я пролистнула несколько фото – и вдруг застыла. Наверно, изменилась в лице. Антуан спросил, что случилось.

– Ничего, ничего, – отмахнулась я, разглядывая две фотографии.

Неправда, нечто и впрямь случилось. Я увеличила фото – никаких сомнений. Поль у отца в больничной палате. Я взглянула на даты. Первое снято за полтора месяца до смерти. Второе – еще через три недели. Значит, застал последние проблески сознания у отца, потом был только паллиативный уход. Потом, приходя к нему, мы сидели у постели человека, который, в сущности, был уже не здесь, который крепко спал или плавал в тумане, исхудал, быстро превратился в скелет, он как будто постепенно исчезал у нас на глазах. Я долго рассматривала эти два фото под любопытным взглядом Антуана. Изучала детали. Цвет стен, модель кровати, одеяла, вид за окном, ракурс. Все точно. Эти фотографии отец в самом деле сделал, лежа в той кровати, где провел последние недели жизни. В той самой, где и угас уже шесть дней назад.

– На что ты там смотришь? У тебя лицо перевернутое.

– Ни хрена себе!

– Что такое?

– Поль.

– Что Поль?

– Он приходил. В больницу. Навещал папу. По крайней мере дважды.

Антуан, перегнувшись через журнальный столик, выхватил у меня из рук телефон. Тоже всмотрелся в эти две фотографии, потом пролистал дальше. Я знала, что он ищет. Свои фото. Ему ли не знать, что не найдется ни одной, никаких шансов. Разве что сам отцу прислал. И со мной то же самое. Мы ни разу не видели, чтобы отец взял в руки телефон и запечатлел наши тревожные, унылые лица в те часы, что мы сидели у его изголовья, не зная, о чем говорить, не умея его приласкать, потому что нас этому не научили, даже Антуана, с которым родители обходились помягче – но не будем преувеличивать, он, конечно, был избавлен от криков, оскорблений, злобных приказов и пинков (скольких на самом деле? Поль получал их чаще, чем я, но я совсем не уверена. Иногда мне казалось, что на свою память в этом вопросе тоже нельзя положиться. Что повторяющаяся цепь событий могла превратиться в моем мозгу в единичный случай. Но вообще-то обратное тоже могло быть верным), однако откровенности и объятия у него с родителями тоже, по-моему, были не в ходу.

– Фак! Не верю! – воскликнул он, возвращая телефон.

– Чему ты не веришь? Что Поль его навещал? Или что папа снимал его, а не нас? А ты знаешь, что мама принесла ему кубик с фотографиями, тот, что стоял у них в спальне, со снимками их свадьбы, нас в детстве и моих малышей? Что, по-твоему, папа с ним сделал? Убрал в тумбочку на колесиках, ту, что стояла у кровати.

С чего это я ему вдруг про это рассказываю? Я же сама толком не знаю, что из этого следует. То ли мне вознегодовать, оскорбиться, то ли посмеяться, что отец даже на пороге смерти старался соблюдать приличия, замкнулся в своей стыдливости, не хотел, чтобы врачи, медсестры и кто-нибудь посторонний, вошедший в палату, сочли его слабым и сентиментальным. А может, попросту не знал, зачем ему эти фото. Антуан налил себе еще вина. Поль на террасе затушил окурок, раздавил носком ботинка, потом подобрал и сунул в портативную пепельницу, привезенную из Японии. По его словам, там у всех такие. По крайней мере были, когда он туда последний раз ездил. Все так быстро меняется. Моды, привычки. У него, во всяком случае, такое ощущение. Лично у меня другое. Мне, наоборот, все кажется неподвижным. Но мы с ним и впрямь живем в немного разных мирах. И привязываемся к разным вещам. Его мир точно шире моего, и двигается он в нем на больших скоростях, видит только его поверхность – так я себе говорила, когда злилась. А мой мир помещается в наперстке. Дом, больница, город, где я живу, и город, куда мы ездим на каникулы. Время от времени – Париж. Но меня это устраивает. Я никогда не мечтала о какой-то иной жизни. У меня не было особых амбиций, я просто хотела любить и быть любимой. И со Стефаном и Янном все ясно и понятно. Я больше не люблю Стефана, я теперь люблю Янна. И вовсе не жду, что он возьмет меня с собой в другую жизнь. Я просто хочу жить своей жизнью, но с ним. Сменить попутчика не значит непременно свернуть на другую дорогу.

Поль вошел к нам в гостиную, растирая руки.

– Черт, на улице холод собачий… Что такое? Вы почему на меня так смотрите?

– Ты ходил к папе в больницу?

Он на миг смутился. Потом, похоже, сдался. Да и какой смысл врать? У меня в руках доказательство, и наверняка он это знал не хуже меня.

– Да. Он вам разве не говорил?

Как на него похоже! Эта его манера уходить от ответа, менять угол зрения. И это сработало. Это срабатывало всегда и везде. Меня вдруг стал мучить один-единственный вопрос: почему папа нам не сказал, что виделся с Полем? Почему скрыл, что брат навещал его по крайней мере дважды? Что они разговаривали, наверно, объяснились и помирились – почему нет? А мама? Она-то нам почему ничего не сказала? Я взглянула на Антуана и поняла по его лицу, что он задается теми же вопросами. Ответ отчасти давали его стиснутые зубы: они ничего не сказали, потому что боялись реакции младшего сына. Наверно, они были больше готовы простить, чем он. Потому что они – родители, а не братья. А родители никогда не решатся потерять своего ребенка, пусть он даже последний сукин сын, подонок, преступник. В жизни таких поучительных примеров навалом. Достаточно открыть газету, а еще лучше – послушать людей, и все будет понятно.

– Это он попросил тебя прийти? – спросил Антуан.

– Нет. Я сам. Ну, в общем, я не оставил ему выбора. Мама сказала, что он в больнице и что осталось недолго. Вот я и заявился, пока не стало слишком поздно.

– Ну-ну. Спорим, ты решил, что это будет суперский материал для нового фильма или пьесы. Ведь так? Как всегда. Ты же не способен жить по-простому. Вечно тебе надо…

Антуан вдруг осекся. Как будто продолжать не имело смысла. Как будто эту стену не пробить.

– На сей раз я спать, – заявил он и встал, со второй попытки.

Он опьянел сильнее, чем я думала. Споткнулся на лестнице. Я вспомнила о детях, молилась, чтобы они опять не проснулись. Открылась дверь, и я услышала голос Стефана:

– Это что еще за тарарам? А, это ты. Ты меня напугал. Мог бы и потише, тут, между прочим, люди спят.

– Да неужели? – огрызнулся Антуан. – А еще тут, между прочим, у людей отец умер. Шут гороховый. Не удивляюсь, что Клер тобой сыта по горло…

Тут хлопнула дверь, и я поняла, что Антуан добрался до своей комнаты. Интересно, с чего это брат такое выдал, неужто я под действием алкоголя дала это понять и сама не заметила? А если Стефан спустится и начнет выяснять, что за дела, почему это я им сыта по горло, что я такого брательнику наговорила, что такое творится у него за спиной, у меня есть кто-то другой, да? Кто-то в больнице? Хирург? Так? Все как доктор прописал? Старшая медсестра и хирург на BMW? У него даже нет BMW, и он анестезиолог – я вела воображаемый диалог, притом что ничего не происходило. Наверно, Стефан опять лег спать. Мы поговорим об этом завтра – или никогда. Во всяком случае, позже, если у него есть хоть капля такта и он помнит, как и сказал Антуан, что мы здесь в самом деле потому, что папа умер.

– Я тоже спать пойду, – сказал Поль.

– Ты мне не расскажешь?

– Что именно?

– Как у вас все прошло с папой.

– Знаешь, рассказывать-то особо нечего. Мы с ним все помнили по-разному. Думаю, со временем каждый все перестроил под своим соусом. Наверно, я все преувеличил. А он, со своей стороны, постоянно все преуменьшал. И в итоге трещина стала еще глубже. Расстояние – еще больше. Со словами всегда так. Считается, что они должны нас сближать. Стирать недоразумение. А они, наоборот, только подливают масла в огонь.

– Будь добр, избавь меня от своих туманных теорий. Мне не нужен комментарий к тексту. Я просто спрашиваю: как все прошло? Что вы друг другу сказали?

– Ничего особенного. Ты же знаешь, какой был папа. Не слишком-то большой любитель болтать. Ну, не знаю. Поговорили о том о сем. Как он себя чувствует. Где у него болит. Что врачи говорят. Какая погода на улице. Он мне рассказал, как дела у кузенов, у кузин. То есть как дела… голые факты, ничего больше. Одного опять с работы уволили. Другой развелся. Третий ребенка родил. А у кого-то опухоль вырезали.

– Мама там была?

– Когда?

– Когда вы виделись.

– Была. Ну, как была… в начале и в конце. По-моему, хотела нас оставить вдвоем. Дать нам шанс поговорить. Ты же ее знаешь. Прямо ничего не сказала, но ей вдруг, как на грех, страшно захотелось чаю. И вернулась она через полтора часа. Якобы встретила в буфете бывшую соседку.

– И… И это все? Вы не сказали друг другу ничего важного? Не было…

– Чего не было? Попытки помириться? На отцовском смертном одре. Великая сцена: они прощают друг друга перед уходом в вечность? Нет. Ничего похожего. Он меня сфотографировал. Дважды. Я ему положил руку на плечо. Он мне улыбнулся. Вот и вся великая сцена. Даже не знаю, почему она разыгралась. Ни один из наших взаимных упреков никуда не делся. Но он меня дважды сфотографировал. Я положил руку ему на плечо. И он мне улыбнулся. Не знаю, что все это значило. Думаю, какая-то форма приятия. В смысле – у нас все вышло так. Но что-то по крайней мере вышло. Что-то было. Мы были отцом и сыном. Вот так мы ими были. Могло быть лучше. Могло быть хуже. Но какая-то история у нас случилась, и она принадлежит нам. Ладно, сестричка. В самом деле поздно. Теперь попробуй поспать. Нас ждет длинный тяжелый день, как говорится…

– Забавно.

– Что?

– У тебя прямо мания, вечно ты говоришь “как говорится”. Антуан не совсем неправ. Ты никогда не переживаешь вещи прямо. И никогда до конца.

– Наверно. Но в одном он ошибается: я ничего не могу с собой поделать. Я такой не потому, что снимаю фильмы. Я снимаю фильмы, потому что я такой. Чтобы немножко сократить расстояние. Пробить фильтр. Разорвать завесу.

Я изобразила, что играю на флейте, выслушивая его разглагольствования. Он улыбнулся:

– А потом меня же обвиняют, что я живу не прямо, а косвенно… Ладно, спокойной ночи. Ну… остатка ночи.

– Как говорится…

– Да. Как говорится…

Поль поднялся к себе в спальню, и ступеньки на этот раз скрипели так, словно на них ступал отяжелевший человек. И откуда вдруг тяжесть, подумала я. Потом взяла плед и свернулась калачиком на диване.

Сцена четвертая

Антуан

Перед тем как лечь спать, я проверил почту. В половине второго пришло письмо от Эдуарда. Ужин с клиентом прошел удачно. Разумеется, из-за моего отсутствия пришлось слегка встать на уши, дело не его и роль тоже, но, в общем, он считает, что скорее выкрутился. Может он взамен на меня рассчитывать на послезавтрашней презентации? Я отметил это “взамен”. Я прекрасно видел, в каком он был смущении, когда я сказал, что на ужине быть не смогу, хороню отца. И все-таки он сделал попытку. Похороны ведь завтра, да? И это где, в полутора часах от Парижа?

– А во сколько начало? – спросил он.

– В одиннадцать, по-моему. Но я хочу накануне вечером побыть с матерью и сестрой.

Рожа у него была такая, как будто я говорю по-китайски. Вернее, нет. Я не так выразился, учитывая, что Эдуард свободно на нем говорит – по его словам, надо быть круглым идиотом, чтобы в сегодняшнем мире не выучить китайский, это должно быть обязательным, как с английским. Так или иначе, он делал вид, что не понимает, зачем мне так уж нужно быть с родными накануне вечером. А главное, как это может служить оправданием для отмены решающего ужина с крайне перспективным клиентом, которого я обрабатывал несколько месяцев и сделка с которым была страшно выгодна для фирмы.

– Окей, только без глупостей, ладно? – наконец уступил он. – На презентации ты будешь. Не подведешь меня. Знаешь, вообще-то лучший способ справиться с горем – это снова погрузиться в работу, немедленно.

Я хотел было послать его лесом, но в итоге кивнул, отказался от первоначальных своих планов: остаться после похорон еще на денек и на уикенд, раз уж так совпало. Само собой, он может на меня рассчитывать, сволочь. Чувств как у улитки, одна говенная позитивность. И долбаная динамичность. И патерналистская чушь о том, как он якобы заботится о благополучии служащих: свободный график, куча пространств для отдыха, полон рот дружелюбной атмосферы, развеселые семинары для поддержания командного духа и сплоченности. А взамен вас душевно просят быть безропотными крепостными.

Я нажал на иконку “создать новое сообщение”. Открылось окно, и я вбил в адресную строку имейл Лиз. Столько лет прошло, вряд ли адрес еще рабочий. Но я все-таки написал пару строк. Отец только что умер, я приехал на похороны, думаю приехать еще раз на уикенд, позаботиться о матери (зачем я это пишу? Что за детский сад? Можно подумать, мать нуждается в чьей-то “заботе”. Стер и написал “побыть с матерью”). Если у нее случайно найдется свободная минутка, я был бы рад с ней повидаться. Перечитал и понял, до чего это воняет эмоциональным шантажом. А еще – что попытка обречена на провал. На кой черт я ей сдался? У нее есть Эрик. Двое детей. Своя жизнь, в которой я не появлялся долгие годы. Свой шанс я упустил, притом давно, и никто об этом не жалеет, кроме меня. Небось и не вспоминала обо мне. Я все стер, закрыл компьютер и растянулся на кровати. И тут на меня навалилась печаль. Тяжелая как свинец. Всю последнюю неделю так было. Накатывало волнами. Огромные массы воды бились об меня, я тонул, задыхался. Мне вспомнился Эдуард с его фигней про горе. Моральный дух за три дня. Смерть отца – это для лузеров. Если и есть сфера (их немного, но, по-моему, они есть), где для меня не работает лозунг “хотеть – мочь”, то вот она. Я в этом убедился, когда отца потеряла Лиз. Я тогда был в первых рядах. Своими глазами видел, что такое настоящая опустошенность, острейшая боль, истошный крик. А в последние месяцы у меня было впечатление, что я теряю отца беспрерывно. Как будто он все умирал и умирал, раз за разом. Началось с вердикта врачей. Продолжилось после госпитализации. Потом он впал в беспамятство. Обезболивание. Паллиативный уход. Сама кончина. Завтра будут похороны. И все это будет продолжаться долгие дни, месяцы, годы. Каждый раз, вспоминая, что он умер, я буду терять его снова и снова. Каждый раз, когда, на пару часов забывшись, опять подумаю о нем. Каждый раз мне придется повторять это себе, чтобы усвоить. Каждый раз придется сознавать, что его больше никогда не будет. Окончательно. Бесповоротно.

Я услышал шаги в коридоре. Зажегся свет. Дверь у меня была открыта. Я увидел мать, полусонную, утопающую в ночной рубашке. В туалет пошла, наверное. Наши глаза встретились.

– Не спишь? – спросила она.

Я пожал плечами.

– А ты?

Она покрутила рукой – более или менее.

– Брат твой приехал?

– Да. Он у себя.

Она вдруг просияла. Как же меня это взбесило: прямо лучилась радостью, что старший сын здесь. Придушил бы.

– Вот видишь? – бросила она, словно поучая неразумного ребенка. – Я же говорила, он приедет. Я была уверена.

– Почему ты нам не сказала, что он приходил навестить папу? – Голос у меня звучал резче, чем мне хотелось.

Мама попятилась. Ушла в оборону, я отлично видел.

– Что? Ты о чем?

– Мама. Прекрати…

– Что прекрати? Это он вам сказал?

Я кивнул. Она покачала головой:

– Я… я просто забыла. Все было так… В последнее время… Я не подумала. Вылетело из головы. И потом, это было их дело, их двоих. Никого больше не касалось. Не имело к вам никакого отношения. Но, если хочешь, мы об этом поговорим, позже. Сейчас надо спать. Пойду лягу.

Она закрыла дверь, чтобы закончить разговор. Через несколько минут я услышал, как она возвращается к себе в комнату. И подумал: сколько раз, по скольким поводам она отвечала “поговорим об этом позже, если хочешь”. Я-то и вправду хотел. Но это “позже” так и не наступало. Что с ней, что с папой, вечно приходилось довольствоваться обрывками, намеками, недомолвками, многозначительным молчанием. И я к этому приспосабливался, как правило. Я был из того же теста. И Клер тоже. Только Поль у нас был любитель страстных исповедей, доверительных бесед, рассуждений о психологии и чувствах. По крайней мере в своих фильмах и пьесах. В жизни, по-моему, все было иначе. Обычно он мне казался холодным, отстраненным, лаконичным. Ускользающим. Но наверное, не мне судить. В сущности, он прав. Мы так мало друг о друге знаем. У нас с ним так все и осталось, как в те времена, когда он был студентом и еще приезжал домой на выходные. Мы уже тогда стали терять друг друга из виду. Но в то время я этого не сознавал по-настоящему. О, как я ждал, когда он удосужится провести денек с нами. А если и Клер приезжала, так еще лучше. Несколько часов все было как раньше. Как будто они меня и не бросали. Поль стучался ко мне, садился на кровать, а я за столом делал уроки. Он говорил, а я делал вид, что усердно пишу. Я упивался его словами. Слушал про ту жизнь, какой он жил вдали отсюда, вдали от меня. С кем он встречался. Куда ездил. Какие успел посмотреть фильмы и спектакли, послушать концерты. Он советовал мне всякие книги и диски, хоть вкусы у нас были разные. Рассказывал истории. Как на улице шел за Патрисом Шеро[12] и так и не осмелился к нему подойти. Как в “Одеоне” заметил среди публики, на балконе, Катрин Денёв, а сам сидел на галерке, на самой верхотуре. Я слушал, меня все это не особо интересовало, собственно, не то чтобы я обо всех этих штуках мечтал, но был за него рад. Главное, мы были вместе, он со мной разговаривал. Потом был мой черед, он внимательно слушал, давал советы, если я просил, подбадривал меня, стебался надо мной. Как брат. Потом мы в итоге спускались к Клер, она внизу болтала с родителями. Вместе накрывали на стол. Потом за него садились. Все пятеро. Как раньше. Как всегда.

Довольно быстро Поль стал приезжать все реже. И я понемногу выпал из его жизни. Вскоре я уже фигурировал в ней только на обочине.

Я снова включил компьютер. Снова написал Лиз и на сей раз кликнул “отправить”. В конце концов, умер у меня отец или не умер, она мне ничего не должна. Ей незачем себя заставлять. У нее целый набор возможных отговорок. Я выключил свет. И тут же вспыхнул телефон: пришел имейл. Она. Ответила через секунду. Я невольно увидел в этом знак. Конечно, она будет рада повидаться со мной на выходных. И приносит свои искренние соболезнования. Я задумался: что ее подвигло так быстро ответить, сейчас, посреди ночи? Почему она не спит в такой час, сидит за компьютером или с телефоном? Может, вернулась с какого-то праздника или ужина? Может, просто встала попить воды, не удержалась, заглянула в телефон, как мы все, ожидая невесть чего, подстерегая какой-то знак в ночной тиши? Или у нее бессонница? Она тревожится? Ее терзают сомнения? Она несчастна? Я вспомнил про Сару, про ребенка, которого она теперь носит. Я на него нехотя согласился, но мне чем дальше, тем больше казалось, что я ввязался не в свою жизнь. Напялил чужой костюм. Не думал, что все так далеко зайдет. Не с ней я мечтал в один прекрасный день создать семью. Не на такую семью рассчитывал. У меня и в мыслях не было, что мы в итоге съедемся. Переезд назначен на будущий месяц. Квартиру мы ходили смотреть за два дня до папиной смерти. Неплохая квартира, мы оформили бумаги, хотя, в сущности, ни мне, ни Саре она особо не нравится. Мне хотелось чего-нибудь вроде тех больших светлых штук с большим балконом и окнами до пола, что нависают над парком Мартина Лютера Кинга в Батиньоле – современное здание, стекло, дерево и неотделанный бетон, хотелось деревьев, четких линий, неба и водной поверхности, в таком месте чувствуешь себя везде и нигде. Хоть в Париже, хоть в Лондоне, Берлине или Осло. Она предпочитала типичное парижское жилище с паркетом и лепниной. Даже с балками на потолке, если на то пошло. Мы решились, только когда стало ясно, что она беременна. Вернее, это она меня уговорила. По ее словам, это уже ни на что не похоже – жить по отдельности, когда намечается младенец. Но о том, чтобы ей переехать ко мне, не может быть и речи. Моя квартира ей кажется слишком холодной, безликой, и потом, она же совсем не приспособлена, придется все ломать и переделывать, сносить все, чтобы устроить детскую. А я терпеть не могу район, где она живет. Она немножко поспорила, она не может оторвать от сердца эти улицы, этих людей. Не совсем понимаю, о чем она. Квартал жутко стремный, вокруг все уродское, грязное… Но она утверждала, что ей нравится в нем “народный дух”. Я чуть было не переспросил: это что за бред? Для нее это, что ли, развлечение – взаправду видеть взаправдашних людей? Наследница состояния живет среди бедноты, чтобы успокоить свою нечистую совесть? Считает себя лучше, чем она есть, имея по соседству арабов и черных, хоть не разговаривает ни с кем, кроме торговца фруктами и его домработницы? Но я позволил себе сказать только одно:

– Слушай, если ты так тащишься от этих “народных” кварталов, ни в коем случае там не селись. Потому что шуты гороховые вроде нас их уничтожают. Это, знаешь ли, называется джентрификация. Из-за нас всем этим людям рано или поздно придется оттуда сваливать. А если даже они останутся, думаешь, они придут в восторг, когда у них внизу вместо их “Всё за десять евро” поселится пара винных погребов, три сыродела, с десяток овощных лавок “био” да два “бистрономических” рестика? Как ты думаешь, нравится им стильная отделка обновленных кабаков, где им больше не рады, а кофе по три евро? Нет, правда, даже не думай. А главное, в итоге мы приткнем наших отпрысков в частную школу, чтобы они точно не соприкасались с детьми тех, кто придает этому твоему долбаному кварталу “народный дух”. Главное, все это только чтобы тешить себя мыслью, что живем мы в районе, который “варится в собственном соку”, и не слишком “обуржуазились”, хоть и общаемся в конечном счете только с себе подобными.

Она удивилась, как я могу говорить “мы”. Она-то ладно, наверное. Но ведь я вышел как раз из народной среды.

– Возможно, – ответил я, – но, учитывая, сколько я учился, сколько зарабатываю бабла и какой образ жизни веду, было бы нечестно утверждать, что я до сих пор “народ”. Пускай Поль развлекается этой херней. И вообще, это смахивает на то, как денежные мешки одеваются под бомжей. По-моему, неприлично притворяться беднее, чем ты есть.

Да, я вспомнил про это все, про квартиру, совместную жизнь, про нас, семейную пару, и почувствовал, что впадаю в панику. Что я, мудила, натворил? Во что я вляпался? Как притормозить? Как дать задний ход? Что там по правилам положено? Позвонить агенту по недвижимости и сказать, что мы передумали? Больше не платить? Порвать? Да, вот так я и сделаю. Порву с Сарой. Конечно, когда пройдет первый шок, придется ее урезонивать, успокаивать, утешать. Но ведь так для всех будет лучше, правда? Для нее. Для меня. На кой черт жить во лжи и безразличии? И для ребенка будет лучше. В конце концов, не он первый, не он последний – будет жить неделю с отцом, неделю с матерью. Он не один такой, для кого родители никогда не были семейной парой. Сейчас такое случается все чаще. Лучше счастливые родители, живущие врозь, чем несчастные, живущие вместе. Все так говорят. В любом случае ни одна модель не гарантирует счастья или душевного равновесия. Ни одна себя не оправдала. Формула “папа, мама и все под одной крышей” производит не меньший набор неврозов, ран и озлобленности. Поглядеть хоть на нас – на родителей, брата, сестру и меня самого. Да и то, бывает хуже. Сильно, сильно хуже.

Я закрыл глаза. Попробовал успокоиться. Я и сам понимал, что слетел с катушек. Что это на меня нашло? Алкоголь, наверное. Смерть папы. Лиз. Я зарылся под перину, в детстве я всегда так делал. И долго не умел засыпать иначе. Даже когда уже подрос. Мама тогда беспокоилась, удивлялась, как я не задыхаюсь, твердила, что спать в жаре вредно; впрочем, они с отцом всегда на ночь отключали отопление, даже в разгар зимы. Когда она мне все это выкатывала, я глядел на нее чуть ли не с насмешкой.

– Чему ты там улыбаешься? – спрашивала она.

– Ну… Эти твои советы насчет сна… В общем… Ты же сама плохо спишь…

– У меня совсем другое дело. У меня забот полно. Я беспокоюсь. Вот будут у тебя свои дети, тогда поймешь. Сам увидишь. Одни волнения. Все время. Даже ночью. Даже во сне. Впрочем, спать по-настоящему совсем перестаешь. И нет этому конца. Даже теперь, когда вы выросли. Даже когда уедете отсюда и я вам буду уже не нужна. Я все равно буду беспокоиться. Понимаешь, потому что вы – мои дети. Что бы вы ни делали, для меня вы останетесь детьми.

Я сам не заметил, как провалился в сон.

Акт второй

День второй

Сцена первая

Клер

Поль спустился около восьми. Глаза красные, заплывшие. Лицо опухшее. Влажные волосы прилизаны. Вообще никакой. Чтобы вернуть ему человеческий вид, душа не хватило.

– Ты поспал хоть немножко? – спросила я.

Он скривился и показал на пустую бутылку, которую принес: за ночь прикончил ее в одиночку у себя в спальне.

Я смотрела, как он опускает ее в бак для стекла, целует моих детей, потом протягивает руку Стефану. Тот ее пожал, но тут же встал и поставил свою тарелку и чашку в посудомоечную машину.

– Ладно, пойду в душ схожу.

Он всегда так делал, когда на горизонте появлялся Поль, все время его избегал.

“Не знаю, мне с ним неловко, – признался он однажды. – Он как-то… слишком грузит. Как будто не может побыть хоть минутку нормальным. Поговорить о чем-то обычном. И потом, он, кажется, считает меня мудаком. Да и вообще всех считает мудаками”.

Стефан скрылся на лестнице и тяжело поднялся наверх. Дерево вопило как резаное. Как будто вот-вот провалится. На миг я представила, как мой муж летит вниз и исчезает под обломками.

– А братик спит еще? – спросил Поль.

– Нет. На пробежку пошел. Чтобы расслабиться и вывести токсины.

– На пробежку? Пффф… Я от одного этого слова уже устаю.

– Ну, тебе бы, наверное, тоже не помешало. Ты в последнее время слегка раздобрел.

Поль изобразил глубочайшее возмущение. Ухватил пальцами валик жира на талии, повернулся к моим детям и призвал их в свидетели. Как они считают? Их старый дядюшка-педик еще ничего? Эмма явно смутилась. В ее лексиконе слово “педик” было табу. Саша, казалось, колебался. Можно ему улыбнуться? И обязательно ли отвечать? Я избавила их от неловкости, отослала одеваться. Одежда у кровати. Я почувствовала, как они напряглись. Мне вдруг стало их очень жалко. Такие грустные. Потерянные. Тревожатся, что их ждет днем. Боятся отпевания, речей. Боятся увидеть гроб. И смотреть, как его опускают в яму. Боятся горстей земли. Это их первые похороны. И они так любили моих родителей. Даже больше, чем родителей Стефана. Однажды я сказала об этом Полю, и тот глаза вытаращил. Он пару раз пересекался с моим свекром и свекровью, они ему показались душевными, открытыми, дружелюбными людьми. К тому же они образованные, интересуются литературой, музыкой, кино, театром. Конечно, они ему понравились. Непонятно, откуда у них такой сын, как мой муж.

– Возможно, – возразила я. – Но главное, эти люди больше всего на свете обожают самих себя.

– Это как?

– Они не злые, ни о чем плохом не думают, но себя ставят выше всего на свете. У них в семье все вертится вокруг них самих. Главное – они двое. Как личности. И как пара. Они всегда свое супружество ставили выше, чем семью. Собственным детям предпочитали друг друга. И себя они любят больше всех. Это с первого раза не заметишь, надо у них бывать, но они все время говорят только о себе. Постоянно себя нахваливают, приписывают себе всякие добродетели и заслуги, красуются, преувеличивают, набивают себе цену, оттачивают собственный миф. Носятся со своей щедростью, толерантностью, образованностью как с брюликами, чтобы в зеркале смотреться покрасивее. Афишируют широту ума и снисходительность точно так же, как другие – радикализм, склонность к теориям заговора или праведный гнев: из чистого нарциссизма. И все сводят к себе. Попробуй сам как-нибудь. Заговори с ними о чем-то очень личном, что мог испытать только ты, они не дадут тебе закончить, скажут “вот и со мной такое было” и пустятся рассказывать нечто не имеющее никакого отношения к тому, что говоришь ты. И дети это чувствуют. Дети чувствуют, когда люди любят только самих себя, когда им больше никто не интересен.

– Это ты на меня намекаешь?

– А? Даже в мыслях не было. Но вообще-то может быть. Как бы то ни было, но это так. Ты, может, и охреневаешь, но мои дети обожают бабушку с дедушкой Эриксенов. И если хочешь знать, они того заслуживают.

И то сказать, превращение наших родителей в дедушку с бабушкой меня просто ошеломило. Для моей малышни у них всегда были наготове знаки внимания, ласки, терпение, с нами они никогда себя так не вели. Во всяком случае с Полем и со мной. С Антуаном, наверное, было иначе. Что-то среднее, как мне кажется. Видимо, сказалось и то, что папа вышел на пенсию. И еще – задолго до этого – что мы съехали из дома. Там вдруг стало спокойнее. Меньше шума, напряжения, ругани. Да и работы меньше. Походов за продуктами, готовки, стирки – хотя этим в основном занималась мама. И потом, Антуан был не такой, как мы. Не такой замкнутый и неуверенный, как я. Не такой незащищенный и сложный, как Поль. Но меня это совсем не задевало. Глядя, как родители становятся такими дедушкой с бабушкой, предупредительными, чуть ли не ласковыми, я, может, и была слегка озадачена поначалу, но в принципе это меня растрогало. Я была рада за них. Рада за своих детей. Полю, наоборот, трудно было это принять, я знаю. Видела, как он стискивал зубы, когда Эмма с Сашей липли к дедушке. И в итоге неизменно выходил из комнаты. И мне невольно приходит мысль, что еще и из-за этого он окончательно порвал с отцом и мало-помалу отрезал себя от семьи. Он в буквальном смысле не желал это видеть. Это было выше его сил. Что-то вроде ревности, с которой невозможно справиться. Часто я, глядя на брата, говорила себе, что проблема, по сути, в нем самом. И всегда была только в нем самом. Все эти его нестерпимые удары, незакрывшиеся раны. Удары были вполне терпимые, а шрамы не такие большие. Просто он из всего делал трагедию. Все его слишком ранило. Метаболизм такой. Тонкокожий, вроде тех, у кого от малейшего удара синяки. В каком-то смысле папа был прав: его старший сын – неженка. Гиперчувствительный мальчик, любой пустяк его цепляет. Но может, я преувеличиваю. Может, это и не пустяки. Я была здесь, но откуда мне знать. Я была здесь, но я – не брат.

Входная дверь открылась. Появился Антуан, руки в боки, весь красный и в поту. И лицо такое страдальческое. Я подумала: а только ли из-за физической нагрузки? Сможет ли он продержаться до вечера, до завтра. Я же чувствую, как он посыпался с тех пор, как папа умер, с тех пор, как стало известно о его болезни и о том, что она неизлечима. Мама тоже это заметила.

– Надо бы приглядывать за Антуаном, – сказала она мне. – Он не такой крепкий, как кажется. По виду не скажешь, всегда такой подвижный, позитивный, деятельный, но на самом деле он из вас троих самый хрупкий. Наверное, в меня пошел. Знаешь, странное дело, но, по-моему, Поль в конечном счете больше всех похож на отца.

Тогда я не обратила внимания на эту странную фразу. Подумала только: “А я? А я здесь с какого боку? Я-то где? Я делала все, что мне велели. Я ни разу не закатила скандал. Ни разу не рассердилась, не обиделась. Никогда ни с кем не спорила. Никогда ничего не просила. Ни разу не сбилась с пути. Но теперь, первый раз в жизни, готова слинять”.

Я взглянула на Сашу и девочек, они взбирались по лестнице. При мысли о том, что нас ждет, у меня перехватило горло. Они на всю жизнь обидятся, что я разбила семейную ячейку. Отделилась. Сделала их отца несчастным. Обрекла их на это все – на крики, на разрывы. Они будут ненавидеть меня за то, что я ушла от их отца к другому мужчине. Что предпочла свою задницу нашей семье. Что предпочла свою задницу их комфорту и счастью. Я тут плевалась на родителей Стефана, а сама ничуть не лучше. Я тоже больше всего на свете люблю себя. И ставлю себя выше всех остальных.

Антуан рухнул на стул. Он с трудом переводил дыхание. И смотрел с кривой усмешкой, как Поль наливает себе кофе и откусывает кусочек хлеба.

– Надо же… ты еще здесь? – пробормотал он.

– Тебя это удивляет?

– Ага. Немножко. Маму видел?

– Пока нет. Вернее, с утра не видел. Просто столкнулся с ней ночью мимолетом. А, ну вот как раз… легка на помине.

Я обернулась. Мать стояла в дверях кухни, явно взволнованная, со слезами на глазах. Как давно мы у нее не были все вместе. Я вдруг рассердилась на Поля: зачем он украл у нее все эти годы? Такая простая радость – видеть троих детей под своей крышей. Как раньше. Я взглянула на часы. Она только что встала. До сих пор спала, такая редкость. Даже не верится, что такое бывает. Я подумала: как будто она хотела, чтобы этот день вообще не начинался.

Она села рядом с Полем. Не сводила с него сияющих глаз. Я отлично видела, как мрачно глядит на них Антуан. Наконец он не выдержал и резко бросил:

– Ладно, я в душ.

– Ой, может, подождешь чуть-чуть? – сказала мама. – Вы так редко здесь бываете все вместе. Когда вы в последний раз тут собирались? Видел бы отец, вот бы порадовался…

Я стиснула зубы. Антуан тоже. Зубы я стиснула не из-за себя, из-за него. Все время так. Ничего не могу с собой поделать. Это что-то генетическое: мне больно, потому что я чувствую, что больно ему. А мне самой разве не бьет по нервам, что мама такое говорит? Как будто мы с Антуаном виноваты в том, что наша семья пошла трещинами. Как будто мы, братья и сестра, поссорились. Как будто речь о ревности или злопамятности. О том, кто любимчик, а кто как не родной. Обычное дело между братьями и сестрами. Как будто все это не про отношения Поля с родителями. В первую очередь с отцом. С каких пор у матери в голове все так сместилось? С каких пор разрыв Поля с папой, из-за которого собираться всем вместе в этом доме стало немыслимо, превратился в несовместимость характеров, мнений, или что там мать себе навыдумывала, между братьями и сестрой? Но может, я домысливаю. Может, она так расчувствовалась, что неудачно выразилась.

Антуан послушно сел. Мать молча смотрела на нас. Можно подумать, хотела насмотреться впрок. Как будто эта сцена никогда больше не повторится. Но ведь папа умер. И именно поэтому, “благодаря” этому мы наконец собрались все. И теперь ничто не мешает этому повториться. Наоборот: мама теперь будет жить одна, в это трудно поверить, не могу представить ее в обычной жизни без папы, надо будет, наверное, со временем придумать что-то другое, продать дом, устроить ее в какой-нибудь пансионат, там у нее будет с кем поговорить, и медицинская помощь в случае чего, но пока нам с Антуаном придется навещать ее вдвое чаще. И даже Полю, если он соберется. Если у него будет время. Но с ним вечно одно и то же, его время имеет не такую ценность, как наше, я сама иногда это допускаю, уж не говоря о маме, она всегда боялась ему “надоедать”, все время оправдывала его отсутствие, твердила: “Его тоже нужно понять. Он так занят”.

Я протянула матери чашку чаю. Она взяла ее с трудом, руки дрожали. Я сказала себе: “Это печаль, боль”. Я тоже чувствовала себя слабой, опустошенной, даже плакать не могла. Никто по-настоящему не может понять, насколько мы обескровлены, без сил, без чувств, когда умирают те, кого мы любим. Есть минуты, когда вопли и рыдания – вещь недостижимая. Требует слишком много энергии.

Ее руки вдруг разжались. Я видела, словно в замедленной съемке, как чашка падает, разбивается об стол. Кипяток пролился на маму, но она не сдвинулась ни на миллиметр. Даже не отшатнулась инстинктивно. Только сдавленно застонала.

– Мама, ты как? Ты обожглась? – Антуан бросился к ней. – Принести биафин?

Но мать молчала. Вид у нее был растерянный. Одурелый. Отсутствующий. Я решила, что от смущения. Что она сердится на себя за неуклюжесть. Это было так на нее непохоже.

– Мама? С тобой все в порядке?

Мало-помалу она вроде бы пришла в себя. Да, все в порядке, чашку уронила.

– Да уж, мы видели. Мы все тут были, – не отставал Антуан. – Не обожглась?

– Ой, о чем ты, – возразила она, показывая на свой старый халат. – Эта штуковина такая толстая. Уродский, но очень практичный. Ему уже лет двадцать, знаешь ли. И не такое видел.

Я встала взять в буфете другую чашку. Антуан, присев на корточки у ног матери, собирал осколки и бросал их в мусорное ведро.

– Не выбрасывай, – остановила она его. – Может, отец склеит.

Мы озадаченно переглянулись. Все, включая Стефана – он только что вошел, чистенький, причесанный, уже готовый. Черные брюки, темная рубашка. Пиджак от костюма ждет в прихожей.

– Мама?

– Что?

– Ты уверена, что с тобой все в порядке?

Она помотала головой. Словно отряхнулась. Конечно, не в порядке. Мужа хоронят, да и время идет, пора всем собираться.

Кухня понемногу опустела. Я попросила Стефана подняться и проверить, готовы ли дети, правильно ли оделись, нашли ли все, что нужно. Он явно удивился. Чуть ли не оскорбился. Как всегда, если я прошу о чем-то, что выходит за рамки его домашних обязанностей. Которые сводятся к тому, что он иногда готовит, ведь мужчины сейчас считают, что готовить круто, и закупает продукты, но только не те, за какими надо идти в супермаркет, а значит, озаботиться всякими мелочами – этими ужасными хозтоварами или средствами гигиены, пошлыми пакетами молока, заморозкой или коробками хлопьев, заурядными упаковками макарон или обычным рисом, унылыми заводскими йогуртами… До такого он не опускается. Нет. Месье копит силы для винного погреба, мясной лавки, торговца рыбой или блюдами на заказ, сыром, азиатскими специями. Да и то если только решил, что готовить будет он. То есть если у нас гости. Тогда все похвалы достанутся ему, затем он все это и затеял, говорила я себе. Или иногда на выходных или в отпуске, если на него вдруг находит стих, причем предусмотреть это невозможно. И тогда он не обращает внимания на цены, притом что весь год сокрушается, сколько денег я трачу на еду. Все-таки черт-те что, сколько бабла вылетает. А мне не приходило в голову зайти в другой магазин, сравнить, попробовать других производителей? А за скидками я внимательно слежу?

Антуан поднялся наверх, в душ, Поль вышел выкурить первую за день сигарету, не обращая внимания на мамино неодобрение – она беспокоилась за его легкие. Он закрыл за собой стеклянную дверь, и мы смотрели, как он прикуривает, потом затягивается, глядя на небо.

– С другой стороны, что ты хочешь? – вздохнула мама. – У него не жизнь, а сплошной стресс. Каждый справляется, как может. Да и можно ли его себе представить с этой электронной штукой, пахнущей сахарной ватой, как у брата? Да и они, похоже, не так уж полезны. Я тут читала в интернете. А ты знаешь, что у меня теперь есть планшет? Твой брат мне подарил.

– Антуан? Да ну? Он мне не сказал.

– Не Антуан. Поль.

– Что?

Мама отхлебнула чай. Поставила чашку с отсутствующим видом. Словно жалела, что проговорилась.

– Но… Ты умеешь им пользоваться? – спросила я. – Он тебе объяснил, как и что?

– Конечно. А ты как думаешь?

– И когда это было?

Теперь вид у нее был раздраженный. Я прекрасно видела, что ей хочется поскорее свернуть разговор.

– Не помню уже… – выдохнула она. – Когда-то недавно, когда сюда приезжал.

– То есть как сюда? Он в последние месяцы сюда приезжал?

– Да. Заезжал ко мне пару раз, когда отец был в больнице. Почему ты на меня так смотришь?

Она нервно задрала рукав, взглянула на часы. Руки у нее худые, все в старческих пятнах. Кожа кажется слишком тонкой, не защищает вены, те проступают голубоватой сеткой. Она спешно допила чай. Я предложила ей бутерброд, но она не хотела есть. Выходя из кухни, попросила меня напомнить, как все будет проходить. Я напомнила: в одиннадцать мы встречаемся в траурном зале. Отпевание в половине первого. А в два часа погребение на кладбище. Потом все, кто захочет, могут прийти сюда к нам немного выпить. Я купила в “Леклерке” все для закуски. А Антуан заказал несколько бутылок. Они в гараже.

Я смотрела, как мама поднимается по лестнице. И у меня вдруг возникло чувство, что ей недолго осталось. Что одна она не продержится. Что когда папу похоронят, в ней что-то сломается. Как у тех птиц, которые умирают, когда гибнет их половинка. А потом я взяла себя в руки. Какая нелепость. Родители всегда были как бы одним целым, мне трудно представить мать без отца. Но она вполне способна это пережить. Это ведь главная ее черта – способность выдержать все.

Немного погодя спустился Стефан с детьми. Ирис надела юбку наизнанку. На Саше заляпанный пуловер. А Эмма заявила, что не нашла колготки. Физиономии у всех троих похоронные. Хоть тут не подкачали. Я знаком велела им следовать за мной, и мы снова пошли наверх.

Сцена вторая

Антуан

Дверь закрылась, и мы наконец остались одни. Брошенные бокалы на столе. Бутылки из-под шампанского – все употребили, что такое мы праздновали, интересно знать? Картонные тарелки с россыпью крошек от птифуров и лотарингского киша, ленточками сала от холодного жаркого, мазками майонеза. Мама прилегла на диван и закрыла глаза. Эмма тихонько гладила ее руку. Она весь день проплакала. Для нее это первые похороны. И, как назло, ее любимого дедушки. Без всякой подготовки. Свалилось на голову сразу все. Слезы. Гроб. Яма. Горсти земли. Речи. Возмутительный бред, выданный священником, – типа ему там теперь хорошо, может, даже лучше, чем раньше, он в свете Божием и еще невесть что. В свете Божием, мать вашу, он в земле, его черви ждут.

Свои первые похороны я прекрасно помню: хоронили отца Лиз. Сплошной ужас, потому что все было противоестественно. Его возраст. То, как он умер. Дети, которых он оставил сиротами. Вдова, на которую все смотрели косо, как будто она была в чем-то виновата, как будто на нее сердились, что она не смогла помешать. Уже в тот день Эрик лучше, чем я, понимал, как вести себя с Лиз. Словно откуда-то знал. Нужные слова. Жесты. Манеру держаться. А я был раздавлен, без сил, ни на что не способен.

Клер заняла пост у раковины и принялась мыть посуду. Глаза распухшие, косметика потекла. Она постарела на тысячу лет. В саду я увидел Поля. Он курил и прослушивал голосовые сообщения, прилип ухом к телефону. Еще легко отделался, подлец. Такого я не ожидал. Думал, с ним никто разговаривать не будет. Или даже прогонят его, почему нет. Но все вышло не так, как я себе представлял. Наоборот, все к нему подходили, здоровались. Подходили поговорить. Выразят соболезнования – и пошло-поехало. Тяга к знаменитости, даже такой относительной, оказалась сильнее всего. А каков на самом деле такой-то? А такая-то ничего себе, она что, сделала пластику носа, лба, щек, сисек, нет, вы уверены? А что новенького вы нам готовите? И конечно, он вежливо, как ни в чем не бывало отвечал всем этим людям (которых поливал дерьмом весь фильм, всю пьесу) на похоронах отца, которого бросил на растерзание публике, выставил скотом и фашиком. Свинство какое.

В траурном зале именно он ходил с мамой прощаться с покойным, пока гроб не закрыли крышкой. Клер сразу сказала, что не сможет – бессмысленно, она и не такого навидалась в больнице; я ее не осуждаю, я тоже в последний момент сдулся, и пришлось к этому пристроить Поля. Мне это показалось мелочью, однако совершенно неуместной: когда я увидел, как они выходят под ручку и брат, образцовый и преданный сын, поддерживает мать, мне захотелось броситься на него с кулаками. Клер положила мне руку на плечо. Я чувствовал, что она поняла. Села со мной в машину, чтобы меня успокоить. Мы поехали в церковь. Стефан с детьми на своем “рено-сценик”, а Поль вез мать на папином “пежо” – она уже давно не водила сама, и я подумал, как же она теперь будет обходиться, если придется поехать к врачу или куда-то еще за город. Не говоря уж о закупке продуктов. Возьмет такси, ответила Клер. Закажет доставку, если нужно. Поль купил ей планшет и научил им пользоваться. Меня это резануло, не знаю почему. Почему еще и это добавило нервотрепки.

Когда мы вышли из машины у церкви, меня чуть удар не хватил. На паперти собралась небольшая толпа – папины бывшие коллеги, соседи, последние живые родственники. Я всех обошел и с каждым поздоровался. Приехали несколько кузенов, которых я давно не видел. Я их поблагодарил, что дали себе труд до нас добраться. А потом я наконец направился к ней. К Лиз. Она пришла.

– Не стоило, – сказал я.

– Нет, стоило. Именно что стоило. Я твоих родителей всю жизнь знаю. И сталкиваюсь с ними время от времени. В центре города. В парке. Иногда перекидываемся словечком. Они мне рассказывают, как у тебя дела. Твой отец всегда мне говорил что-нибудь приятное…

– Ты ему всегда очень нравилась. По-моему, он в тебя втрескался.

– И не говори… Причем он стал обаяшкой, в своем роде. В детстве, признаться, я его стремалась. Глаза волчьи, все время молчит, такой холодный, сухой, испугаешься тут. Смешно, но с годами он заметно смягчился. Что-то в глазах появилось. Иногда у него такой вид был, как будто он совсем в отключке, забавно.

Странно, что она так говорит. Мне и в голову не приходило, что папа мог наводить на нее такой страх. “Стремать”, как она выразилась. В первую секунду я на нее рассердился. А потом она улыбнулась и потрепала меня по плечу. Глаза у нее блестели. Какая она красивая. И трогательная. Мне захотелось ее поцеловать, прямо здесь, сейчас. Теперь я разозлился уже на себя. Что за мысли в такую минуту. И вообще, что за мысли. Так и не отлип от нее за все эти годы. Не способен двигаться вперед.

– А я скоро стану папой, – сказал я, как будто для разрядки. – У меня будет ребенок.

– Да? Ну что, круто… Мои поздравления.

Она первый человек, кому я об этом сказал. С самого начала под предлогом пресловутого срока в три месяца убедил Сару пока оставить это между нами, даже ее родители не в курсе, даже лучшая подруга и сестра. И вот вам – первой об этом узнает Лиз. Черт-те что. Объявить об этом своей бывшей, той, которую никак не выкинуть ни из головы, ни из сердца, притом в день похорон собственного отца.

– Но не знаю, надолго ли у нас с его матерью. Ну, не то чтобы мы это планировали. Попытаемся, но ты же знаешь, как бывает…

Нет, со мной что-то не так. Зачем я ей это все вывалил? Сигнал подал? Типа: если ты захочешь, я свободен. Я твой. Только позови. Отличный план, правда? С будущим младенцем на руках. Только этого тебе не хватало, конечно.

– А ты как? – спросил я. – Все хорошо? Как работа? Семья?

Она кивнула, но больше ничего не успела сказать. Двери церкви открылись, и все потянулись внутрь. После я ее не видел. На выходе нас с матерью, братом и сестрой перехватила родня, бывшие коллеги, соседи. Наверное, ушла незаметно, решила, что так надо, ведь в приглашении было сказано, что погребение состоится в узком кругу близких. Это не значило ровным счетом ничего. Каждый волен был это толковать по-своему. Так или иначе, она сочла, что не входит в этот круг.

Чуть позже она прислала мне эсэмэску. Писала, что отпевание ее растрогало, что все ее мысли со мной, желает нам всем “сил и нежности”. Я перечитал сообщение несколько раз. Как будто в нем мог быть скрытый смысл. Оно было трогательное, хотя отпевание, нет, уж простите, таковым не было. Противно было слушать подлеца священника, как он говорил об отце, которого в глаза не видел. Противно было слушать, что он несет. Я сам себе был противен, потому что мне не хватило сил встать перед всеми и сказать пару слов о папе. Противна Клер, всего-то прочитавшая три невразумительных стихотворения. А больше всего противен Поль, запустивший Барбару[13]. Голос певицы раздался без всяких предисловий, но я сразу понял, что это его просьба. Чья ж еще? И конечно, надо было ему выбрать “Нант”. Песню, где она слишком поздно приходит к постели отца, с которым порвала. Я не выдержал, вышел из церкви. Нет, ну какая же мразь. Песня эта о невозможности прощения, но достаточно хоть чуть-чуть интересоваться Барбарой, чтобы понять подтекст. Это вроде “Черного орла”. Отец же ее изнасиловал, мать вашу! Каким же уродом надо быть, чтобы притворяться, будто он, Поль, про это не знает? Что он сказать-то хотел? Строит из себя “я простил отца, но было слишком поздно”, притом что прощать было нечего. Это ему надо прощения просить. За свои говенные фильмы. За идиотские пьесы. За долбаные интервью. И вишенка на торте – он как бы косвенно сравнил отца с отцом Барбары. С тем, кто изнасиловал собственную дочь. Я вообще ее всегда на дух не переносил. В детстве, дома, это была пытка. Весь этот музон для старичья, который слушали Поль и Клер. Как будто припозднились лет на тридцать. Лео Ферре. Брель. Жан Ферра. Жан Ферра… Ну и мудянка! Я даже Брассенса терпеть не мог. Врубал “Нирвану” на полную мощность, чтобы заглушить это все.

Я смирно дождался, чтобы все разошлись. Смирно дождался, чтобы машина Стефана с детьми выехала с парковки. Чтобы мама уселась в папин “пежо”, пока Поль курит последнюю сигарету. Чтобы Клер уселась справа от меня в моей тачке. Сказал ей: я на секунду, сейчас вернусь. Вышел. Зашагал прямо к Полю, который затаптывал окурок. И заехал ему кулаком по морде. Он вскрикнул, закрыл лицо руками. В машине закричала мама. Душераздирающе. По-звериному. Отчаяние в чистом виде. А Клер бросилась к брату. Отвела его руки от лица. Из носа текла кровь. Рот кривился от боли. Она достала из сумки платки, вытерла его, как могла, как сестра в его последнем фильме. Поделом ему. Кровь все равно текла. Она велела Полю прижать к носу бумажный платок и никуда не уходить, она сейчас придет. Я видел, как она побежала в аптеку. Поль в упор смотрел на меня. На губах у него заиграла страдальческая улыбка.

– Отвел душу, да? – бросил он, стоя с запрокинутой головой. – Ладно. Видимо, я заслужил.

– Ты заслужил чего похуже, – ответил я.

Потом сел в “ауди” и нажал на газ.

На кладбище они приехали через десять минут после меня. Клер вела маму под руку. Поль шагал чуть позади, из ноздри торчала ватка с перекисью водорода. Нос уже слегка посинел.

– Надеюсь, ты его не сломал, – сказала мама. – Что это на тебя нашло?

– Черт, мама. Фак! Всё эта песня. “Нант”. Это было невыносимо.

– Но… но это же отец!

– Что?

– Это отец попросил, чтобы ее включили.

Она взяла меня под руку. Поль взял за руку Клер. И мы двинулись по кладбищу, держась друг за друга, все вместе. Никто больше ни словом не обмолвился про этот эпизод. Мы смотрели, как кладбищенские рабочие опускают гроб в могилу, потом накрывают его десятком роз и несколькими горстями земли. И тут я постепенно понял, что означает выбор отцом для своих похорон этой песни. Тем более что он тоже особо не любил Барбару. Это было единственное его указание, и относилось оно к Полю. Опять к Полю. Или мама лгала, защищая его, что одно и то же.

Я встал рядом с Клер у раковины. Она дала мне полотенце. Я стал вытирать посуду. Поль выстроился справа от меня. Я передавал ему сухую посуду, а он убирал ее на место, в буфет. Довольно быстро у нас образовалась цепь. Клер мыла. Я вытирал. Поль убирал.

– Нет, ты погляди на них, – сказала мама Саше. – Забавно. В точности как когда они были маленькие. Но вы чего, есть же посудомоечная машина.

Клер застыла с тарелкой в руке. Потом прыснула. Она про машину и не подумала. Даже не вспомнила. Но все-таки стала мыть дальше. Мы с Полем тоже принялись за работу. Как в детстве. Папа смотрел телевизор. Мама смахивала со стола крошки и протирала его губкой. Я обожал эти моменты. Потому что мы все были вместе. И нам было хорошо. Я бы отдал все на свете, чтобы вернуть такие минуты.

* * *

Стефан с детьми отбыл около шести часов вечера. Завтра им на работу и в школу. Возможно, Эмма и Саша проведут выходные у его матери, уточнил Стефан, это будет зависеть от их расписания. Много ли зададут уроков. Пригласят ли их к приятелям. Ведь жизнь продолжается, несмотря ни на что.

– Да, – отозвалась мама. – Это хорошо, жизнь должна продолжаться. Они юные. Их дед был старый. Это в порядке вещей.

Я подумал: а насколько она включает себя в то, что сказала? Для нее тоже жизнь будет продолжаться? Или она только будет наблюдать ее у других? А потом я опомнился. Жизнь матери не сводится к отцу. И к детям и внукам тоже. Хоть мне и трудно понять, что у нее есть, кроме этого. Трудно представить, что у родителей бывает какая-то жизнь и помимо нас. В этом плане мне по-прежнему десять лет.

“Жизнь продолжается, и это хорошо”. То же самое мне написала Сара несколько часов назад. И добавила: “Уж теперь-то ты должен сказать матери”. В последние недели она раз сто пыталась меня подвигнуть сообщить родителям великую новость, пусть даже отец уже не особо соображал, что происходит вокруг.

– Им будет как бальзам на сердце – узнать, что мы ждем ребенка, – твердила она. – И матери твоей это поможет воспрять духом. Против смерти и болезни есть только одно лекарство – жизнь.

А я все не мог решиться. Вся эта муть про великий жизненный цикл, великий круговорот, один угасает, другой пробуждается, смерть и жизнь в едином течении, радости и горести, рождение и траур – все это не укладывается у меня в голове. Сообщать родителям в таких обстоятельствах, что я скоро стану отцом, казалось мне непристойным. Это как принизить значение того, что свершается. Это как тянуть одеяло на себя. Привлекать к себе внимание. Мне это казалось отвратительным. И до сих пор так кажется, даже сейчас, когда отец “покоится под розами”[14], как пела эта. К тому же теперь спешить некуда. Я жду ребенка, и еще два-три месяца буду ждать. А потом я вспомнил о Лиз. Вдруг она встретит маму и скажет ей? Да. Я так и вижу, как она остановится поболтать с матерью в булочной в центре, коснется ее руки и выпалит со слезами на глазах: “Но вы должны радоваться, у Антуана скоро родится малыш, новый член семьи, это жизнь, надежда, радость, это вас утешит”.

Клер протянула мне последний бокал. Я вытер его и передал Полю. Все это время мама не сводила с нас глаз. Я сел рядом и шепнул ей на ухо:

– Знаешь, я скоро стану папой.

Больше я ничего не сказал. Ни про Сару, ни про сомнения, одолевавшие меня при мысли, что я съедусь с ней, создам с ней семью, ввяжусь в это все по полной. Я свою мать знаю. Едва утихнет первая радость, как она начнет с ума сходить из-за меня и из-за этого ребенка, который, возможно, никогда не будет расти с обоими родителями, или будет, но недолго.

На ее лице появилась слабая улыбка.

– Это хорошо. – Она взяла меня за руку. – Это хорошо. Надеюсь, я буду еще здесь и его увижу…

– Мама! – возмущенно вскричала Клер. – Что ты такое говоришь? Конечно, ты будешь здесь и его увидишь. И еще много чего другого. Ты совершенно здорова. И ты нам всем нужна здесь. Нужна мне. Нужна моим детям.

– Ты даже Полю нужна, – сделал я неуклюжую попытку слегка снизить накал драмы.

– Ой, да ладно… Вы все уже взрослые. А у детей найдется занятие получше, чем волноваться о старухе вроде меня.

Никто из нас не стал ей говорить, что не так уж она и стара. А по нынешним временам даже и вовсе не стара. Мы знали, что это напрасный труд. Знали эту песню. Родители уже давно считали себя стариками. С тех пор как папа вышел на пенсию, с тех пор как у них появились внуки, они вошли в эту роль, сократили поле деятельности, пересмотрели свои привычки в еде и одежде, свой ритм жизни, обеденные часы. Я от этого офигевал. Тогда я еще жил дома, по крайней мере наездами, и мне казалось, что это дом престарелых. Я не сразу понял, что они давно этого ждали. И ждали с нетерпением. Для них это означало заслуженный отдых. После той жизни, что они вели, оба мечтали только об одном – замедлиться, отдохнуть. И чтобы к ним больше никто не прикапывался. Имели полное право. Кто их за это упрекнет?

Мама закрыла глаза:

– Думаю, я вздремну.

– Может, тебе будет лучше в кровати?

– Нет-нет, мне хорошо здесь. С вами. Вы можете болтать, мне не мешает. Наоборот, убаюкивает.

Я увидел себя ребенком, на этом самом диване. Я всегда оттягивал момент, когда пора было идти спать. Обожал засыпать под бормотание телевизора, короткие реплики родителей, болтовню Поля и Клер – им разрешалось ложиться позже, чем мне, потому что они старше, и меня это жутко бесило. Я обожал тихонько засыпать среди тех, кого люблю. Чувствовал себя защищенным. На своем месте.

– Так что, у тебя от нас секретики? – сказала Клер. – Когда это случится? И когда ты намерен познакомить нас с Сарой? Одновременно с младенцем?

– Так, ладно… мои поздравления, пожалуй, – добавил Поль, и в этом был он весь, со своим слегка помятым костюмом циника, этой своей манерой говорить намеками, все от себя отодвигать подальше, напоминать каждой фразой, каждым словечком, кто он такой, как он смотрит на вещи, отцовство для него пустой звук, супружество тоже, про любовь вообще речи нет, семья идет нафиг. Да и работа и родина, если на то пошло.

Он потрогал свой нос, приобретавший постепенно фиолетовый оттенок, словно бессознательно боялся, что я ему опять заеду. В эту минуту мама захрапела. Мы молча смотрели на нее. Она спала уже крепко, бледная, худая, с заострившимися чертами даже во сне. Клер знаком велела нам подняться и показала на дверь в сад:

– Ей надо отдохнуть. Если мы тут будем сидеть, мы ее разбудим.

Мы вышли на террасу. Вечерело, но было еще тепло. Лето в этом году затянулось, захватило даже октябрь. Чуть раньше, под вечер, я отпустил шуточку про великую пользу кондиционеров, и Эмме это совсем не понравилось. Она была из тех молодых, что с молоком матери впитали идею грядущего коллапса, с утра до вечера думали о нынешней климатической катастрофе и пребывали в убеждении, что лет через десять – пятнадцать земля станет необитаемой, а старые мудаки вроде меня лишают их будущего. Короче, так мне объяснила Клер, когда ее старшая дочь в негодовании вылетела из комнаты. Я отнес это на счет выпавшего нам всем испытания, но Стефан меня разубедил: она всегда такая, по всем вопросам, скоро вообще ни над чем нельзя будет посмеяться. Пока мы с Клер слушали соображения Стефана насчет поведения моей племянницы, я сказал себе, что теперь все покатится быстро. Что мы со страшной скоростью переходим из разряда молодых мудаков в разряд мудаков старых. А некоторые туда попадают и без перехода. Когда-то я в полном смятении прочитал некое исследование, где было показано, что, вопреки ожиданиям, для большинства современной молодежи главными ценностями выступает семья, порядок и религия. Наверняка таких, как мой брат, от этого дрожь берет.

Я плюхнулся на папин стул. Клер уселась напротив, а Поль, отойдя подальше от террасы, закурил, притворяясь, что изучает огород, состояние газона, растения. Как будто ему хоть когда-нибудь было до них дело.

– Хоть в футбол можно поиграть наконец, – усмехнулся он.

Я пропустил эту очередную провокацию мимо ушей. Конечно, папа всегда строго-настрого запрещал играть в мяч в его саду: не для того он весь год убивался с газоном, растил розы и кабачки, чтобы мы тут все изгадили. Но зачем опять это вытаскивать на свет божий, даже в порядке иронии.

– Знаешь, – бросил я ему, – я тут на днях услышал одну фразу в какой-то песне Орельсана: твои недостатки сделались твоим “я”[15].

– Что ты хочешь этим сказать?

– Проехали.

– Нет уж, продолжай. Мне интересно.

Поль затушил окурок и убрал его в свою карманную пепельницу. У меня всегда было впечатление, что пользовался он ею не столько из страсти к чистоте, сколько из желания похвастаться, что побывал в Японии.

– Ну вот ты, – сказал я, – ты как раз относишься к тем, кто в итоге определяет себя через свои недостатки. Бывают, знаешь ли, такие любители порисоваться: а вот я такой, ничего не скрываю. Гордятся, что всегда говорят, что думают, какие бы ни были последствия. Хотя именно это их и делает бесчувственными мудаками. Законченными эгоистами, которым вообще наплевать на чувства других. А еще бывают, знаешь, такие чуваки, которые никогда не приходят вовремя – якобы они “всегда опаздывают” и ничего не могут с этим поделать. Или девицы, которым не стыдно иметь “тяжелый характер”. У меня есть один знакомый в офисе, так вот он, видите ли, ведет себя со всеми как последнее дерьмо. И вечно говорит: а я такой, ничего не могу поделать, в человеческих отношениях я полный ноль. Принимайте таким, как есть. Вот и с тобой что-то похожее. Твои недостатки сделались твоим “я”.

– Какие? В смысле, у меня наверняка их куча, но что именно ты считаешь моими недостатками? Какие недостатки сделались моим “я”?

Поль уселся рядом с Клер. Смотрел мне прямо в глаза. Как будто мои слова в кои-то веки ему искренне интересны. Как будто он действительно придает им значение. Надеется что-то в них найти. Какой-то ключ. Откровение.

– Не знаю. Их полно. Вечно недоступный. Отстраненный. Холодный. Бесчувственный. Нетерпимый. Мифоман. Ты не способен себе представить, что кто-то может иметь другое мнение. Другие вкусы. Другой образ жизни. У тебя эмпатия работает разве что к людям, которых ты в реальности не знаешь.

– Ну… Это все скорее лестно.

Он откинулся на спинку стула, вид у него был слегка разочарованный. Как будто он от меня ждал чего-нибудь посильнее. Или что я открою ему что-то новое в нем самом.

– Скажи мне одну вещь, – продолжал я, – у тебя сколько друзей?

– А?

– Настоящих друзей? Их у тебя сколько? И не надо мне говорить, скольких ты потерял. Сейчас? Сколько их осталось? Скольких ты не принес в жертву ради парочки лишних выходов на сцену?

Он вдруг стал нервно вертеть в руках зажигалку. Глядел куда-то вдаль, закусил губу. Туше, подумал я.

– Перестань, Антуан, – вмешалась Клер.

Но я отмахнулся. И попер напролом, в упор глядя на него:

– Это же смешно, если подумать. Весь этот миф вокруг тебя. Твоя пресловутая уязвимость. Притом что я не знаю человека более жесткого.

– Антуан, прекрати! – Клер сделала новую попытку.

– Да нет, пускай… – перебил ее Поль. – Это неважно. И потом, я все это уже слышал. Разве что не эту теорию про недостатки, которые становятся твоим “я”. Недурно, кстати. Запишу куда-нибудь. Но все остальное… И ты кучу всего забыл. У меня, похоже, фобия, не выношу обязательств. Я не способен привязываться. Аллергия на откровенность. На чувства. У меня такого полон телефон. Всех этих попреков от парней, которых я трахаю месяц-другой, а потом бросаю. Которые хотят большего. Хотят от меня того, чего я дать не могу. Или не хочу, как они считают. Один мне даже как-то сказал, что, в сущности, не так уж я далек, как мне кажется, от фигуры отца в своих фильмах. Я не выношу чужого хныканья, например. И не терплю шума.

– Ага, точно, – сказала Клер. – Когда дети были маленькие, ты не выносил, когда они кричали или разговаривали громче обычного. Кривился, едва они появлялись на горизонте.

Поль усмехнулся:

– Да. Мне однажды мама сказала. Не в упрек, впрочем. Просто сказала, что в этом я совсем как папа.

– Вот только папа как раз был не такой, – поправил я.

– Твой – возможно. – Поль поднялся со стула и двинулся на кухню. – Твой – возможно… Ладно. Мне надо выпить. Вам чего-нибудь принести?

Сцена третья

Клер

Поль скрылся на кухне. Оно и к лучшему. Антуан перестал себя контролировать, шел на автопилоте. Засветил ему по морде, но все равно не успокоился. Все клапаны открылись, и он уже не знает, как их заткнуть. Слишком долго сдерживался. Теперь в нем говорят нервы. И все посыпалось.

Я ему сказала, чтобы он прекратил. Притормозил, пока не поздно. Пока все не стало необратимым. Он только плечами пожал. Ну и что, если станет необратимым? Уже давно стало. И это Поль виноват. Кстати, ему надо кое в чем мне признаться. Только я должна поклясться, что никому не скажу. Краем глаза он следил за братом, тот выдвигал ящики на кухне, искал штопор, составлял вместе три бокала, выбирал бутылку.

– Помнишь статью в интернете после его премии Сезар? – лихорадочно прошептал он. – Желчная такая, там говорилось, что Поль – лжец?

– Смутно, – ответила я. – Ну, помню в основном, что он взбесился. Боялся, что дальше покатится как снежный ком. Тот тип даже пытался взять интервью у папы…

– А папа отказался. И жестко послал его лесом. А потом звонил всей родне и требовал, чтобы никто не отвечал тому мерзавцу. Причем в то время между папой и Полем уже все было кончено. Короче. Тот чувак свою статью все-таки написал. Ничего по-настоящему существенного там не было, но осведомлен он был неплохо, если подумать. Ты мне даже звонила, не могла понять, откуда эта вонь могла взяться.

Да, верно, я помнила эту историю. Никаких последствий та статья не имела, но все равно некоторые подробности озадачивали. Я долго спрашивала себя, кто же мог все это слить. Бывший одноклассник по лицею, завистник, всегда ненавидевший Поля? Какой-нибудь разгневанный кузен?

– Так вот, это был я.

– Что?

Он на секунду умолк. Я пристально смотрела на него. Его как будто подключили к розетке. Все тело напряглось, взгляд блуждающий. Я испугалась, что он сейчас взорвется.

– Он от меня это узнал, – повторил он. – Я ему позвонил, тому типу. Критику, который все фильмы Поля стирал в порошок. Сказал ему: знаете, я близко знаком с Эриксеном. Этот чувак – трепло поганое. Всю жизнь выдает себя не за того, кто он есть. Например, вырос он вовсе не в рабочем пригороде. И отец у него почти никогда не пахал на заводе. И потом, он совсем не такой, каким его Поль изображает в фильмах. Никто над Полем не издевался, ничего похожего. Ни физически, ни морально. Он – мальчик из коттеджного поселка и никогда ни в чем не нуждался. В промышленных кварталах он сроду не бывал, разве что дурь покупал у дилера. А родители у него – обычные люди, которые из кожи вон лезли, чтобы дать ему все, что нужно. Но в итоге все оказалось зря. Одна эта говенная статейка на мутном сайте. Чувак не сумел собрать факты. С ним никто не захотел говорить. Главред его статью не пропустил, слишком легковесно. И вообще всем было насрать. Не такая уж Поль знаменитость. Да и разве это бомба? Все писатели, киношники, вообще художники – лжецы. Мифоманы. Тоже мне откровение. Такое у них ремесло – истории рассказывать, вот они и рассказывают…

Я знаком велела Антуану замолчать. Вошел Поль с бутылкой красного и тремя бокалами.

– А скажи, мне не приснилось? – сказал он, усаживаясь. – Это Лиз была утром в церкви? Все такая же милашка, между прочим.

– С каких пор тебя интересует внешность девиц? – спросила я, просто чтобы немножко разрядить атмосферу.

– С рождения, представь себе. И то, что сексуально они меня не привлекают, вовсе не мешает мне считать их красивыми. Что за штампы? Не ожидал от тебя…

Он налил три бокала. Я заметила, что младший братец кусает себе локти. Вид у него был такой, словно он вдруг размагнитился. Как будто его внезапно выключили. Интересно, из-за Лиз или нет.

– Не знал, что вы еще общаетесь, – добавил Поль.

– Тебе-то откуда знать? – пожал плечами Антуан.

– Вообще-то я видел, как ты на нее смотрел. Если хочешь знать, вовсе не так будущему счастливому папаше и супругу положено смотреть на свою юношескую любовь…

– Заткнись, Поль.

– О-ля-ля… Похоже, тема чувствительная.

Антуан залпом опорожнил бокал. Я тоже сделала большой глоток. Вино было тяжелое, очень крепкое и ужасно терпкое. Видно, Поль его и выбрал за процент алкоголя. 14,5 градуса. Чтобы шибануло, и никаких больше разговоров.

– Я ухожу от Стефана. У меня есть другой, и я ухожу от Стефана.

Оно у меня само вылетело. Как будто я решила любой ценой отвлечь внимание на себя. Я посмотрела на братьев, они ошалели не меньше меня. И я заговорила. Сказала, что встречаюсь с одним мужчиной, анестезиологом из нашей больницы, совершенно из-за него свихнулась, с ума схожу. Он тоже женат. У него тоже дети. Да, знаю, о чем вы думаете: мечтать не вредно, мужики из семьи не уходят, предпочитают маяться дома и трахать любовницу, и рыбку съесть, и на елку влезть, и так далее и тому подобное. Но мне плевать. Думаю, он в конце концов от нее уйдет, а не уйдет – наплевать. Стефана я все равно брошу.

– А дети? – сказал Антуан.

– А что дети? Не они первые, у кого родители расходятся. Чаще всего так лучше, чем смотреть целый день, как они срутся.

Поль смотрел на меня с легкой улыбкой, он всегда так улыбался, если события подтверждали его правоту. Обожал быть правым. Желательно одному против всех.

– Что? – огрызнулась я, хотя уже знала, что он скажет.

Конечно, ему никогда не нравился Стефан. Может, потому что отец, наоборот, всегда его привечал. Всегда относился к зятю “как к собственному сыну”. Даже лучше, чем к собственному сыну, поправил бы меня Поль. Да я и сама порой так думала. Как бы там ни было, Поль никак не мог понять, что я в нем нашла. Считал его заурядным. И слегка туповатым. “Не люблю плохо говорить о людях, но он и правда душка”[16], – я однажды слышала, как он иронизирует, считая, что я в другой комнате. Смотрел на того свысока: работает в отделе маркетинга в “Лафарже”[17], обожает “Властелина колец”, комиксы, гольф и барбекю.

– Помню, – начал он, – когда ты мне сказала, что выходишь за него, я тебя спросил, что тебе в нем нравится. Вопрос по существу, угу. Мне было страшно интересно. А помнишь, что ты мне ответила?

– Нет. Ну, может быть. Даже не знаю.

– Ты сказала, что он надежный.

Он еще спрашивает, помню ли я… Он его вывел в одном фильме. Я разозлилась до чертиков. Стефан на меня три недели дулся.

– “Надежный”, – повторил он. – Заговорила прямо как мама. Могла бы еще сказать “практичный”. Я выхожу за Стефана, потому что он “практичный”. Неказистый, зато практичный.

– Погоди, Стефан не неказистый!

– Ой, да ладно.

– Ё-моё! Поль! – воскликнул Антуан, невольно хихикая. – Мы же не про внешность… Но вообще-то он и вправду так себе. Надо бы ему бороду отрастить, что ли, как у тебя. Борода всем идет.

– Сказал свежевыбритый человек, – заметил Поль.

– Так это потому, что я и так красивый. Мне не нужно бородой скрывать недостатки на лице, как тебе.

– Чего? Это еще что такое? Что не так с моим лицом?

– Ну, не знаю. Странное какое-то. Слишком много кожи.

– Слишком много кожи?

– Ага, чересчур. Но с бородой все норм. Не так заметно. Она маскирует. Вообще-то в этом весь ты. Маскировка.

Ну вот, подумала я. Вернулись в исходную точку. Снова на ринге. Моя попытка их отвлечь ничего не дала. Пожертвовала собой, и хоть бы хны.

– Приму к сведению, – проворчал Поль сквозь зубы. – Обычно ты меня попрекаешь тем, что я все вываливаю.

– Ты про других все вываливаешь, – рявкнул Антуан. – А вот своего не отдашь. Ни-ни. Если и есть тема, которую ты обходишь, так это ты сам. Может, потому что не способен самому себе в глаза посмотреть.

– А может, способен, да мне неинтересно. Или я слишком себя ненавижу.

– Так, – вмешалась я. – Это все очень мило, но все опять свелось к тебе. Я вам сообщаю, что ухожу от Стефана, обрекаю детей на развод, и что? Хватило на три секунды? И опять разговор про тебя. Про твою бороду, про твои фильмы. А теперь еще и про то, как ты себя ненавидишь.

Повисла пауза. Словно я дала звонок к концу переменки. А потом Антуан заявил:

– Я вроде тоже ухожу от своей телки. Ухожу от Сары…

Да черт подери, что за разговор такой? Все лезет по швам. Все рушится. Можно подумать, вся постройка до сих пор держалась на папе. Старая добрая патриархальная семья, как во время оно.

– Сара – это кто? – съязвил Поль.

– Ах-ах, как смешно.

– Постой, – сказала я. – Ты что, собрался сыграть в мужика, который бросает подружку, если та забеременеет? Или это не она ждет от тебя ребенка?

– Она, она, конечно. И да, ровно это я и планирую. Но успокойся, я не дитяти перепугался. И не беременности.

– Тогда чего?

– Просто я хочу пережить все это не с ней.

Эта его фраза пронзила мне сердце. Как у меня с языка снял. И я подумала: что за проклятие поразило вдруг Эриксенов-детей? Почему мы все из кожи вон лезем, чтобы свернуть с прямого пути?

– Раньше надо было думать, старичок, – проскрипел Поль. – Потому что ребенка этого ты заделал ей, именно ей. И назад это не провернешь. Придется тебе смириться.

– Не твоя забота. Я пропадать не собираюсь. Малышу я буду отцом. На все сто процентов. Ну, на пятьдесят.

– Это из-за Лиз? – спросила я. – Ты все еще думаешь о Лиз? Но у нее своя жизнь, сам знаешь. И все это было давно. Она изменилась. Ты тоже изменился. А что, если вы теперь друг друга на дух переносить не сможете? Ерунда какая.

Антуана словно придавило. На этот раз я в самом деле попала по больному месту. По сердечнику реактора. В первую минуту я на себя разозлилась, но черт… Лиз… Когда он наконец переключится на что-то другое? Прекратит рулить, не сводя глаз с зеркала заднего вида?

– Знаете, – заговорил он, помолчав. – Это ведь я его обнаружил, ее отца. Я его первый увидел. Лиз была в доме. У них там все было так классно, игровой зал, зимой там ставили стол для пинг-понга. Она меня попросила сходить в сарай за ракетками. Я открыл дверь и увидел ее отца, он свисал с потолка. Сперва я не знал, что делать. А потом, не знаю почему, решил, что его непременно надо снять с крюка. Это было ужасно. Я обхватил его ноги, чуть-чуть приподнял. Он был холодный. И жутко тяжелый. За спиной раздался голос Лиз, она меня звала через окно: “Антуан! Ты что там возишься? Ты идешь?” Я пролепетал: “Тут… тут одна проблема…” Проблема, кому сказать… Я пытался ее не пустить. Она не понимала почему. Не знаю, что она себе вообразила. Вопила, орала, колотила меня, чтобы я дал ей войти, но не думаю, что ожидала увидеть такое. Да и кто мог ожидать? Собственный отец средь бела дня висит в сарае. Ее обожаемый отец.

Антуан умолк. Вытащил свою электронную парилку и выпустил гигантское облако. Запахло карамелью.

– Тарт татен, – бросил он. – Ваше здоровье…

Я услышала какой-то шум за спиной. Мама. Она стояла в дверном проеме, накинув на плечи плед. Как давно она здесь? Я знаком позвала ее к нам.

– По-моему, мне не хватит духу приготовить ужин, – вздохнула она. – Все, что нужно, в холодильнике есть, а вот куража нет. Но я вообще есть не хочу. А вы голодные?

– Нет, не особо, – отозвался Антуан.

– Это ты своего яблочного пирога налопался, – заметил Поль, кивнув на сигарету.

Мама прищурилась. Она всегда так делала, когда не понимала наших шуток. Так и вижу ее в те времена, когда мы все жили здесь. Она слушала, как мы покатываемся над шуточками, по большей части непонятными, из скетчей и фильмов. Из “Незнакомцев” или “Никаких”[18]. Из Колюша или Пьера Депрожа. Из Мишеля Одьяра[19]. Из “Великолепного”. Из “Рыбки по имени Ванда”. Из “Аэроплана!”. Из “Голого пистолета”. Из “Остина Пауэрса”. Иногда она все-таки переспрашивала, внимательно слушала наши глупости, пыталась понять, что мы нашли в этом смешного, и в итоге качала головой с расстроенным видом.

У меня завибрировал телефон. Стефан. Написал, что доехал и хочет знать, чем я собиралась кормить детей на ужин. Я ответила, пусть откроет холодильник, заглянет в шкафы и что-нибудь изобразит из того, что есть. Пусть считает, что это экзамен на шеф-повара: приготовить изысканное блюдо из самых обычных продуктов. “Вызов принят!” – ответил он и поставил смайлик. Убила бы. Ладно, сказала я себе, скоро все кончится, скоро ты будешь свободна, и представила, как рисую палочки на стене и зачеркиваю их по пять.

Я налила себе еще вина. Мама недоверчиво взглянула на меня – она ни разу не видела, чтобы я столько пила. Я подняла бокал и провозгласила: “За папу!” Антуан тоже поднял бокал. Мама налила себе и протянула бокал вперед. Оставался только Поль. Мы все втроем смотрели на него. Он постоял секунду с немного растерянным видом, потом взял бутылку. “За папу!” – повторила я. И они сказали: “За папу!” Все, включая Поля. Мы чокнулись. Поль звякнул горлышком о наши бокалы, поднес бутылку ко рту. И мы молча выпили.

* * *

За стол мы сели часов в девять. Антуан весь ужин сидел в телефоне. Прямо как Эмма. Все время что-то строчил, клал телефон, тот немедленно вибрировал, он его хватал и опять печатал.

– Подружке своей пишешь? – спросила мама.

Он кивнул, но я знала, что это неправда. Подсмотрела, не удержалась. Он писал Лиз. И она ему отвечала, а он жевал лазанью и старался сдержать улыбку. Лазанью принес Поль, сходил за ней вскоре после тоста за отца. Страшно удивился – надо же, в центре открылась итальянская кулинария.

– Ничего паста, неплохая, – заметила мама. – Но зачем же покупать готовую. Там такие цены заламывают. Я и сама могла сварить. Вообще-то дела у них идут лучше некуда, представляете? За последние три-четыре года тут столько новых семей поселилось. Молодые, с большими зарплатами. Я теперь на нашей улице самая старая. А когда мы только приехали, мы были самые молодые… Все бывшие соседи поумирали. Или в доме престарелых. Ни одного знакомого лица. Я последняя. Новенькие тут дома скупают за любую цену, сами увидите. Да и неудивительно. Что хотите говорите, но тут всегда было очень хорошо. Просторно. Парк есть. И лесок. И супермаркет. Спортивные клубы. Школы вполне приличные. Мы с отцом так себе и сказали, когда я носила Клер. Что здесь хорошо будет вас растить. Пусть и денег у нас таких не было. Пусть и стоило это гораздо дороже, чем социальное жилье, где мы тогда жили. Но мы себе сказали: пусть так. Может, придется затянуть пояса, зато будет своя крыша над головой. И мы купили этот дом. Не самый красивый, но практичный и с четырьмя комнатами. Вы скажете, тесноватыми. Но мы хотели иметь троих детей, и отец уперся: у каждого обязательно должна быть своя комната. Потому что когда он был маленький, дома все друг у друга на голове сидели. У него никогда не было своего угла. Вот об этом он и мечтал, для вас. Чтобы у вас было то, чего у него самого не было. У каждого по комнате. И чтобы вы могли хотя бы школу закончить. И чтобы каникулы у вас раз в году были. За это он тоже держался руками и ногами. Чтобы у вас были каникулы. Помню, когда он купил автофургон, я решила, что он спятил, на нас и так кредит висит за дом, ни на что денег не хватает… Совсем это было на отца непохоже, так деньгами швыряться. Да и вообще чем угодно. Но он уж если втемяшит себе что в голову, его не остановишь. Такой иногда бывал упрямый. Просто медный лоб.

Пока мать разглагольствовала, я не сводила глаз с Поля. Но он слушал внимательно, даже без обычной своей иронической ухмылочки. А Антуан на минутку оторвался от телефона. Я видела, что ему трудно сдерживать волнение. И гнев наверняка, когда она намекнула, что и мы, как Поль, могли бы хаять место, где выросли. Я знаю, Антуан не терпит, когда его в этом уподобляют брату. Да и в остальном тоже.

Мама спросила, хочет ли кто-нибудь десерт: там в холодильнике есть какие-то ванильные творожки, папа к ним пристрастился в последнее время, она ему их носила в больницу. А ведь раньше не особо любил такие штуки, ни сладкое, ни молочное. Наверное, лечение так подействовало. Когда она последний раз ходила в супермаркет, машинально их купила, а теперь и есть-то их некому. Казалось, ее это всерьез огорчает. Я ее успокоила, пообещала, что завтра утром увезу их детям. Хоть мне и придется теперь весь день держать их в больничном холодильнике. Я решила, что поеду прямо на работу. И так вставать ни свет ни заря, чтобы добраться вовремя. Незачем делать крюк, заезжать домой. Пускай Стефан следит, чтобы дети проснулись, оделись, позавтракали, собрались и не опоздали. Не удивлюсь, если Ирис уйдет без рюкзака, а Саша забудет дневник. В последний раз, когда я оставила их без присмотра, Эмма прогуляла первый урок, потому что забыла поставить будильник.

Со стола убрали быстро. На сей раз все сложили в посудомоечную машину. Мама уселась в свое кресло и включила телевизор. Опять крутили “Картуша”. Поль подсел к ней с бутылкой лимончелло, в кулинарии купил. На его вкус, слишком сладкий, но он вспомнил, что мне такой нравится. И за неимением виски или водки решил, что 30 градусов и ему сгодятся. Только я уместилась рядом с ним на диване, как у меня завибрировал телефон.

– Это Стефан, – сказала я и вышла в сад поговорить.

Не знаю, зачем я солгала. Кому какое дело, кто мне звонит. Я приняла звонок, и голос Янна спросил, как я, держусь ли после нашего последнего разговора – мы созванивались сразу после похорон, и он терпеливо слушал мои рыдания. Его жена с детьми смотрят “Картуша”, он сказал, что уже его видел, и пошел прогуляться и звякнуть мне, ему так хотелось услышать мой голос. Ему меня не хватает. Как же ему меня не хватает. У него язык не поворачивается такое говорить, но он хочет меня, прямо здесь и сейчас, сразу как услышал.

– Но я пока молчу, – заметила я.

– У меня встает даже от твоего молчания, – отозвался он.

И я спросила себя, относится ли и это к разряду “жизнь продолжается, несмотря ни на что”, “все переплетается” и превращает наше существование в грандиозный фарс. Смерть отца и голос любовника, от которого я уже влажная, а параллельно в гостиной моего детства блудный сын и сын верный смотрят с матерью старого Бельмондо, вливая в себя стопки итальянского ликера, большущие, как стаканы.

Я вышла из сада и прошлась по улице. Во всех окнах горит свет, время семейного ужина. Я подумала, что жизни у них наверняка тоже непростые. Их швыряет как щепки, но они достойные, упорные, упрямые. Наверное, кому-то в такой жизни тесно. Другие плывут по воле волн. Но каждый делает что может. И иногда выходит совсем не плохо. По крайней мере какое-то время. В общем, мне хочется в это верить. Я сказала Янну, что ухожу от Стефана, он почти не отреагировал. Должно быть, подумал, что ничто не ново под луной. Не такая уж важная новость. Мы довольно давно вели разговоры о том, чтобы жить вместе, это предполагает, что мы оба расстаемся с супругами, в главном договорились, остается понять, когда именно. Ну, он всегда про это говорит, про удобный случай, а тот все никак не подворачивается: то жена что-то хандрит, то дети, похоже, приболели, то теще сообщили, что у нее, возможно, рак, то на работе неприятности, на него давят, завотделением держит его на мушке, он не может совладать со всем сразу.

Я повторила:

– Я ухожу от Стефана. Завтра вечером ему скажу.

– Постой, что именно ты ему скажешь?

По голосу чувствовалось, что он вдруг испугался. Явно все уже прокрутил в голове: как Стефан спрашивает, есть ли у меня кто-то другой, а я отвечаю: да, а Стефан говорит: “Я его знаю? Да или нет? Скажи, как его зовут. Имею же я право знать, как его имя? Имею я право знать, как зовут парня, который трахает мою жену и собирается лишить моих детей матери?” – “Окей. Янн Ле Келлек”. – “Еще и бретонец до кучи. Только этого не хватало. Он кто? Сослуживец твой из больницы? Пациент?” – “Нет”. – “Сослуживец, не сомневаюсь. Уверен, что сослуживец. Небось здешний. Может, даже с нашей улицы. Сосед какой-нибудь. То-то его жена и дети обрадуются, когда я им скажу, что добрый доктор Бретон Бретонский сношает старшую медсестру…”

– Не знаю пока, – ответила я. – Какая разница? Разве есть хороший способ порвать с человеком? That’s no way to say goodbye.

Янн, кажется, не въехал, и на миг в мою голову просочился голос Поля: “Стоп, ты уходишь от мужа к типу, который не ловит цитату из Леонарда Коэна?” Я послала голос куда подальше. Голос претенциозного сукина сына, презрительного сноба, слишком долго он мне мешал, хватит. Вечно я все делаю с оглядкой, что по этому поводу скажет брат… Даже когда включаю вечером фильм или сериал после работы. Когда слушаю диски. Когда решаю, за кого голосовать. Как будто мне необходимо его разрешение. Как будто я не могу кого-то любить или что-то думать, если это не удостоверено by Paul Eriksen himself.

– Тут ничего особо цивилизованного не придумаешь, – продолжала я. – Кто бы что ни говорил. Когда пускаешь коту под хвост брак, семью – это всегда разор. Даже когда есть веские причины. Даже когда любовь выдохлась. Даже когда истлела совсем. Но про тебя я ничего не буду говорить, успокойся. Причина не в тебе. Ты только симптом.

– Ну спасибо. Счастлив узнать, что я только это самое. Симптом. Как я понимаю, вместо меня мог быть кто угодно.

– Да нет… Прости… Я не это хотела сказать.

На другом конце провода повисло долгое молчание. Янн тоже шел по улице. К его дыханию примешивался отдаленный шум машин. Где-то скулила собака.

– Так что же ты хотела сказать?

– Что ты меня открыл во всей этой истории. Открыл меня мне самой. Открыл, что значит по-настоящему кого-то любить. Со Стефаном мы что-то выстроили. Было время, мы испытывали друг к другу нежность. Мы были близки, поддерживали друг друга. Шли одной дорогой. Но это была не любовь. Что-то другое. Теперь я это понимаю.

– Уже лучше.

– Не требуй от меня многого, Янн. Я только что похоронила отца. Я сейчас у матери, и тут прямо поле битвы. Братья реально ведут перестрелку через всю гостиную, знай уворачивайся. И потом, я решила уйти от Стефана, как бы ты себя ни повел. Это все тяжело. Трудно вынести, поверь. Нужна энергия, а у меня горючего почти не осталось. Последние капли. Красная лампочка мигает. Вот-вот заглохну. Просто надеюсь, что заправка не очень далеко. И что я не забыла положить канистру в багажник.

Янн сказал, что должен прощаться. По телику пошла реклама, и жена зовет его из окна. Спрашивает, не хочет ли он травяного чая. Сейчас всех соседей переполошит. Она вообще такая. Не терпит, когда ей приспичило с ним поговорить, а он не отзывается в ту же секунду, как дрессированная собачка. Чуть позже он прислал очень нежную эсэмэску. Он постарается что-нибудь сделать с канистрой в багажнике, помочь мне это вынести. Вышло не слишком убедительно, слегка неуклюже, Поль наверняка поднял бы его на смех, но какая разница. В конце он писал, что мы с ним скоро пойдем одним путем, что он скоро свернет со своей дороги и двинется мне навстречу, это только вопрос времени. Я убрала телефон в карман и сказала себе, что постараюсь ему верить. В любом случае у меня нет другого выхода. Он клянется, что так или иначе уйдет от жены, просто ждет удобного момента. Вечно одна и та же песня. Можно только молиться, чтобы она не закончилась на том же куплете. “Я не могу с ней так поступить / Она не перенесет / Мы с ней все-таки что-то выстроили / Это тоже важно / Я уже не в том возрасте, чтобы все начинать сначала / И про детей подумай”. Припев всех трусов.

* * *

Когда я вернулась, братья с матерью все еще сидели у телевизора. Я понаблюдала за ними из сада, через окно гостиной. Антуан неотрывно глядит в телефон. Мама все время клюет носом. Веки потихоньку опускаются, потом глаза закрываются совсем, и тут она вздрагивает, приходит в себя, таращится, трясет головой и снова глядит на Бельмондо. Поль, сидя рядом, не сводит с нее на удивление нежного взгляда. Словно перестал быть постоянно начеку. Словно смотреть с матерью “Картуша” можно и безоружным. Словно, вернувшись на место преступления, обнаружил, что все иначе, не так, как ему помнилось. И то, что он так долго считал ненавистным, вдруг вызвало у него умиление. А может, просто больше нет папы, и это меняет весь расклад. Я присмотрелась к нему. Теперь у него довольно длинные волосы и встрепанная борода с проседью. Раздобрел, носит очки. Стареет, конечно. Как все. “Даже пидоры стареют, а ты как думала”, – не раз повторял он, когда мы с ним виделись, не чаще пары раз в год и всегда в каких-то парижских бистро, и я его подкалывала, говорила, что он все-таки чертовски сдал с последнего раза. Но дело даже не в этом. В сущности, брат всю жизнь менялся. Выглядел всегда по-разному. Как будто и сам не знал, на что должен быть похож. Сколько же я видела версий Поля: тощий до ужаса, тяжелый, коренастый как медведь, бритый, бородатый, длинноволосый, коротко стриженный, крашеный. Стиль одежды тоже полностью менялся в разные периоды. То он ходит только в брюках в обтяжку, приталенной рубашке, тонком кардигане и пиджаке под цвет. Назавтра на нем уже дырявые джинсы, тельняшка и худи. Бывали у него периоды чинос и толстых рубах в клетку, безразмерных футболок, красок вырви глаз и черного с ног до головы. Про подростка сказали бы ласково, призывая к доброжелательному терпению: ищет себя. Или наоборот: убегает от себя. В одном его фильме есть сцена, когда герой смотрится в зеркало и видит, как через его лицо проступает лицо отца. Он в панике хватает ножницы, кромсает себе волосы, потом исступленно бреется, попутно сильно порезавшись. Под конец у него вся физиономия в крови. Но несмотря на попорченную прическу и расцарапанные щеки, из зеркала на него по-прежнему смотрит лицо отца.

Я вошла в гостиную. Мама теперь уснула окончательно. Я взяла с дивана плед и укрыла ей ноги. Она, не просыпаясь, подцепила его и с ворчанием натянула до груди. Поль, глядя в телевизор, кивком спросил, налить ли мне немножко лимончелло. Я показала палец, и он, естественно, подхватил:

– Ты уверена, что не хочешь сначала лимончелло?[20]

Даже Антуан не удержался от смеха. Он наконец убрал телефон.

– Лиз спать пошла? – спросила я.

– Ну да, вроде того. Сынишка у нее уснуть не может, ласки требует.

– Вы с ней увидитесь?

– Может, на выходных… Не смотри на меня так. Это все бессмысленно, я и сам прекрасно знаю. Сара меня любит. Я ее тоже. Ну, надеюсь. Так или иначе, у нас будет ребенок. Мы будем жить вместе. Но в последнее время со мной творится что-то неладное. Совсем крыша едет.

– У нас у всех так, Антуан. И боюсь, это не скоро кончится… Чертовски не скоро, если хочешь знать…

– Н-да, умеешь ты поднять настроение.

Мама снова заворчала во сне. Интересно, она и вправду спит или втихаря нас подслушивает? Я понизила голос:

– Антуан, у нас умер отец. Не знаю, как я могла бы поднять тебе настроение. Даже не понимаю, как это вообще возможно. Сам знаешь, в жизни бывают вещи непоправимые.

– Угу. That’s no way to say goodbye… Слышали эту песню.

– А знаете, когда я понял, что мне нравятся мальчики? Когда смотрел “Картуша”, – перебил Поль.

Мы оба, разинув рот, повернулись к нему. Брат всегда был великим мастером перескакивать с пятого на десятое, но я только теперь заметила, что он таким образом всегда сворачивает разговор на себя. Словно боится, что про него забудут, если он на три минуты перестанет быть в центре внимания.

– Мне было лет восемь-девять, не помню, – продолжал он. – Мы сидели все вчетвером в гостиной перед тогдашним огромным телевизором. Говорю “вчетвером”, потому что ты, Антуан, был еще маленький, тебя к тому времени уже укладывали. В общем, в тот конкретный момент ты был в своей кровати, ведь ты в тот период вечно по ночам перся в мою. Это годами тянулось, вся эта история. Ты терпеть не мог спать один и каждую ночь заявлялся ко мне в койку. Не представляешь, как папа бесился. Но орал на меня. Как будто я мог что-то с этим поделать. У тебя такое случалось даже лет в одиннадцать-двенадцать. Тут уж папа вообще слетал с катушек. Потому что уже понимал, что я гей, и боялся, наверное, что я тебя изнасилую или еще чего-нибудь. По-моему, он не вполне ясно это все себе представлял. Кажется, в то время для него между гомосексуальностью, педофилией, инцестом большой разницы не было. Короче. Сидели мы тут все четверо, смотрели “Картуша”, и Бельмондо вертелся то так, то сяк, в этой своей белой рубашке, расстегнутой до пупа. И у меня вдруг встал. Пустяки, детская эрекция, легкое эротическое переживание, почти неосознанное. Я даже не знал, что это значит. И ты, Клер, мне все объяснила. Ты заметила. Знаком велела мне взять подушку и прикрыть свою штучку, торчащую в небеса. По-моему, ты испугалась, что папа или мама заметят и будут меня ругать. Не пойму, с чего бы, что в этом такого предосудительного, но, зная их, ты точно все сделала правильно. Ладно, проехали. Немного погодя, перед тем как идти спать, ты мне сказала, что это нормально, что такое случается, когда сексуально возбужден. Или что-то вроде. Не помню точно, что ты сказала, но ты уточнила: “Это из-за сисек Клаудии Кардинале”. И тут я все понял. Мне же пофиг были boobs Клаудии Кардинале. Для меня красавцем был Бельмондо. Вот он, Бельмондо, и был моей первой любовью. Ну, молодой Бельмондо. До тех пор, пока я не узнал, что на свете есть Дэвид Боуи. Я тогда не слышал ни единой его песни. Но когда увидел в “Ашане” обложку Let’s Dance, чуть умом не тронулся. Помните? В боксерской стойке, в гриме, с голым торсом, красивый – отпад. Я тайком купил пластинку. Само собой, мне дико понравилось. Modern Love. China Girl. Но недолго я его слушал. Папа шарил у меня в комнате и его нашел. Он регулярно так делал, невесть зачем. Не пойму, что он искал, что он себе напридумывал. Там нечего было искать. Я был пай-мальчик, разве что платонически любил Бельмондо и Боуи. Пахал в школе как проклятый. Без всяких глупостей и пакостей. Только и делал, что читал да слушал музыку у себя в комнате. Просто я был одиночкой. Не особо любил спорт. Наверное, это ему казалось подозрительным. Короче, он нашел пластинку Боуи и выбросил. Разодрал обложку в клочья. Даже винил разбил. И засунул это все в корзину у письменного стола, чтобы я уловил месседж.

– Ты уверен, что это не твоя очередная выдумка? – спросил Антуан.

Поль обернулся ко мне. Как будто сам засомневался. Но я подтвердила. С Боуи все вышло именно так, как описывал Поль. Ор из-за этого поднялся чудовищный. Папа вопил, что, пока он жив, под его крышей не будет этих английских пидоров. И нечего тащить в его дом эту шлюху Мадонну и того негра, что скачет как мартышка, Майкла Джексона. Но я никому про это не рассказывала. Антуан не знал отца с этой стороны. Или не помнил. Или не хотел помнить. Или я тоже выдумываю. Может, Поль столько раз обсасывал эти истории, что в итоге и меня заразил.

Я взглянула на него и улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Раз в жизни он выглядел на удивление мирным. Обычно от подобных воспоминаний он готов был рвать и метать. Еле сдерживал ярость. Видно было, что его никак не отпускает. Но не сегодня вечером. Он рассказывал все это, не сводя глаз с Бельмондо, и мечтательно улыбался. В глазах плясал веселый огонек. Как будто это была просто забавная история из нашего детства. Одна из тех историй, какие со смехом вспоминают братья с сестрой за бокалом вина. Интересно, будет ли теперь так всегда. Смерть все спишет? Как у тех знаменитостей, о чьих похождениях, предосудительном поведении, непростительных поступках забывают, как только они умирают. Вдруг оказывается, что все их любят. Осыпают посмертными хвалами. И их темная сторона рассеивается под солнцем национального траура. Но скорее всего, это временно. Просто передышка на денек. Отец же не превратится по мановению волшебной палочки в эдакого сладкого папочку. Во всяком случае, тот отец, какого мы с Полем знали в детстве. Впрочем, если честно, скорее Поль, чем я. По правде сказать, я всегда за него боялась. Боялась, что на него будут орать. Боялась, что он что-нибудь натворит и папа рассердится. Придет в бешенство. Выйдет из себя. По правде сказать, Полю и не нужно было творить ничего особенного. Он провоцировал взрыв, сам того не желая. Не понимая этого. Просто тем, что был таким, какой он есть. Со своими жестами. Голосом. Лексикой. Манерой говорить. Манерой держаться. Слишком выспренний. Слишком впечатлительный. Слишком требовал внимания и любви. Слишком тактильный. Слишком сентиментальный. А потом, когда вырос, – неприветливый, отрешенный, жестокий. Презрительный, высокомерный. Холодный. Эгоцентрик. Нытик. Нарцисс. Бесстыжий. Бесчувственный. Бесчестный. Мастер бить на жалость. Вор. Лжец. Соглядатай. Хищник. Вампир. Но тут ему, наверное, поделом. Сам напрашивался, можно сказать.

Я перевела глаза на экран. Шла знаменитая сцена, когда Картуш толкает карету в пруд. Она постепенно уходит под воду, а с ней и красавица-цыганка, вся в золоте и драгоценностях. Я схватилась за бутылку лимончелло, хотела себе налить, но мы всю ее выхлестали. Во рту у нас был сплошной сахар, в головах – свинцовая гиря. Антуан бессмысленно уставился вдаль. Простонал, что пора бы идти спать: у него завтра эта долбаная презентация, придется выехать рано, чтобы успеть. Непонятно, как себя поднимать. Ладно, ему грех жаловаться. Учитывая, сколько он получает. Учитывая, какой он белоручка. По сравнению с папой. По сравнению с большинством. Он-то из привилегированных. И вообще, в этой стране слишком любят жаловаться. Я слушала, как он опять заводит свою любимую речь про Францию, эту старую брюзгу, которая все видит в черном свете, с ее заторможенностью, упрямым неприятием нового, тяжеловесностью, отсутствием динамики, но говорит просто так, без души. Просто чтобы заполнить пустоту, отогнать печаль. Просто потому, что смотрит на спящую маму и, наверно, спрашивает себя, на что теперь будет похожа ее жизнь – одна в доме, кроме как на выходных, да и то не каждый раз, а когда мы удосужимся ее навестить. В другие времена, быть может, кто-то из нас забрал бы ее к себе, но она точно откажется наотрез. Обременять. Мешать. Эти слова несовместимы с ее образом жизни, с ее ценностями. Со всем, на чем строится ее жизнь.

На экране пошли титры, и мама встрепенулась. Несколько секунд приходила в себя, потом повернулась к нам:

– А фильм-то совсем не устарел. Все такой же хороший.

И мы расхохотались. Она непонимающе смотрела на нас.

– Мама! Ты же через двадцать минут уснула… – сказал Поль.

– Ничего подобного, – обиженно возразила она. – В какой-то момент немножко клевала носом, но досмотрела до конца.

Перед нами снова разворачивалась сцена из прошлого. В девяти случаях из десяти мама по вечерам засыпала перед телевизором. Особенно если крутили кино. Бодрствовала она по-настоящему только на развлекательных передачах. На музыкальных и кулинарных конкурсах. На некоторых документальных фильмах. Тех, где якобы показана настоящая жизнь настоящих людей, напрямую, без фильтров. “Это по крайней мере про нас”, – обычно говорила она, и было не совсем понятно, к кому, собственно, относилось это “мы” и чему она противопоставляла “это по крайней мере”. Кино как таковому? Фильмам Поля, в частности? В какие-то моменты его карьеры у него не сходили с языка “невидимки”, “лишенные голоса”. Он все уши всем прожужжал своими россказнями про молчаливое большинство, недооцененное кинематографом. Однажды Антуан сказал ему: “Забавно все-таки: те люди, которым ты якобы отдаешь должное, даешь им слово, хоть и говорят они всегда твоими словами, а играют их известные актеры, но это ладно, так вот, забавно, что именно эти люди никогда не ходят твои фильмы. Ты цепляешься за всякие мутные объяснения социологов, довольно снобистские, между прочим, если подумать, но тебе не приходит в голову, что, быть может, они именно потому и не ходят, что не узнают себя в зеркале, которое ты, по твоим словам, им протягиваешь? Ты не думаешь, что это просто из-за того, что у тебя кругом фальшь? И что критики и зрители, которые тебя одобряют, хвалят твои фильмы за правдивость, некомпетентны об этом судить? Откуда им знать, попал ли ты в цель? Они ведь ровно ничего не знают о той реальности, о которой ты якобы говоришь. Потому что никогда с ней не соприкасались. Или потеряли ее из виду много лет назад. Как ты. Как я”.

Поль не нашелся что ответить. Обиделся и, как обычно в таких случаях, пошел в контратаку – сменил тему. Не помню уже, на что он тогда нацелился, но, думаю, все вертелось вокруг образования, которое получил брат, и его работы. Должно быть, уличал его в том, что тот пошел на службу культу выгоды и наживы, накопительства и алчности, ультралиберальному капитализму и растущему неравенству, хотя мог бы, имея такой диплом, выбрать нечто прямо противоположное – лечить, помогать, просвещать, воспитывать. Наверное, у них завязался один из тех бесплодных споров, когда каждый остается при своем мнении, при том представлении о мире, которое складывается из его личного, неизбежно ограниченного опыта. Антуан рассуждал о производстве и распределении благ, о рейганомике, инвестициях, развитии, инновациях. А Поль отвечал как идеолог, потому что, в сущности, ничего во всем этом не понимал. О предпринимательстве, экономике, “производственной” сфере он знал только то, что пишут в газетах. Да и в тех он читал исключительно раздел культуры и обзоры любимых журналистов, то есть тех, кто точно так же, как он, пребывал в отрыве от этих вопросов и имел точно такое же, как у него, мнение по всем остальным.

– Ладно, детки, пойду спать, – сказала мама.

Из кресла ей удалось подняться со второго раза. В первый не устояла на ногах.

– Ничего страшного, – отмахнулась она. – Просто голова закружилась, слишком резко встала.

Она поцеловала нас всех по очереди. Раз в жизни не коснулась губами, а крепко поцеловала в щеку, сжимая каждому плечо.

– Утром разбудите, когда будете уезжать, ладно?

– Мама, мы с Клер уйдем рано, – ответил Антуан. – Тебе надо отдыхать. Мы в любом случае на выходные приедем. А завтра вечером я позвоню.

Мать покачала головой. Завтра она обязательно должна с нами попрощаться. И приготовить нам завтрак. Она все равно поставит будильник. Спорить было бесполезно. Я сказала: “Окей, мама, мы не уедем не попрощавшись”, и припомнила все те утра, когда она из-за нас вставала, хотя в этом уже не было нужды – мы уже выросли. Она всегда ставила будильник, спускалась на кухню, следила, чтобы все встали вовремя, готовила чай, кофе, шоколад, резала хлеб, ставила на стол масло и джем, проверяла, тепло ли мы оделись, не опаздываем ли, не забыли ли чего-нибудь. Рюкзак, ключи, билетики на автобус, деньги, пропуска, запасные блоки к тетрадям, учебники. Смотрела, как мы уходим один за другим. Потом оставалась одна в притихшем доме. Что она тогда делала? Сразу начинала убирать со стола, протирать его губкой, подметать упавшие на пол крошки? Включала радио? Или телевизор? Или пила еще кофе, глядя в окно? Или за столом, листая журнал? Что такое была ее жизнь, когда нас не было дома? В сущности, мы знали мать только как мать. И кому, как не мне теперешней, понимать, насколько этого мало.

Сцена четвертая

Антуан

Мама пошла наверх спать, а мы остались в гостиной. Как же она постарела в последнее время. Мне захотелось сказать это брату с сестрой, но я знал, что они ответят. Это нормально, ведь ей столько всего пришлось пережить. Болезнь папы. Его смерть. Похороны. И это не конец. Падение будет продолжаться еще долго, потом на несколько лет замедлится. А потом она опять начнет угасать. Старость приходит именно так, рывками. С каждым новым испытанием, болезнью, горем. Неправда, что стареют постепенно. Нет. Стареют сразу. Но в несколько приемов. От одного лестничного пролета до другого. Я все это знаю. Но все равно беспокоюсь. Тем более что последнее ускорение началось, по-моему, до болезни папы.

Я пошел на кухню за бутылкой. Заглянул в телефон. Последний раз Лиз написала два часа назад. Наверное, уснула, пока укачивала сына. С Клер такое часто случалось, я сам видел. Приходил к ней вечером, дети ложились спать, а через час, в самый разгар ужина, заявлялись Ирис или Саша, хныкали, что не могут заснуть. И сестра после жарких препирательств всегда уступала, отводила их в спальню и баюкала. И никогда не возвращалась.

– Уснула, наверное, – говорил Стефан. – Пускай отдохнет. Она сейчас еле ноги таскает. Ей надо восстанавливать силы.

И приходилось остаток вечера маяться с ним вдвоем. Мне очень хотелось сказать: “А что бы тебе, тупица, самому не пойти наверх вместо Клер. Нет чтобы раз в жизни оторвать задницу от стула и заняться своими отпрысками. Я был бы совсем не против. Между прочим, я пришел ради того, чтоб сестру повидать, представь себе. А не ради твоей говенной морды и дебильных разговоров”.

Не знаю, что этот чувак себе думал про мальчишники, но стоило Клер выйти из комнаты, как все немедленно сыпалось: он начинал отпускать кабацкие шуточки по поводу новостей или пытал меня на темы, которые мне до лампочки – про всякие самоделки или недвижимость, про барбекю, чемпионат Франции по футболу, “Звездные войны”, последний эпизод “Ко-Ланты”[21] и черт знает что еще, и вываливал мне на голову анекдоты из “Раздевалки”[22], обычно сальные и даже мизогинные. Я каждый раз собирался уйти пораньше, выдумать какой-нибудь предлог, я чуваками вроде него и на службе был сыт по горло, но, как правило, осаживал себя: “А вдруг Клер спустится?” Да и вино всегда было хорошее, надо признать. Не то чтобы Стефан – большой знаток. Но он из той породы людей, что истово следуют советам экспертов, которых другие эксперты признали лучшими. И так со всем. С любой самой ничтожной покупкой. С любым самым пустячным выбором, включая выбор фильма или сериала. Даже с голосованием, насколько я знаю. Всегда и во всем полагался на специалистов, тестировщиков, авторитетное мнение. Сравнивал оценки. Рейтинговал рейтинги. И, выбрав, получал удовлетворение, потому что, согласно статистике, должен был его получить. Ты ему говоришь: “Эх, отличное вино”, а он отвечает: “Конечно, оно получило пять звезд на таком-то сайте, которому дали пять звезд пятизвездочные оценщики”. И при этом ты вовсе не уверен, что это красное за тридцать тугриков пузырь ему в самом деле нравится, – ему лично, исключительно с точки зрения его вкусовых рецепторов.

Когда я вернулся в гостиную с бутылкой лангедокского вина, которое никто сроду не внесет ни в один рейтинг, из тех вин, которые ни на что не притязают и в этом смысле оправдывают ожидания, Поль рассматривал фотоальбом. Время от времени показывал Клер какой-нибудь снимок, и она улыбалась.

– Ни фига себе! – произнес я. – Не думал, что такое увижу, пока жив.

– Что именно? – спросил Поль, не поднимая головы от фото.

– Ну, думал, тебя тошнит от ностальгии. От следов прошлого. От всего, что тебя тянет назад.

– Старею, наверное. Смягчаюсь. В конце и вовсе растекусь, сепией горсти полны[23].

– Ну-ну… Тебе еще не скоро, – успокоила его Клер. – Издалека заходишь.

Поль поднял глаза. На миг я готов был поклясться, что он едва сдерживает слезы.

– Нет, я не шучу, – продолжал он. – Так странно, правда. На меня вдруг что-то нашло, разом. Я сам удивился. С какого-то времени прошлое стало мне дорого. Песни, актеры, места – все, что связано с детством или юностью. И не только те, что мне тогда нравились. Нет. То же самое с вещами, которые я терпеть не мог. Или думал, что терпеть не могу. Запусти мне сейчас какие-то песни, и я чуть ли не реву. А в свое время, черт его знает, считал их старьем. Низкопробными шлягерами. Поставь мне старую мелодию Вероник Сансон, и я буду хлюпать носом. А помнишь, Клер, как я на дух ее не переносил? Или Ив Монтан: помнишь, как он меня бесил? Ведь даже в “Сезаре и Розали”. Даже в “Дикаре”. Я его вечно передразнивал. А теперь он меня трогает, ты не представляешь как. Да и все из того времени. Пикколи и все прочие. Уж не говорю про Девера[24]. Ну и актрисы, конечно. Роми. Марлен Жобер. Фанни Ардан. А ведь в свое время эта Фанни Ардан мне не слишком нравилась. Даже у Трюффо. И так со всем. С вещами вроде старых теннисных ракеток. С кассетами BASF. Плеерами. Старыми пленочными фотоаппаратами, знаете, такими, с гармошкой. Со старыми проездными билетами. Умиляюсь проездному, как дебил. Или старому “пежо” в каком-нибудь фильме. С парнями в бежевых плащах и вечным окурком в углу рта. С крутыми яйцами на барной стойке. С телефонными кабинами в кафе. Когда-то мне от этого всего блевать хотелось. Это уже не наш мир, это мир родителей. Для меня это все было замшелым. Дубовым. А теперь, как видишь, смотрю на фото и, да, впадаю в ностальгию. Откуда что берется? Знаешь, Антуан, я был не слишком-то счастливым. Не особо счастливым ребенком. Во всяком случае, себя я таким не помню. Конечно, были какие-то моменты счастья, кто же спорит. Но когда вспоминаешь, это не главное чувство, совсем не главное. Я даже не про переходный возраст. Быть может, это несправедливо, я знаю. Знаю, что мне все видится искаженным, преувеличенным. Знаю, что ты именно так и думаешь. И еще, что это не повод становиться таким мудаком. Что это ничего не объясняет и не оправдывает. Но это так. И, как видишь, смотрю теперь на фотографии, и у меня сердце сжимается. Не как от боли, нет. От нежности сжимается. Не думай, что я опять себя жалею. Пускаю слезу над собственной судьбой. Нет, меня трогает все остальное. Пейзажи. Люди. Клер. Ты – младенец, ребенок, подросток. Дедушка. Бабушка. Мама. Папа, вот тут он с усами. Нет, ты погляди на эту физиономию, какой моложавый! С ума сойти, правда? Вдруг видишь, какие они тогда были молодые. Черт, ты пойми, я когда такое вижу, то сознаю, что я из старого мира, отжившего. В этом вся разница между нами. Всего-то лет шесть. А может, дело в характере. Во внутреннем устройстве. Ты – ты мужик из нового мира, как говорится. А я торможу всеми четырьмя копытами. Интернет терпеть не могу. Соцсети терпеть не могу. Нынешние споры терпеть не могу. Слушаю теперь одно старье. Перечитываю старые книжки. С кино-то все иначе, само собой, я в нем варюсь, но все остальное… Я прилип к прошлому.

Поль умолк, и повисла длинная патетическая пауза. По-моему, так всегда делают после такого монолога. Старый режиссерский трюк. Затасканный. Истрепанный до нитки.

– Окей, бумер, – отозвался я. – На самом деле ты просто становишься старым мудаком. Дрейфуешь в реакционеры. Раньше было лучше, а сейчас я ничего не понимаю.

– Наверное… Все возможно. Или это вообще ни при чем. Я и сам не пойму. Знаете, в последние год-два я часто здесь бываю.

– Здесь? В нашем доме? – Клер сделала вид, что удивилась.

Я прекрасно знал, что она в курсе. Мама ей говорила, что Поль в последнее время несколько раз ее навещал. А она рассказала мне, в тачке, пока мы ехали на кладбище.

– Нет, – соврал Поль. – Здесь. В этом городе. Ставлю машину на опушке леса. Или у коллежа. Или на углу улицы.

– И что делаешь?

– Ничего. Хожу, смотрю. И, шут его знает, вдруг начинаю улыбаться, просто так, без всякой причины. Иду вдоль домов. Смотрю на эти садики. На разбросанные игрушки. На собак. Цветники. Барбекю. На столы для пинг-понга. На трехколесные велосипеды. Улыбаюсь, и у меня комок в горле. Не тот комок, что не дает дышать или вгоняет в ярость. Нет. Просто маленькая тяжесть, довольно приятная, в принципе. Комочек ностальгии, угу. Раньше было прямо как осколками по сердцу. А теперь что-то нежное. Хорошее. Ой… ты посмотри, какая фотка! Ну и свитер, зашибись! А уж стрижка у тебя!

– Слушай, кто бы говорил… Ты рубашку свою видишь?

В итоге мы устроились на диване втроем. Мы с Клер по бокам, Поль посередке. Он переворачивал страницы, а она так на него смотрела, как будто его маленький спич ее растрогал. Как будто она купилась на все эти штучки про прошлое и про нежность, которая его теперь обуяла. Не понимаю, как она может принимать этот балаган за чистую монету. Как может хоть на секунду поверить в его искренность. И потом, даже если он думает хоть малую толику из того, что вывалил, разве это что-то меняет? Разве это может загладить зло, какое он причинил? Как это может загладить что бы то ни было?

Мне дико хотелось разреветься, но я держался. За весь день слезинки не проронил, не сейчас же начинать, блин. Но ведь все эти картинки я знал как свои пять пальцев. Мы их с мамой часто смотрели, эти альбомы. Папа был не любитель. Делал вид, что считает это все лишними сантиментами, всю эту манию разглядывать старые фото со слезами на глазах, но я знал, что не в том дело. Знал, что он напускает на себя суровость, но никакого панциря на нем нет. Знал, что он слишком о многом жалеет, чтобы это себе позволять. Смотреть на Поля детстве. Как он не отлипает от Клер. Как они дурачатся или играют. Изображают кого-нибудь. Возятся с игрушками. С конструктором “Плеймобил”, с Большим Джимом[25], Барби, Солдатом Джо[26]. Склоняются над каким-нибудь “Доктором Мабулем”[27] или “Четыре в ряд”. Вот они в саду, на голове дуршлаги вместо шлема, в руках пластиковые бутылки вместо мечей. С бадминтонными ракетками вместо гитары. В лесу, на велосипедах. Валетом на диване, каждый уткнулся в свой комикс. “Астерикс”, “Буль и Билл”, “Изноугуд”, “Синие мундиры”, “Гастон Лагафф”. В палатке возле автофургона, в оранжевом отсвете парусины, залезли в спальные мешки, одни смеющиеся головы торчат. Где следы другой, противоположной жизни? Где то детство, которое якобы пережил Поль? Пусть доказательства предъявит.

Фото следовали одно за другим. В какой-то момент появился я. Младенец. Вот Поль держит меня на руках и улыбается во весь рот. Рядом Клер, явно в полном восторге. Вид у них обоих гордый донельзя, сидят в гостиной на диване, глядя прямо в объектив. На всех фотографиях оба глядят на меня с огромной нежностью. Даже когда я уже подрос и вечно путаюсь у них под ногами. Еще там была куча снимков меня одного. Прямо тонны. Меня было больше, чем их обоих вместе, пока я не родился, но ведь во всех семьях так, верно? Я, в конце концов, самый младший, последыш. Маленькое чудо, как говорила бабушка.

Поль взял еще один альбом. Он относился ко времени, когда мы трое еще не родились. В начале шли свадебные фото родителей: мама в простом белом платье, минималистском, поразительно современном, прическа по моде того времени – небрежно взбитая на манер Сильви Вартан. Папа при параде, узел галстука сдавил шею, стоит неподвижно, но все равно кажется, что ходит вразвалку. Дальше – счастливая молодая семья, улыбки, жесты, позы, которые нам было бы трудно себе представить, если бы мы уже не видели этих фото. Невозможно связать эти картинки с теми родителями, каких знали мы: с нашим появлением как будто что-то радикально изменилось. Мы словно разом отрезали их от какой-то части их самих. Куда подевалась беззаботность, жизнелюбие? На этих фото они выглядели так круто и сексапильно – на парижских бульварах с сигареткой в зубах, за рулем их маленького “ситроена” на проселочных дорогах, с друзьями посреди закусок и бутылок на скатерти, расстеленной в поле, в саду, на берегу реки. Когда произошла эта метаморфоза?

И еще альбомы. Родителей на снимках больше нет, разве что пару раз появляется мама, всегда не одна, всегда с довеском из кого-то из нас. Только мы, мы, мы. Растем от фотографии к фотографии. Клер всегда верна себе – никаких перепадов, резких мутаций, разрывов. Послушная, немного замкнутая девочка-паинька. Серьезная, сдержанная, неприметная девочка-подросток. Ответственная, самоотверженная девушка, старшая сестра до мозга костей. Поль, наоборот, неуловимый, все более строптивый, все более сосредоточенный на себе. Длинные волосы, короткие волосы, крашеные волосы. Готика, гранж, новая волна; неохиппи, денди-поэт, стыдливый гей, довольный собой гей – все перепробовал, кроме растамана, барабанщика джембе или альтерглобалиста в саруэл, слава тебе господи. И вскоре они с Клер появляются все реже, остаюсь один я. Потом снова возникают папа с мамой. Теперь снимаю, как правило, я. Поль приезжает только на уикенд, и то через раз, потом через четыре-пять раз, потом только на Рождество и на дни рождения, и наконец исчезает совсем. Выходят первые его фильмы, все сочится ядом, а после он ведет себя все хуже, словно наслаждается, причиняя боль, словно изо всех сил старается себя скомпрометировать, довести все до взрыва. Клер теперь всегда в окружении мужа и детей, всегда в сторонке, на заднем плане, всегда не одна, а как будто частица некоего целого.

Вид у Поля был завороженный. Как будто он все это видел в первый раз. Как будто перед его глазами проходили фото какой-то другой, не его семьи. Как будто он нашел альбомы с чужой жизнью где-нибудь на блошином рынке, на развалах. Или в шкафу, когда снял дом в глубинке, в Ардеше, с большим садом и рекой под обрывом, как в восьмом его фильме – он всегда говорил, что это его любимый фильм, самый искренний, самый личный, хоть и провалился в прокате, и непонятно было, то ли он на самом деле так думает, то ли из чистого снобизма назначил любимым фильмом тот, что не имел успеха. Так или иначе, это был, по-моему, не лучший и не худший его фильм, зато, наверное, самый неожиданный, самый далекий от его привычной манеры и тематики. Самый художественный в прямом смысле, вымышленный. И потому, как ни парадоксально, наименее лживый, наименее продувной, наименее подлый.

Он открыл последний альбом. Его собственный. Посвященный ему – после того, как папа приказал, чтобы духу его здесь больше не было. В нем хранились вырезки из газет с рецензиями на его фильмы и пьесы, скачанные из интернета фотографии по случаю наград и фестивалей. Все статьи. Все интервью. Даже те, где он нес откровенную пургу. Даже те, после которых мама молча сникала на несколько дней, а иногда и недель. Даже те, что отбивали аппетит у папы, он вдруг не понимал, что с ним такое, ничего в него не лезет, от всего тяжесть в желудке, от всего тошнит. Он не мог переварить. Что в прямом, что в переносном смысле. Но не думаю, что связывал одно с другим.

Этот альбом Поль сразу закрыл, скорее с раздражением, чем с волнением, как если бы он его в чем-то уличал. Потом вышел в очередной раз покурить. Мы тоже встали и пошли к нему на террасу. Клер знаком попросила дать ей затянуться.

– В чем дело? – заметила она мой недоуменный взгляд.

– Ну, не знаю. Тебе курить не положено.

– То есть как курить не положено? – Она отдала сигарету Полю. – А еще чего, по-твоему, я не имею права делать? И вообще, это я не курю. Это просто брат делится со мной сигаретой.

– Ага, – подхватил Поль, протянув сигарету мне, – это трубка мира.

Я колебался. Сам толком не зная почему. Из-за того, что уже три года к ним не притрагиваюсь, держусь только на электронке, чтобы не закурить снова? Или потому, что слишком всерьез отнесся к словам про “трубку мира”?

– Ну же, – сказал Поль. – Тебя это ни к чему не обязывает. Никто не собирается подписывать мирный договор на ближайшие двадцать лет. Это просто перемирие. В честь папы.

– Ага-ага, – ответил я. – Теперь военные преступники предлагают перемирие? Обычно им приходится волей-неволей на него соглашаться, нет?

– Окей. Забудь, – бросил он, поднося к губам почти потухший окурок.

Он трижды затянулся, бросил его на землю и затушил ногой.

– Знаете, что мне папа сказал, когда я первый раз пришел к нему в больницу? – снова заговорил он, глядя не на нас, а на дом напротив, где уже закрыли все ставни, хотя даже не стемнело. – Он сказал: “Я вот чего понять не могу: не столько сами твои фильмы, не то, что ты в них сводишь счеты со мной, со своим детством, с тем, что реально было или ты сам выдумал, неважно, и не думай, что я себя выгораживаю, на мне наверняка тоже есть доля ответственности за твою неприкаянность, хоть я и не уверен, что настолько большая, нет, знаешь, меня не это цепляет. Я вот чего в толк не возьму: ты столько фильмов снял, столько пьес написал, везде пережевываешь одно и то же, подливаешь и подливаешь масла в огонь, а лучше тебе, похоже, не становится. Наоборот, только хуже. Можно подумать, ты чем дальше, тем более истерзанный, желчный, уязвленный. И я все спрашиваю себя, с чего ты так дергаешься. У меня от всего этого такое впечатление, что фильмы и постановки не приносят тебе счастья. Ты так бился за это. Снимать кино. Ставить пьесы. Ты стольким пожертвовал, столько друзей потерял, столько близких, которые тебя любили, ради своих фильмов, и даже какого-то успеха добился, тебя вроде бы признали те, чье мнение для тебя важно. Но на выходе счастливым не стал. По крайней мере, такое ощущение возникает от твоих фильмов. Этот парень несчастен. И когда интервью твои слушаешь, то же самое. Тебе никогда не приходило в голову пойти другим путем? Чем-то другим заняться? Высунуться немножко из своей скорлупы, а не пережевывать без конца одно и то же, не блуждать в своих навязчивых идеях. Тебе не приходило в голову, что когда ты расчесываешь рубцы, то заново открываешь раны? А когда ковыряешь, они мокнут и гноятся? В результате ты уже гноишься сам. И гной тебя разъедает. Как будто сам себе занес аутоиммунное заболевание”.

Поль на миг умолк. Я ни на секунду не мог представить, чтобы папа произнес такие слова. Опять выдумывает. Все перекручивает, как всегда. Перетолковывает. Преувеличивает. Папа, может, и выдал что-нибудь вроде: “Похоже, твои фильмы не приносят тебе счастья”. Да, такое вполне возможно. Но все остальное – сам Поль чистой воды, во всем великолепии, крупным планом, играет самого себя на сцене, где мы – только свита, статисты.

– Ни единому слову не верю, – сказал я. – А то я не знаю, что ты через десять минут пойдешь к себе в комнату, откроешь тетрадь и запишешь свою речугу для будущей пьесы. И будешь доволен собой. День прошел не совсем даром. Ты не напрасно потратил на нас время. Не напрасно потратил время на похороны собственного отца. Но за самоанализ – браво. И не волнуйся, не посягаю я на тебя, великий ты драматург, Мольер ты наш, нарцисс-эгоцентрик. Но вот скажи. Ты мне только одно скажи: от нас-то ты чего добиваешься своими россказнями? Нам какое до них дело? Чего ты хочешь? Отпущения грехов? Лоханулся, ребятки, прошу прощения. Терзал вас все эти годы, но даже не утешился, только, похоже, свихнулся в конце концов. Так пожалейте меня, умоляю. Простите и пожалейте. Я вам зло причинил, но вы меня пожалейте. Пожалейте за то, что причинил вам столько зла. И знаете что, мне от этого даже радости мало. Куда меньше, чем надо бы. Никакого удовольствия. Печалька, да? Поплачьте надо мной, брат и сестра, которых я предал. Поплачьте надо мной, милые родители, которых я отверг, оскорбил, выставил на посмешище. Поплачьте надо мной, милые друзья, которых я обманул, выпотрошил и сожрал. Плачьте надо мной. Я. Я. Я. Всегда и во всем – только я.

Поль с минуту глядел на меня с застывшей загадочной усмешкой. Клер стояла рядом с растерянным видом. В нерешительности. Как всегда, не знала, куда деваться. К какому лагерю примкнуть. На чьей стороне сражаться. Да и с чего бы. Я оставил их стоять, где стояли, и поднялся на второй этаж. Заглянул в приоткрытую дверь: мать спала. Смирно лежала на своей половине кровати, хоть папы на другой уже не было. Хоть он больше никогда туда не ляжет. Я почувствовал, что щеки у меня мокрые от слез, и на этот раз не пытался их сдерживать. Да и с чего бы. Отец умер, я только что его похоронил. И на данном этапе не знаю, как мне от этого оправиться. На данном этапе фраза “жизнь продолжается” кажется мне абсолютно возмутительной.

Я вернулся к себе, заглянул в телефон на ночном столике. Два новых сообщения от Сары. Мы с ней днем переписывались. Судя по всему, она страшно обрадовалась, что я наконец объявил матери великую новость. Я вспомнил про ребенка, которого она носит. Подумал, что через несколько месяцев стану отцом, притом что сейчас потерял своего. И так и не понял, что мне с этим фактом делать. Просто мне было грустно при мысли, что мой ребенок никогда не увидит дедушку. И что к нему в один прекрасный день не добавится сестричка или братик. Что ему не выпадет счастья жить в такой семье, как у меня.

Я снова написал Лиз. Оказалось, что этот уикенд у меня занят, но мы увидимся в другой раз, скоро я снова заеду. Или если она на этих днях будет в Париже. Можно бы даже поужинать всем вместе. Тогда у меня наконец будет случай повидать Эрика после стольких лет. На их детей посмотреть. А они бы с подругой моей познакомились.

Акт третий

День третий

Поль

Когда я встал, Клер с Антуаном уже уехали. Мать сидела в гостиной с чашкой чаю в руках, наверняка четвертой или пятой с тех пор, как она проснулась. Она не сводила глаз с телевизора, там шла утренняя передача. Я по голосу узнал кинообозревателя, тип этот работал в журнале, мне скорее близком, но всегда почитал своим долгом разносить мои фильмы в пух и прах, а порой ему взбредало в голову ополчиться на меня и в личном плане. Парадоксы нашего ремесла. Врагов не выбирают. И поддержку тоже. Я сварил себе кофе и вышел с ним на террасу. Помахал через стекло матери. Кажется, она меня не заметила. Глаза неотрывно смотрят в телевизор, а на самом деле, по-моему, в пустоту. Или в прошлое. Что в конечном счете одно и то же. Она не совсем здесь, и, к несчастью, это может усугубиться. Я закурил первую за день сигарету. Некому сказать, чтобы я прекратил. Ни ребенка, ни супруга-моралиста, никто не будет делать большие глаза. Никто за меня не тревожится, кроме матери, ну и славно.

Я курил и смотрел на нее. Когда я второй раз навещал папу в больнице, перед уходом он мне сказал: “Твоя мать больна. Она и сама более или менее знает, но, по-моему, вряд ли понимает насколько. Ей нужны дополнительные обследования, там что-то неладное. Если это то, чего мы боимся, она побарахтается еще несколько месяцев, может, несколько лет, если повезет, а потом начнет угасать, разом, резко, в этих случаях всегда так бывает. Я хочу, чтобы ты о ней позаботился. Свозил ее на обследование. Поговорил с врачами. Уладил все, что понадобится, когда меня не станет. Организовал все, как надо. Помощь на дому или что сочтешь нужным. Только не дом престарелых. Мы с матерью всегда друг другу говорили, что ни за что не кончим свои дни в подобном заведении. Среди всех этих стариков, которые ждут смерти и играют в лото под присмотром нянек, а те обращаются с тобой как с двухлетним ребенком или как с умственно отсталым. Мы всегда клялись друг другу, что найдем способ уйти раньше, чем совсем утратим мозги или превратимся в обузу для вас или для общества. Понимаешь, не хочется никого обременять. Мы всегда выкручивались сами и никого ни о чем не просили. Не начинать же сейчас. Поэтому, когда настанет время и если ты решишь, что это лучший выход, я хочу, чтобы ты навел справки про… ну… про Швейцарию, в общем. Остальных я не могу об этом просить. У сестры твоей хлопот выше крыши на работе и с детьми. Не хватало еще взваливать на нее престарелых родителей. А Антуан – ну ты же его знаешь. Он слишком ранимый. Слишком близко к сердцу принимает все, что касается нас. Вообще-то мне это не нравится. Не нравится, что он вечно над нами трясется. Это ненормально. Это родители должны заботиться о детях. А не наоборот. Короче, вот. Это все, о чем я тебя прошу. Позаботься о матери, насколько возможно, и наведи справки насчет Швейцарии, когда будет нужно, если не найдешь другого выхода и если она этого по-прежнему хочет, но было бы странно, если б она вдруг передумала. Я отложил на это деньги. В столе в нашей комнате лежит конверт с инструкциями по счетам, я сделал на тебя доверенность, с банком все улажено. Ты сумеешь, я знаю. Уверен, среди твоих знакомых есть нужные люди или те, кто с ними знаком. И потом, из вас троих ты самый крепкий. Мать так этого и не поняла. Всегда включалась в твою игру. Типа хрупкий уязвимый мальчик. Художник с его провалами и сомнениями. Но ты не хуже моего знаешь, что это чушь. Между прочим, у меня на пенсии было время всяким таким интересоваться. Ну я и интересовался, раз ты во всем этом варишься. И прекрасно вижу, что люди в твоей сфере по крайней мере такие же жестокие, как везде. Может, не изначально. В смысле, не в детстве или в отрочестве. Но когда взрослеют. Наверное, потому что у вас тоже много званых и мало избранных. Потому что вас все время судят. Критики. Публика. По числу фильмов. По полученным премиям. По зрительским отзывам. Все время оценивают. Сравнивают с другими, старыми и новыми. Я же вижу, что и у вас все друг другу завидуют, друг с другом меряются, друг за другом шпионят. Все считают, что другой украл у них успех. Ждут, когда этот другой свернет себе шею, выдохнется, освободит место. Это-то я прекрасно понял. Но это же не оправдание, так? Не думай, что мне тебя жалко. Везде так. Я только констатирую. И объясняю, почему прошу тебя, а не остальных. Потому что ты стал тем, чем тебя сделала среда. В отличие от брата. Сестра, я чувствую, на грани срыва. И я не хочу, чтобы она хоть чем-то рисковала. На ней дети. В любом случае мать не хочет, чтобы они были в курсе. Да, идиотизм, я знаю. Они все равно все поймут. Но она не хочет причинять им никаких хлопот. Ну, или чем позже, тем лучше. Поэтому хочет, чтобы всем занялся ты”.

Пока он все это говорил, у меня мелькнула мысль, а действительно ли мать в курсе, не подстроил ли он это у нее за спиной. Хоть их и считали неразлучниками, оба вполне способны скрытничать в таких вещах. Когда мы с отцом перестали видеться, когда он не желал слышать обо мне, а я о нем, мать в первое время тайком со мной общалась. Звонила, когда он уходил из дому. Присылала имейлы с адреса, который мы завели специально для этого и о существовании которого отец не подозревал. Регулярно брала билет на поезд и под предлогом визита к врачу в Кошене или в Питье-Сальпетриер приезжала ко мне в Париж. Мы с ней обедали в какой-нибудь кафешке. Она неизменно брала крок-месье, салат, картошку фри и бокал красного. Называла это “маленьким роскошеством”. Жевать сэндвич в бистро на парижской улице, глядя на прохожих, – так она себе представляла большую жизнь.

В тот день, выходя из больницы, я вспомнил одно интервью Мориса Пиала[28], которое смотрел пару месяцев назад. У него только что умер отец. Или мать, не помню уже. Или кто-то из них вот-вот должен был умереть. И он говорил, что в детстве чувствовал себя нелюбимым, хотя, может, и ошибался. Или что его не любили. Или что родители им почти не занимались, не заботились о нем. Не помню точно. Я вечно подменяю чужие слова своими. “Может, и ошибался” – точно мое. Короче, он рассказывал про родителей, которые его забросили, совсем или почти не любили, и признавался, что мстил им в своих фильмах. Более или менее бессознательно. А теперь они умерли или скоро умрут, и гордиться ему нечем. Говорил он это сдавленным голосом, со слезами на глазах: гордиться мне нечем. Из-за этого интервью я спустя пару дней и решил сходить к отцу в больницу. Пиала в очередной раз меня подтолкнул. Именно он привил мне вкус к своему ремеслу. Я держал его и нескольких других за образец и до сих пор чувствовал себя в своем праве. Я пережил то, что пережил. Или я так это ощущал, или так мне помнилось, какая разница. Это моя история. Я имею право изложить свою версию. Изложить точно или всю ее выдумать от начала до конца. Чего бы мне это ни стоило. Чего бы это ни стоило близким. Мои фильмы – это мое неотчуждаемое пространство свободы. Это не обсуждается. А теперь Пиала мне говорит, что гордиться тут нечем.

Когда я видел отца в последний раз, он еще сказал: “Ты был совсем малыш, а уже считал себя лучше всех. У тебя был какой-то комплекс превосходства. Метр с кепкой, а такой резонер, такой категоричный, так любил всех учить. Ничего не желал слушать. Никогда не делал сразу, что тебе говорят. И всегда хотел выделяться. Быть на первом плане. Как же меня это бесило, ты представить себе не можешь. Хотя нет, можешь. Да, я в самом деле терял терпение. И был с тобой чересчур суров, я знаю. А вот с остальными мне этого не требовалось, и в этом смысле я все равно считаю, что виноват в первую очередь ты. До чего же ты меня раздражал. Как же мне действовало на нервы, что обязательно надо все объяснять, обязательно надо повысить голос, чтобы ты послушался и не задавал вопросов, вечно надо сто раз тебя просить помолчать, говорить потише, поменьше шуметь, перестать вертеться, черт-те что вытворять руками, хныкать, реветь из-за каждого пустяка. Я говорил себе: ну почему он не такой, как сестра? Серьезный, послушный, сдержанный? А когда ты вырос, стало еще хуже. Мне был противен твой голос, твое манерничанье, твои жесты, все. Гордиться тут нечем. Я чувствовал себя виноватым. Я ведь любил тебя, между прочим. Потому что ты был мой сын. Это так, это ничем не объяснить: в глубине души мы любим своих детей. Я тебя любил, но на дух не переносил. Любил, но терпеть не мог. А потом ты в довершение всего сделался наглым, высоколобым, спесивым и в придачу педиком. Вечно гарцевал на белом коне со своими великими идеями, вываливал их на нас с таким видом, будто сам до них дошел, будто это единственно допустимый образ жизни и мысли, будто если мы живем и думаем не так, как ты, интересуемся не тем же, что ты, значит, мы ниже тебя. Чем я такое заслужил? – говорил я себе. Спрашивал себя: откуда он такой взялся? У них там, наверху, явно промашка вышла. Прислали не того мальчишку не в ту семью. Лично я такого не заказывал. Иногда я воображал, что я не настоящий твой отец. Что мать переспала с почтальоном. Иначе просто невозможно. Других объяснений я не видел”.

А может, я выдумываю. Сам не знаю. Во всяком случае, так я записал эту сцену, когда вернулся домой. И с тех пор не раз ее переписывал. Менял от версии к версии. Собственно, может, он вовсе не это сказал. Но я так услышал. Или предпочел услышать. Для очистки совести, раз и навсегда.

В кармане у меня завибрировал телефон. Патрис. Получил мое сообщение. Значит, бросаю его на целую неделю, не даю о себе знать, а потом появляюсь на голубом глазу, рыльце в пушку. За кого я его принимаю? Может, думаю, что стоит мне свистнуть, и он сразу прибежит?

Мы с ним встречались всего два месяца. И я обещал ему не больше, чем любому другому. Когда мама позвонила сказать, что папа умер, я перестал подавать признаки жизни. И не намерен оправдываться. У меня нет ни малейшего желания делиться этим с ним. И я не хочу, чтобы он рассказывал про свою семью и свои проблемы, если они есть. Не таких отношений я искал. Гордиться тут нечем. У меня сроду не было никаких мыслей относительно любви, партнерства, обязательств, полного единения, совместной жизни, верности – ни о чем, имеющем касательство к этим сферам. Люди живут своей жизнью, как они ее понимают. Я не собираюсь быть образцом для подражания, не собираюсь из принципа отвергать тех, кто рядом. Нет. Просто мне неинтересно разговаривать с парнем, с которым сплю, про смерть отца, про болезнь матери, про свои связи с сестрой и братом, про свое детство. Мне неинтересно делиться чем-то личным. Мне не нужно, чтобы меня выслушивали, понимали, утешали. У меня от одной мысли об этом член съеживается и подкатывает тошнота.

Я назначил ему свидание в десять вечера, в одном баре в Батиньоле. Он сделал вид, что не знает, сможет ли прийти. Но я знаю, что придет. Заодно я послал короткое сообщение Клеману. У него скоро день рождения. Может, ему чего-нибудь хочется? Ответ был тоже короткий. Поужинаем вместе в хорошем ресторане, и хватит. Два часа в обществе половины его генофонда – вполне достойный подарок. Я написал “идет!”, но знал, что все равно пойду куплю ему какую-нибудь погремушку. Что-то из одежды, наверное, ведь о дисках и фильмах теперь и речи нет. Никто из его ровесников даже не знает, что такое CD или DVD. А уж книги – это вообще не его. Его страсть к литературе вполне обходилась парочкой стихотворений, выуженных в сети. Собственно, лучший выход – это несколько купюр. Когда мы с ним последний раз виделись, он собирался съездить с друзьями в Барселону. Чем не идея: оплатить ему выпивку в барах Эль-Борна и непременную ночь с юной татуированной официанткой-каталонкой. Мне нравится. Еще больше мне нравится, что я его скоро увижу. Трудно сказать, кем именно он меня считал. Какую роль я играл в его жизни. Я так вообще никакой своей роли не видел. Разве что ту, что его матери по доброте душевной позволяли мне играть – друга, а по совместительству тайного донора, благодаря которому они имеют ребенка. Что-то вроде дядюшки или крестного, которому их сын обязан половиной своих генов, о чем до пятнадцати лет не подозревал, но кому какое дело? Какое бы место мне ни отвели, только его я боюсь однажды потерять. Мне нравилось смотреть издалека, как он растет. Теперь мне нравится, что он включил меня в свою жизнь и издевается надо мной, над моими вкусами, маниями, идеями, образом жизни. Мне нравится чувствовать себя рядом с ним старым мудаком. Я никогда не жил с ним бок о бок. В конечном счете я ничего ему не передал. Он был моим сыном, но по-настоящему я ему не отец. Никогда ни во что не вмешиваюсь. Наверное, этим во многом и объясняется, что он стал таким обалденно живым и солнечным парнем. Это опровергало все теории о великой роли унаследованных генов для индивидуальности, характера, психики. Всю эту модную хрень: это у него от отца, это от матери, это от брата прадедушки. Уязвимость, нервозность, тревожность, биполярка, дурная кровь. Добродушие, терпеливость, веселый, оптимистический темперамент, умение быть счастливым. От меня Клеман не унаследовал ничего, но, по-моему, мы друг друга вполне любим. Я немного причастен к его жизни, и это главное. В наших отношениях нет никакого принуждения, он мне ничего не должен, может меня бросить, когда ему в голову взбредет, и это взаимно. Хоть я и сомневаюсь, что он мне когда-нибудь надоест. Хоть и мало шансов, что в один прекрасный день я устану смотреть, как он растет, развивается, меняется, создает себя. Иногда я говорю себе, что он – последний человек, который еще связывает меня с настоящим. Единственный, из-за кого я немного тревожусь о будущем. В последние годы у меня возникло ощущение, что я не вписываюсь. От нашего времени мне хочется блевать, и я знаю почему: я перестал его понимать. Герои мои по большей части перемерли, а мир, какой он теперь, мне не подходит. Мне все меньше хочется быть его частью. Я больше не слушаю радио, не смотрю телевизор, не открываю газет, в телефоне пользуюсь только мессенджером. Я ушел из интернета и соцсетей. Теперь мне хватает литературы, да и то если она далека от модных общественных тем, если не претендует ни на анализ болезней эпохи, ни на изображение нашей разломанной страны. Теперь мне хватает музыки. Любимых фильмов. И пьес, зачитанных до дыр, сто раз поставленных и виденных. Мне хочется, чтобы со мной говорили о прошлом, а не о настоящем. О настоящем я узнаю теперь только от Клемана. Ему тоже не сильно нравится наше время, но у него это не вызывает никаких сожалений, никакой горечи. Он принимает его с улыбкой и приходит в восторг при мысли переделать мир по-своему, потихоньку, по мелочам, без болтовни и махания руками. Как бы контрабандой.

Когда я вошел в гостиную, мама вздрогнула:

– А, Франсуа… Ты меня напугал. Я не слышала, как ты спускаешься.

Я почел за лучшее не заметить, что она назвала меня отцовским именем. И только спросил:

– Что смотришь?

Она не сумела ответить. Утренние новости уступили место старой мыльной опере, уморительной во всем, от сюжета до актерской игры, от декораций до причесок, от реплик до пронзительных взоров. Готовый предмет для пародии, если у комиков кончатся новые идеи.

– Ох, да я ничего особенного не смотрела. Замечталась. Включила телевизор, просто чтобы шум был. Что-то живое.

Когда же такое было, чтобы мать замечталась, подумал я. В детстве мне иногда случалось ее застать в минуту задумчивости, но она тут же стыдливо спохватывалась, как будто это было что-то предосудительное – на миг оторваться от дел, уйти в себя. И сразу опять начинала драить что-нибудь и без того чистое, искала, что бы заштопать, кому бы позвонить, справиться о здоровье дальней тетки, троюродной кузины или соседки. Ей всегда нужно было о ком-то заботиться, иметь поводы для беспокойства, отдавать кому-то свою энергию, свои мысли и большую часть времени. Уделять их самой себе выглядело в ее глазах баловством, и я иногда спрашивал себя: а может, она права? Сколько мы тратим времени, прислушиваясь к себе, анализируя свое недовольство, разбирая по косточкам мотивы своей фрустрации. Все теперь только и говорят, что о личностном развитии, самоутверждении и психоанализе. А с другой стороны, мы констатируем, как бы случайно, что нам трудно общаться, принять другого, согласиться, что у кого-то могут быть иные взгляды и иной образ жизни. Этот нарциссический индивидуализм захватил теперь и сферу политики, а ведь она должна быть главным средоточием коллективного. Мы и тут не желаем выйти за рамки своего “я”. Не желаем иметь никаких представителей, полагаться на кого-то, если его мнение по любому вопросу хоть чуточку отличается от нашего. Не желаем слушать, если кто-то хотя бы намекнет, что думает не так, как мы, или позволит себе крошечный нюанс, самое ничтожное возражение. Мы больше не способны к консенсусу, к компромиссу. И сетевые алгоритмы, благослови их господь, зорко нас от них берегут. Аминь.

Я думал обо всем этом, и, разумеется, это не имело никакого отношения к матери, сидящей перед включенным просто так телевизором. Как всегда, не удержался, пустился в разглагольствования, в теоретизирование, соорудил очередное туманное рассуждение, из тех, что срочно куда-нибудь записывал. Бывало, они даже казались мне блестящими, меня до того слепила собственная чушь, что я спешил немедленно вылить ее на головы современникам с большого экрана, с театральных подмостков или по ходу интервью.

– Послушай, я скоро. У меня встреча с директором Театра де л’Аваланш[29] по поводу новой пьесы. Ты не забыла про вторник?

– А? Ну да, конечно… Только скажи еще раз, что такое будет во вторник?

– На море поедем.

– Что?

– Шучу. Повезу тебя в клинику на обследование. Заеду за тобой около одиннадцати.

– А, да, верно.

– Но ты не против?

– Чего?

– Чтобы я свозил тебя на море.

– Наверное. Так давно это было. Ты же знаешь, отец море никогда особо не любил. Предпочитал горы. Или деревню. Но я не хочу тебя затруднять. Ты такой милый, что занимаешься моими врачебными делами…

Я улыбнулся: меня удостоили прилагательного “милый”. Представил, какая была бы физиономия у Антуана, если бы он это слышал. И еще эти “врачебные дела”. Вечная ее манера преуменьшать, если речь заходит о ней самой. Я поцеловал ее в лоб. Она вздрогнула, замахала на меня руками, как будто соприкосновение моих губ с ее черепом – самая что ни на есть противная вещь.

– Ты справишься? – спросил я. – Хочешь, схожу за продуктами, пока я тут?

– Даже не думай. У меня есть на обед рубленый бифштекс и банка фасоли. А вечером сделаю себе гренки с маслом и кофе с цикорием.

Ну вот, подумал я, такая у нее теперь будет жизнь: рубленый бифштекс со стручковой фасолью да гренки с маслом, в одиночку, на первом этаже. Спать, наверное, будет теперь на диване. А мыться в душе, который отец два года назад предусмотрительно устроил в чулане, зная, что больные суставы в один прекрасный день не позволят им подниматься на второй этаж.

– Ты бы пошла прогулялась немножко, а? Выйди на улицу. Погрейся на солнышке. На людей посмотри. Ты же целыми днями дома сидишь… В любом случае на уикенд приедут Клер с Антуаном. А мы с тобой встретимся во вторник, поедем на обследование.

– Да-да. Хватит вокруг меня суетиться. У тебя и так есть о чем подумать, со всеми твоими фильмами, пьесами, планами всякими. А главное, с отцом… Кстати, знаешь, как раз про отца. Я тебе хотела сказать одну вещь…

Она на миг запнулась. Я сперва подумал, что больше она ничего не скажет. Ее взгляд опять затерялся где-то вдали, за экраном, на котором некий тип с полным ртом сияющих зубов сообщал девице с львиной гривой, что он ее брат. Кажется, сколько-то эпизодов назад я видел, как они целовались взасос…

– У вас с ним с самого начала не заладилось, – наконец заговорила мать. – Тебе не нравилось, когда он брал тебя на руки. Когда он к тебе подходил, ты начинал плакать. Отталкивал его. Не реагировал, когда он с тобой заговаривал. С Клер все было так просто. Такой легкий ребенок. Для меня, конечно, но и для него тоже. И с Антуаном то же самое, тебе уже исполнилось шесть. Он при виде отца улыбался, у него глаза загорались. А ты – нет. И когда ты немножко подрос, ничего не изменилось. Отец уже не знал, с какого боку к тебе подойти. Ты ни за что не хотел с ним оставаться. Не желал, чтобы он тебе почитал. Помог делать уроки. Поиграл с тобой в мяч или научил кататься на велосипеде. Едва он начинал с тобой заниматься, ты требовал меня и впадал в истерику, мы никак не могли понять почему. Вечные капризы. Из-за еды. Или одежды, если он тебя одевал. Потому что трава на улице сырая. Или ты что-то требовал в супермаркете. У него никак не получалось тебя успокоить. Ты же знаешь, каковы мужчины. Ноль терпения. А дальше все пошло еще хуже. Ты стал большим мальчиком, потом юношей, и у тебя была манера глядеть на него свысока. Ему казалось, что ты его судишь. Презираешь его. Но, знаешь, он уже тогда гордился тобой. Говорил себе, что ты мальчик умный, воспитанный, и хоть пока ничего путного из тебя не выходит, со временем все изменится, однажды тебе все это пригодится, приведет туда, куда он не мог бы привести тебя сам. Он просто надеялся, что ты не собьешься с пути.

Мама замолчала. А может, она и не говорила ничего и я все выдумал, вообразил в очередной раз, ведь должно же быть всему этому объяснение. Должен быть виноватый. Пускай это буду я.

Ведь нужно же навести какой-то порядок, прояснить это дело. Заурядное семейное дело. Зачаток сюжета. Вокруг которого я теперь все время вертелся. Как слетевший со стержня волчок.

– Ну беги. А то опоздаешь из-за меня.

Я кивнул и вышел из дома. Прошел через сад. В середину цветника угодил мяч, сломав по дороге пять-шесть стеблей. Наверняка у соседей футбольный матч не задался. Я подумал: вот бы папа разорался. И первый раз эта мысль вызвала у меня улыбку.

КОНЕЦ

Кому: arthur.beyer@theatre-avalanche.fr

Копия:

Копия:

Тема: Как брат / Театр де л’Аваланш

От: paul.eriksen@laposte.net

Вложенный файл: commeunfrere.doc

Дорогой Артюр,

Господин директор,

Как мы и договорились с тобой не так давно, шлю во вложении первый вариант пьесы “Как брат”. Увидишь, основа есть. Во всяком случае, по моей части. Остается приспособить для сцены. Знаю, тут еще надо кучу всего дорабатывать, но не волнуйся, это у меня обычная история. Всегда так делаю, и с фильмами тоже, хотя это не облегчает жизнь никому. А главное, мне.

Относительно самих похорон, пока не знаю, как с ними быть. Мне кажется, не обязательно их показывать. Но и обходить препятствие тоже обидно, наверное. Подумаю еще. То же самое со сценами с отцом. Само собой, есть вариант пустить видео. Но ты же знаешь, я его побаиваюсь (и это говорит киношник, черт-те что…).

В остальном все должно пойти. Думаю, довольно многие вещи останутся как есть, посмотрим с актерами на пробах. Ты же знаешь, это для меня самое милое дело – выстраивать спектакль вместе с ними. Кстати, жду ответа от Изабель на роль Клер. Николя не против сыграть Антуана. Но ему надо поговорить с агентом, тот упирается руками и ногами. Не выйдет – попробую зазвать Феликса. Насчет Поля прощупаю почву с Бенжаменом, он, правда, никогда такого не играл, неизвестно, что получится. Если нет, я бы предложил роль Матье или Дени. И говорю последний раз: нет, я не хочу играть его сам. С матерью непонятно, роль небольшая, но тоже важная, конечно. Есть идеи?

Насчет декораций переговорю на той неделе с Юко. Но мы уже созванивались, вроде договорились.

Ну вот. Пока все.

Надеюсь, тебе понравится.

Во всяком случае, теперь уже слишком поздно.

Приятного чтения,

С дружеским приветом,

Поль

P. S. Еду с матерью на пару дней в Бретань. Беру с собой Клемана, раз такое дело. По-моему, пора их познакомить (какое кино получится!). Можем поговорить во вторник, если прочитаешь к тому времени.

Примечания

1

Блюз “Ничего не страшно” (франц.).

2

“Мои наилучшие друзья” (Mes meilleurs copains, 1989) – фильм Жана-Мари Пуаре. (Здесь и далее – прим. перев.)

3

“Синема де Синеаст” (Cinéma des Cinéastes) – кинотеатр для интеллектуалов в Париже.

4

“Вали отсюда” (Marche à l’ombre, 1984) – драматическая кинокомедия Мишеля Блана.

5

Рене Шар, “Листки Гипноса” (1946).

6

Жан-Жак Гольдман – один из самых известных французских шансонье. Далее цитируются строки из его песен.

7

Имеются в виду недорогие супермаркеты.

8

Строка из песни Жана-Луи Мюра “Сожги меня” (Brûle-moi).

9

“Пикар” (Picard) – сеть магазинов замороженных продуктов.

10

Калимеро – черный цыпленок из одноименного итало-японского мультсериала (1972–2014).

11

В комиксе “Дело Турнесоля” из серии “Приключения Тинтина” капитан дальнего плавания Хэддок безуспешно пытается избавиться от прилипшего кусочка пластыря.

12

Патрис Шеро – французский кино- и театральный режиссер, актер.

13

Барбара (Моник Андре Серф, 1930–1997) – актриса, певица, автор песен, многие из которых стали классикой французского шансона, в частности, упоминаемые ниже “Нант” и “Черный орел”.

14

Слова из песни Барбары “Нант”.

15

Фраза из песни французского рэпера Орельсана (Орельена Контена) “Мораль” (La Morale).

16

Часто цитируемая французами реплика из комедии Жана-Мари Пуаре “Дед Мороз – отморозок” (1982).

17

“Лафарж” – французская компания по производству стройматериалов.

18

“Незнакомцы” (Les Inconnus) – популярное в первой половине 1990-х гг. французское комедийное трио: Дидье Бурдон, Бертран Кампан и Паскаль Лежитимюс; “Никакие” (Les Nuls) – группа комических актеров, выступавшая на рубеже 1980-х – 1990-х гг. на телеканале Canal+ (Ален Шаба, Доминик Фарруджа, Шанталь Лоби, Брюно Каретт).

19

Колюш (Мишель Жерар Жозеф Колюччи, 1944–1986) – французский комик, режиссер, актер и сценарист; Пьер Депрож (1939–1988) – французский юморист; Мишель Одьяр (1920–1985) – сценарист, писатель, кинорежиссер.

20

Отсылка к комической сцене из фильма “Город страха” (la Cité de la Peur, 1994).

21

“Ко Ланта” – французское реалити-шоу.

22

“Раздевалка” – комедийный мини-сериал Адда Абделли и Фабриса Шаню, выходил на телеканале France 2.

23

Слова из песни Венсана Делерма Du sépia plein les doigts.

24

Патрик Девер (Патрик Жан-Мари Анри Бурдо) – французский актер, певец, композитор.

25

Большой Джим – линия игрушечных фигурок компании Mattel.

26

Солдат Джо – серия экшн-фигурок солдат компании Hasbro.

27

“Доктор Мабуль” – настольная игра, известная в России как “Супердоктор” или “Веселая анатомия”.

28

Морис Пиала – французский кинорежиссер, сценарист, актер, черпал сюжеты своих фильмов в собственной личной жизни и истории семьи.

29

Театр де л’Аваланш – французский театр в Гааге.

Content

Оливье Адан
Под розами

Акт первый День первый

Сцена первая Клер

Сцена вторая Антуан

Сцена третья Клер

Сцена четвертая Антуан

Акт второй День второй

Сцена первая Клер

Сцена вторая Антуан

Сцена третья Клер

Сцена четвертая Антуан

Акт третий День третий

Поль

Примечания